Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Хоррипиляция – мурашки на коже.

Еще   [X]

 0 

Чёрная звезда (Семёнова Мария)

Из глубин Поселенной, из Чёрного Далёка прилетела огненная звезда, уничтожая всё живое на своём пути. Немногим повезло выжить после её падения. Пятеро молодых людей вынуждены бежать с поверхности земли в мрачный мир подземных городов, где обитают снаги. В былые времена жили на земле два могущественных племени – альвы и снаги. В Великой войне альвы победили и загнали снагов в глубокие подземелья. Сами же альвы куда-то подевались – наверное, ушли в другие миры. Однако не все альвы исчезли – то тут, то там появляются люди с таинственной отметиной в виде звезды на плече. Вот и у одного из пятерых появился такой знак. Кто же он, этот молодой ученик кудесника? Какая судьба уготована ему в изменившемся после катастрофы мире?

Год издания: 2015

Цена: 119 руб.



С книгой «Чёрная звезда» также читают:

Предпросмотр книги «Чёрная звезда»

Чёрная звезда

   Из глубин Поселенной, из Чёрного Далёка прилетела огненная звезда, уничтожая всё живое на своём пути. Немногим повезло выжить после её падения. Пятеро молодых людей вынуждены бежать с поверхности земли в мрачный мир подземных городов, где обитают снаги. В былые времена жили на земле два могущественных племени – альвы и снаги. В Великой войне альвы победили и загнали снагов в глубокие подземелья. Сами же альвы куда-то подевались – наверное, ушли в другие миры. Однако не все альвы исчезли – то тут, то там появляются люди с таинственной отметиной в виде звезды на плече. Вот и у одного из пятерых появился такой знак. Кто же он, этот молодой ученик кудесника? Какая судьба уготована ему в изменившемся после катастрофы мире?


Феликс Разумовский, Мария Семёнова Чёрная звезда

   © Ф. Разумовский, М. Семёнова, 2015
   © В. Аникин, иллюстрация на обложке, 2015
   © Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
   Издательство АЗБУКА®

Беглецы

   Спутница его была на диво хороша. Стройная, статная, легко уклоняющаяся от хлёстких еловых лап. Во всём её облике читались решимость, твёрдость и чувство собственного достоинства, по всему было видно, что она хорошо знает себе цену и готова за себя постоять.
   – Да нет, любый. – Она показала в улыбке ровные зубы, в зелёных глазах вспыхнули огоньки счастья. – С тобой хоть на край света. До белой берёзки, что на могиле посадят!
   Несмотря на нелёгкую дорогу, тяжёлую котомку и расставание с родным домом, душа её пела. Хвала богам, что и постылый женишок Лось, и свадебный – который комом в горле – блин, да и сама немилая свадьба остались где-то там, в прошлом. В двух днях пути по дремучим лесам. Лось, конечно, парень неплохой, надёжный… но как с нелюбимым жить? Какое всё же счастье, что поспел вернуться Стригун… и сейчас шагает впереди, мягко переставляет ноги в ладных, доброй кожи сапогах. Как будто ведёт суженую к счастью, о котором она уж было и думать оставила…
   Красу-девицу звали Брониславкой, и была она действительно из рода Соболей. Может, именно поэтому над сияющими от счастья глазами правильными дугами чернели соболиные брови, а сама девушка двигалась меж деревьев с ловкостью лесного зверька. Прочь, прочь от родного селения!
   А началось всё аж две седмицы назад, когда к родному очагу прибыл он, её милый. После трёх долгих лет разлуки. Где только носила его судьба? Что успели повидать синие, словно озёра под солнышком, глаза?..
   Три года тому он ушёл с заезжими коробейниками-ходоками, можно сказать, жеребёнком-стригунком, а вернулся настоящим Стригуном – крепким, широкоплечим, хорошо знающим людей и жизнь. Плечи обтягивал заморского кроя плащ, на боку висел не нашенской работы нож, а в тугом кошеле безошибочно угадывалось серебро… Совсем другим человеком вернулся Стригун. Однако Брониславку не забыл. Всё помнил: и как уводил её из хоровода в ночную тьму, и первое прикосновение губ, и как яшмовую бусину при расставании подарил… Видимо, сердцем чуял, что дождётся его Соболюшка, не устанет греть каменную каплю на груди, будет видеть его, Стригуна, в своих девичьих снах. Только вот ни о Лосе, ни о намеченной свадьбе знать ему было неоткуда…
   Деваться некуда, решили парень с девкой бежать. Куда? А куда глаза глядят. Вначале всё лесом, до большой реки, на берегу которой можно достать лодку, затем вниз по течению до портового города Ансалана, ну а там уж… Мир велик, говорил Стригун, моря судоходны, а серебра в кошеле на первое время хватит.
   Изо всех сил торопились они с Брониславкой лесными звериными стёжками, и в спину их словно подгонял ветер счастья и надежды.

   На другом конце тропы, где-то за полдня пути, тоже торопились. Хрустко топтали тропу, отшвыривали в стороны ветки.
   Трое: обманутый жених Лось, его дядька Ваддей – и Злынько, Ваддеев пёс. Погоня была шумной, яростной, – казалось, вдогон беглецам ломилось стадо секачей. Правду сказать, сам Лось шагал без желания, нехотя, и голову поднимал редко. А что, спрашивается, особо ноги сбивать? Мила Брониславка, пригожа и со всех сторон хороша… да только, хоть ты тресни, нелюба. Это дядька Ваддей спит и видит породниться с Соболями. У тех и достаток, и известность, и кузнечное мастерство…
   Где ж ты, где, Мышка Остроглазка… милая, желанная, недоступная… Как же, так и позволила многочисленная родня первому на всю округу усмарю породниться со знахаркой. Как в спину вступит или злая лихорадка случится, бегут небось к ним, а вот сватов засылать…
   Может, правильнее было бы бежать сейчас по тропе не с Ваддеем, а с той, что по ночам является во сне? Вот бы к широким плечам да ещё и душу орлиную…
   – А ну наддай! А ну-ка живее!
   Дядька Ваддей шагал яро, нетерпеливо, глаза так и горели. Правда, движению мешало брюхо, зато помогал пёс. Огромный брехливый цепняк тащил хозяина вперёд с изрядным усердием. Догнать, схватить, поженить! И потихонечку выведать, отчего это у кузнецов из рода Соболей получаются такие искромётные мечи, надёжные кольчуги и ножи, которыми хоть быка разделывай, а стали не затупишь. И почему у самого Ваддея так не выходит?
   Осенний день тем временем близился к полудню. Сквозь густой смарагд еловых лап золотым дождём проливалось солнце, лес был полон жизни, тайны, неприметного чужому взгляду движения. На укромной полянке, где пробивался родничок, Соболюшка и Стригун остановились, скинули обувь, давая отдых ногам, развели маленький, но жаркий костерок. Вытащили хлеб второго дня пути, глиняный горшок с топлёным салом, накрошили пару головок чеснока, согрели в котелке вкусную родниковую воду. В кипяток Стригун щедро добавил мёду и с бережением какого-то чёрного порошка, отчего получился духовитый, радующий душу янтарный взвар. Целый пир – вдвоём, на зелёном ковре, среди трав, под свадебные гимны птиц и пение родника…
   – Любый мой…
   Наевшись, Соболюшка положила голову Стригуну на плечо, замерла, чувствуя руку на своём бедре, крепко смежила ресницы… и близко ощутила, как бьётся в широкой груди его сердце. О боги, счастье – вот оно! Так бы и сидела здесь в объятиях милого дружка, пока не разлучит Смерть-Морана. Чтобы только руки, губы, его плечи… бьющиеся в едином ритме сердца. Чтобы только он. Единственный, родной…
   Однако настоящая жизнь мазана не мёдом, а по большей части слезами и кровью. Нужно было идти, пока солнце высоко. Ибо ночь в лесу, если хочешь встретить утро, лучше проводить у костра, не смыкая глаз, держа верный нож наготове…
   – Пошли, милая. – Стригун со вздохом поднялся, поправил добрую, с костяными пуговицами рубаху, посмотрел на солнце. – Если всё будет ладно, завтра к полудню выйдем к реке. Ну а там уж… Найдётся на этом свете местечко и нам. Хотя бы и такое, где пальмы вместо ёлок.
   Ага, хочешь насмешить богов, поведай им свои планы! Не прошли они и двух полётов стрелы, как Соболюшка подвернула ногу. Поскользнулась при переходе сонной лесной речушки. Всего-то невзрачный узенький ручеёк, а поди ж ты. Стройная нога в опрятном поршеньке начала синеть и опухать на глазах. Ещё хорошо, что водица в ручейке была как с ледника. Остудили больную ступню, перебинтовали туго… и всё равно куда с такой уйдёшь?
   – До зимы далеко, – улыбнулся Соболюшке Стригун. – Река небось завтра не встанет.
   Вытер с девичьей щеки досадливую слезинку, коротко кивнул и отправился хлопотать по хозяйству – ставить шалаш из еловых лап, собирать изобильные грибы.
   Двигался он неспешно, без лишней суеты, чувствовались сноровка, уверенность и умение. Вечер они встречали возле уютного костерка, и в котелке совсем по-домашнему закипала похлёбка. А в просторном, построенном на совесть шалаше ждала роскошная, воистину свадебная постель. Всё-таки счастье – вот оно. Какая такая нога, какое что?
   К утру опухоль спала, однако ступня болела нисколько не меньше.
   – Завтра дальше пойдём, – успокоил Соболюшку Стригун.
   Выскреб котелок и отправился на промысел – добывать обед. Удача не оставила его, камнем из пращи он зашиб глухаря. Однако в полдень, когда он с добычей вернулся к шалашу, всё хорошее кончилось. В лесу послышался собачий лай.
   – Никак по наши души, – нахмурилась Соболюшка. – Это ж погоня…
   Про себя она решила твёрдо: чем за Лося, лучше в гроб. Если не понимает, что насильно мил не будешь, пускай приходит. Руки у неё крепкие, зубы острые… конечно, не против мужских пудовых кулаков, но глаза выцарапать как-нибудь уж сумеет…
   – Пускай приходит, – словно прочитал её мысли Стригун и тоже нахмурился, весьма нехорошо. – Уж мы встретим.
   Отдавать любимую он не собирался. На поясе – острый нож в локоток, в левом голенище – засапожничек, в правом – плетёный кнут. Да не простой, а с трёхгранным железком на конце. Правильно ударить, так и броню прошибёт.
   Лай между тем приближался, тревожил дремучий лес, становился всё отчётливей и злей. Наконец послышались пыхтенье, топот, ругань, треск… и из-за деревьев выскочил пёс. Он тащил за собой огромного рыжебородого мужика, державшего цепь. Тот был шириной с дверь, брюхат и зол, а на боку имел в ножнах меч в полторы руки. Во как!
   Последним возник здоровенный угрюмый парень. Соломенные волосы слиплись от пота, васильковые глаза смотрели куда-то в землю, вроде бы даже со стыдом.
   – А-а-а, женишок Лось с дядькой Ваддеем, – сквозь зубы прошептала Соболюшка.
   Ваддей с ходу повысил голос:
   – Что ж ты, вор, а? Чужих невест…
   Пёсий лай заглушал его голос.
   – А ну цыц! – пнул его Ваддей. Рык сменился визгом. – Я те дам, чужих невест… Тать полнощный!
   На Стригуна он смотрел с ненавистью. Какая невеста, это у него, у Ваддея, украден был секрет кузнечного мастерства. За такое ответ один – голову с плеч!
   Однако Стригун за словом в карман тоже не лез.
   – Ты бы потише, любезный, – проговорил он с ухмылкой. – Бывает, длинный язык делает шею короче. Ещё раз откроешь рот, уж не обессудь.
   А сам поставил поудобнее ногу, чтобы в случае чего легко вытащить кнут. Тот самый, с трёхгранным железком.
   – Потише? – оценивающе глянул Ваддей. Ещё круче нахмурился и властно повернулся к Лосю. – А ну-ка дай ему раза, чтоб повылезли глаза! Испеки пирог во весь бок! Давай, паря, давай, он у тебя невесту украл! – Мгновение помедлил, не дождался ответа и требовательно дёрнул поводок: – Тогда ты давай, Злынько! Куси, рви!
   Дворняга-пёс, всю жизнь проведший на цепи, после удара сапогом перестал понимать, чего от него хотят, и лишь с мольбой глядел на хозяина. В глазах тлел испуг – больше по рёбрам получать ему не хотелось. Что делать-то? Что не так?..
   – Помощнички, чтоб вам! – страшно выругался Ваддей, бросил цепь и решительно стал поддёргивать рукава. – Ну тогда сам пойду. Держись, ворюга, чтобы без обид!
   Широко размахиваясь, мощно повёл плечом и… грузно приземлился на траву, потерявшийся, с расквашенным носом. Стригун не стал ждать, пока прилетит кулак, сам сунул хитрым вывертом от «подола» снизу вверх. Очень даже хорошо сунул – челюсть у Ваддея так и отвисла. Впрочем, дядька жениха тут же вскочил, опять выругался и, уже совсем ошалев, выхватил из ножен меч. Всё, шуточки кончились! Полтора локтя пусть и скверной, но стали – это не молодецкий кулак…
   – Дядька, ты чего, дядька, охолони, – бросился к Ваддею Лось.
   Соболюшка закричала, а Стригун, не мешкая, отступил и выдернул из-за голенища кнут. Сдержанной яростью горели синие глаза, ярко сверкнуло на солнце бритвенно-отточенное железко…
   В воздухе, напоённом ароматом хвои, стал слышен запах смерти.
   И в этот миг из-за деревьев вышел человек. Он был не мал ростом, статен и широкоплеч, а шёл так легко, словно из милости касаясь подошвами земли. Капюшон откинутого на спину плаща позволял рассмотреть безбородое лицо, собранные в косицу волосы и большие глаза под чёрными густыми бровями. Пронзительно-зелёные, словно осколки малахита. От всей фигуры чужака веяло таким спокойствием и силой, что с первого взгляда хотелось поклониться ему в пояс.
   Он с укоризной посмотрел на Ваддея и негромко сказал:
   – Не торопись искать смерть. Скоро она будет везде… Думай лучше, как сберечь жизнь.
   Голос у незнакомца был негромкий, но раскатистый, пробирающий до самого сердца.

Славко и Кудесник

   – Слушай мою волю, Славко… Благословляю тебя за Силой.
   Сам Кудесник был сухонький, среднего роста человек, но что-то в нём внушало почтение. Может быть, глаза, огромные, лазоревые, заглядывающие в самую душу. Кто способен вынести такой взгляд?
   Парень так и сломался в поклоне:
   – Учитель… – В голосе, почтительном и кротком, мешались радость и изумление. – Разве я уже…
   Они стояли у мостика через Окружной канал. Ветер тревожил вершины деревьев, окруживших прозрачный купол в середине Священной рощи. Уже распустились ароматные ночные цветы… Чистое, благодатное место, божественная обитель на земле!
   – И не мешкай, – велел Кудесник, коротко кивнул и, взглянув зачем-то на темнеющее небо, порывисто вздохнул. – Выступай завтра поутру. На вот, возьми. – И вытащил из складок одежды клубок тончайшего лыка, сплошь завязанного затейливыми узелками.
   Это была дивная путеводная карта, без которой к Поясу Силы дороги нет. Наобум не отыщешь ни тайных троп, ни заповедных дорожек, ни сокровенных проходов в горах. Сгинешь в дремучих лесах, пойдёшь на корм зверям, свалишься в бездонную пропасть. Чужаков и самозванцев у Пояса Силы не ждут.
   – Учитель! – Голос Славки окреп и зазвенел от восторга. – Я дойду! И возьму Силу! А потом вернусь!
   Да, он дойдёт до тройного кольца каменных громад, добьётся ученичества у жрецов… примет бубен о двенадцати бубенцах… и вернётся, чтобы стать, как учитель, волхвом первого уровня посвящения, кудесником… станет учить божественному промыслу народ.
   – Как просто у тебя получается. Вот бы вправду знать всё наперёд… Человек предполагает, а боги… – Кудесник, снова взглянув на небо, невесело кивнул и неторопливо расстегнул пояс. – На, владей… Не ближний свет небось. Его зовут Огненный Луч.
   Опоясан он был не ремешком каким – мечом, укрывающимся от нескромных глаз в неброских кожаных ножнах. Миг – и словно со змеи сошла та кожа, открывая всё великолепие дивного клинка. Отдающего в голубизну, с проступающим узором, гласящим о мастерстве древних кузнецов… Сколько стоит такой подарок? Сто быков? Двести? А может, и вовсе нет ему цены…
   – Учитель… – в третий раз выговорил Славко, задохнулся от восторга, преклонил колено, бережно принял меч. – По мне ли честь…
   В чём в чём, а в клинках он разбирался. И не просто разбирался – владел изрядно. И сам Кудесник, и ученики его служили Огненному Богу, покровителю воинской чести.
   – Сказано, бери! – Кудесник живо убрал меч в ножны и властно повысил голос. – Вставай! – Сам опоясал Славку, звонко щёлкнул замком и разом сменил разговор: – Сила обитает везде, а большей частью дремлет в тебе самом. Жрецы-веды, коли всё ладно будет, лишь дадут тебе ключ к тому, что у тебя в избытке и так… Сильнее человека только боги… да и то, говорят, не всегда. Ну всё, давай обнимемся на прощание – и ступай. Боги тебе в помощь.
   Резко отстранился, коротко вздохнул и, не оглядываясь, пошёл прочь.
   – Спасибо, учитель, – запоздало шепнул Славко, смахнул со щеки нежданную каплю и, ещё не очень веря в случившееся, задумчиво побрёл к себе…

   В ту ночь он спал плохо, всё больше думу думал, чем видел сны. О боги, за что же ему такая честь? Вперёд старших учеников отправиться в путешествие за Силой… А впрочем, учитель всегда выделял его среди всех, любил, как родного сына. Он-то и заметил, как на плече у Славки открылся знак, похожий на звезду… Как же давно это было – двенадцать лет назад! Он теперь уже не тот юнец, что тогда был. Крылья окрепли – сумеет доверие учителя оправдать. Он дойдёт и вернётся. Вернётся настоящим кудесником…
   Утром, едва окрасился небоскат, Славко уже был в пути. Ноги в крепких сапогах мягко ступали по тропе, на плечах удобно сидел мешок-горбовик, а зоркие глаза смотрели по сторонам. Могучие стволы, брызги рдеющей брусники. Грибов – несметное множество, только руку протяни да поклонись. А воздух! Густо настоянный на хвое, ягодах, зелёной лесной влаге…
   Славко уверенно держал направление, поглядывал то на солнце, то на муравейники, то на мхи на древесных стволах. Ну и клубочек, подаренный Кудесником, конечно, помогал. Размотаешь ещё чуток лыка, глянешь – и всё как на ладони.
   На четвёртый день пути, когда кончился домашний хлеб, он вышел к Великаньей Пяте. Она была в точности такой, как описывал Кудесник, – массивной, не понять какого камня, зеркально отполированной плитой, плотно вросшей в землю. Поговаривали, что был это верхний ярус исполинского храма, глубоко ушедшего в твердь. Ещё поговаривали, что пята эта двигалась сама по себе, будто бы под действием неведомых сил. Сделали Пяту то ли боги, то ли великаны, то ли люди-исполины. Вот так: уж имена племён забылись, память ржой поросла, а на плите – ни трещинки, ни скола, ни изъяна. И родничок, что бил из-под неё, имел волшебную силу: целил раны, гнал прочь болезни и усталость, поселял в сердце умиротворение и покой. На водопое волк здесь стоял бок о бок с ланью…
   Славко подошёл к гигантскому зеркалу, нагнулся к его поверхности, глянул и обомлел – не увидел отражения. Ни себя изумлённого, ни неба, ни облаков. Ничего! Только серебрилась холодная, точно лёд, пустота. Зримое ничто. Идеальное, несмотря на пролетевшие века…
   А вот зверья на водопое хватало. Ручеёк питал небольшое озерцо, и берега его хранили следы волков и лосей, медведей и вепрей, зайцев и лис. Здесь царили лад, согласие и мир. Великанья Пята и впрямь была волшебной.
   «Рассказать кому – не поверят», – покачал головой Славко, почему-то вздохнул и бочком, бочком, дабы не потревожить никого, начал придвигаться поближе. Ему тоже почему-то сразу захотелось пить. Да и баклагу-то, что висит на боку, наполнить не мешало. Дорога-то дальняя, мало ли что дальше ждёт…
   Он обошёл стороной кабанье семейство, появившееся из кустов, встал на колени у воды… и внезапно, уже который раз за сегодня, изумился – увидел на другом берегу белого тура-единорога. Точь-в-точь каким его описывал Кудесник. С золотистой гривой, точёными копытами и острым винтообразным рогом. Откуда бы?.. Такой тур обитать должен в дебрях, что простираются вокруг Пояса Силы, а никак не здесь. Что ему тут? Прискакал в такую-то даль водицы испить? Это умудрённый-то, ведающий что и как заповедный зверь? Да, впрямь чудеса…
   Славко напился от души, наполнил баклагу и пошёл дальше.
   Удивляться скоро не стало сил. Ещё тур-единорог… и ещё, и ещё… Гигантские вепри… кинжалозубые ба́бры… Зверьё, откочевавшее из родных лесов, не пряталось от человека. Более того, иные смотрели на него так, словно хотели что-то сказать…
   Утром десятого дня пути Славко разбудила тишина. Не пищал в чаще рябчик, не отзывалась ему кукушка, не славили восход солнца кедровки и корольки. Казалось, лес вымер.
   «Только вам, кровососам, ничего не делается, – досадливо хлопнул Славко надоедливого комара, вылез из шалашика, втянул ноздрями густой еловый дух. – Ну, поздорову, лес-батюшка. Здравствуй, новый день!»
   Фыркая, умылся росой, достал вчерашнего печёного гольца с растёртой берёстой… Посмотрел оценивающе по сторонам. И когда уже почти покончил с рыбой – увидал сову. Старую ушастую ночную хищницу. Ярким солнечным днём. Она то резко взмывала ввысь, то почти припадала к траве. Стремительно описывала круги и металась зигзагами. Махала беспорядочно крыльями, теряла перья… и словно раз за разом натыкалась на какую-то препону. В полнейшей тишине пыталась преодолеть невидимую черту – и не могла.
   Славко вдруг понял, что здесь была граница, отделявшая наш мир от прочих, и сова изо всех сил пыталась уйти. Куда, почему?
   А ещё Славко вдруг услышал гул. Не ушами услышал. То ли сердцем, то ли душой, то ли всем своим существом. Очень слабый такой гул, едва различимый… Тем не менее от него сбивалось дыхание, холодела кровь, туманило глаза. Хотелось лечь, крепко-крепко зажмуриться, свернуться, как младенец в утробе, ибо это оказывала свой голос смерть.
   Однако Славко встречался с нею не раз. Поэтому он доел гольца, встал и, уже ничему не удивляясь, двинулся дальше. Проворно измерял шагами тропу, всей кожей чувствуя, как приближался гул.
   Он шёл откуда-то с неба, из немыслимой выси, и нёс не просто смерть, а конец всему. Обещал разрушение привычного мира, в котором солнце, воздух, свет, человеческое тепло… Всё погибнет, останутся лишь холод и темнота.
   К полудню это был неслышимый гром, в небе словно бушевала потаённая гроза, грозившая это самое небо обрушить.
   «Бог мой огневой, бог трижды достославный, охрани меня», – сотворил Славко обережный знак.
   Вышел на поляну… и не сдержал грустной усмешки: эх, люди, люди, всё неймётся вам. Скоро мир рухнет вам на голову, а вы…
   На полянке у шалаша стояли четверо. Крепкий ладный парень с красивой девкой и двое здоровенных мужиков. Один из мужиков, тот, что постарше, держал в одной руке меч, а в другой – злобного пустолая на цепном поводке. Судя по лохматому поджатому хвосту, пёс был испуган и не особенно понимал, что происходило.
   А ведь дело шло к смертельной драке. Скорее всего, из-за красавицы-девки. Сейчас прошьёт воздух сталь, трава окрасится тёплой кровью, а в это время сверху на головы с немыслимой высоты…
   И почему-то жальче всего Славке было пса, испуганного и дурного.
   – Не торопись искать смерть, – сказал он с угрозой меченосцу. – Скоро она будет везде. Думай лучше, как сберечь жизнь…

Люди и стихия

   На самом деле он скорее обрадовался его появлению, ибо понял, что переборщил. Вынутый меч просто так обратно в ножны не сунешь, а пускать кровь Стригуну… Ох. У того дом, очаг, родня, братья, знакомые, соседи. А тут – какой-то чужак, перекати-поле, бродяга, незнамо кто. Рукоятью ему, да в наглую харю. Гранёным «яблоком» между глаз. Чтобы на всю жизнь запомнил. Если, конечно, унесёт ноги…
   Только не получилось. Чужак встретил его беспощадным пинком в пах, от которого Ваддей согнулся, рухнул на колени, забыл про всё на свете, в том числе и про меч. Правда, о клинке ему скоро напомнили – звонким ударом плашмя в четверть силы по спине. Но этим сражение и закончилось – Ваддей уткнулся носом в землю, а меч со свистом улетел через всю поляну в кусты. За ним с задорным лаем припустил недоумок Злынько.
   – Слушайте меня, люди. – Славко вытер руку о штаны, коротко вздохнул и посмотрел на небо. – Надо хорониться, скоро боги явят нам свой гнев.
   Люди, не торопясь убегать и прятаться, смотрели на него очень по-разному. Лось – настороженно, Соболюшка – с интересом, Стригун – уважительно, с нескрываемым почтением. Сам далеко не промах, он уже приметил и Славкин бесценный меч, и безбородое лицо, и ловкость в движениях. Уж не Странник ли, человек от богов, обладающий Силой, встретился ему на пути?.. Вон что с Ваддеем играючи сотворил, не поморщился даже, словно от мухи докучливой отмахнулся…
   В небе между тем стало происходить что-то странное. Дневная голубизна словно выцвела, на солнце набежала тень… и появилась яркая, оставляющая дымный след звезда. Миг – и она стала распадаться, проливаться огненным дождём, рисовать на небе исполинские дымные хвосты до земли. Раздался такой грохот, словно действительно обваливалось небо. Разверзлась бездна, готовая поглотить мир…
   – Живо все туда, под выворотень! – Славко указал на рухнувшую от старости исполинскую сосну, сам же задержался, подскочил к Ваддею. – Вставай, спасайся!
   А как иначе? Всё живая душа. Пусть гнилью тронутая, но всё равно человечья…
   – Шёл бы ты… – с ненавистью зыркнул Ваддей, пошатываясь встал, хотел было ещё попытать счастья кулаком, но передумал, ринулся помогать Злыньку искать клинок.
   – Ну как знаешь, – сказал ему в спину Славко и, пригибаясь, побежал к выворотню.
   Сосна и вправду была исполинской – под вздыбленными корнями хватило места всем четверым. Люди прижались друг к дружке в маленькой песчаной пещере, и весьма вовремя: земля ухнула, закачалась, раскололась, заходила ходуном, словно лодочка на волнах. От невероятного грома заложило уши, пробрало до нутра, спутало все мысли, кроме одной: помогите, боги, спасите! А чудовищный ветер уже валил деревья, как траву, проходил по лесу, точно гребёнкой, гнал по небу непроглядные, на тучи-то непохожие тучи, и били в землю жуткие, толщиной в бревно, огненные копья.
   Из туч вывалился чёрный орёл и кувырком покатился по выжженной молниями траве… Что должно было твориться в небе, если там не стало места божьему летуну?..
   Лось на карачках полез наружу из-под корней:
   – Стригун, подсоби!..
   Тот сунул Соболюшке шапку и молча бросился за Лосем в ревущую круговерть. Вдвоём они затащили искалеченную птицу в укрытие. Орёл не пытался противиться человеческим рукам, лишь открывал и закрывал клюв, словно беззвучно стонал…
   Между тем в воздухе явственно запахло гарью, в исхлестанном молниями лесу начинался пожар. Спрятавшиеся люди не раз видели такие пожары. Сейчас над верхушками деревьев поползёт недобрый сизый дым, ветер багровым парусом раздует пламя – и понесёт смертельный корабль беды по зелёному океану… И тогда всё, пощады не жди. Останется лишь гарь, проклятое место. На чёрных обгоревших свечках столбов, словно слёзы, застынут натёки смолы. И ветер будет скорбно играть на похоронной флейте – на скелете дуплистого обгоревшего дерева. И только волки будут приходить сюда по ночам и слушать эту печальную музыку.
   – Всё, уходить надо! – Стригун потянул ноздрями воздух, вылез из-под могучих корней, помог выбраться Соболюшке.
   Лось нёс на руках орла. Божий вестник не открывал глаз, одно крыло всё выскальзывало из руки Лося, свешивалось до самой земли…
   Снаружи царила какая-то серая мгла, не понять, то ли день, то ли ночь, то ли гнетущий туман. Солнце пряталось за сизой пеленой, зато на юге небо было окрашено в багрянец, оттуда и надвигался лесной пожар. Следовало уходить, и уходить незамедлительно. Однако Лось задержался.
   – Эй, Ваддей! Дядька Ваддей! – хрипло закричал он, но не услышал ответа.
   Огляделся и побежал на край поляны, куда Славко забросил Ваддеев меч. Хрустнул валежником, одной рукой раздвинул лапник… и закричал. То, что осталось от Ваддея, напоминало головешку. Одна обугленная рука держала оплавившийся клинок, вторая – конец Злынькиной цепи. Самого пса на другом конце цепи не было. Даже следа не оставил от него небесный огонь. Ни обрывка шкуры, ни зуба, ни когтя, ничего, – видно, боги его взяли прямо на небо.
   «Эх, дядька, дядька, не сиделось тебе дома…»
   Честь честью хоронить погибшего не было времени.
   Выступили торопливо, больше не поминая, кто за кем только что гнался и почему. Первым шёл Стригун, следом, пытаясь беречь ногу, прихрамывала Соболюшка. Лось нёс орла, что-то шептал ему, гладил ладонью опалённые перья… Славко, шедший последним, хмурился – небесный огонь заставил его отклониться в сторону от намеченного пути. Стригун, Соболюшка и Лось, те возвращались домой, ему же там было нечего делать.
   Красное зарево за спиной между тем разгоралось. Сильный ветер, как мехами, раздувал пожар, кровавые отблески подгоняли не только людей, но и зверьё. Сквозь чащу, не разбирая дороги, спасались все обитатели леса. Никто никого не трогал: общая большая беда примиряла не хуже, чем волшебство Великаньей Пяты.
   Только после того, как перебрались через речку и обогнули обширное, с чахлыми берёзками болото, появилась возможность отдышаться. Развели костёр, вскипятили воду, бросили в котёл вместе с травами добытого по дороге косача. Лось достал из котомки лопасть копчёного мяса, а Славко занялся орлом. Хвала Кудеснику – научил разбираться не только в человеческих увечьях и хворях. Всюду, где есть живая душа, её огонь можно поддержать и усилить, поддержать поток жизни… Орёл открыл золотые глаза, подобрал обвисшие крылья, попытался с достоинством сложить их.
   «А я ведь тебя сразу признал, – ощутил Славко прикосновение разума птицы. – Ты Странник. Ты опечален тем, что отклонился от пути. Только не то тебя печалит, человек, совсем не то… Положи руку на мои перья… Да, это действительно ты. Я тебе покажу…»
   Славко осторожно погладил голову орла, и перед глазами возникла картина – яркая, чёткая, совершенно живая. Он увидел стонущее от гуда небо, могучие крылья и яркую огненную звезду, направляющуюся к земле. Вот она вдруг вспыхнула ещё ярче, распалась на куски, и осколки с жутким громом устремились вниз. Мелкие – огненным дождём, сгорая на лету, крупные – разрывая воздух, оставляя широкие дымные хвосты. Каким-то странным, неподвластным словам чувством Славко внезапно понял, куда они упадут… Он хотел закричать, но не успел – внизу вспыхнуло, пошла рябью земля, содрогнулась воздушная стихия. Орёл отчаянно заработал крыльями, от грохота, казалось, раскололась голова, всё внизу заволокло жуткой густой пеленой, будто чёрным клубящимся саваном. Пламя… беспомощность… запах палёного пера… боль…
   Славко закричал. Дико, страшно, обречённо. Он валился с небес вместе с обречённым орлом, уже понимая, отчего Кудесник послал его в путь раньше срока. Только вот идти вдруг стало некуда и незачем…
   – Боги… боги… – Славко отдёрнул ладонь, обрёл нормальное зрение и одними губами спросил: – И что же дальше, небесный вождь? Как же теперь нам жить?
   Действительно, как? Раньше всё было ясно и понятно. В мире был Храм, был Пояс Силы, где обитали жрецы. Кладезь мудрости, средоточие истины, несокрушимая препона на пути зла… Теперь ничего нет, лишь вздыбленная земля… Учитель, учитель, ты всё знал наперёд…
   «Как жить, то мне неведомо. Твой наставник велел передать тебе: останься человеком, сынок. Спасибо, Странник, ты поделился со мной искрой жизни. Теперь моя душа успокоена…»
   Пылающее золото его глаз начало меркнуть. Голова птицы поникла Славке на ладони. Клюв приоткрылся, испуская вольную душу. Незримые крылья, которым более не могли помешать ни ветры, ни чудовищный иномировой огонь, рванулись в беспредельное небо…
   Туда, где едва угадывалось светило – лиловое, какое-то стылое, язык не поворачивался назвать его солнцем…

   – Слушай, а ты взаправду Странник? – Лось убрал в мешок складную лопатку, которой закидывал могилу орла. Он смотрел на Славку, в глазах его плескалось изумление. – Ну, этот… божий человек… Волшебник?
   Редко кто похвастается, что своими глазами видел Странника. Мало кому такое выпадает, а кому выпадает, тот не очень-то и болтает.
   – Ну да. – Славко невольно помрачнел. – И что с того?
   А сам снова подумал: куда же теперь идти?
   – Да так, из интереса спросил, – пожал плечами Лось. – Теперь всё ясно-понятно. Не держи сердца, коли что не так.
   Ему в самом деле всё было ясно. Боги покарали Ваддея за то, что замахнулся мечом на Славку: они своих людей в обиду не дают. Вот, стало быть, какой он, Странник, божий человек. Живой, во плоти, рядом у костра. Знать, не перевелись на свете чудеса…
   – Да ладно тебе, – отмахнулся Славко.
   Стригун и Соболюшка помалкивали, но тоже смотрели на него во все глаза. Ничего, привыкнут.
   Они затушили костёр, обулись поладнее, пошли. Путь был нерадостным. В лесу царила какая-то замогильная тишь, хуже вчерашнего грома и грохота, всё вокруг утопало в серой дымке. Ни ярких красок, ни цветов, ни солнечного тепла…
   Славко шёл в хвосте, чутко слушал беззвучие и завидовал Лосю, Соболюшке и Стригуну. Те возвращались назад, к родному дому, сами боги направляли их в путь. А ему что теперь? Ни вперёд, ни назад, он как щепка, попавшая в суводь. Ни Священной рощи, ни Пояса Силы, только мрак и всё сгущающаяся неизвестность. А ведь скоро зима…
   Так, занятый своими мыслями, Славко даже не заметил, как вышли к Играющим скалам. Это были огромные, покрытые мхом и заросшие кедрачом стоящие «на живую» махины. Стоит только попытаться взобраться по такой, как она приходит в движение, «играет» и, раскачиваясь, даёт ощущение последнего вздоха. Плотно стояли скалы, неприступной стеной. Зимой, когда снег выпадет, сдохнешь, а не пройдёшь. А вот пока тепло, бесснежно, да зная проход…
   – Ну что, передых? – оглянулся на Соболюшку Стригун, ласково улыбнулся, подмигнул в оба глаза подтягивающемуся Лосю. – Там у нас ещё травка на заварку осталась…
   Они с Лосем ладили совершенно спокойно. Обоим хватило ума понять, что делить на этом свете им было нечего. Вернее – некого.
   Привал устроили у замшелой скалы, рядом с которой пробивался ручеёк. Это была развилка – тропа здесь раздваивалась. Путь налево привёл бы в земли людей Лисицы, пойди направо – и Славко нашёл бы Пояс Силы, если, конечно, тот уцелел хоть частью своей… ну а прямо через Играющие скалы дороги не было. То есть, знамо дело, была, только не для всяких глаз. В особенности – не для чужих.
   На привале Славке кусок в горло не лез. Сверлила виски всё та же дума: куда теперь? Может, если не прогонят, с новыми знакомыми пойти? А что, Лось и Стригун парни надёжные, обстоятельные, небось не подведут… Соболюшка – девка справная, работящая, дочь хорошего рода, из таких получаются добрые жёны и матери. Действительно, что обретаться-то бирюком? Артельно, в товариществе, жить куда веселее…
   Время перевалило за полдень – пора было продолжить путь. Тут-то Славко наконец решился. Снял шапку и по-простому сказал: если не противен, возьмите, люди добрые, к себе товарищем. Туда, куда Страннику было нужно, уже пути нет.
   – А что, – Стригун и Лось переглянулись, посмотрели на Соболюшку и, не сговариваясь, кивнули, – с добрым попутчиком дорога короче. Так что милости просим!
   Кто же в здравом уме погонит от себя посланца богов!
   – Вот и ладно, – вздохнул с облегчением Славко.
   Вчетвером, уже нераздельной ватагой, двинулись они вперёд – во владения скал, лишайников и мхов, чахлых кособоких деревьев, цепляющихся камнями за каменные глыбы. Шли неспешно, потаённой тропой, огибая неприступные играющие утёсы. Когда одолели полпути и снова сделали привал, Соболюшка поведала историю, услышанную от деда. Будто бы тот вместе со своим отцом видел тут исполинских сказочных зверей. Сплошь покрытых шерстью, ростом с хороший дом, с белыми огромными бивнями и длинной волосатой кишкой на месте носа. Дело было зимой, дед с прадедом кутались в звериную шерсть, разбросанную между камнями, отогревали ноги в горячем навозе и кидали для лучшего вкуса в кипяток кусочки бивней, валявшихся повсюду. А от трубного гласа мохнатых великанов у них тряслись все поджилки и уходила в пятки душа…
   – Да, – улыбнулся по окончании рассказа Стригун и смешливо посмотрел на Лося. – Что-то я не слышу рёва утробного, а ты, брат Лось? Может, у меня, часом, уши заложило?
   Соболюшкиного деда он помнил хорошо: сказочник был ещё тот. Начнёт рассказывать с утра – остановится под вечер.
   Лось шутки не понял:
   – Да нет, тихо всё. – Он огляделся, моргнул васильковыми глазами. – Всё словно вымерло, тоска, как на могиле. Только ветер свистит…
   Бешеный истошный рёв они услышали на следующий день, когда прошли скалы и углубились в хвойный дремучий лес. Но не зверь ревел – кричал, срывая связки, человек, ужасающе, надрывно, захлёбываясь от боли. Так кричат в последний час, потеряв всё человеческое, заглядывая в лицо смерти.
   – Ишь ты, аж в ушах звенит, – шепнул, ускоряя шаг, Лось. – Никак, режут кого?
   – Ага, и медленно, – тоже ускорил шаг Стригун и повернулся к Славке. – Чуешь?
   Чувствовалось, что в серьёзной сшибке он более полагался на него, чем на Лося.
   – Сейчас увидим, – ответил Славко и, мягко ступая, стал сходить с тропы. – Я буду по правую руку, ты заходи левее. Лось, стало быть, посередине, Брониславка за ним…
   Примерно через четверть полёта стрелы они вышли на опушку, раздвинули еловые лапы и увидели жутковатую картину: перед ними корчился, орал, клочьями выдирал траву распластанный на земле человек.
   Огромная белоснежная кошка то играючи драла его когтями, то пробовала на зуб. Человек закрывал руками лицо, как мог хоронил затылок и шею, однако было ясно, что жить ему осталось чуть-чуть.
   Другой человек, не в пример первому, сидел тихо. Прислонившись спиной к сосне, он раскачивался всем телом и тоже закрывал руками лицо. Из-под пальцев сочилась густая красно-жёлтая жижа. Тут же стоял тщедушный паренёк в кожаной рубахе и, держа наготове ножичек, наблюдал за кошкой. Внимательно, с бесстрастным интересом, стараясь ничего не упустить.
   – Э, да ведь это… – блаженно улыбнулся Лось.
   Соболюшка удивлённо хмыкнула, склонила голову к плечику. А парень на поляне оглянулся и закричал:
   – Ну всё, всё, Снежка, хватит с него, отпускай!
   Голос у него оказался тонкий, звонкий, совсем девчоночий.
   – Остроглазка!!! – рванулся на полянку Лось, в восторге рассмеялся, подскочил к пареньку. – Ну здравствуй, что ли, Мышка, радость ты моя ненаглядная!
   Последнее он сказал вполголоса, чтобы не услышали остальные.
   – И ты здравствуй, – ответили ему. – Ну, благодарение богам! Вот это встреча.
   Лицо парнишки мигом преобразилось, понежнело, заиграло румянцем, в янтарных глазах вспыхнули огни. Стало девичьим – и прехорошеньким, хотя и больно уж худеньким. На опушке стояла Остроглазка из рода Полевых Мышей.
   Она было затихла в крепких объятиях Лося, но тут же отстранилась, прищурила глаз и повелительно возвысила голос:
   – Снежка! Кому сказано – отпускай!
   Огромная белая рысь неохотно остановилась, глухо зарычала и, облизываясь, отошла. Морда у неё была сплошь в крови, кисточки на треугольных ушах подрагивали. Похоже, она была очень недовольна, что довести до конца начатое ей не дали. Впрочем, жертве и так досталось неслабо: лицо, руки, шея человека сплошь кровоточили. Правда, он и в лучшем-то виде кого угодно мог напугать. Без обоих ушей, с порванными ноздрями, с давними красными шрамами на лбу. Умеющий читать разобрал бы, что рубцы над бровями образовывали слово «вор».
   – Здравствуй, Остроглазка, – подошла, улыбаясь, Соболюшка, кивнула, махнула приветливо рукой. – Тебя в мужских портах сразу и не признать… Только Лосю, я погляжу, лучше тебя всё равно никого нету… Боги в помощь вам, совет да любовь!
   Вот так: кому – постылый женишок, кому – друг сердечный, любезный.
   – А ты, Брониславка, вроде бы тоже не одна, – так же лукаво отозвалась Остроглазка. – Дёшево не размениваешься, сразу при двоих… Ну, один-то известен, чаровник Стригун, а вот второй кто? Хоро-о-ош…
   – Да Странник это, божий человек, – встрял в разговор Лось, нахмурился и заговорил о другом: – А что вообще тут случилось? И чем это ты, Остроглазка, его так?
   Он указывал на мужчину, потерянно качавшегося у сосны.
   – Да мало хорошего. – Мышь перестала улыбаться. – Варнаки, вишь ты. Колодники беглые, лихие люди. Вначале просто решили поживиться, как есть обобрать, а там мужицкое естество всколыхнулось… Ну а я что? Я за снадобьишко проверенное… Железо и камень плавит которое… Всего маленечко и плеснула. А тут и Снежка, знамо дело, на второго сиганула с сосны. Теперь вот небось не до баб, запомнят надолго, как озоровать.
   – И поделом! Это не люди, – веско приговорил Стригун, сплюнул и медленно направился к варнаку, мало не насмерть измордованному рысью. – Где клеймили тебя, тать? Откуда пришёл? Как звать? Кто ты по крови? – А чтобы вопросы не остались без ответа, Стригун положил руку на нож. – Ну?
   Против доброй стали со злым умыслом не попрёшь. Тать сразу подал голос и стал хрипло рассказывать.
   Звали его Измиром, происходил он из заморских земель, а уши резали и наложили клеймы ему в стольном, будь он проклят, городе Ватлоге. Сейчас же, благодаря случаю и хвала богам, они бежали с подельщиком из Кирского узилища, чудом ушли от погони, выдохлись, сбились с пути, очень соскучились по ласке, по женскому теплу… А тут вот оно, само… навстречу… Ну и… Нелёгкая попутала, не устояли.
   – Значит, попутала? Не устояли? – нехорошо выдохнул Стригун.
   Точно бы порешил татя, если бы не Славко.
   – Погоди, – придержал его руку Странник. – Если убьёшь одного, придётся убивать и второго, потому что он не выживет без поводыря. Поднимешь руку на калеку безглазого? Или, может, голодной смертью гибнуть оставишь? Хищным зверям бросишь на растерзание? Нет?.. Тогда пусть эти люди идут. – Он оглянулся на Остроглазку. – Ты ведь не против?
   В голове у него, как живой, звучал голос Кудесника: «Помни, убийство тягчайший грех. Убивая себе подобного, ты убиваешь часть себя. Мир целостен, все люди связаны единой незримой нитью. Убей, только если посягают на твою жизнь, на семью, на землю и дом… Прочее – от Чёрного бога…»
   – Да ну их. Я и то уже Снежку отозвала, – как бы даже с обидой ответила Остроглазка. Внимательнее посмотрела на Славку и внезапно, словно увидев в его облике нечто особенное, склонила голову. – Правда твоя, Странник, пускай живут.
   Похоже, она была и впрямь Остроглазка, причём видела не только глазами.
   – Идите. – Славко пихнул в плечо Измира, почувствовал, как липнет к пальцам кровь, и, наклонившись к тому, что оставалось от его уха, зло прошептал: – А бросить его или съесть – боги тебя упаси. Душе после такого уже пощады не будет. Прочь, варнаки!
   – Ладно, пошли-ка и мы отсюда, – сказала с облегчением Остроглазка, когда шатающиеся разбойнички скрылись за деревьями. – Жаль, добрая полянка была… На-ка вот, яви силушку, а то я измаялась, тащивши! – И указала Лосю на объёмистый, плотного плетения короб, полный чего-то похожего на бурую глину. – Давай-давай, бери.
   – А что это там? – Лось легко поднял короб, понюхал, качнул в могучей ручище. – Небось опять снадобье колдовское? Ишь смердит, точно у меня в кожевенной мастерской…
   – Скажешь тоже, колдовское! – фыркнула Мышка. – Ил это целебный с Чёрного озера. Меня бабка за ним послала, наказала принести полный короб, – девушка печально улыбнулась, – словно знала, старая, что короб этот последним окажется… Всё, не будет больше ила. Чем станем мазать лишаи?
   Лось пожал плечами:
   – Не станет ила, другое придумаешь. А то я тебя не знаю?
   Не ближний свет – Чёрное озеро, самое малое три дня пути. Да ещё с тяжёлым коробом за хрупкими плечами. В одиночку. По дремучему-то лесу. Вот такие бабки у Мышей, такие у них внучки.
   – Эх ты, Мышка-малышка! – Лось с нежностью посмотрел на Остроглазку и спохватился: – А почему последний? Ну короб? Али грязь в том озере перевелась?
   Та махнула рукой:
   – Так само озеро перевелось. Как началось… ну, когда прилетело и бабахнуло, вся вода из озера и ушла, будто водоворотом вниз под землю затянуло… А ил, если высохнет, превращается в сущий камень – киркой не возьмёшь. Ой, хорошо, что напомнил, на-кась, возьми баклагу, плесни в коробок…
   Утром следующего дня, выходя из шалашика, Славко заметил сороку. Она сидела среди ветвей осины и внимательно смотрела куда-то вниз. На полянке стояла полная тишина, птица тоже не издавала ни звука, так что Славко сразу затаил дыхание. Негоже показалось ему беспокоить заснувший лес. А сорока всё смотрела не отрываясь, только густой кустарник мешал увидеть, что её там привлекало.
   «Ну-ка, ну-ка…» Славко сделал осторожный шаг, всмотрелся и увидел рысь. Ту самую, снежно-белую, у которой в хозяйках Мышка Остроглазка. Зверь безвольно раскинулся на осенней траве, напоминая в полумраке осевший, подтаявший сугроб. Лежала рысь совершенно неподвижно.
   «Неужто померла? – огорчился Славко. – А может, просто спит? Да ну, где это видано, чтобы рысь на земле почивала? Она ж на деревьях… Да, видать, у варнаков не кровь, а отрава… а жаль. Мышка Остроглазка плакать будет, Стригун с Лосем горевать станут… Уже привыкли к ней, зверюга смышлёная…»
   Сорока между тем слетела с ветки и опустилась на землю в двух шагах от рыси. Повертела головой, с любопытством пострекотала и ещё ближе подскочила к зверю. Рысь не шелохнулась, даже ухом не повела.
   «Ну да, точно померла. – Славко даже забыл, зачем с постели встал. – Вот беда…»
   Именно так, вероятно, посчитала и сорока. Она весело застрекотала, засверкала бусинками глаз и, красуясь белыми боками, принялась вертеться у самого носа рыси – ну что, отпрыгалась, куцехвостая?
   Ошиблись и человек, и любопытная птица. Только Славке та ошибка стоила удивления, а вот сорока поплатилась жизнью. Миг – и огромная кошка ожила. Молнией метнулась к птице проворная когтистая лапа – и всё. Не успела сорока даже крыльями взмахнуть, как очутилась в зубастой пасти. Хрустнули косточки, погасли бусинки глаз, полетели белые пёрышки на траву… А Снежка, заурчав, устроилась поудобнее и стала облизываться.
   «Вот тебе и мёртвая», – покачал головой Славко. И тут же краем глаза заметил Остроглазку – девушка, стоя неподалёку, тоже наблюдала за рысью.
   – Снежка даром что белая, а хитра, как рыжая лисонька, – улыбнулась она Славке. – Самих лисиц, правда, ненавидит люто и истребляет без пощады, где только увидит… Ну что, Странник, скоро уже придём, гостем будешь.
   Её лицо светилось радостью. Нет ничего приятней, чем возвращаться к родному очагу. Она была не одинока – когда собрались на завтрак у костра, только и было разговоров что о покинутом было доме. О том, как встретят, приветят, простят и поймут, плюнут на прошлое и неволить не будут. И всё будет по согласию, по любви, по душе, ибо, как ни верти, а насильно мил не будешь…
   Однако, когда миновали сосновый бор, обогнули болото и впереди показались высокие холмы, Стригун остановился:
   – Что-то я, друзья, не пойму. Или мы с дороги сбились, или у меня с глазами нелады… Малый горб вижу, Средний вроде на месте, а где Большой?
   – А ведь точно, – поддержала его Остроглазка. – Нет Большого горба, словно провалился… Только зарево какое-то на его месте, вроде как от костра… Туман мешает, не рассмотрю!
   Висевшая в воздухе пелена сглаживала все детали, однако скоро стало ясно, что всегда выделявшийся на горизонте Большой горб просто исчез. На его месте поднималось к небу огненное зловещее сияние.
   – Видывал я такую штуку, когда плыл по Южному морю на корабле, – мрачно пробормотал Стригун. – Есть там огненные горы… такие с дырами наверху. В те дыры выходит подземный жар, течёт расплавленный камень… Всё на пути сжигает… Ох, не к добру это, уж ты прости, Остроглазка. Тяжко на душе…
   Последний отрезок пути домой выдался самый трудный: начался сплошной бурелом, деревья лежали макушками навстречу походникам, словно исполинские копья. А затем под ногами захрустела гарь, сплошным и страшным ковром раскинулись головешки. Ни деревьев, ни травы, ни зверья… только чёрное зловещее небытие. Наконец, задыхаясь от вони, от стремительного шага, от изматывающего предчувствия беды, они поднялись на лысый лоб Змеиной горки, взглянули вниз… и дружно остолбенели.
   Отсюда открывался всегда такой славный вид…
   Городок, где они жили, раскинулся в уютной, укрытой от всякой непогоды ложбинке, надёжно защищённой широкими спинами гор. Посередине струилась прозрачная речка Быстринка, зеленели сады и огороды, стояли дома. А вокруг, чтобы злой Ползень не докучал, устроены были земляные валы. Они уже много лет помогали людским молитвам отваживать беду. Конечно, злобный дух временами показывал себя, забавлялся, спускал оползни с высоких окрестных гор, но, хвала богам, человеческих жизней не забирал. Видимо, ждал часа, чтобы вот так, без пощады, до конца…
   Городка внизу больше не было. Лишь завалы камня, вздыбленной земли, чёрной, пахнущей бедой, парящей гари…
   От прозрачной Быстринки не осталось и следа, она высохла без остатка, словно слеза на щеке. По какой-то прихоти судьбы сохранился только Изначальный столб – огромный, мощный, выкрашенный в чёрный цвет, он стоял на площади со дня основания города. Вокруг него носили новорождённых посолонь, мертвецов – в другую сторону, здесь давались клятвы супружеской верности, отсюда уходили воины на священный бой… Теперь он стоял накренясь, как веха на могиле, и весь мир, казалось, вертелся вокруг него, причём отнюдь не по солнцу…
   – Эх, яблоки-то так и не собрали, – нарушила вдруг тишину Остроглазка. – А год был – подпорки ветвей удержать не могли…
   Слёзы душили её, рвались наружу. Да толку-то, слезами беде не поможешь… Бежала по кругу единственная мысль – о бабке. О вещей старой колдунье, которая, видят боги, всё знала наперёд… И отправила внучку подальше – за грязью озёрной, никому больше не нужной. Отправила и внука своего Шустрика, только в другую сторону… Всё верно бабушка рассчитала: кто-нибудь да уцелеет. Только не будет по-твоему, разлучница-судьба, потому что Шустрик тоже вернётся. Непременно вернётся. И она, Остроглазка, дождётся его, обязательно дождётся. Потому что ей больше некого ждать…
   – Ох, все кожи пропали, вот беда, – подавленно вздохнул Лось. – Как людям в глаза посмотрю, договор ведь?..
   Какие покупатели, какие кожи? Про такое и говорят – снявши голову, по волосам плакать. А небось не говорили бы, если бы люди именно так себя не вели.
   – Ползень проклятый. Всех сожрал, – прошептала с ненавистью Соболюшка. – Всех-всех, утроба ненасытная! И старых и малых. Чтоб ты лопнул, своим же огнём нутряным сгорел…
   Не обнять ей больше Светланку, меньшую сестрёнку. Уже невестилась девка, но так и ушла нецелованной. Не успела поводить хороводы в истомном свете костра. Не познала крепких мужских рук, не ощутила, как это – свечкой таять в их жарком кольце…
   – Сожрать-то сожрал, только не своей волей. – Стригун бережно обнял её за плечи, притянул к себе. – Мыслю, всё дело в звезде, что промчалась давеча по небу. Небось кусок откололся, попал в Большой горб и накликал Ползня… А уж тот и обрушил полгоры, вишь какую яму устроил. – И он указал на другую сторону долины, где на месте Большого горба творилось несусветное: злобно полыхало пламя, густо клубился чёрный дым и грохотало так, что содрогались скалы.
   – Правда твоя, всё дело в звезде, – задумчиво кивнул Славко. – Давайте спустимся, поглядим, что и как. Разговорами делу не поможешь.
   А перед глазами у него возникло недавнее – содрогающаяся от гуда земля, готовое рухнуть небо и стремительная, оставляющая дымный след звезда. Только была она на этот раз не красной, слепящей своим блеском глаза, а чёрной, словно выгоревшей дотла. И чернота эта была не цветом её – самой её сущностью.
   Собравшись с духом, люди принялись спускаться по гладкому, выжженному огнём склону. Хрустела спёкшаяся в комки земля, ветер взвивал гарь, пахло бедой, пожарищем и… запущенным отхожим местом.
   – Вот это вонь, похуже, чем от твоей грязи в коробке, – покрутил носом даже Лось, привычный кожевник. – Небось люди непогребённые лежат…
   Стригун покачал головой.
   – Мёртвые здесь ни при чём, – проговорил он. – Вонь эта от угарных воздухов, происходящих от земного огня. Если с ними без бережения, вправду угореть можно…
   Как не послушать знающего человека! На ту сторону долины не пошли, взяли краешком по большой дуге вдоль завала. Да и как пройдёшь-то по этому вздыбленному морю камней, оплавившихся глыб, неподъёмных обломков… Ни людей, ни зверей, ни намёка на жизнь, только смрад, серая мгла да сплошная могила.
   Впрочем, нет. Одного живого человека они всё же нашли. Он сидел на корточках возле обгоревшей скалы и скорбно жевал пресную лепёшку. Человек был носат, блестел чёрными глазами навыкате, а судя по одежде и тележке с барахлом, был бродячим торговцем из племени эрбидеев.
   Странный народ были эрбидеи. Сами они говорили, посмеиваясь, что имя их племени толкуется от слова «деять», и, кажется, это было действительно так. Кажется, ещё на памяти дедов наехали откуда-то из-за тёплых морей, и вот уже куда ни глянь – везде эрбидеи. Особенно за прилавками или у сундуков с казной. Темноволосые пришлецы не столько пахали, сколько торговали и ссужали деньги в долг, сами же порывались платить не честной рубленой монетой, а какими-то бумажками с отметками своего главного эрбидея. Товар они возили на приземистых тележках, порою запряжённых козлами. Непременно чёрными, бородатыми, круторогими и на удивление злыми…
   – Здравствуйте, люди добрые. – Человек вытер рот, поднялся, повёл жилистой рукой. – Вот это беда так беда. Всем бедам беда. Хоть плачь…
   Он был ещё совсем молод, но уже густо бородат, чёрные глаза смотрели оценивающе и настороженно. Такому палец в рот не клади. Откусит и не подавится.
   – И тебе, мил человек, не хворать, – ответил за всех Лось, нахмурился, прищурил васильковый глаз. – Почто забрёл в наши края? Давно ли здесь? Как зовут?
   Эрбидеев он не любил. Считал их обманщиками, гнилым народцем. Прошлую зиму поверил им, дал доброго товара в долг. А нынче уже осень…
   Эрбидея с лепёшкой звали Атрамом. С неделю назад он отправился сюда, чтобы продать товар, а потом случилась эта беда. Которая всем бедам беда. То есть не сразу случилась, начала загодя предупреждать. Вначале по дороге сюда сдох упряжной козёл. А потом после целого дня пути оказалось, что и продавать-то товар некому. И как, спрашивается, рассчитываться с Рыжим Дмулем, ну с тем Рыжим Дмулем, что даёт деньги в рост, он хоть и правоверный эрбидей, но долг ни за что не простит, кабы ещё не потребовал в качестве платы Зару, его, Атрама, любимую жену. Или, того хуже, заберёт рабыню Астрадаг, красавицу, и уж вот это будет беда так беда. А может, люди добрые пожалеют бедного Атрама и захотят что-нибудь купить? Тем более что бедный Атрам всегда согласен на торг. Есть атласные девичьи ленты кручёные, мужские пояса наборные верчёные, бусы из самоцветных камней точёные…
   – Сам заткнёшься или тебе помочь? – оборвала его болтовню Остроглазка. – Снежка, – сделала она знак рыси, – поди-ка сюда. Лепёшечки хочешь? С мя-а-асом…
   Эрбидеев она тоже не жаловала. Когда десять лет назад Красный князь по уши задолжал им, их жрецы подбили его идти в поход во славу эрбидейского бога. Будто бы он единственно истинный, самый грозный и притом милосердный, а те, кто верует во всех прочих, – недоумки, грязные скоты, недостойные прощения и сожаления. Пока суд да дело, точнее, пока в дело не вступили кудесники да веды-жрецы, много народу в кровавой сваре полегло. И хоть эрбидеям крепко прищемили хвост, а Красного князя-то уж и забыли, как звали, Остроглазке с того было не легче – потеряли и деда, и отца, и обоих старших братьев. Остался только один младшенький, да и тот жив ли? И хотя эрбидей-торгаш, конечно, не жрец и у него только свой бог, отлитый из серебра, но разговор с ним один – через толмачку Снежку. Уж та живо объяснит, что и как.
   – О бог…
   При виде рыси Атрам ясно понял, что настоящая беда – вот она. Однако тут, можно сказать, ему жутко повезло. Раздался небывалый грохот, такой, что все чудом удержались на ногах: земля, словно водная поверхность, пошла волнами, и над тем местом, где прежде находился Большой горб, взметнулось до неба яркое пламя. Тут же к самой земле припала свинцовая туча, из неё, словно воплощение гнева богов, ударили толстые лиловые молнии. Жуткие, испепеляющие сполохи. Часто, смертоносным градом полетели раскалённые камни, смрадной непроницаемой стеной начал надвигаться ливень из пепла. Казалось, наступает конец всему.
   – Бог мой! – Атрам мгновенно вскочил, начал судорожно впрягаться в свою тележку с барахлом. – Спасайтесь, люди!
   Но куда ты денешься в выжженной долине среди оплавленных камней, когда вокруг горы, а с неба падает огненная смерть, неотвратимая и зловонная…
   «Ну, видать, придётся со своими лечь». Лось отыскал глазами то место, где когда-то стоял его двор, сгорбился, тяжело вздохнул; Стригун крепко обнял Соболюшку, а Славко с каким-то равнодушием смотрел, как Атрам пихает в гору свою тележку. В душе теплилось лишь бескрайнее удивление: это надо же в свой последний час думать не о душе, а о добре! Что они за люди такие, эрбидеи?.. Человек ведь окончательно проверяется тем, как смерть принимает. Суетиться не нужно, лучше принять то, что отмерено тебе, с достоинством и честью. В свой последний час оставаться человеком…
   Однако Остроглазка, похоже, знала путь к спасению:
   – Эй, что застыли, айда за мной!
   Она решительно махнула рукой, пригладила шерсть на холке у Снежки и бросилась сквозь огненную круговерть. Путь её лежал к потрескавшейся, красного известняка скале, угадывающейся неподалёку.

Пролог запоздалый. Внутренний Круг

   В главном зале Храма царила тишина. В воздухе, напоённом дыханием веков, не чувствовалось ни движения, истинные размеры помещения скрадывал полумрак… Для обыкновенного человека, не прошедшего посвящения, здесь была обитель непостижимого. В Храме действовали другие законы, иначе жило само пространство. Сознание наблюдателя менялось, всякое движение представлялось ему замедленным, а дар речи не то чтобы пропадал – просто разом пропадало желание говорить.
   Но самое главное, внутреннее пространство Храма начинало казаться бесконечно сложным лабиринтом. Предметы здесь теряли вес, в музыкальном ладе оказывалось двенадцать тонов, и можно было построить девятигранный куб. Это был таинственный, словно вывернутый наизнанку, ни на что не похожий мир. Но – только не для двенадцати безбородых сосредоточенных людей, образовавших в центре зала круг. Полузакрыв глаза, крепко взявшись за руки, эти люди, казалось, превратились в единое существо, которое вслушивалось в шёпот тысячелетий. И уши ему для этого были не нужны. Наконец один из стоящих кивнул, подождал, пока не распадётся круг, и на древнем языке промолвил:
   – Остался всего лишь день, о братья, а мы всё ещё не едины в решении. Не станет ли нашим потомкам, если они, конечно, будут, стыдно за нас? Горько мне сознавать, что кое-кто так держится за своё бренное тело…
   Это было удивительно. Обычно люди, стоящие в центре зала, общались между собой с помощью языка образов, используя тонкоматериальные связи, для которых не имеют значения расстояния. Хотя чему удивляться? Древний способ общения лишь подчёркивал важность момента. Момента, от которого зависела дальнейшая судьба земли и всех людей.
   – Да, остался всего один день, но мы успеем, – раздался голос справа, негромкий и решительный. – Расплавим Золотое Яйцо, извлечём Ар-Камень… Нам помогут жрецы-веды, они решили остаться у Пояса Силы…
   – Даже так нам всё равно не уничтожить звезду. Мы справимся лишь с её ядром, да и то ценой всех наших жизней, – с напором возразили слева. – Не лучше ли уйти и сохранить наше Знание? Миров в Поселенной хватит.
   – Это будет не наш мир, там не нужно наше Знание, да и не наше оно, – послышался сейчас же резкий голос. – Я чувствую стыд, о братья, и он терзает мне душу. Веды из Внешнего Круга остаются как один, а мы, Хранители, теряем время в сомнениях. Что сказали бы те, кто построил этот храм и оставил нашим предкам немеркнущий свет своей мудрости? Может, они открыли Ворота Вечности, чтобы мы сбежали в час опасности, словно зайцы, унося с собой не своё? Задумайтесь, о братья, прошу вас, услышьте сердцем голос души. Ведь только вам ведомо сокровенное…
   Да, они были посвящены и знали всю правду. Давным-давно, много тысяч лет назад, на землю пришло племя первенцев, могущественных то ли богов, то ли людей. Они устроили жизнь, возвели запредельный, парящий над землёй Храм Странствий с Воротами в другие миры и основали Внутренний Круг, наделив его членов, Хранителей, бесценным грузом сокровенных знаний. Прошли ещё тысячелетия – и первенцы ушли, завещав преемникам использовать полученную мудрость во благо всем людям, чтобы сохранялась благодать на земле…
   Только преемники оплошали. Дни слагались в годы, те сплетались в века… Хранители путешествовали по мирам, любомудрствовали, предавались самопознанию, постигали суть вещей. И вот он, нерадостный итог. Реками льётся кровь, позоря и уродуя прекрасный некогда мир; люди, разделившись на народы, погрязли в ненависти и злобе, а на голову им, угрожая самому мироустройству, летит неотвратимая смерть. Жуткая стремительная звезда из Чёрного Сопредельного Далёка. И если не принять меры, не встать у неё на пути, совсем скоро не будет ничего и никого…
   И снова в зале наступила тишина, глубокая, как океанская пучина. Светильники боролись с полутьмой, мгновения уходили в вечность, безмолвно парила, вращаясь посолонь, немыслимая громада Храма. А потом все Хранители вдруг глубоко вздохнули, открыли глаза и крепко взяли друг друга за руки, образовывая круг. Он был куда прочнее исполинского кольца нерушимого Пояса Силы.

Пещера

   – Снежка, давай! – приказала Остроглазка.
   Рысь привычно пошла в лаз. Девушка подняла глаза на Стригуна:
   – Теперь ты. Хватай её за хвост, если что.
   Очень скоро все, кроме неё самой и Лося, нырнули в ход. И весьма вовремя: сверху с похоронным свистом падали уже не камни – целые горы. Пелена сгущалась на глазах, першило в горле, становилось по-настоящему нечем дышать. Казалось, мир переворачивался с ног на больную голову.
   – Послушай-ка меня, любый, послушай внимательно. Ход узкий, так что… – начала было Остроглазка, заметила вдруг кузов с грязью в руке хозяйственного Лося и, невзирая на опасность, рассмеялась, потому что иначе осталось бы расплакаться или заорать от страха. – Ну молодец, не бросил… Что ж, давай раздевайся. Да не штаны спускай, дурень, ты рубаху сымай! Ага, теперь замри… – И, не давая Лосю даже слова сказать, принялась натирать его вонючей жирной грязью. – Ход узкий, ненароком застрянешь… Ты тогда не мечись, не дёргайся, не пытайся силой ломить, хуже сделаешь… Брюхо сдуй, плечи подбери, растекись, как жир в кадке… Помни: если башка пролезет, то и всё остальное пройдёт… Ну всё, давай ползи за мной.
   – Ладно-ладно, – покладисто кивнул Лось и вдруг ухмыльнулся. – Раньше, помнится, у нас с тобой ничего не…
   Он отлично понимал: стоит ему застрять – обратного пути не станет уже всем, а потому, едва Остроглазка исчезла, взялся за оставшуюся грязь. Щедро намазал голову, лицо, широченные плечи… Тяжело вздохнул и не ужом – заморским змеем-удавом подался осваивать лаз.
   Двигался не спеша, с достоинством, уважая древнюю скалу. И то ли ход был достаточно широк, то ли грязь помогла, то ли что другое, но ничто не помешало ему, не преградило путь – тяжело дыша, обдирая кожу на плечах, Лось в конце концов выбрался на свободу. Из кромешной тьмы, очерченной стенами лаза, в такую же плотную, но неограниченную темноту. Правда, висела эта темнота не долго.
   – Куда ж это кресало запропастилось… – ворчала вполголоса Мышка. – А, вот ты где!
   Ударил звонкий металл, полетели веером искры, принялся раздуваемый дыханием трут. Робкий язычок огня поддержала берёста, пробудила к жизни фитилёк моргалки – в чадном пламени стали различимы Славко, Соболюшка, Стригун, рысь… и сама Остроглазка, держащая в руке лампу. При виде Лося все дружно охнули, отшатнулись, едва не закричали хором: «Чур меня!»
   – Это дело поправимое. – Остроглазка уже стояла возле стены, где в нише была устроена целая кладовочка.
   Вспыхнул факел – добрый, из пропитанной горным маслом пеньки. Остроглазка подняла его повыше над головой. Стало ясно, что спасаться довелось в пещере, небольшой и невзрачной, зато сухой. Ни тебе играющих на стенах кристаллов гипса, ни красивых натёков на потолке, вообще ничего. Только в самом дальнем углу угадывалось озерцо. Да какое там озерцо, так, невзрачная лужа с мутной, заросшей зеленью водой. Болото в пещере. И тоже с целебной грязью, наверное!
   – Иди умойся, – наклонила факел в сторону лужи Остроглазка. – Да особо не плещись, плёнку на поверхности не повреди… Это плесень зацветает, лучшее средство от лихоманки и гнойных ран. Дай-то боги, чтобы нам не пригодилось…
   Едва Лось отошёл, как Снежка навострила уши, дёрнула хвостом и глухо зарычала. А потом оскалила клыки и неслышно пошла к стене пещеры. Туда, где чернело устье хода.
   – Эге, – сразу насторожилась Остроглазка и ловко – видно, было не привыкать – вытащила нож. – Похоже, к нам гости!
   – Незваные, – кивнул Стригун, выхватил засопожник, нахмурился и пошёл следом за Снежкой. – Сейчас посмотрим.
   Славко же между тем, сколько позволял свет, оглядывался. Прикидывал, что к чему, смотрел по сторонам. Щербатые стены, покрытый песком пол, отвыкший от солнышка воздух. Что делать в такой пещере, кроме как любоваться расцветающей плесенью? Зачем, спрашивается, кладовочка в стене, зачем факелы, моргалки, дымницы, баклага – судя по мерзостному запаху, с тягучим горным маслом? Нет, пещера явно не сама по себе. Это сени, преддверье. А раз так, должно быть и продолжение.
   Тем временем послышались кряхтенье, шорох, ругань на незнакомом языке, и из лаза показалась цепкая рука. Затем – кудрявая голова, волосатые плечи, немыслимо изогнутая спина. Миг – и взглядам предстал запыхавшийся Атрам. Без тележки, конечно, зато с исполинским мешком. Как он протащил его узким лазом, одни только боги знают. Вернее, один бог – Атрамов.
   – О, только не гоните меня назад, – сломался в поклоне молодой торговец. – Вот, берите, отрываю от сердца, всё самое дорогое и лучшее: фардаросская парча, залихманский шёлк, андобийская с блестками финифть… Только не гоните!
   При этом он бухнул свой мешок перед лапами Снежки, и глаза его наполнились скорбью – ох, что же скажет Рыжий Дмуль? Ну, тот самый ужасный Рыжий Дмуль, что даёт под проценты деньги? Да уж, видит бог всемогущий, ничего хорошего бедному Атраму он точно не скажет…
   – Хм… – Остроглазка посмотрела на него оценивающе, поиграла задумчиво ножом. – Бери-ка ты своё добро и вали отсюда, чай дорогу знаешь. Не то кисоньке скормлю!
   Вроде бы и не след держать сердце на всех подряд эрбидеев, да вот зацепило её. Нет бы, гад, по-человечески попросить, от души. Иного не придумал – суёт барахло. Вот она, эрбидейская порода. Думает, всё в этом мире продаётся. А вот тебе!..
   – О, только не гоните. Только не назад, – рухнул на колени Атрам. – Там снаружи такое… Там преисподняя наизнанку… – И он непритворно всхлипнул. – Там, клянусь жёнами, смерть!
   Какая парча, какой шёлк, какие залихманские кружева…
   – Ну… Ладно уж, оставайся, коли пришёл, – сменила гнев на милость Остроглазка и тяжело вздохнула.
   А в этот миг, словно подтверждая слова Атрама, снаружи гулко загрохотало. Охнули древние скалы. Посыпались камни с потолка, воздух ощутимо вздрогнул, пламя светильников чуть не сорвалось с фитильков… Снежка, забыв про едва не предложенного ей эрбидея, подскочила к хозяйке, ухватила её зубами за подол и, пятясь, потянула в полумрак. На кошачьей морде с длинными бакенбардами и жёлтыми горящими глазами было написано беспокойство. Впрочем, Остроглазка и сама уже всё поняла.
   – Люди, за мной! – пронзительно, так что эхо заиграло, крикнула она и рванулась к схрону в стене. – Берите дымницы, факелы, кто сколько может! Странник, на тебе баклага с горным маслом… А теперь, – она вскинула факел над головой, – все за мной, и не отставать!
   Мешкать и впрямь было некогда. Пол ходил ходуном, стены, страшно трескаясь, дрожали, со сводов уже не просто камни летели – там раскачивались, готовые рухнуть, красные глыбы известняка. Казалось, какой-то великан бил исполинским гудящим молотом, выковывая гибель всему живому. И вместо наковальни у него скала. Остроглазка бегом бросилась мимо озерца, туда, где смутно виднелся лаз, вполне достаточный, чтобы ползти на четвереньках.
   – Странник, держи за хвост Снежку. Снежка, вперёд! – распоряжалась Остроглазка. – Потом ты, Соболюшка, потом эрбидей, дальше Стригун… А тебе что, особое приглашение нужно? – Она сунула руку прямо в воду озерца и, схватив за волосы, заставила вынырнуть отмокавшего в воде Лося. – Живо двигай!
   – А?.. – Тот с плеском поднялся на ноги, отчего всколыхнулась драгоценная плёнка. – Чё?
   Как и все уважающие себя люди, Лось привык всё делать обстоятельно. А потому разделся догола и собрался мыться тщательно и неспешно. А что? Вода хоть и мутная, зато приятно тёплая, а грязь на роже хоть и вонюча, но мылилась не хуже щёлока. Хорошо-то как, благостно, особенно когда уже с неделю в баньке не был…
   – А ничё, – в тон ему отозвалась Остроглазка, невольно скользнула взглядом сверху вниз. – Через плечо. Али не чуешь ничего?
   Лось кое-как смахнул пену с лица… Объяснений ему не потребовалось: одним прыжком влетел в штаны, разом подхватил вещички и как был – огромный, босой, сплошь в коросте отволглой грязи – рванул к лазу в стене. Остроглазка, наоборот, двигалась плавно, чтобы не затушить огонь. А ещё она прекрасно знала: каждому отмерено своё. Спеши не спеши, судьбу не обманешь. Ей, говорят, даже боги подвластны…
   Длинный коридор вёл вниз. Не круто, но весьма ощутимо. В лицо всё заметней тянуло воздухом, настоянным на дыхании земли. Запах напоминал тот, давешний, изрыгаемый огненными провалами, только, хвала богам, неизмеримо слабей. Ход, постепенно расширяясь, наконец закончился, и в свете пары светильников, зажжённых от факела Остроглазки, стало ясно, что они достигли очередной пещеры. Огромной и завораживающе прекрасной, не чета «сеням», оставшимся наверху.
   Свод, стены, пол украшали бесчисленные наросты и наплывы в виде сказочных колонн, сосулек, гребешков, невиданных грибов. А расцвечено это великолепие было всем богатством красок – от ярко-красного цвета до снежно-белого через бурый, розоватый, телесный. Казалось, здесь потрудились прекрасные мастера, да не смертной – божественной природы. Не обошлось и без озёр. В пещере их было целых два. Одно – спокойное, похожее на перевёрнутое зеркало, с холодной прозрачно-изумрудной водой. Другое – пузырящееся, густо окутанное паром. Оно-то и источало дыхание земли.
   – Ух ты! – восхитился Лось.
   У Соболюшки перехватило дыхание, Стригун придвинулся поближе, дабы испытать на ощупь всю эту красоту, и в этот момент пещера вздрогнула. Ходуном заходил пол, с треском полетела вниз вычурность творений, пошло волнами, может быть впервые за тысячи лет, изумрудное зеркало озера… В который уже за сегодня раз показалось, что на землю обрушилось небо и наступил конец всему. Однако показалось лишь на миг – судороги пещеры прекратились.
   Страшно подумать, что с ними сталось бы, промешкай они в гостеприимных «сенях»…
   – О боги, – первой поняла, что к чему, Остроглазка.
   Метнулась к стене, наклонила факел к устью хода… Затаила дыхание, подождала, полузакрыв глаза… и громко выругалась. Пламя даже не дрожало – не было тяги. Проход завалило, но насколько непроходимо?
   Мужчины принялись со всей обстоятельностью исследовать ход. Открывшаяся правда не радовала: на том конце лаз перекрыла огромная глыба. Такая, что не то что сдвинуть – пошевелить возможности не было. Походники оказались взаперти.
   – Ох, боги, – тяжело вздохнула Соболюшка. – Знала, что помру, но чтоб в мышеловке…
   Она не боялась смерти, она боялась увидеть, как умирает Стригун.
   – Да нет, не в мышеловке, – ободряюще улыбнулся ей Славко. – Скорее, тут для крыс западня!
   Действительно, судя по звукам в темноте, пещера была полна крыс. И это было скверно. На что способна дюжина голодных крыс, любой ребёнок знает. А две дюжины? Три? Дюжина сотен?
   – А что нам крысы! – обнял Соболюшку за плечи Стригун, приник губами к тёплому ушку. – И на них управу найдём…
   На самом деле думал он вовсе не о том, как отогнать крыс. В кошеле на поясе в заветной склянке у него хранился золотистый порошок из заморья. Одна его крупица вселяла в человека радость, три – делали непобедимым исполином, ну а пять и больше… Сон, беспробудный сон, вечное небытие, тихое упокоение без мук и страданий. Так что пусть содрогаются скалы, пищат мерзко крысы, сгущается мрак. Плевать. Дивного порошка хватит на всех…
   – А по мне, так тут пока неплохо, – сказал Лось и без раздумий направился к парящему озеру.
   Поплескал рукой, удовлетворённо крякнул, заново вылез из штанов и плюхнулся в воду. Истомно горячую, весело пузырящуюся, приятно согревающую душу и тело. Правда, несколько пахучую, так на это плевать.
   О будущем он пока не загадывал, не привык. Думай не думай – всё во власти богов. Хорошо сейчас, ну и ладно; как говорится, живы будем – не помрём. Вымокнув как следует в парящем озере, Лось, благо бежать было недалеко, бросился в объятия холодного, выкупался с уханьем в леденящей воде и красный как рак возвратился обратно, в горячую. И так по кругу несколько раз, пока не надоело. Наконец, чистый, довольный, пропахший земными недрами, он начал одеваться и… внезапно обнаружил, что потерял рубаху. Вот так. Пояс, сапоги, порты, нож, кошель, безрукавка – всё на месте, а рубахи нет. Потерялась. То ли когда на брюхе полз через первый лаз, то ли когда на четвереньках – через второй. А ведь несовместно-то перед девками без рубахи. Да и перед мужиками, если подумать. И вообще, не лето красное…
   «Ладно, чего-нибудь придумаем». Вышел Лось к камню, на котором дымила чадница, выслушал от собравшихся поздравления с лёгким паром и, не обнаружив Атрама, позвал:
   – Эй, ухарь-купец, ты где, эрбидейская душа? У тебя тряпья вроде изрядно.
   А про себя удивился. Вот же странный народ. Не с людьми у огня – с крысами в темноте.
   – О да, конечно, конечно… – вынырнул откуда-то Атрам, в руках он держал заветный мешок, пронесённый через все препоны. – Имеется изрядно. – Он ловко поладил с тесьмой, привычно открыл горловину и принялся показывать товар. – Это вот бархат, это шёлк, а это, – в его голосе послышалось благоговение, – парча. Фардаросская, настоящая.
   Парчу эту обычно резали на тонкие, но всё одно дорогущие ленты – кому цельная-то парчовая одежда по плечу? Чай не князья…
   – Настоящая, говоришь? Из Фардаросса? – криво усмехнулся Лось. – Давай, пойдёт. – Расстелил прямоугольником на полу шитую золотом материю, с треском прорезал в середине крест, просунув в отверстие лохматую голову, надел на себя мешком. Крякнул, старательно обмял, подпоясался атласной ярко-красной лентой. – Ну и как?
   Хорошо, что дело происходило в полутьме. Выглядел он как ряженый. Народ дружно захохотал, радуясь возможности отвлечься от горьких дум о жизни и смерти. Только Атрам, старательно способствовавший облачению, со страхом и надеждой спросил:
   – Значит, коли вы взяли дар, то уж не будете меня убивать?
   – А зачем нам, чудо бородатое, тебя убивать? – удивился Лось, кашлянул, державно пошуршал парчой. – Большой артелью, оно всяко веселее…
   – Как зачем убивать? – в свою очередь удивился Атрам. – Богу жертву… Чтоб добрее был… Путь чтоб открыл…
   Ясно было: попади Лось с отрядом эрбидеев в такую же беду, небось уже лежал бы на алтаре.
   – Что ж у вас за бог-то такой? – Лось даже плюнул в темноту. – То не бог, а хищный аспид. Мы своих богов любим и славим… просим кое о чём иногда… а бояться на что? Это как жене с мужем жить, который, чуть что, за дубину…
   – Богов не может быть несколько, – дрогнувшим голосом возразил Атрам. – Бог созидающий один. Всё остальное от врага его. И зовется язычеством…
   А он, оказывается, был совсем не трус. Не тряпка и не слизняк. Ишь вскинулся, когда за живое зацепило. Ведь мог бы и промолчать. Знал небось, как часто укорачивает жизнь длинный язык…
   – Дай-ка я, чтобы понятно тебе было, расскажу сказку, – встрял в их разговор Славко. – Хочешь – слушай, хочешь – нет, тебе решать… Ну так вот. Давным-давно, так что и помыслить страшно, великая Мать родила этот мир. Тверди и хляби, своды небесные, всё видимое, невидимое и живое… А потом у неё появились другие дела, и, чтобы мир наш не остался без присмотра, Она оставила его своим детям. Кому поручила землепашество, кому – небесный огонь, ещё иным – любовь, плодородие, круговорот года… Твой бог, – он посмотрел на замершего Атрама, – страшен и непостижим, наши – близки и понятны. Мы можем ощутить их тепло, почувствовать любовь, испытать всю силу заботы о земных внуках. Так что, будь уверен, человеческие жертвы им не нужны…
   Что касается рыси – Снежка не оставила пустым алтарь своего живота. В темноте то и дело слышались мягкие прыжки, судорожный писк, резкие удары когтей. Затем – довольное чавканье. Наконец, важная и довольная, Снежка вышла на свет, да не просто так – с гостинчиком. Большой, только что задушенной чёрной крысой, которую и возложила к ногам хозяйки.
   – Спасибо, милая, – оценила преданность любимицы Остроглазка, погладила между стрельчатыми ушами…
   Рысь уютно устроилась неподалёку и принялась наводить чистоту. Вся морда у неё была в крови.
   – Ну, хоть Снежка точно с голоду не помрёт. – Лось глянул на крысу, кашлянул, проглотил слюну. До того, чтобы питаться подобной дичью, походники ещё не дошли, но кто знает… – Как по мне, и нам не мешало бы подхарчиться… Всяко на полное брюхо думать способнее!
   Сущую правду сказал.
   Ладно, доели припасы, напились вкусной местной воды, начали уже без суеты осматриваться кругом…
   Выхода из пещеры не было. Одно добро – в подземелье хватало воды, в озере даже водилась рыба, но то была лишь отсрочка. Когда погаснут лампы и наступит темнота, вместе с пламенем умрёт и надежда.
   Лишь Остроглазка отказывалась расставаться с надеждой.
   – Видите, вон там? – показала она на стену, где были устроены каменные ступени к карнизу под потолком. – Здесь наш род уже много лет добывает чёрную целительную смолу. В этом году его ещё не брали, а ведь он отлично горит…
   И сама заискрилась улыбкой, хотя понимала, что и это всего лишь отсрочка. Продлённое ожидание смерти.
   Славко вырос на том, что с последним вздохом жизнь не кончается. Зачем попусту загадывать о будущем вместо того, чтобы пребывать всей душою здесь и сейчас?.. Славко с наслаждением поел, напился вкусной воды и, вытащив заветный клубок, подаренный Кудесником, принялся разматывать лыко.
   – Ух ты, потаённая книга, – посмотрела с восхищением Остроглазка. – Ты что, и взаправду разумеешь, а, Странник?
   В её роду узелковой мудростью не владел никто, даже отец деда. А уж тот чего-чего только не знал!
   Славко даже головы не поднял.
   – Угу, – буркнул он. – Не мешайся пока, ладно?
   Безошибочно, полагаясь на внутреннее чутьё, он нашёл направление с восхода на закат, определил время, нужным образом повернул клубок… и глазам своим не поверил. Тихо выругался, начал пересчитывать узелки… А когда удостоверился, что всё правильно и ошибки никакой нет, посмотрел на Остроглазку:
   – Под нами туннели в три яруса, идущие далеко за горизонт… Ты ничего про это не слыхала?
   – Слухами земля полнится, – усмехнулась та. – Да ещё как… Ну-кась пойдём.
   Она повела Славку вглубь пещеры и остановилась у большого красно-жёлтого, в рост человека, камня.
   – Вот под ним-то, говорят, и проложен лаз в те туннели. Да только камень этот поди сдвинь… Я помню, совсем девчонкой была, как дядька собрал всех наших мужиков, со слегами приходили… и всё зря. Ну а зазывать ватагу со стороны, пещеру показывать… Кормилицу нашу…
   «Ну конечно, кормилицу…» Славко внимательно слушал, поддакивал, кивал, а сам всё смотрел на странный камень. Видом – точь-в-точь отметина у него на плече… Замысловатая такая звезда с ребристыми лучами, словно распираемая изнутри… Наконец он вздохнул, поднял голову и посмотрел на Остроглазку:
   – Значит, со слегами приходили? – Хмыкнул, отвернулся, крикнул в полутьму: – Лось, Стригун, купец… Подсобите.
   Ладно, навалились вчетвером, да так, что затрещали связки. И конечно, без толку, камень даже не пошевелился. Сколько же надо мужиков, чтобы сдвинуть его? Двадцать? Тридцать? Полста?
   – Без толку, не сдюжим. – Лось махнул рукой, с досадой сплюнул и так, чтобы не слышал никто, шепнул Остроглазке: – Пойдём-ка выкупаемся, вода больно хороша. Уж я тебе спинку потру…
   – А то я не знаю, какая тут вода, – усмехнулась та, явно соглашаясь. – Ладно, пойдём, искупаться с дороги самое милое дело…
   Вскоре все потянулись поближе к воде – кто стирал, кто плескался, кто просто нежился среди бурлящих пузырей. Не пошли только Снежка и Атрам. Рыси для полного омовения хватило длинного языка, эрбидея же останавливало убеждение: смывая грязь, смываешь удачу. А удача, похоже, им всем была ой-ой как нужна…
   «Хорошо-то как…» Славко, полузакрыв глаза, лежал в горячем озере, отдаваясь слабым толчкам и щекотке булькающих, наполненных дыханием земли пузырей. Парящая, настоянная на каменных разломах вода с лёгкостью держала тело, спину баюкали пробивающиеся из недр воздухи… казалось, что это не купание в пещерном озере, а сказочное парение в ночном небе, на котором почему-то вдруг погасли все звёзды. Все, кроме одной – пенькового фитилька, смердящего горным маслом. Постепенно Славко погрузился в некое подобие дрёмы, странной, напоминающей забытьё. Всё внешнее вдруг разом исчезло для него, стало каким-то блёклым, не имеющим ни малейшего значения. Не осталось ничего, кроме голоса учителя, – тот доносился из немыслимого, неописуемого высока.
   – Али запамятовал, Славко? – говорил Кудесник. – Только в полном покое духа возможна истинная сила. Не напрягай тело и чувства, не мешай силе проснуться ото сна. И помни: любая земная вещь – только тень настоящей небесной вещи. А потому и смотри на неё как на тень – бесплотную, зависимую, не имеющую веса…
   – Да, учитель, – шёпотом отозвался Славко.
   Поплыл к берегу и, оставляя на полу мокрые следы, снова пошёл в глубину пещеры, где молчаливо ждал камень. Неподъёмный, в облике таинственной лучистой звезды… Другое дело, сейчас он казался Славке каким-то пористым, ноздреватым, вроде бы даже зыбким, похожим на холодец. Можно было с лёгкостью потревожить его, приподнять, изменить, если будет на то желание, его зримый вид. Славко так и сделал. Запустил в камень пальцы, будто в подушку с пухом, да и отодвинул в сторонку – играючи, не произведя ни звука. Под камнем обнаружился отвесный лаз с винтовой лестницей, напоминавшей длинную змею. Изнутри струился призрачный обманный свет. Будто розовый дрожащий пар поднимался из самой преисподней…

Когда отцы были молоды

   День стоял тёплый, благостный, ни ветерка. Яркий шар солнца, выкатившийся на небосвод, посылал на землю щедрые лучи. В ласковом свете, свободно проникающем в красные, прорезанные на все четыре стороны окна, было особенно хорошо видно всё великолепие столовых покоев князя. Это было просторное, устроенное на самом верху хором в три жилья помещение, являвшее собой даже не горницу, а светлицу: помимо красных окон, больших, с дуговыми верхами, имелись и малые, прорезанные без числа. Подволоки здесь были обшиты тёсом и обтянуты красной кожей, полы набраны из дубовых плах и застланы коврами, полавочники на лавках, наоконники, что у окон, – сплошь из шёлковой, с золотым шитьём дорогой материи. Вдоль стен и в углах стояли скрыни, притягивали взоры приземистые поставцы. Мало что на них сверкала богатая посуда, так ещё и были разложены драгоценные безделки: серебряные яблоки, золочёные фигурки, целый малый город с башнями, вырезанный из кости. И махали маятником хитрые, не нашей работы, часы – по кругу играли на солнце, переливались яркие камешки.
   За дубовым длинным столом, крытым браной скатертью, сидели пятеро: сам князь Любомир Кадашевич, первый воевода боярин Крементий Силыч и гости – князь без вотчины Златолюбр Негожевич, младший брат его Лихобор и учёный человек из эрбидеев, имя коего было и не произнести, не сломавши язык. Трапеза, как говорится, была уже в полупире: выпили, как водится, крепкого, закусили ржаным хлебом, съели разварную свиную голову с чесноком и хреном, отведали «богатых» щей с курицей и сметаной. На столе изобильно стояло пиво, меды, крепкое вино, однако пробавлялись всё большей частью квасом, пили ягодный, с патокой, имбирём да корицей взвар.
   Князь Любомир ел очень мало, хмурился, сглатывал то и дело, устало опускал глаза. В жизни никогда не болел – и вот поди ж ты, с месяц назад навалилась беда. На чистом прежде теле завелись болезненные нарывы, навалилась слабость, душу норовила вытрясти лихоманка. Вот и сейчас, жарким солнечным днём, он с трудом прятал озноб… Что-то будет зимой? Если, конечно, он доживёт до зимы. А то ведь лекари-то со знахарями только головой качают да руками разводят, не ведают, что за недуг. А тот то ослабеет, затаится, то опять играет, как кошка с мышью. Не милы стали князю ни жёны, ни наложницы, ни ратное дело, ни охота, ни радость всей прежней жизни – соколиный бой…
   Хотелось одного – лечь в постель и притихнуть под меховым одеялом, отвернувшись к стене. Но нельзя. Нельзя князю показывать чужим людям слабость и немочь.
   С седмицу назад пожаловали незваные гости. Бывший сосед, князь Златолюбр, с младшим братом – и учёный эрбидей при них. Ну и как откажешь убогому? У Златолюбра теперь ни кола, ни двора, ни доброго имени. С год тому назад его люди, боярские, простые и торговые, собрали Большой Сход – да и погнали его с княжения. Припомнили и оскудевшую почему-то казну, и жадность, и бесчиния, и поруганных жён, и непочтение к богам. Приплели к делу давние кривотолки, что будто бы к его матери княгине залетал в окно, да не раз, Огненный змей…
   Как же не помочь убогому, не обласкать, не накормить, не пустить на ночлег?.. Это потом только потихоньку выяснилось, что никакой Златолюбр не убогий. Презрел отеческих богов, набрал денег у эрбидеев… и, видно, в отплату взялся прельщать их верой всех, кто под руку попадал. Стал ездить с младшим братом по городам и весям, искать оступившихся, погрязших в грехе. И наставником при братьях – чужеземец, у которого не пойми что на уме…
   Они и к Любомиру подход нащупать пытались. Князь их пока не гнал, но уже об этом подумывал. Потому разговор за столом не клеился, жевали в тягостном молчании.
   Когда подали варёную лапшицу с топлёным молоком, князя окончательно взяла в оборот лихоманка-беда: заставила захлебнуться неудержимым кашлем. Когда он отнял ладонь от уст, увидел на ней красные брызги.
   А эрбидей подлил себе молока и веско изрек:
   – Болен ты, князь, и болен тяжело. Знай же, наш бог милостив к болящим, в его воле даровать исцеление истинно верующему. А ещё – злато, серебро и каменья, играющие на радость душе…
   Вот так. Раньше всё намекал, а сейчас как будто срока дождался. Наплюй, мол, ты на своих богов, князь, предай веру предков – и спасёшь не только жизнь свою, но и богатство.
   Любомир мысленно обозрел свою державу, не самую обширную, но крепкую. Ему было чем гордиться. Казна полна, бабы рожают, поля тучны, рать уже несколько лет никто на прочность испытывать даже и не пытается… И такой-то стране на эрбидейском боге свет клином сошёлся?.. Проживёт небось и без князя Любомира, выберут люди другого, не хуже…
   Да и самому ему на погребальные сани, пожалуй, рано садиться. Воевода Кремень давно зовёт съездить к Властилене, знахарке и ведунье. Твердит, что та все напасти изводит… А не пошли бы они все трое подальше – жалкий эрбидей и братья-предатели, отвергнутые своим народом?
   – В свою, значит, молельню зовёшь? – Князь даже про озноб и слабость забыл, но голос остался спокойным. – Знаешь, друг, а мне и под своим небом дышится вольно… Что я у твоего бога забыл?
   Златолюбр Негожевич, не первый год знавший Любомира, распознал окончательный и бесповоротный отказ. Станешь наседать – как бы потом не пришлось дальним путём объезжать городские ворота. Златолюбр аж побагровел от досады. За глаза его называли Красным князем, потому как волосы, усы, брови, заплетённую в косицу бороду он красил густым отваром заморской травы. А ещё, но уже совсем втихомолку, называли князя с братом Белоглазыми. Причиной тому были их глаза, покрытые мутной белёсой пеленой, напоминающей третье веко змеи… Может, и вправду княгиню-мать навещал ночами Огненный змей?
   – Обижаешь, княже… – только и выговорил Златолюбр.
   – Обижаю? – усмехнулся Любомир Кадашевич. – Нет, бывший друг, ты сам себя оплевал… И вот что. С завтрашнего рассвета вы мне больше не гости.
   И Златолюбр, и брат его бойцы были отменные. Однако сейчас сила уж точно была не на их стороне. Они молча поднялись и покинули светлицу, уведя с собой эрбидея. Только раздалась уже откуда-то снизу громкая злая ругань…
   – Ну и правильно, княже, давно пора. – Боярин Крементий Силыч кивнул и принялся за кисель. – А со здоровьем хватит тебе шутить. Послушай меня уже наконец, а то смотреть на тебя скорбно.
   Князя он помнил ещё мальчишкой, заменил ему рано умершего отца, а потому воспринимал его недуг как-то по-родственному остро. Вот ведь навалилось злосчастье, и в чём корень, непонятно.
   – Ладно, воевода, уговорил. – Князь без толку раскрошил тестяную шишку, поёжился, отодвинул, тяжело вздохнул. – Будь по-твоему. Давай зови эту свою Властилену.
   Он до недавнего времени никогда не сталкивался с ворожеями, незачем было. А тут такая, что слава впереди бежит… Стыд сказать, сделалось ему страшновато. «Может, всё-таки пройдёт сама собой эта хворь…»
   – Э, малец, скажешь тоже, зови, – улыбнулся воевода, отчего усы у него смешно встали дыбом. – Это же Властилена, Владычица Стихий, у неё сам Хозяин леса в помощниках ходит… Её займище за просто так не найдёшь – заблудишься, заплутаешь, по кругу замотаешься, хорошо, если в болото не угодишь. Властилена на то и Владычица, сама тебе дорогу открыть должна. Завтра утречком орлов позову, пусть слетают к ней, попросят за тебя. Ну а дальше уж, – он вздохнул, – всё в руках божьих…

Ворожея

   На займище Властилены поехали впятером: сам Крементий Силыч, подвоевода Ивдей и трое воев, лучшие из лучших. Кони осторожно ступали по тропе, слушали лес. Вверху парил большой чёрный орёл – указывал дорогу. День стоял тихий, ясный, однако воевода всё хмурил брови, подозрительно смотрел по сторонам. Ну, во-первых, лес, где случается всякое, а во-вторых… не на дружеский пир ехали – собирались волшебницу навестить. Воевода вспомнил, как три года назад князь Гадарай обратился за помощью к Властилене, а потом по недомыслию стал о ней же распространять непотребные слухи. И что? С гулом налетел воздушный вихрь, чёрная воронка, всё сметавшая на своём пути. Играючи превратила она в щепу княжеские хоромы, да так, что сам князь, находившийся дома, говорят, испоганил штаны. Что забавно, ни одна изба по ту сторону тына нисколько не пострадала…
   …Для дневки облюбовали небольшую полянку, надёжно укрытую елями. Огня разжигать не стали. Расседлали лошадей, пустили щипать пушистую травку, себе достали сала, хлеба, мёда, солёной рыбки… Братски пустили по кругу флягу с ядрёным имбирным кваском. Ели воины, пили, неспешно вели разговор. Пока всё было привычно.
   Чудеса начались позже, когда пошёл дремучий лес, сплошь заваленный буреломом. Сущая засека против супостата, тут не то что конному – пешему нет лёгкого хода. Однако в жутком нагромождении вдруг обнаружился проход вроде просеки – какая-то непонятная сила будто исполинским клинком прошлась по стволам, выкорчевала пни, расчистила и разгладила вздыбленную землю. Получилась торная дорога – два всадника спокойно разъедутся, скачи не хочу. Только скакать гости не торопились, ехали с оглядкой – всё непонятное может оказаться опасно.
   Однако ничего плохого, хвала богам, не случилось, и они без помех выехали к болоту. Зыбкому, полному бездонных ям, опасному даже на вид. По такому только кулику ходить, да и то на цыпочках.
   Однако чудеса всё продолжались – в болоте, как и в засеке, против всякого ожидания обнаружился проход. Да не какие-нибудь там хлипкие гати – самая настоящая дорога, сухая, не колейная и прямая как стрела. Кто её строил, кто её мостил – где взять ответ? Воевода с ратными людьми пустыми вопросами и не задавались – покрутили головой, пригладили усы… да и порысили себе по дубовым торцам вперёд, только копыта застучали.
   По сторонам кормились утки и кулики, наливались соками рдест, осока и камыши, тихо вилась над водой прозрачная дымка… Кому расскажи – нипочём небось не поверят!
   Наконец трясина кончилась, потянуло грибами, вновь пошёл боровой лес. И никто даже не удивился, что огромные мачтовые сосны на пути стояли ровным строем, отмечая и указуя края дороги. Прямой, широкой, крытой, словно бархатом, зелёным мхом. Ехали по ней опять же недолго. Над деревьями мелькнула тень, и впереди на дорогу опустился орёл. Золотые глаза вещей птицы внимательно разглядывали людей…
   – Стой, ребятушки, стой!.. – Кремень, словно вправду понял орла, спрыгнул наземь. – Дальше только пешком!
   – Ну как скажешь… – Князь кивнул, сделал знак остальным. – Слезай.
   Все спешились и повели коней, с удовольствием разминая ноги, – судя по всему, шагать оставалось недолго.
   И точно, скоро деревья расступились и открыли взору просторную поляну. Посередине, образуя круг, стояли семь исполинских необхватных дубов, необыкновенно древних и, видимо, полых внутри. Все они были соединены крытыми переходами, и это могло означать только одно: да, внутри дубов было устроено жильё, и, судя по исполинским размерам, под вековой корой нашлись места и для повалуш, и для сенников, и для горниц. Тут же стояли просторные клети, были устроены мыльни, погреба и ледники. Край поляны был вскопан под огород, а трудились в том огороде…
   – Охти, боги… – Крементий Силыч округлил глаза.
   Ивдей невольно тронул меч. Лучшие вои и те вздрогнули:
   – Так это же лесные люди!
   Да, огородом здесь действительно занимались лесные люди. Во всём своём неприглядном естестве. Огромные, страшные, по-звериному лохматые, голыми руками способные сломать хребет дикому туру. Говорят, они умели отводить обычным людям глаза, отчего их толком-то никто особо не видел. Сейчас они просто не обращали внимания на чужаков. Осенние работы были куда важнее.
   «Ну хороши… ну здоровы… Таких бы пару сотен в Правое крыло», – мысленно облизнулся Крементий Силыч, оценивающе прищурил карий глаз, а в это время отворилась дверь – и на крыльцо, устроенное у ближнего дуба, вышла женщина в червчатой рубахе. При виде её лесные люди ещё злее взялись за работу, а орёл опустился на ближнюю ветку и потянулся к женщине, напрашиваясь на ласку.
   Приезжие, не сговариваясь, достали землю руками:
   – Поздорову ли, Властиленушка? Всё ли у тебя ладно?
   Один князь мало не промедлил с поклоном. Он-то, ехавши сюда, почему-то ждал, что Властилена окажется дряхлой старухой, наверняка горбатой, а то ещё и с клюкой. И что?.. Такой красавицы он отроду не видывал. И дородна, и осаниста, и пригожа собой, и смотрит величаво, как царица или княжна. Не понять только, баба или девка: ни венца, ни косы, ни убруса, ни кики на волосах…
   – Хвала богам, – сверкнула белыми зубами Властилена. Отняла руку от орлиной головы, и громадная птица встряхнулась, обретая обычную горделивость. Властилена же величаво повернулась к гостям и негромко обратилась к воеводе Кремню: – Мыслю, боярин, выступим завтра, как только рассветет. Сегодня же будет вам баня, стол, мягкая постель… Сейчас пришлю человека, он позаботится обо всём. Эва!
   Она хлопнула в ладоши, и как из-под земли появился человек. Из лесных, но, хвала богам, только наполовину. Не слишком здоровый, не особенно волосатый, к тому же одетый в рубаху и порты. По-человечьи, правда, он не говорил.
   – Ы-ы-ы, – показал он на просторную, хорошо протопленную мыльню, радостно кивнул и взялся обихаживать лошадей.
   – Вот и ладно, – кивнула Властилена. Лукаво изогнула бровь и вновь обратилась к боярину: – Ты, воевода, не обессудь, у меня дела пока. – Вздохнула, посмотрела в небо. – Вы, гости дорогие, не скучайте, отдыхайте.
   Князя Любомира вдруг уколола мальчишеская обида. Дивная красавица почему-то не обращала на него никакого внимания. Хоть разворачивайся и домой скачи! Он, пожалуй, и поскакал бы, да коня жалко…
   Мыльня была знатная, осиновая, с печью для мытья, с просторным предбанником. Ужин – простой, но обильный и вкусный, какой и подобает мужчинам, знатно потрудившимся за день…
   Назавтра, как опять же подобает мужчинам, поднялись до рассвета.
   Властилена была одета по-походному, во всё мужское. Князя уже не коробило такое пренебрежение обычаем, напротив, стало казаться, будто обычаи просто не имели над ведуньей никакой власти. Излюбленный червчатый, тёмно-красный, цвет очень шёл ей.
   Лесные люди подвели ей огромного лося, взнузданного и осёдланного. Длинные рога были кое-где вызолочены, сбруя шита бисером. Властилена и сидела на красавце-быке как настоящая царица, владычица водоёмов, дубрав и полей. Сохатый понёс её вперёд так проворно, что закалённые в походах, привычные ко всему воины едва поспевали.
   Стрелой пролетели боровой лес, миновали болото, играючи одолели кольцо дремучего бурелома… Солнце стояло по-прежнему высоко, когда впереди показались башни караульного городка. Ещё немного, и стали видны надолбы – крепкие дубовые брёвна, на треть вкопанные в землю. Причём это были надолбы не «в две кобылы», сквозь которые пеший всё же пройдёт. Их выстроили ладно, на совесть, непролазной стеной. Здесь начинались владения воеводы, так что Крементий Силыч занял место во главе. Караульщики хорошо знали хозяина в лицо – без препон въехали в ворота. Вокруг стало угадываться присутствие людей – взору предстали наливающиеся поля, кормящийся в разнотравье скот, простенькие, с избами в одно жильё, скромные крестьянские дворы. Под копытами лошадей бежали уже не лесные стёжки-дорожки, а вполне себе разъезженная ухабистая дорога. Она в конце концов привела к земляному валу, по верху которого был устроен тын. Сразу за валом начинались слободы. Здесь жили огородники, гончары, котельники, серебряники, мясники… всех не перечтёшь. Тут же располагались дворы людей служивых, стояли кое-где хоромы бояр и богачей. Всё сразу стало повеселей, поярче, побогаче. Только дорога как была ухабиста и разбита, так и осталась. Ещё хвала богам, что не было дождя.
   Скоро стала видна стена, опоясывающая городские посады. Дополняемая снизу глубоким рвом, она в случае опасности была главным рубежом обороны. Даром что деревянная, она была двойной, сделанной из крепчайшего чёрного дуба, заполнена каменно утрамбованной землёй и усилена на совесть могучей каменистой насыпью – «хрящом». Трёхъярусные башни с боями, над воротами – гулкие полошные колокола, а когда въехали в город по подъёмному мосту, стало видно, что во рву не только стоит вонючая вода, но ещё и торчат сваи, называемые частиком. Утыканные железными спицами, густо покрытые слизью и ржой… не то что купаться, близко подходить не захочешь!
   А дальше пошёл собственно город. С просторными, крепко огороженными дворами, лавками, торговыми рядами, с широкими замусоренными улицами, сходящимися к площадям. Уже вечерело, шум на торжищах стих, зато вовсю разгорались свечи в кружалах, харчевнях и погребках. Густо пахло дымом, протухшей рыбой, человеческими отправлениями, падалью. После лесных просторов, напоённых благоуханием, город представлялся грязным застенком.
   Наконец главная, кое-где мощённая торцами улица привела к кремлю – старой, срединной части города, где и располагались княжеские хоромы. Кремль, как и полагалось ему, был крепостью. С такими воротами, что дубовый таран изломаешь, а не возьмёшь. Хвала богам, ворота эти были открыты. Всадники проехали сытный, кормовой, хлебенный дворы, миновали медоварню, обогнули тюрьму… и увидели наконец узорчатую ограду, из-за которой выглядывали затейливые кровли.
   Наконец-то остановились перед высоким крыльцом с пузатыми деревянными колоннами. Как из-под земли явились слуги, захлопали двери, забегали жильцы, кто кинулся к лошадям, кто к воям, кто к дивного вида лосю. Всё здесь было полной чашей – и стол, и кров.
   – Слушай меня, боярин, слушай и запоминай, – сказала Властилена опять-таки воеводе. – Князю передай, что приду к нему ровно в полночь, пусть не спит и ничего в рот не берёт. А ты до того возьми три дубовых полена, с бережением сожги, а угли положи в серебряный рассольник и накрой крышкой, дабы тлели. Возьми также серебряную четвертину и налей в неё чистой ключевой воды. И чтобы четвертина эта вместе с тем рассольником с углями к полуночному часу стояла в покоях у князя. И смотри, боярин, всё сделай сам, исполни с отменной точностью и с усердием, не передоверяй никому. От сего зависят жизнь и здоровье князя. А мне вели истопить мыльню да распорядись насчёт холодного кваса. И пусть это будет квасок имбирный…

Полночь

   Этим вечером болезнь, словно предчувствуя схватку со знахаркой, взялась за князя основательно. Его мучительно трясло, ломало суставы, какие обиды – мысли-то в разные стороны разлетались, а глаза на белый свет не смотрели. Сидя у протопленной печи, он дрожал, как с лютого мороза, и временами помышлял о приходе смерти. Однако княжеское достоинство обязывает – Любомир по-прежнему держался с достоинством и твёрдостью. Не желая встречать знахарку в постели, босой, в рубахе и портах, сидел за шахматной доской. Двигал точёные фигуры, вроде бы играл сам с собой, а на самом деле пытался повернуть время вспять, плохое ли, хорошее, – всё вспоминал, что в жизни было.
   А что, он неплохо прожил свою жизнь, словно по радуге прошёл. Был и мужем, и отцом, и братом, и воином суровым, и беспощадным судьёй… Миловал, карал, вершил справедливость, забирал чужие жизни и честно ставил на кон свою. И никогда не предавал, не покрывал себя позором, постыдно не кривил душою на потребу зла. Смело может он взглянуть в глаза и своим воинам, и любимым некогда женщинам, и малым детям – совесть его чиста. Пусть является смерть, жалеть ему не о чем…
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →