Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Крысы способны находиться без воды дольше любого известного животного.

Еще   [X]

 0 

Аракчеев. Реформатор-реакционер (Дженкинс Майкл)

В книге рассказывается о жизни и деятельности А.А. Аракчеева, государственного и военного деятеля, о котором еще при жизни ходили легенды. Имя этого сановника вошло в историю как символ самой мрачной реакции и жесточайшего гнета. Истинный поборник самодержавия, ревностный проводник политики Александра I, он всегда стоял особняком, вызывал неприязнь и страх у придворных министров, откровенно презирал условности светского общества. Расположение царя к Аракчееву и вера в него озадачивали современников и ставили в тупик историков.

Год издания: 2004

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Аракчеев. Реформатор-реакционер» также читают:

Предпросмотр книги «Аракчеев. Реформатор-реакционер»

Аракчеев. Реформатор-реакционер

   В книге рассказывается о жизни и деятельности А.А. Аракчеева, государственного и военного деятеля, о котором еще при жизни ходили легенды. Имя этого сановника вошло в историю как символ самой мрачной реакции и жесточайшего гнета. Истинный поборник самодержавия, ревностный проводник политики Александра I, он всегда стоял особняком, вызывал неприязнь и страх у придворных министров, откровенно презирал условности светского общества. Расположение царя к Аракчееву и вера в него озадачивали современников и ставили в тупик историков.
   Автор использует богатый архивный материал, исторические документы, переписку и воспоминания современников.


Майкл Дженкинс Аракчеев. Реформатор-реакционер

Введение

   Уже при жизни Аракчеев стал в России легендой. Некоторые качества его характера одновременно и завораживали, и отталкивали его современников, многие рассказывали порой почти апокрифические истории о его суровости и жестокости. Суждения тех, кто непосредственно общался с ним, зачастую были не менее категоричными. «Это был человек, – писал один из его адъютантов, – который, по-моему, настолько запятнал имя гражданина, отца, брата и друга, что стал недостойнее всех тех недостойных людей, о которых мы знали из истории, но он ее никогда не читал». Священник, служивший недолгое время в церкви в имении Аракчеева Грузино, заметил, что «его имя должно быть написано не чернилами, а кровью». В отдельных крестьянских общинах его считали людоедом.
   Приговор историков не был более благосклонным. «При одном лишь упоминании его имени тысячи наших предков в ужасе дрожали и крестились», – заметил в конце прошлого века русский историк А.А. Кизеветтер, а профессор А.Г. Мазур в своей книге «Первая русская революция», опубликованной в 1937 г., пишет, что «в истории XIX в. имя Аракчеева является символом самой мрачной реакции и жесточайшего гнета… Бестактный, нетерпимый и неспособный к состраданию, он вызывал у народа больше ненависти, чем любой государственный деятель его времени».
   Впрочем, во всем, что имело отношение к его репутации, Аракчеев был своим злейшим врагом. Он никогда не шел на компромиссы, чтобы приобрести друга. За одним-единственным исключением, он никогда не присоединялся к какой-либо группе или клике и не стремился окружить себя сторонниками. Он стоял особняком, вызывая неприязнь и страх у придворных и министров, которых он лишил влияния, высмеиваемый светским обществом, условности которого он откровенно презирал. Он умышленно побуждал людей думать о себе как о человеке некультурном, придирчивом и бессердечном. Он начал свою карьеру как кадет Санкт-Петербургского артиллерийского корпуса, где, как сказал Аракчеев, мальчикам внушали «страх перед Богом и страх перед кнутом». Своих первых успехов он достиг благодаря способности установить железную дисциплину среди офицеров и других подчиненных. Какую бы тактику он ни выбирал впоследствии для достижения своей цели, он всегда полагал, что люди будут ему повиноваться, по крайней мере из страха, и всячески поддерживал это чувство. Он не питал иллюзий относительно своей популярности. «Я был удачлив в жизни, но мои товарищи не жаловали меня своею привязанностью. В годы моей службы меня никогда не любили, потому что я требовал дисциплины», – писал он другу. Но пока Аракчеев пользовался расположением императора, он был готов философски относиться к мнению прочих.
   Карьера Аракчеева строилась на его отношениях с императором Александром I. Расположение императора к Аракчееву и вера в него озадачивали современников и ставили в тупик историков. Генерал Михайловский-Данилевский, военный историк, очевидец многих кампаний Александра, выражает мнение многих, когда задается вопросом, как могло случиться, что «без блестящих достижений, не будучи от природы одаренным, не обученный ничему, кроме русского языка и математики, не обладая даже обаянием, которое иногда невольно привлекает людей, Аракчеев, один из пятидесяти миллионов подданных императора, смог завоевать беспредельное доверие царя, высокообразованного, обладавшего прекрасными манерами, главными качествами которого были скрытность и проницательность».
   На вопрос, поставленный таким образом, трудно ответить, ибо подобная постановка вопроса неверна. Александр, несмотря на свою репутацию либерала, когда взошел на трон, доказал, что во многих отношениях он такой же деспот, как и его отец, император Павел, хотя и более привлекателен и удачлив. Александр нуждался в сильном и беззаветно преданном ему человеке, чтобы осуществлять политику, которая, как он знал, была непопулярной в России; самым красноречивым подтверждением тому стало создание военных поселений. Проект размещения русской армии на земле в закрытых общинах, где солдаты должны были научиться искусству земледелия, а крестьяне – превратиться в солдат, был поручен Аракчееву. Император знал, что к его плану во всех слоях российского общества относятся настороженно, а в Генеральном штабе – с явной враждебностью, но он дал карт-бланш Аракчееву, и результаты оказались замечательными. Более того, во время царствования Александра было несколько кризисных моментов, когда он чувствовал себя в безопасности только с человеком, безоговорочно преданным ему. Он был обаятельным и интеллигентным монархом, которого вознесла на трон волна энтузиазма; его уважали и за политическую деятельность, и за личные качества, но несколько раз за время своего правления он вызывал сильную неприязнь в обществе. Так было после Тильзитского соглашения, когда русским показалось, что он продался Наполеону; в самый драматический момент войны 1812 года, когда горела Москва; и, наконец, в самом конце своей жизни, когда некоторые молодые офицеры замышляли его убийство. Кое-кто утверждал, что Александр преднамеренно использовал Аракчеева, чтобы возложить на него ответственность за непопулярные политические действия, хотя это была целиком инициатива императора. Естественно, Александр ценил, что рядом с ним находится человек, который никогда не выступит против него и в исполнительности которого можно быть уверенным.
   Беззаветная преданность императору была главной чертой характера Аракчеева и его наиболее привлекательным качеством. Когда император Павел в 1796 г. унаследовал трон и привез с собой в Санкт-Петербург молодого и, в сущности, никому не известного артиллерийского офицера, Аракчеев показал, что он небесполезен. Впоследствии он блестяще выполнял любые поручения Александра. Он превратил русскую артиллерию из самого запущенного рода войск в мощную силу, давшую отпор Наполеону. Как военный министр, он руководил по приказу императора кампанией в Финляндии, когда русские генералы посчитали предложенную стратегию несостоятельной и бездействовали. Во время войны с Наполеоном он был рядом с Александром и как его советник, и как друг. Во время второй половины его царствования Аракчеев, преодолевая невероятные препятствия, организовывал военные поселения. Выполняя эти поручения, Аракчеев все более завоевывал доверие императора, в конце концов Александр стал привлекать его к решению всех государственных дел. Все решения Совета министров, перед тем как представить императору, попадали к Аракчееву. Во время многочисленных поездок Александра за границу начиная с 1815 г. и до конца его царствования страной управлял Аракчеев. Человеку в его положении трудно было не стать объектом зависти и подозрений.
   Но, получив огромную власть, Аракчеев не спешил ею воспользоваться. Даже перед самым концом царствования Александра он постоянно повторял, что его единственной официальной обязанностью было создание военных поселений. Он не пытался склонить императора на ту или иную сторону, когда речь шла о государственной политике. Это верно, что он ревностно оберегал свое положение и был способен на бесчестные поступки, чтобы удержать на расстоянии или принизить своих потенциальных соперников. Кроме того, он не стремился к власти, чтобы реализовать какие-либо собственные политические или идеологические замыслы, поскольку не имел их. Он считал правительство исполнительным органом. Его единственной целью было служить императору и другу по мере сил и способностей.
   Слово «аракчеевщина» нередко используют как синоним реакции и гнета, которые начались в последний период правления Александра. Хотя это время было для русского общества весьма напряженным, нельзя винить во всем Аракчеева. Так, не он был ответствен за позорную «чистку» университетов; он был слишком недалек, чтобы увидеть ту опасность, которую представляли для существовавшего режима тайные общества, возникшие в Санкт-Петербурге и на юге России в течение последних лет жизни императора. Александр не решился применить репрессивные меры против молодых офицеров, которые к тому времени глубоко в нем разочаровались, и Аракчеев не убедил его сделать это.
   Более тщательное изучение деятельности Аракчеева в какой-то мере поможет разрушить образ «главного угнетателя». Правда, его методы руководства действительно были суровыми, зачастую даже жестокими; он без колебаний говорил людям, что «сотрет их в порошок», если они не выполнят его распоряжений, и довольно часто выполнял свои угрозы. Но он не был ни садистом, получавшим удовольствие от жестоких оргий, ни тем идеологическим реакционером, каким обычно представляли его историки. В конце XVIII – начале XIX в. небольшая часть представителей российской правящей верхушки находилась под сильным влиянием прусского образа жизни и мыслей, к которому остальные русские люди зачастую питали глубочайшую антипатию. Эта «прусская» идеология сильно повлияла на взгляды Аракчеева.
   Петр Великий первым стал назначать советников-иностранцев, особенно немцев, на важные государственные посты, и его преемники последовали его примеру. На сына Екатерины Павла большое впечатление произвел Фридрих Великий, и, как великий князь, он основал по прусскому образцу собственную маленькую армию в своем имении в Гатчине, под Санкт-Петербургом. Годы, проведенные Аракчеевым в Гатчине, не прошли для него бесследно. Именно там воля и дисциплина стали его главными принципами. Естественно, жесткий авторитаризм не способствовал любви к нему высокомерных русских дворян, ревниво оберегавших могущество и независимость, завоеванные ими в XVIII в., или крестьян, привыкших к бедности и лишениям, но образ жизни которых оставался консервативным, они сопротивлялись по мере сил строгой регламентации, навязываемой Аракчеевым. Но неприязнь вызывали не только грубые манеры Аракчеева, требование выполнять его распоряжения и нежелание обсуждать свои решения. Сослуживцы и подчиненные считали нерусскими его привычку к скрупулезной работе, методический порядок в его доме и имении, а также спартанский образ жизни. Побывавшие в Грузине говорили, что его дом похож на музей, сад – на кладбище, а мощеные дороги и каменные крестьянские дома в деревнях напоминали плац и казармы.
   Однако именно эти качества Аракчеева и привлекали Александра. В начале своего царствования Александр демонстрировал, что он не приемлет образ жизни и стиль правления Павла, но, не отдавая себе в этом отчета, унаследовал многие качества своего отца, и со временем это становилось все более очевидным. Александр был так же нетерпим к критике, как и Павел, так же ревниво оберегал свою власть. Он был почти маниакально одержим идеей порядка и аккуратности: ничто не вызывало у него такого энтузиазма, как командование парадом. Когда император впервые посетил Грузино, его восхищению не было границ: наконец-то он встретил человека, который смог уничтожить то болото грязи и облака пыли, в которых в зависимости от времени года утопала вся империя; человека, сумевшего установить дисциплину среди крестьян; человека, который навел бы хоть какой-то порядок в разваливающейся администрации.
   Но дисциплина не была ни действенным, ни желанным средством от российских болезней. События, происшедшие во время правления Александра, были так значительны, что Россия, более чем когда-либо, нуждалась в творческом и реформаторском управлении. Это было время, когда русские люди впервые за всю свою историю осознали себя как нацию. Эпопея наполеоновского вторжения с сопутствующими ей разорением, страданиями и трагедиями пробудила во всех слоях общества чувство к своей стране более сильное, чем ненависть к захватчику.
   Ни в одной стране общество не было настолько раздроблено, как в России накануне войны с Наполеоном. Аристократия, поместные дворяне, купцы и крестьяне, которые только и делали, что расширяли свои привилегии или боролись за свои права в ущерб интересам государства. Действительно, придворные и аристократы, которые говорили по-французски лучше, чем по-русски, и в каждой мелочи следовали французским образцам, были похожи на некую касту иностранцев, отделенных от остальных русских людей. Но вторжение Наполеона в самое сердце России, разрушение Москвы и ожесточенные бои на русской территории наконец начали сближать разрозненное общество. Войну 1812 г. недаром называли Отечественной.
   Победа русских в этой кампании дала императору уникальную возможность сплотить свой народ и поддержать такое начинание, как отмена крепостного права, которое вывело бы Россию на следующий виток развития и избавило бы от феодального строя, в котором она жила долгое время. Но Александр больше интересовался европейской политикой, чем событиями, происходившими у него дома. На протяжении последнего, переломного, десятилетия своего царствования он большую часть времени проводил в Западной Европе, в то время как центробежные силы российского общества начали заявлять о себе более решительно, чем прежде. Война увеличила недовольство положением дел в России, но в это нелегкое время Александр предпочел устраниться от решения основных проблем и доверить повседневное управление страной Аракчееву, на которого он всегда мог положиться. Единственный большой проект, за который император и Аракчеев взялись после войны, – создание военных поселений – показал, насколько оба не понимали подлинные нужды России.
   Конечно, Аракчеев не мог дать императору совета по поводу взрывоопасной ситуации, сложившейся в России к концу правления Александра. Он не был склонен проводить конституционную реформу и не пытался понять жаркие споры о будущем управлении империей, весьма распространенные во многих слоях общества. Но если бы Аракчеев был более любознательным и независимым по характеру, Александр никогда не дал бы ему ту высокую должность. Иначе говоря, Аракчеев точно выполнял все желания императора, не желая замечать туч, сгущавшихся над головой. И поскольку император не волновался из-за надвигающегося кризиса, спокоен был и Аракчеев.
   Тем не менее, особого положения Аракчеева оказалось достаточно, чтобы во всех бедах царствования Александра обвинить его, а не императора, действительно в них повинного. Любого, кто читает современные или вторичные источники о жизни Аракчеева, поражает их необъективность. Почти все написаны в виде памфлетов и изображают его в самых мрачных тонах. «Историк – не судья, тем более не судья, выносящий смертный приговор», – писал Дом Дэвид Нолес; однако историк не вправе обелять или приукрашивать действительность. Поэтому я решил взглянуть на Аракчеева беспристрастно и попытался дать ему возможность изобразить себя без прикрас – как человека, который прежде всего был преданным слугой своего императора.
   Доступный материал об Аракчееве не делает эту задачу легкой. Мемуаров он не писал, и никто даже не пытался написать его биографию, хотя в 1860 г. полковник Ратч собрал много полезной информации о начале его жизни. Однако существует несколько ценных собраний писем Аракчеева, и он добросовестно сохранил для истории свою обширную переписку с Александром. Но основная часть материала состоит из множества коротких воспоминаний и очерков, написанных теми, кто знал его; однако возникает впечатление, что мало кто из тех, кто действительно долго работал с ним, хотел о нем написать. Многие из очерков, благодаря которым Аракчеев имеет свою зловещую репутацию, не заслуживают доверия; они настолько небрежны в обращении с теми фактами, которые можно проверить, что начинаешь относиться с подозрением и к тем историям, достоверность которых нельзя проверить и которые авторы рассказывают с таким смаком. Тем не менее, материал обширен, основан на личных наблюдениях и во многом выглядит правдоподобно.

   Эта книга была написана во время восемнадцатимесячного пребывания в британском посольстве в Москве. Она полностью основана на опубликованных источниках. К сожалению, мне не удалось получить разрешение на пользование бумагами Аракчеева, которые числятся как хранящиеся в советских исторических архивах.
   Книга никогда не была бы написана, если бы не помощь многих людей. Прежде всего хочу поблагодарить сотрудников читального зала № 1 Библиотеки им. Ленина, где я занимался своим исследованием. Они были всегда благожелательны и с готовностью отзывались на мои просьбы. Также хочу поблагодарить хранителя печатных книг Британского музея, любезно открывшего мне доступ в книгохранилище.
   Я благодарю Тимоти Биньона за весьма ценную консультацию. Я многим обязан Эдварду Томасу и Мэри-Кей Уилмерс за прочтение моей рукописи, конструктивные комментарии и критические замечания.
   Также я хочу поблагодарить мисс Энджелу Серджент за ее любезность и терпение, проявленные при печатании моей зачастую неразборчивой рукописи.
   Все даты в этом тексте даны по юлианскому календарю, который отставал от принятого в Западной Европе григорианского на одиннадцать дней в XVIII в. и на двенадцать дней – в XIX в. Юлианский календарь использовался в России до 1918 г.

   «Советую тому, кому достанется эта книга после меня, помнить, что честному человеку всегда тяжело находиться на ответственных постах в государстве» (надпись, сделанная Аракчеевым на форзаце его Библии).

Глава 1
ГАТЧИНСКИЙ КАПРАЛ

Аракчеев
   Человек, добившийся успеха собственными силами, в наши дни не редкость. Даже в иерархическом обществе России XVIII–XIX вв. было возможно благодаря сочетанию удачи, способностей и амбиций достичь самого высокого положения в государстве без помощи денег или влиятельных лиц, которые были обычно в распоряжении знатных семейств. В начале XIX в. – время, описанное Толстым в «Войне и мире», – когда русская аристократия, казалось, была сильнее и положение ее прочнее, чем когда бы то ни было, во время правления императора Александра I два таких человека проложили себе путь к вершинам власти. Один – это Михаил Сперанский, прославленный сын сельского священника, который познал краткий миг славы, пока Александр играл в конституцию, составленную для него Сперанским. Второй – Алексей Андреевич Аракчеев, которого часто противопоставляют Сперанскому, хотя на самом деле они никогда не были соперниками. Пушкин однажды сказал Сперанскому: «Вы и Аракчеев стоите в противоположных дверях этого царствования, как добрый гений и злой гений».
   Аракчеев всегда говорил о своем простом происхождении и гордился своей необразованностью. Тем не менее, он родился в семье поместных дворян и получил такое же образование, как и большинство русских в XVIII в., имевших аналогичное социальное положение. При повсеместном отсутствии школ и учебников мелкопоместные дворяне довольствовались деревенским священником; более привилегированные семьи обычно нанимали для своих сыновей учителей-иностранцев. Начальное образование Алексея было явно недостаточным, и связанный с этим комплекс остался у него на всю жизнь. Он часто с сарказмом заявлял, что от «необразованного бедного дворянина» не стоит ждать, что он будет вести беседы с умнейшими людьми в обществе и при дворе. Но на протяжении всей карьеры образование стало едва ли не основной его страстью. Так, часто заявляя, что чтением не интересуется, Аракчеев собрал библиотеку, в которой было более одиннадцати тысяч томов. «Я не слишком грамотен. Отец учил меня на медные деньги», – заявил он, по своему обыкновению, представляясь членам Военного министерства, когда был назначен на должность министра1. Он писал одному из друзей: «Бедный дворянин, я получил образование в старом русском стиле. Читать учился по молитвослову, а не новомодными способами. Потом, когда научился читать Псалтырь, чтобы молиться за упокой душ моих родителей, меня отправили служить царю, и я был вверен чудотворной иконе Казанской, и родители наказали мне начинать все, что я буду предпринимать, с ее благословения, как я и поступаю по сей день»2.
   Семья Аракчеевых не была влиятельной; ее члены не занимали высокого положения в обществе и тихо жили в Тверской губернии. Однако Аракчеевы все же были дворянами и, таким образом, принадлежали к привилегированному слою помещиков, владевших крепостными, а таковыми были как богатейшие князья Российский империи, так и безвестные помещики, порой владевшие лишь несколькими акрами земли и горсткой крепостных. Род Аракчеевых был причислен к дворянскому сословию в марте 1695 г., когда Ивану Степановичу Аракчееву «за службу предков, и своего отца, и собственную в войну с Польшей» было высочайше пожаловано имение неподалеку от города Бежецка, который находился примерно между Москвой и Санкт-Петербургом. Впоследствии предки Аракчеева по мужской линии служили офицерами в армии. Один из потомков Ивана Степановича – Василий Аракчеев – дослужился до чина генерал-майора и отличился в знаменитой кампании фельдмаршала Миниха 1730 г. против турок и крымских татар; брат Василия, который был дедом Алексея, погиб во время той же кампании.
   Отец Алексея, Андрей, ушел в отставку в 1762 г. в чине лейтенанта согласно указу Петра III, освобождавшему дворян от принудительной государственной службы, и поселился в своем имении Гарусово, примерно в ста километрах от Бежецка. Андрей никогда не был богат. За душой у него только и было что двенадцать крепостных, но он имел городской дом в Бежецке, куда переезжал каждый год вместе с семьей, чтобы спастись от суровой зимы. Его родственники, которые тоже жили в Тверской губернии, были более состоятельными. Их семья в целом владела более чем пятью сотнями крепостных в Бежецком уезде, и у жены Андрея было собственное имение3.
   Алексей родился 23 сентября 1769 г. в Гарусове. У Аракчеевых родилось еще два сына – Петр (1776 г.) и Андрей (1778 г.). Их отца, не имевшего ни энергии, ни особых амбиций, вполне удовлетворял образ жизни мелкого провинциального помещика. Он дал детям образование и отказался даже от управления имением в пользу своей более деятельной супруги Елизаветы Андреевны.
   Влияние Елизаветы Андреевны на Алексея в детстве было очень велико, и впоследствии он всегда нежно относился к матери. Прозванная соседями немкой за страсть к чистоте, она передала сыну, по крайней мере, одно качество, благодаря которому он потом стал известен всей России, – педантичную любовь к дисциплине и порядку, рьяно насаждавшимся им как в своей общественной, так и в личной жизни. Не умея ни читать, ни писать, Елизавета Андреевна наняла гарусовского священника, чтобы тот дал ее сыну начальное образование в обмен на «четверть ржи и две четверти овса». Однако священник был не слишком способным учителем, ибо Аракчеев так и не выучился складно и грамотно писать. Его отец, который не хотел, чтобы сын поступил на службу в армию, и надеялся, что тот станет чиновником в одной из государственных канцелярий, был огорчен столь малыми успехами Алексея и давал ему переписывать длинные служебные документы, чтобы улучшить его почерк и грамотность. Но мальчик, не лишенный прилежания, предпочитал арифметику, и одним из его любимых занятий в детстве было умножение больших чисел4.
   Был и еще один человек, вызывавший восхищение Аракчеева в детские годы, – его тетя Настасья Жеребцова. Она имела дом неподалеку от Бежецка, была, по общему мнению, женщиной с характером и играла видную роль в жизни города. Детская привязанность Аракчеева к Настасье оказалась такой же нежной и прочной, как любовь к родителям. Когда они умерли, он продолжал навещать ее в Бежецке и проявлял интерес к местным событиям, принимая просителей и чиновников и по возможности помогая им решить их проблемы и восстановить справедливость. В гостях у тетушки он старался не проявлять те не самые лучшие качества своего характера, из-за которых к тому времени он приобрел ужасную репутацию в Санкт-Петербурге. Настасья даже иногда отправляла некоторых просителей к Аракчееву в столицу, и он всегда принимал их с вниманием и любезностью.
   В конце концов, они были приятным напоминанием о пройденном им пути5.
   Когда Алексею исполнилось тринадцать лет, нужно было подумать о его карьере. Он еще не знал, по какому пути намерен идти, и без воодушевления относился к намерению отца отправить его в Москву к родственнику, который помог бы ему получить место чиновника в одной из канцелярий. Однажды он с отцом пришел в гости к соседу, два сына которого только что приехали в отпуск, успешно пройдя курс обучения в Шляхетской артиллерийской школе. Они сразу произвели впечатление на Алексея. Он с завистью смотрел на их нарядные красные мундиры и ловил каждое слово из их рассказов о лагере, учениях и стреляющих орудиях. «Они казались мне высшими существами. Я не отходил от них ни на минуту». Он умолял родителей отправить его в эту школу, но они полагали, что неразумно посылать сына в Санкт-Петербург без денег и протекций. Наконец, видя настойчивость Алексея, они смягчились.
   У Андрея Аракчеева никогда не было лишних денег, но он каким-то образом сумел раздобыть сто рублей и с этой суммой вместе с сыном весной 1783 г. отправился в Санкт-Петербург. Алексей «не помнил себя от счастья». Они нашли дешевую гостиницу на Ямской, где сняли часть комнаты, отделенную перегородкой. Алексей подал прошение о зачислении в корпус, но после этого, так как у них не было ни друзей, ни влиятельных знакомых, начались трудности.
   Позднее Аракчеев рассказывал Сперанскому об этом первом в своей жизни кризисе. «Это были напрасные хождения, – говорил он, – и нам пришлось запастись терпением, пока наше прошение рассмотрели. В ответ не было ни слова, и каждый день мы ходили с Ямской на Петербургскую сторону и дожидались у лестницы директора корпуса Петра Ивановича Мелиссино, чтобы поздороваться с ним и напомнить о своем прошении. Пока мы ждали, небольшой запас денег у моего отца таял и, наконец, иссяк: у нас не осталось ни копейки. Положение было безнадежным. Мой отец слышал, что митрополит Гавриил оказывает помощь бедным, и наша нужда побудила его обратиться за помощью. Мы отправились в монастырь. У входа толпились нищие. Мой отец попросил, чтобы его святейшеству доложили, что его хочет видеть дворянин. Нас ввели внутрь. Отец описал свое бедственное положение и попросил о помощи. Его святейшество послал нас к казначею, и нам дали рубль серебром. Выйдя на улицу, отец показал мне рубль и разразился слезами. Глядя на него, я тоже зарыдал. Мы втроем (включая нашего слугу) жили девять дней на один рубль. Потом рубль кончился! Мы снова пошли на Петербургскую сторону и снова заняли наше место у лестницы. Появился Мелиссино, и, прежде чем отец заговорил, я выступил вперед и сказал в отчаянии: «Ваша светлость, примите меня в кадеты. Если мы будем ждать дальше, то умрем от голода. Я буду благодарен вашей светлости всю жизнь и буду молиться за вас. Мой отец больше не выдержит и умрет от голода, и я вместе с ним!» Слезы текли по моему лицу. Мелиссино испытующе посмотрел на меня. Я всхлипывал, а отец беспомощно рыдал. Мелиссино спросил, как меня зовут и когда подали прошение. Потом он пошел в свой кабинет, попросив нас подождать. Через несколько минут он вышел и, протягивая мне записку, сказал: «Отнеси это в канцелярию. Ты принят в корпус». Я попытался поцеловать ему руку, но он уклонился, сел в экипаж и уехал. Перед тем как пойти в канцелярию, мы с отцом зашли в храм и, не имея денег на свечи, помолились, кладя земные поклоны; мы вышли из храма с радостью на сердце.
   На следующий день я поступил в корпус. Есть поверье, что ни удача, ни несчастье никогда не приходят одни.
   В тот же день отец встретил родственника, приехавшего из Москвы, кошелек которого был полон. Он дал отцу денег, чтобы тот мог вернуться домой. Бог смилостивился над нами! Этот первый урок бедности и беспомощности произвел на меня сильное впечатление»6.
   Таким образом, 19 июля 1783 г. Аракчеева зачислили в кадеты артиллерийского корпуса. В какой-то мере ему повезло, что он выбрал этот род войск, который в русской армии был на положении замарашки. В результате многолетнего пренебрежения артиллерия оказалась в запущенном состоянии, но вскоре, оказавшись перед французскими пушками, ей предстояло стать жизненно важной частью армии. Между тем кадет, не имевший денег и связей, мог сделать успешную карьеру в артиллерии лишь благодаря упорной работе и знаниям. Более влиятельные семьи предпочитали, как в других европейских странах, пристраивать своих сыновей в гвардейские или кавалерийские полки. Артиллеристы считались просто довеском к пехоте, и попадание пушек в цель, как заметил князь Орлов, всецело зависело от случая. Учения проводились плохо, переносить орудия было очень тяжело, а порох часто оказывался с посторонними примесями. Наиболее интересным делом для артиллерии было устройство фейерверков, благодаря которым на генерала Мелиссино в Санкт-Петербурге был большой спрос.
   Однако во время царствования Екатерины Великой были отдельные люди, включая саму императрицу, которые осознавали растущее значение артиллерии. Один из них – граф Петр Шувалов, генерал-адъютант армии и в 1750-х годах влиятельная фигура. Не будучи специалистом в этой области, Шувалов, однако, был весьма обеспокоен тем, что артиллерия станет почти исключительной сферой деятельности военных консультантов-немцев; и с этой целью он объединил всеми игнорируемые артиллерийские и инженерные школы в Санкт-Петербурге, основав Шляхетский корпус для обучения дворянских детей технической стороне военного дела. Как раз перед приездом Аракчеевых в Санкт-Петербург Екатерина назначила директором корпуса генерала Мелиссино и в порыве энтузиазма приказала ему увеличить число учащихся с полутораста до тысячи. Кроме того, Екатерина предложила, чтобы в корпусе учились лишь те, кто уже знал язык и естественные науки. Мелиссино, понимавший, как будет трудно набрать в корпус детей знати, не соглашался и утверждал, что целью школы должно стать широкое образование детей из более бедных слоев дворянства. Ему удалось отстоять свою точку зрения, но тот факт, что этот спор происходил в первые шесть месяцев его пребывания в должности, стал причиной задержки решения по заявлению Алексея.
   Успехи Аракчеева в школе были поразительны. Всего через семь месяцев он достиг высших отличий, заслужил все существующие медали и получил звание сержанта артиллерии. Работа всецело захватила его. У него не было ни друзей, ни денег, и он не пытался приобрести друзей ни в школе, ни за ее стенами.
   Отличавшийся от сверстников высоким ростом, в первые месяцы пребывания в корпусе он не мог даже купить себе форму и вынужден был носить поношенную, выданную в корпусе; его длинные руки неуклюже торчали из рукавов. Но хотя он выглядел неловким и даже смешным, это не вызывало веселья у его соучеников. Уже тогда одноклассники начали его побаиваться.
   Мелиссино не понадобилось много времени, чтобы заметить способности новенького и решить, что им можно найти удачное применение в корпусе. Мелиссино – умный и честолюбивый человек – много сделал, чтобы привить интерес к занятиям артиллерией. Он, вероятно, сделал бы более удачную карьеру, если бы не некоторые недостатки его характера. У него была репутация человека тщеславного, слабого и расточительного. В петербургском обществе Мелиссино был заметной фигурой: он говорил на нескольких языках, хорошо фехтовал и танцевал и был известен как заядлый театрал. Но его трудно было принимать всерьез, и в свете его называли le grand seigneur manque (большое недоразумение). Однако возглавляемая им школа приобрела известность, и очень скоро число кадет увеличилось вдвое.
   Заметные изменения, которые он внес в учебный процесс в помощью самых способных своих учеников, принесли свои плоды; и большая реформа артиллерии, которая произошла позднее, была в основном делом рук его выпускников.
   С того дня, когда Мелиссино открыл перед ним двери училища, Аракчеев относился к генералу как к своему благодетелю и зачислил его в ту немногочисленную категорию людей, к которым на протяжении всей своей жизни относился с неизменным дружелюбием. Сначала директор не проявлял к нему особой благосклонности, но однажды, когда Алексей гулял в директорском саду (что было привилегией, полагавшейся кадетам в звании унтер-офицеров), Мелиссино подошел к нему и с улыбкой воскликнул: «Как скоро!» Менее чем через год Алексей уже помогал отстающим ученикам, по поручению учителей, и результаты были блестящими. Мелиссино так высоко его оценивал, что прислал ему записку, в которой писал: «С этого дня вы можете посещать классы или заниматься у себя в комнате. Вы составите собственный план работы и будете отчитываться за его выполнение лишь перед своей совестью». Но успех, возможно связанный с его одиночеством, породил в Алексее весьма непривлекательные качества. Грубость, присущая ему, теперь вышла наружу, и один из его соучеников писал о его «нестерпимом зверстве… которое он уже выказывал над кадетами».
   Через четыре года после поступления в школу Аракчеев дослужился до чина подпоручика. Следуя совету Мелиссино, он решил остаться преподавателем в школе, и теперь Мелиссино считал его хорошим специалистом по артиллерийской подготовке. Аракчеев составил «Краткие артиллерийские записки в вопросах и ответах» на тему учений и маневров, и они были опубликованы под именем директора.
   В июле 1788 года, когда почти вся русская армия была занята в войне с турками на юге, шведский король Густав III внезапно объявил России войну. Санкт-Петербург, оставшийся временно без обороны, казалось, был отдан на милость шведского флота и армии. Мелиссино поручили в течение шести недель подготовить три артиллерийских батальона, состоявшие из рекрутов, и он обратился за помощью к своим инструкторам и ученикам. Граф де Сегюр, французский посланник при дворе, вспоминал «огромных и нелепых рекрутов, которых наставляли на маршировке и учениях дети, вызванные из военной школы, которые влезали на стулья и скамьи, чтобы выпрямлять головы, шеи и груди этих гигантских животных».
   Война тянулась два года; в итоге русские проявили себя лучше, чем ожидали и шведы, и они сами. Они не дали Швеции одержать быструю победу, на которую она надеялась, и в конце концов был подписан мирный договор, согласно которому Швеция оставалась в том же положении, в котором была до начала войны. Между тем военные успехи трех артиллерийских батальонов способствовали повышению престижа школы, и, возможно, это побудило графа Николая Салтыкова, который был известной фигурой в Санкт-Петербурге и занимался образованием двух внуков Екатерины, Александра и Константина, обратиться к Мелиссино в поисках наставника, который обеспечил бы военную подготовку его сына. Конечно же выбор пал на первого ученика – Аракчеева.
   Когда это произошло, Салтыков стал оказывать Аракчееву еще большее покровительство, чем Мелиссино. Директор корпуса хотел использовать молодого подпоручика в качестве своего помощника, но Салтыков заинтересовался Алексеем и проявил к нему сочувствие. Он добился для него увольнительной, и после почти семилетнего отсутствия двадцатилетний Аракчеев вернулся в Бежецк в том самом красном мундире, о котором он мечтал с детства, и с золотыми часами, подаренными ему графиней Салтыковой перед отъездом. Семья встречала его как героя. Впоследствии Аракчеев любил рассказывать, как отец сразу же отобрал у него часы и повесил их над своей кроватью. Он вернул их только тогда, когда для Алексея пришло время возвращаться в Санкт-Петербург, со словами: «Возьми часы. Я дарю их тебе. Знай и помни, что ты мне ими обязан. Не помести я тебя в корпус, ты не учил бы у Салтыковых и часов бы не имел». «Потому, – говорил Аракчеев, – я и сохраняю их как отцовский подарок». Вскоре Аракчеевы тоже навестили сына. Когда мать увидела комнаты Алексея, то с удовольствием отметила чистоту и порядок. Отец же, осмотрев письменный стол, кожаную софу, кресло с подлокотниками и шкаф красного дерева, сказал, нахмурясь: «Послушай, Алексей, скажи честно, как сын отцу: ты не воруешь и не берешь взяток?» Уже будучи в зените своей славы, Аракчеев однажды сказал сослуживцу: «Мой отец часто говорил мне: «Алеша, ты дослужишься до майора, уйдешь в отставку и получишь пенсион; тогда мы все будем счастливы». Что бы он сказал, если бы увидел меня сейчас?»7
   Следующий шаг в своей карьере с далеко идущими последствиями Аракчеев сделал сам. Ободренный дружелюбием Салтыкова, он попросил помочь ему в получении вакансии адъютанта и помощника директора школы. Мелиссино был неприятно удивлен этой попыткой.
   Он предпочитал иметь среди своих сотрудников богатых и уважаемых в свете людей и относился к Аракчееву как к заслуживающему доверие подчиненному, но слишком зависимому от воли вышестоящего офицера, чтобы продвигаться по службе. Но он не осмелился отказать в просьбе такому влиятельному человеку, как Салтыков, и в июле 1791 г. Аракчеев получил должность. Мелиссино, сохраняя внешнее дружелюбие, начал искать возможность убрать Аракчеева из школы. Такой случай представился лишь год спустя.
   В 1790 г. Мелиссино был назначен командующим русской артиллерией с сохранением за ним должности директора корпуса. Несмотря на свое высокое положение и общественное признание, он никогда не пользовался успехом при дворе Екатерины. Фавориты императрицы относились к нему как к шуту, и он платил им той же монетой. Однажды кто-то услышал, как Мелиссино довольно нелестно отозвался об одном или двух придворных, и донес князю Потемкину. Тот потребовал, чтобы Мелиссино явился к нему, и принял его, лежа в постели, и грубо посоветовал ему попридержать язык8. В результате отношение Мелиссино ко двору стало еще более враждебным, и с этого времени он начал сближаться с окружением сына Екатерины – великого князя Павла Петровича, который жил в своем имении в Гатчине в шестидесяти километрах от Санкт-Петербурга.
   В 1792 г., когда Павлу понадобился квалифицированный артиллерийский офицер для службы в Гатчине, он обратился к Мелиссино, и судьба Аракчеева была решена. Мелиссино был уверен, что Аракчеев достаточно квалифицирован, чтобы удовлетворить строгие требования великого князя, но он не мог даже представить, на какой славный путь он направил своего работящего, но несимпатичного лейтенанта.
   Когда Аракчеев прибыл в Гатчину 4 сентября, уже одетый в темно-зеленую форму войска Павла, он оказался в прусском военном лагере. В поместье были плацы, казармы и часовые на каждом шагу, которые, по прусскому обычаю, окликали проезжавших. Крестьяне, жившие в деревне, подчинялись лагерной дисциплине. Жизнь была подчинена распорядку дня великого князя, который вставал в 4 часа утра к первому параду и проводил день, устраивая учения и маневры своей маленькой армии. «К десяти часам вечера все в имении уже спали, и единственными звуками, которые раздавались, были шаги патруля и крики часовых», – писал один из скучавших гостей. «Все было устроено на прусский манер, причем на старый прусский манер, – заметила княгиня Кобирская. – Хуже всего были русские солдаты, изображавшие пруссаков и одетые в старинную форму Фридриха-Вильгельма Первого»9.
   В свои 38 лет Павел был человеком разочарованным и ожесточенным. Когда-то он был умным, очаровательным и многообещающим ребенком, но с самого рождения его бабушка, императрица Елизавета Петровна, разлучила его с матерью, и впоследствии у него никогда не было хороших отношений с Екатериной. Унаследовав трон, Екатерина продолжала держать сына на расстоянии, не позволяя ему участвовать в управлении империей и даже в многочисленных проводимых во время ее царствования военных кампаниях. Сомнительные притязания Екатерины на трон и страх, что сын может приобрести популярность и посягнуть на ее абсолютную власть, были, несомненно, причиной этого остракизма. Кроме того, почтительное отношение Павла к памяти отца, которого он не знал, вряд ли способствовало приязни к женщине, руководившей его предательским убийством. Возможно, это было вызвано неосознанным преклонением перед отцом, который тоже обожал все прусское и даже начал обучать во время своего недолгого царствования санкт-петербургский гарнизон на прусский манер. Вероятно, визит, который великий князь в двадцатидвухлетнем возрасте нанес прусскому двору, находившемуся в Берлине, стал поворотным моментом его жизни. Фридрих II постарался сделать все, чтобы угодить русской делегации, и пристрастие Павла ко всему прусскому с тех пор превратилось почти в манию. «Вижу, в какие руки попадет империя после моей смерти, – с сожалением заметила Екатерина после одного из разговоров с Павлом. – По воле Пруссии мы превратимся в провинциального вассала».
   В течение последующих лет разочарованность Павла росла и в значительной мере сказывалась на его характере. Он впал в уныние и стал подвержен приступам неукротимого буйства, которые начинались из-за пустяков. Его жена Мария Федоровна, урожденная герцогиня Вюртембергская, с которой Павел познакомился во время поездки в Берлин, старалась успокоить его, но ей редко удавалось на него повлиять. Княгиня Кобирская выразила общее мнение, когда сказала, что «великий князь умен и может, если захочет, быть очень милым, но в нем много странного и непостижимого». Граф де Сегюр писал, что ему потребовалось немного времени, чтобы понять его беспокойную, непостоянную, подозрительную и очень чувствительную натуру, которая впоследствии стала причиной его ошибок, несправедливости и несчастий; в другой раз он заметил: «На свете не было человека более неуверенного, робкого, непостоянного и менее способного принести счастье себе и другим»10. Павел был несчастен в Санкт-Петербурге. Фавориты Екатерины обращались с ним с неприкрытым презрением. Он не пытался скрыть неприязнь к правительству своей матери и открыто говорил, что, как только получит власть, выгонит ее советников плеткой. Когда Екатерина в 1784 г. купила ему Гатчину, он с облегчением уехал туда и старался приезжать в столицу как можно реже.
   Гатчина – болотистая местность, где находились несколько маленьких деревень, два озера и большая усадьба, построенная в классическом стиле итальянским архитектором Ринальди для фаворита Екатерины Григория Орлова, которому она принадлежала до самой его смерти в 1783 г. Павел, который с горечью писал другу в 1784 г.: «Мне уже тридцать, а я все еще не у дел», теперь утешился, превратив свое поместье в модель государства. Его главной заботой была благотворительность в отношении крестьян, для которых он построил школу, больницу и четыре церкви. Он организовал систему займов для нуждающихся, построил стекольный и фарфоровый заводы, чтобы крестьяне меньше зависели от сельского хозяйства как источника средств существования. Однако его любимым детищем стала созданная им маленькая армия. Он проводил пробные учения и осуществлял в малом масштабе преобразования в строевой подготовке, оснащении и управлении, готовясь к тому дню, когда сможет осуществить эти реформы применительно ко всей русской армии.
   У истоков пресловутого гатчинского войска, в котором к моменту вступления Павла на престол было двадцать четыре сотни солдат и офицеров, стояла его личная гвардия из шестидесяти морских пехотинцев, прикомандированных к великому князю как к адмиралу флота. Екатерину устраивало, что ее сын забавлялся столь уже почти традиционным для наследников престола со времен «потешной армии» Петра Великого образом, и она позволила Павлу постепенно увеличивать число людей в войске. Павел начал с того, что ввел в свое маленькое военное подразделение все роды вооруженных сил, и даже разместил на одном из своих озер военную флотилию.
   Однако отправка в Гатчину была не слишком популярна среди русских офицеров. Они должны были обучаться и проходить строевую подготовку по прусскому образцу, отказаться от своей любимой светло-зеленой пехотной или красной артиллерийской формы, надеть отвратительную темно-зеленую форму армии Фридриха и подчиняться приказам советников-немцев, которые помогали великому князю. Никто не шел по своей воле служить в Гатчину, и в результате в войске Павла оказывались не пригодные к службе солдаты и офицеры, многие из них не могли найти себе другого места в армии. Одни были иностранцами, раньше служившими в Пруссии или в иных странах, а другие происходили из семей мелкопоместных провинциальных дворян и хотели использовать службу великому князю как наиболее краткий путь к карьере. Офицеры Екатерины, особенно гвардейские, относились к чуждым им по духу и дисциплине гатчинским войскам с презрением и в то же время подозрительно. Это общее мнение выразил один из современников, писавший, что гатчинские войска «состояли из людей грубых и необразованных, отбросов нашей армии. Выгнанные из своих войск за скверное поведение, пьянство или трусость, эти люди нашли приют в гатчинских батальонах… Среди этих злодеев были настоящие исчадия ада. Они с завистью смотрели из гатчинских болот на тех, кто гордо и смело шествовал по дороге чести»11.
   Когда Павел заинтересовался артиллерией, его помощником сначала был молодой лейтенант Апрелев, но Апрелев изобрел способ устранения трещин, которые часто появлялись в оружейных стволах, и был в большом спросе во всей России. Таким образом, Аракчеев прибыл на его место и должен был организовать артиллерийское подразделение, и ему посчастливилось произвести хорошее впечатление на своего капризного хозяина. На своем первом параде он вел себя так, будто провел в Гатчине много лет. Не прошло и месяца после его прибытия, а он уже руководил маневрами, проводившимися в присутствии Павла, и был пожалован за это званием капитана и почетным правом обедать за одним столом с великим князем. Вскоре он стал главным советником Павла по военным делам. Он проявил рвение и изобретательность, осуществляя многочисленные идеи Павла насчет создания новой артиллерии, базирующейся в основном на автономных объединениях орудий и механизмов для большей мобильности. Во дворце была специальная комната, где он два часа в день обучал молодых офицеров математике и артиллерийскому делу. К концу 1795 г. он составил подробные инструкции по проведению занятий, которые впоследствии были опубликованы и долгие годы использовались в русской артиллерии12.
   Алексей умел быстро добиваться результата и обладал неистощимой энергией. Он находил применение своим силам во всех областях жизни гарнизона и в 1795 г. был назначен «губернатором Гатчины». Но своего успеха он добился скорее благодаря наказаниям, нежели уговорам. Подчиненные ему офицеры время от времени пытались подать в отставку, но Павел никому не позволял нарушить свой долг.
   Аракчеев по-прежнему был очень беден. Екатерина давала Павлу 10 тысяч рублей, которые он получал по частям дважды в год: на день своего рождения и на именины. Императрица щедро оделяла своих фаворитов, но оставалась глуха к просьбам сына о дополнительных денежных средствах. «Можно подумать, что тебя постоянно грабят, – писала она ему, – я не могу понять, почему ты постоянно нуждаешься в деньгах, хотя в действительности тебе должно их хватать на все». Однако, как прекрасно знала императрица, Павел не получал денег из казны на содержание своей гатчинской армии и был вынужден оплачивать ее существование из своего кармана. Только в этом случае Екатерина могла быть уверена, что армия великого князя не разрастется до опасных размеров. Поэтому Павлу приходилось занимать деньги, чтобы заплатить людям, и он жил в долг, чтобы обеспечивать их обмундирование. Один лишь его долг артиллерийской казне составлял к 1795 г. 60 тысяч рублей, но благодаря тесному контакту Аракчеева с Мелиссино Гатчина никогда не испытывала недостатка в провианте.
   Доходы Аракчеева состояли исключительно из весьма скромного жалованья, которое он получал от Павла, к которому, когда у него было время, добавлялись деньги, заработанные частными уроками. «У меня была всего одна форма и одна пара лосин. Обычно ночью я их снимал, стирал и утром надевал влажными. Летом это было еще терпимо; но зимой я чуть не плакал, когда лосины примерзали к моему телу и ледяной ветер пронизывал меня насквозь», – вспоминал он13. Кроме того, бедность и происхождение сделали его изгоем в том обществе, в котором он оказался, и он держался на расстоянии от маленького кружка приближенных Павла. Ростопчин, камергер великого князя, окрестил Аракчеева «гатчинским капралом», и это прозвище сопровождало его всю жизнь14. Он был все таким же неуклюжим и неприятным, «как большая обезьяна, на которую надели форму», по замечанию генерала Саблукова, который в молодости часто сопровождал своего отца в Гатчину, когда тот, будучи чиновником государственного казначейства, привозил Павлу денежное содержание. «В его фигуре не было статности, – говорится дальше в этом явно неприязненном описании, – у него были покатые плечи и длинная тонкая шея, на которой явственно проступали все сухожилия и мускулы. У него была привычка шевелить подбородком. У него были большие мясистые уши и круглая уродливая голова, которую он всегда склонял в одну сторону. Лицо его было желтоватого цвета, щеки – впалыми, нос – широким, но костлявым, с большими ноздрями. У него был большой рот и низкий лоб. Дополняли этот портрет глубоко посаженные серые глаза, и общим впечатлением от его лица была странная смесь ума и злобы»15.
   Он не стремился сблизиться даже с «людьми с Гатчины»: Плещеевым, Обольяниновым, Кушелевым, братьями Куракиными и Кутайсовым, которым, как и ему, предстояло получить власть во время нового правления. Его единственным другом был лишь великий князь, но Аракчеев тоже часто оказывался жертвой вспыльчивого характера Павла. Однажды Павел сурово отчитал его за неряшливость офицера, стоявшего в карауле. «В печали я бросился в церковь и начал молиться и каяться. Я знал, что был невиновен, но думал, что навсегда лишил себя расположения великого князя. Я не мог удержаться и зарыдал. В церкви никого не было, за исключением сторожа, который начинал гасить свечи. Внезапно я услышал за своей спиной шаги и звон шпор. Я вскочил и вытер слезы, а когда я оглянулся, то увидел великого князя. «Почему ты плачешь?» – мягко спросил он. «Я огорчен, что лишился расположения вашего высочества». – «Но вы его вовсе не потеряли, – возразил великий князь, положив руку мне на плечо, – и никогда не потеряете, если будете продолжать вести себя так же и служить мне так, как служите теперь. Молитесь Богу и будьте верны в вашей службе, ибо молитвы Богу и служба императору никогда не изнуряют». Я упал на колени перед великим князем и со страстью воскликнул: «Все, что я имею, – это Бог и вы!» Великий князь приказал мне встать и молча следовать за ним. Наконец он остановился, посмотрел на меня и сказал: «Иди домой. Со временем я сделаю из тебя человека»16.
   Слова Павла оказались более верными, чем сам он ожидал. Аракчеев жадно постигал все, что касалось прусского образа жизни, и время, проведенное им в Гатчине, впоследствии сильно повлияло на его характер. Оно сформировало в нем аскетизм и жестокость, которые впоследствии оттолкнули от него товарищей и вызвали недоверие у тех, кто не мог понять его, и ненависть коллег и подчиненных, ставших жертвами его суровости. Он не пытался найти подход к другим людям и, хотя знал о своей непопулярности, не пытался объяснить своего поведения никому, кроме нескольких близких товарищей. «Я знаю, что многие не любят меня за мою требовательность, – сказал он однажды. – Но что я могу поделать? Таким меня создал Бог». Аракчеев имел очень немного друзей и сторонников, поэтому его положение зависело от доверия и благосклонности императоров, которым он служил. У него не вырвалось ни слова критики ни по поводу все увеличивающихся странностей Павла, ни впоследствии по поводу его сумбурной политики. В Гатчине он добровольно взял на себя роль преданного исполнителя и первый восхитился, что Павел уделял столько внимания всем мелочам, связанным со строевой подготовкой, учениями и военным делом. Павел продолжал демонстрировать свое доверие Аракчееву и иногда свою привязанность к нему. Среди множества сухих указаний и выговоров, полученных от Павла, которые Аракчеев благоговейно хранил и впоследствии напечатал для себя и нескольких друзей, есть трогательное письмо, собственноручно написанное великим князем по поводу смерти отца Аракчеева в августе 1796 г., в котором говорится: «Я только что узнал о полученном вами печальном известии. Вы знаете о моей привязанности к вам, и у вас не возникнет сомнения в моем сочувствии вам, тем более что я знал покойного, который был человеком старой школы. Пусть Господь даст вам утешение»17.
   Аракчеев немного общался со многочисленными приезжими, которые шли и ехали в Гатчину, но с двумя весьма примечательными гостями он встречался все чаще во время двух последних лет царствования Екатерины. Весной 1795 г. старшие сыновья Павла Александр и Константин стали приезжать из Санкт-Петербурга в Гатчину и находившееся неподалеку поместье Павловск по четыре или пять раз в неделю, чтобы поучаствовать в учениях, которые устраивал Павел. Это возобновление дружеских отношений между великим князем и его сыновьями произошло по инициативе шведского наставника Александра Лагарпа, который не слишком симпатизировал взглядам и образу жизни Павла, но давно хотел, чтобы отец и сыновья сблизились. Холодности в отношениях способствовала Екатерина. Она фактически похитила Александра и Константина, чтобы избавить их от влияния отца и самой контролировать их воспитание.
   Екатерина окружила Александра заботой и любовью, которой никогда не баловала собственного сына. Она уделяла много внимания его образованию, обращаясь за советами к французским философам Гримму и Дидро, с которыми состояла в переписке. Мальчику внушались либеральные принципы французского Просвещения; под руководством Лагарпа Александр получил представление о европейском образе мыслей и более широкое образование, чем любой русский наследник престола до него. В то же время, часто посещая два враждовавших между собой двора, Александр с самого раннего возраста приобрел привычку скрывать свои мысли и пользоваться искусством дипломатии. Проблема заключалась не только в том, чтобы читать французскую конституцию с Екатериной, а потом молчать в знак согласия, когда его отец заканчивал свой рассказ о Французской революции словами: «Видите, дети мои, с людьми приходится обращаться как с собаками!» Ему приходилось терпеливо выслушивать взаимные обвинения двух людей, которых он уважал. Александру постоянно приходилось выбирать. Он сочувствовал некоторым критическим замечаниям Павла по поводу политики Екатерины, например непродуманного раздела Польши, и ему в глубине души не нравились многие люди при дворе императрицы, о которых он однажды сказал, что не хотел бы, чтобы они окружали его даже в качестве лакеев. Но он знал и о недостатках Павла, и страх перед отцом несколько сдерживал сыновнюю любовь; однако между ними не было полного отчуждения. Привязанность молодого князя к Павлу стала очевидна именно в эти два последних года правления Екатерины.
   Когда замечательное обаяние и ум Александра стали для императрицы и двора очевидными, а Павел стал казаться даже более странным, чем пыталась это представить Екатерина во время своего правления, все поняли, что Александр – более подходящий претендент на трон.
   Однажды в 1793 г. императрица послала за Лагар-пом и во время продолжительной беседы намекнула на это. Наставник был шокирован. По закону, установленному Петром Великим, монарх имел право назвать своего преемника, но Лагарп был убежден, что любая процедура, нарушающая принцип прямого наследования, могла повлечь за собой ослабление императорской власти. Он попытался, осторожно подбирая слова, убедить Екатерину, что она ошибается; когда в течение последующих месяцев императрица поняла, что Лагарп не изменит своего мнения, она решила уволить его, из страха, что он настроит Александра враждебно по отношению к ее плану. Короче, Екатерина к тому времени разочаровалась в Лагарпе. Когда императрица вступила на престол, она собиралась создать российскую конституцию и отменить крепостное право. Но во время царствования ее либерализм угас, а Французская революция похоронила его окончательно. В последние годы своего правления Екатерина была единовластной самодержицей, свободной от всяческих иллюзий, и, уволив Лагарпа, она прервала образование Александра в самый ответственный момент.
   Лагарп, однако, в последний раз попытался спасти Александра и Россию от того, что казалось ему возможной катастрофой. В апреле 1795 г., накануне своего отъезда, он поборол свою неприязнь к Павлу, который не разговаривал с ним больше трех лет, и отправился в Гатчину, добился встречи с великим князем и намекнул на опасность сложившейся ситуации и настоятельно посоветовал Павлу почаще встречаться с сыновьями. Встреча прошла хорошо. Павел, удивленный, что ненавистный якобинец говорит так дельно, с благодарностью принял совет и в знак признательности пригласил наставника вечером на бал, который должен был состояться в Гатчине. По этому случаю великий князь даже пожаловал ему пару белых перчаток, которые Лагарп хранил всю жизнь.
   Результаты этой встречи вскоре дали о себе знать. Оба князя стали чаще посещать Гатчину. Главным образом, они приезжали, чтобы участвовать в учениях, хотя Александр, несмотря на свой цветущий вид, не был военным ни внешне, ни в душе. Оглохший на левое ухо из-за того, что стоял слишком близко к орудиям, близорукий и хромавший после падения с лошади, он, кроме того, еще и заикался; эти физические недостатки в присутствии отца становились более заметными из-за нервозности и неуверенности. И он, и Константин испытывали неподдельный страх перед Павлом. «Когда он сердился, они бледнели и дрожали как осиновые листки»18, – писал генерал Саблуков. Александр начал сближаться с Аракчеевым, полагаясь на его помощь во время учений и пользуясь его защитой во время вспышек отцовского гнева. Так зародилась их дружба, которая очень помогла Александру во время царствования его отца.
   Закончился 1795 год, а в первые месяцы 1796-го почти никогда не исчезавшая напряженность в Гатчине заметно возросла. В начале года Екатерина еще не сообщила внуку о своих планах насчет него, но в Санкт-Петербурге только и разговоров было что о наследовании престола, и ситуация явно перевешивала в сторону Александра. В мае он писал своему другу Алексею Кочубею: «Дела наши невероятно запутаны. При подобных обстоятельствах может ли один человек управлять государством, а тем более бороться со злоупотреблениями в нем? Это не под силу не только человеку, наделенному, подобно мне, средними способностями, но даже и гению, а я придерживаюсь правила, что лучше не делать, чем делать плохо. Мой план – поселиться вместе с женой на берегах Рейна, где я буду мирно жить как частное лицо и находить счастье в обществе друзей и наслаждаясь природой».
   В июне и июле Александр исправно посещал учения, проводимые Павлом, приезжая в Павловск каждое утро в шесть часов и оставаясь до часа дня. «Можно сказать, что этим летом я прошел военную службу», – писал он Лагарпу. Затем, 16 сентября, состоялся разговор Екатерины с Александром, и, как предполагают, она, наконец, сказала ему о своих планах. Александр никогда не рассказывал о подробностях этого разговора. В ответ на предложение Екатерины он написал ей письмо в характерном для него дипломатическом стиле, где выражал свою признательность за ее заботу и веру в него («даже своей кровью я не смогу воздать вам за все, что вы сделали и намерены сделать для меня»), но не брал на себя ответственность за какой-либо конкретный план. По Санкт-Петербургу гуляли слухи. Люди, по-видимому, считали, что императрица собирается издать манифест, в котором с Нового года Александр будет провозглашен наследником, а Павла арестуют и упрячут в тюрьму. Александр оказался в затруднительном положении. Возможно, чтобы снискать благосклонность Гатчины, в деловой записке к Аракчееву, датированной 23 сентября, он называет своего отца «его императорское величество», как часто делал и Аракчеев.
   5 ноября в Гатчине началось как обычный день. Великий князь встал, принял парад и совершил конную прогулку перед завтраком, объехав находившиеся в поместье фабрики в сопровождении своей супруги и группы офицеров, среди которых были Аракчеев, Плещеев и генерал Котлубицкий. Возвращаясь после завтрака, они встретили гусара, сообщившего великому князю, что из Санкт-Петербурга прибыл граф Николай Зубов, брат теперешнего фаворита Екатерины. Все поняли, что он привез какую-то важную новость. Павел сразу же спросил гусара, велика ли свита Зубова. Услышав, что Зубов приехал один, Павел сказал: «Ну, с одним мы справимся», снял шляпу и перекрестился19.
   Оказалось, что этой ночью у Екатерины случился удар и она серьезно больна. Павел приказал запрягать лошадей и вместе с Марией Федоровной немедленно отбыл в Санкт-Петербург. К Александру послали гонца, который должен был сообщить ему о приезде отца. Аракчееву и нескольким другим офицерам Павел приказал как можно скорее следовать за ним. По дороге он встретил Ростопчина с письмом от Александра: он просил отца приехать в столицу. Ростопчин схватил Павла за руку и воскликнул: «Ах, месье, какой это момент для вас!» – «Подожди, дорогой, подожди, – ответил Павел. – Я уже прожил сорок два года. Бог помог мне, и, может быть, он даст мне силы и разум, чтобы занять то положение, которое он мне предназначил»20.
   По пути Павел встретил 22 гонцов с подобными известиями. Они поворачивали лошадей и присоединялись к свите великого князя, экипаж которого ясным морозным вечером еще до полуночи влетел в ворота Зимнего дворца. Александр и Константин, одетые в форму гатчинских войск, встречали отца на дворцовой лестнице; Павла со свечами ввели в покои дворца. Ростопчин писал, что «его принимали уже как императора, а не как великого князя».

Глава 2
НЕДОЛГАЯ ВЛАСТЬ

Андрей Аракчеев
   Не теряя ни минуты, он заявил о своем праве на власть и расположился на ночь в маленьком кабинете, примыкавшем к спальне Екатерины. Узнав от доктора, что у матери нет шансов на выздоровление, он начал вместе с одним из ее советников, Безбородко, собирать ее бумаги. Некоторые бумаги были тотчас же уничтожены, а некоторые опечатаны; не осталось никаких документальных свидетельств, касающихся воли Екатерины по поводу престолонаследия. К счастью для Павла, из-за болезни Екатерина лишилась дара речи.
   Аракчеев прибыл из Гатчины сразу же после Павла. Его проводили через спальню умирающей императрицы в маленький кабинет, где он увидел великого князя, беседующего с Александром. Явно потрясенный драматичными событиями минувшего дня, Павел приветствовал Аракчеева театральным жестом. Он схватил его за руку и воскликнул: «Смотри, Алексей Андреевич, служи мне верно, как прежде!» Затем он вложил руку Аракчеева в руку Александра и торжественно произнес: «Будьте навсегда друзьями». После этого они приступили к обсуждению неотложного вопроса о смене и усилении дворцовой охраны. Это было важной мерой безопасности, но, кроме того, она должна была означать приход нового монарха. Аракчееву повелели как можно скорее выполнить приказ Павла. Как обычно, он спросил, во сколько примерно это обойдется. «Не беспокойся, – ответил Павел. – Не забывай, у нас будет теперь не тридцать тысяч рублей, а семьдесят миллионов»21. По окончании беседы Александр, заметив, что воротничок Аракчеева был забрызган грязью во время спешной поездки, отвел его в свои покои и дал ему одну из своих рубашек. Аракчеев был глубоко тронут этим выражением привязанности; он хранил рубашку всю жизнь и впоследствии был в ней похоронен22.
   Екатерина умерла вечером 6 ноября, и на следующий день император издал множество указов о новых назначениях. Аракчееву были пожалованы должности коменданта Санкт-Петербурга и штаб-офицера по хозяйственной части Преображенского полка – старейшего из трех гвардейских полков. На следующий день ему присвоили звание генерал-майора и наградили орденом Анны – самой почетной наградой империи. Как коменданту города ему пожаловали комнаты в Зимнем дворце, из которых только что выехал фаворит Екатерины Платон Зубов. Кроме того, Павел предложил ему принять в дар на выбор поместье, и Аракчеев сразу попросил деревню и землю в Грузине – имение на берегу Волхова, в восьмидесяти километрах от Новгорода, которое в начале XVIII в. принадлежало фавориту Петра I Меншикову. Когда Меншиков попал в немилость, дом и парк были совершенно заброшены, кроме того, земли, расположенные на болотистой равнине, часто затоплялись Волховом. Но Аракчееву, которому приходилось проезжать мимо этого поместья по пути из Бежецка в Санкт-Петербург, очень хотелось его получить. Хотя на эту землю претендовал бывший генерал-губернатор Новгородской и Тверской губерний Архаров, через месяц после вступления Павла на престол Грузино и две тысячи крестьян были формально закреплены за Аракчеевым.
   Так по мановению императорского скипетра 29-летний Аракчеев из никому не известного бедного полковника стал генерал-майором, доверенным лицом императора и крупным землевладельцем. Это была головокружительная карьера: Аракчеева успех подстегнул и побудил еще более энергично и жестко, чем раньше, применять методы руководства, которые обеспечили ему расположение хозяина в Гатчине. Он стал настоящим символом нового порядка, копирующим Павла с его неприкрытым презрением к старому двору, солдафонскими манерами и пренебрежением к устоям санкт-петербургского светского общества. Во время недолгого и сумбурного царствования Павла он фактически не участвовал в формировании внутренней и внешней политики. Император редко обращался к личным советникам; хотя в начале своего царствования он и использовал верховные органы государственного управления, но всегда был демонстративным самодержцем. Каждый раз, когда кто-либо осмеливался возразить ему и для подтверждения своей позиции сослаться на закон, Павел ударял себя в грудь с криком: «Здесь мой закон!» Этот стиль нравился Аракчееву и облегчал выполнение роли слуги императора, преданного и безразличного к собственной непопулярности в кругах, влияние которых он мог игнорировать.
   Он производил впечатление необразованного сержанта, как будто созданного для муштровки. На площади перед казармами он бил и бранил офицеров и солдат, внедряя новые методы обучения; он драл солдат за усы, а однажды даже укусил солдата за ухо, как разъяренный бульдог. На своем первом гвардейском параде он оскорбил всех офицеров в пределах слышимости, назвав знамена «юбками Екатерины». A.M. Тургенев вспоминал, что, когда кавалергарды под своими знаменами ехали к Зимнему дворцу, после того как принесли присягу Павлу, они увидели Аракчеева, дожидавшегося их на площади. Он тут же начал учить знаменосцев, как держать знамена и передавать их императору, сопровождая каждое указание оскорблением и поворачивая и толкая полкового адъютанта так, словно это был камердинер. «Аракчеев скомандовал: «Марш!», но, так как эта новая команда еще не была узаконена, мы ее не поняли и не сдвинулись с места. Аракчеев снова крикнул: «Штандарт-юнкеры, вперед марш!» Но такого звания в полку не существовало. Так Аракчеев удостоил нас нового звания, крича изо всех сил с пеной у рта: «Вы что, идти не можете? Мерзавцы! Вперед марш!» На этот раз мы двинулись, сообразив, что «марш» было сказано вместо старого слова «ступай»23. Во дворце поведение Аракчеева было таким же бесцеремонным. По словам графини Головиной, когда она разрыдалась при виде тела Екатерины, принесенного в тронный зал для прощания, «этот человек, которого император вытащил из грязи, чтобы он стал верным слугой, сильно толкнул меня и приказал замолчать»24.
   Во время первого месяца правления Павла у Санкт-Петербурга было много причин для беспокойства. Гатчинские офицеры, которым Екатерина обычно запрещала появляться в Зимнем дворце, теперь толпились у каждой двери и в каждом углу дворца как представители власти. Их уродливые мундиры, высокие сапоги и густо напудренные волосы резко отличали их от элегантных придворных; обычно они молча садились за стол, механически ели и исчезали, как привидения, в конце трапезы.
   Но рядом с ними император чувствовал себя как дома. С самого начала было очевидно, что он решил управлять Россией так же, как до этого управлял Гатчиной; в частности, он подчинил Санкт-Петербург железной дисциплине, которая касалась как дворянина, так и крестьянина. Несуразности и навязчивые идеи Павла, которые сделали его посмешищем в обществе, когда он уединенно жил в деревне, теперь воспринимались иначе, когда он мог навязать их каждому. В лавине указов, изданных на следующий день после смерти Екатерины, говорилось, сколько лошадей должно быть в экипаже; вводился запрет на круглые шляпы и фраки и офицерам предписывалось постоянно носить военную форму. Император не одобрял больших балов, и для их проведения требовалось его специальное разрешение. Павел по-прежнему вставал в шесть утра, и служащие всех государственных канцелярий и департаментов должны были следовать его примеру. Больше всего встревожили дворян те его указы, которые ставили под угрозу их свободы и привилегии; их могли подвергать телесным наказаниям, кроме того, определялись рабочие дни крепостных и запрещалось продавать крестьян без земли, что часто приводило к разлучению крестьянских семей. Но в наибольшей мере преобразования Павла сказались на армии.
   Несмотря на многочисленные военные кампании предыдущих лет правления, не вызывает сомнений, что к моменту смерти Екатерины армия была в весьма тяжелом положении. Благодаря попустительству Екатерины офицеры пользовались такой же личной свободой, как остальное дворянство: иногда они месяцами не появлялись в своих полках, живя в Санкт-Петербурге или своих поместьях. Полковники относились к своим полкам как к частной собственности, используя солдат в личных целях. Павел быстро положил этому конец. Правда, он не смог отменить манифест 1762 г., освобождавший дворян от обязательной государственной службы, но всем служащим офицерам приказали немедленно вернуться в свои полки или объяснить свое отсутствие, и Аракчееву повелели побеседовать с каждым офицером в Санкт-Петербурге, который не находился в своем полку. Тем временем войска во всей России должны были немедленно приступить к овладению новыми формами обучения и дисциплины.
   В день своего восшествия на престол император провозгласил себя командующим всеми гвардейскими полками и проследил за тем, чтобы новый распорядок немедленно был принят в них. Утром 8 ноября он появился на параде гвардейцев в сопровождении Аракчеева и других «людей с Гатчины». Александр и Константин тоже присутствовали, одетые в новые формы и казавшиеся, по крайней мере одному из офицеров, «старыми портретами немецких офицеров, которые выпрыгнули из своих рам»25. Сначала Павел выглядел очень недовольным, пожимал плечами и качал головой, но потом ему сказали, что «армия Гатчины» прибыла в город. Он отложил начало парада, поскакал навстречу своим войскам и вернулся во главе их. Новые люди были немедленно разделены и назначены в гвардейские полки, получив задание как можно скорее внедрить там гатчинские порядки. Павел оценивал успехи гвардейцев, проводя каждое утро ежедневные «караульные парады» – церемонии, на которые его офицеры шли как к месту экзекуции. Никто не знал, что их там ждало: поощрение или ссылка в Сибирь, тюремное заключение или увольнение со службы. Даже малейшая ошибка каралась немедленно. Генерал Саблуков вспоминал, что он и его братья-офицеры устроили складчину, чтобы быть уверенными, что каждый будет иметь при себе несколько сотен рублей и, таким образом, не окажется в ссылке без гроша в кармане.
   Массой, швед, который служил секретарем Александра, пока его не уволил Павел, нарисовал живую картину ежедневных появлений на «часовом параде» этого императора, который пытался командовать Россией, как полком. «Одетый в простую темно-зеленую форму, огромные сапоги и громадную шляпу, он посвящал утро караульным парадам. Там он читал свои распоряжения, отдавал приказы, сообщал о помилованиях, наградах и наказаниях, и каждый офицер представлялся ему. Окруженный сыновьями и адъютантами, он притопывал ногами, чтобы согреться. С непокрытой головой и заложив одну руку за спину, а другой отбивая ритм и непрестанно крича: «Раз-два! Раз-два!», он при 15–20 градусах мороза щеголял без шубы. Вскоре ни один офицер не показывался в шубе, и даже старым генералам, мучимым кашлем, подагрой и ревматизмом, приходилось стоять рядом с Павлом, одетыми подобным образом»26. Неудивительно, что офицеры стали толпами уходить в отставку.
   Но реформы пошли дальше парадов и церемоний. В армии вводилась прусская тактика, хотя русские офицеры старой школы, например прославленный генерал Суворов, считали их такими же негодными, как и те напомаженные волосы и лакированные сапоги, которые носили теперь солдаты. Эти тактики, основанные на принципе войска, строго соблюдающего строй и наступающего с четкостью отлаженного механизма, были эффективны, когда воевать приходилось против плохо подготовленных и нерасторопных солдат. К концу XVIII в. они безнадежно устарели, и Наполеон окончательно похоронил их в 1806 г., когда вынудил прусскую армию воевать на пересеченной местности в Йене и Ауэрштедте. За шесть недель Пруссия и ее знаменитая армия были полностью разбиты. Но Павел не дожил до того времени и не увидел этого позора.
   По восшествии на престол Павел немедленно приказал Ростопчину составить новый устав для русской армии, и Ростопчин выполнил это распоряжение так быстро, что устав был опубликован уже к концу ноября 1796 г. Основанный на переводе устава армии Фридриха Великого, он был принят в штыки русскими офицерами во главе с Суворовым, который отозвался о нем как о «слепом русском переводе изъеденного молью манускрипта, найденного двадцать лет назад на руинах старого замка». Кроме того, Павел придумал новую должность, называвшуюся «инспектор», и отправил этих инспекторов в полки, дабы быть уверенным, что устав должным образом внедряется. О том неприятии, которое вызвал этот устав, говорит тот факт, что в течение трех лет семь фельдмаршалов, более трехсот генералов и более двух тысяч прочих офицеров были уволены со службы, хотя многих из них впоследствии восстановили27.
   Кроме того, Павел подал пример внедрения устава, приказав Аракчееву устроить ежедневные занятия в Белом зале Зимнего дворца. Прусский полковник Каннабик, раньше командовавший конной артиллерией в Гатчине, на ломаном русском языке читал лекции по тактике штабным офицерам. Павел регулярно посещал занятия и любил, когда там присутствовали его генералы. Только Суворов демонстративно отсутствовал на лекциях. «Слепой, который учит хромого», – презрительно заметил он, и в самом деле Каннабик был такой комической фигурой, что на его занятия ходили не столько послушать его, сколько на него посмотреть. Аракчеев был в замешательстве и воспользовался первым же подходящим случаем, отъездом Павла для коронации в Москву, чтобы положить конец этим занятиям. Тем временем позиция Суворова по отношению к новому уставу становилась все более непримиримой. «Суворов-победитель попал в когти гатчинскому капралу, который взял на себя ответственность за лишение екатерининских генералов их самонадеянности», – заметил Ростопчин, узнав о его отставке, но старый генерал был твердо настроен уйти28.
   Когда через два года Павел позвал его обратно, чтобы тот провел свою блестящую кампанию против Наполеона в Италии, Суворов вернулся к собственной тактике29.
   Александр, который теперь был наследником трона и первым великим князем империи, был совершенно сбит с толку и ошарашен тем хаосом, который возник в стране во время царствования его отца, и он все более полагался на помощь Аракчеева. Как офицер, командующий Семеновским гвардейским полком, он должен был следить за тем, чтобы его люди усваивали нововведения, но Аракчеев вместо него осуществлял этот контроль и даже лично занимался подготовкой солдат и офицеров. Александр все еще являлся одним из двух военных комендантов Санкт-Петербурга и на этой должности отвечал за составление рапорта, который подавался два раза в день и в котором сообщалось о положении в гарнизоне и прибытии иностранцев или известных жителей России в город. И в этом ему тоже понадобилась помощь Аракчеева. Как комендант, он вполне подходил, чтобы подавать такие отчеты, но Павел должен был получить рапорт за прошедший день после своего пробуждения в пять часов утра, поэтому Аракчеев в это время входил в спальню великого князя и брал записи Александра, в то время как его супруга Елизавета Алексеевна пряталась под одеялом30. Несмотря на явный риск этой маленькой военной хитрости, Павел не раскрыл ее, а услуги такого рода только укрепляли растущую дружбу между Александром и Аракчеевым. Александр испытывал все большее уважение к авторитету и надежности молодого генерала. Кроме того, ему льстило обожание Аракчеева. В мире полном опасностей он казался незыблемой скалой, о которую можно опереться, и Александр делал вид, что не замечает жестокость, проявляемую Аракчеевым при выполнении императорской воли. Среди заботливо сохраненных писем и записок Александра, адресованных Аракчеееву, лишь одна содержит оттенок порицания: «Мне очень жаль, что мой майор и офицеры наказаны за такой незначительный проступок; надеюсь, в будущем они будут более усердны». Более типичным представляется письмо, в котором сказано: «Сделайте мне одолжение и будьте здесь, пока мои гвардейцы не научатся правильно садиться на лошадей»31.
   У приближенных императора не было выбора: им приходилось подчиняться его навязчивой идее во всех мелочах повседневной жизни. Для Аракчеева это не составляло труда: его страсть к мелочам, порядку и строгости были такими же, как и у Павла. Его камердинер вспоминал, как однажды ночью, когда в городе начался пожар, Павел послал за Аракчеевым. Аракчеев вскочил с кровати и быстро начал одеваться, но камердинер не уследил, и несколько капель воска упали с канделябра на его палевые штаны. Аракчеев тут же скинул штаны и послал за другими, которые находились в дальней комнате, и императору пришлось прождать на несколько минут дольше. «Граф так торопился, – рассказывал камердинер, – что ни одного треуха тогда мне не дал, зато после приказал больно высечь»32.
   Теперь Аракчеев мог требовать от других той же любви к порядку, что и у него. Как комендант, он начал следить за чистотой в городе, особенно вокруг казарм, где скопились такие груды мусора, что по улицам невозможно были пройти. Эффект был ощутим, хотя всего через несколько лет гость из Англии был весьма потрясен контрастом между пышностью дворцов и присутственных мест Санкт-Петербурга и убожеством дворов и переулков, «которые более грязны, чем может себе представить англичанин»33. Городскую охрану усилили, и она должна была быть готовой к неожиданным проверкам, которые проводились комендантом в любой момент; эти импровизированные проверки проводились так часто, что среди солдат ходили слухи, будто Аракчеев ночью не успевает даже раздеться.
   Но в пылу своего рвения Аракчеев не всегда был безжалостен. Однажды утром из полка Аракчеева прибыл с рапортом молодой офицер, который был так пьян, что с трудом держался на ногах и едва мог вымолвить слово. Аракчеев немедленно приказал его арестовать, и офицера посадили в кутузку. Однако через несколько часов Аракчеев вызвал своего адъютанта князя Долгорукого и сказал: «У меня из головы не идет этот молодой человек; как он мог так напиться в такой ранний час, особенно если знал, что идет ко мне с рапортом? Что-то здесь не так. Иди выясни, что все это значит». В разговоре с Долгоруким офицер признался, что все в полку застращали его Аракчеевым, говоря, что малейшая ошибка будет означать конец его карьеры. «Я никогда не пил водку, но для храбрости проглотил единым духом несколько стаканов. Я слишком мало был на свежем воздухе и предстал перед ним в этом ужасном виде. Пожалуйста, спасите меня, если можете». Когда Аракчеев это услышал, он сразу же приказал освободить офицера и пригласил на обед. Вопреки своему обыкновению, он был очень любезен и в конце обеда сказал: «Возвращайтесь в полк и скажите своим товарищам, что Аракчеев не так ужасен, как они думают»34.
   В день коронации императора, 5 апреля 1797 г., Аракчееву был пожалован титул барона и крест на красной ленте – орден Святого Александра Невского. Когда на рассмотрение был представлен герб новоиспеченного барона, Павел самолично начертал под ним девиз, который вскоре приобрел сомнительную известность во всей России: «Без лести предан»35. Павел выбрал Аракчеева в качестве сопровождающего в первой поездке по российской провинции. «Это доставит мне большое утешение и хоть немного смягчит мою печаль от разлуки с женой, которую я вынужден буду с болью покинуть», – писал Александр, когда узнал, что им с Аракчеевым предстоит путешествовать вместе. Император должен был поехать из Москвы на запад, в Смоленск, а потом на север – в Ригу и Нарву. Павел был очень доволен, когда видел, как в каждом городе его встречают войска, обученные по новому прусскому образцу, пока не добрался до Ковно, где гренадеры, которыми командовал глуховатый и почти слепой генерал Якоби, казалось, совершенно не подозревали о существовании нового устава. Генерал Якоби был с позором уволен, а Аракчеев остался и в течение шести недель обучал полк. «Я был почти вне себя после вашего отъезда, – писал он Александру. – Полк ничего не знает, плохо марширует и управляется с оружием; в общем, все ужасно. Я занимаюсь с ними каждый день с утра до ночи и формирую батальон, беря шестьдесят человек из каждой роты. Теперь они стали хоть на что-то похожи»36.
   Вдали от столицы с ее нервозной атмосферой он позволил себе расслабиться, и офицеры полка видели его дружелюбным и даже открытым, когда по вечерам он приглашал их к себе на чай. Александр, внезапно лишившись своего друга и советчика, бомбардировал его письмами, в которых обращался за советами по множеству административных и военных вопросов. «Извините меня за беспокойство, друг мой, но я молод и очень нуждаюсь в вашем совете» – так заканчивалось одно из этих посланий. Аракчееву доставляли удовольствие эти свидетельства доверия Александра. «Ах, как было бы приятно получать такие письма почаще, – писал он в ответ. – Теперь мне нет нужды беспокоиться, я знаю, что бедный Алексей не забыт в Латвии». Адъютант, которому поручили делать копии этих писем для архива Аракчеева, был немало удивлен их странным для Аракчеева теплым тоном37. Одно из писем заканчивалось так: «Так как я не могу видеть ваше высочество лично каждый день, я хотел бы, по крайней мере, смотреть на портрет вашего высочества, который был бы для меня дороже всего на свете». Адъютант заметил, что генерал писал великому князю два раза в неделю.
   «Пришло время вам вернуться к нам», – писал Павел в записке, в которой описывались неудовлетворительные результаты проверки в Павловске. Аракчеев вернулся и был назначен командиром Преображенского полка вместо князя Голицына, не сумевшего должным образом обучить своих людей. «Для полка это будет отлично, и я могу предвидеть, что они будут лучше всех других наших полков», – писал ему Александр. Но офицеры Преображенского полка с этим не согласились. Во всяком случае, Аракчеев не пользовался в полку популярностью, так как его считали виновным в увольнении Суворова, и после нескольких недель его командования до императора дошли жалобы. Однако Павел отнесся к ним без сочувствия. «Я слышу, что ваши офицеры везде говорят, что они никак не могут вам угодить, – писал он Аракчееву. – Они забыли, что, если бы они работали так, как офицеры в других полках, они тоже получили бы поощрение». Но на этом несчастья гвардейцев не закончились. Прусский посол граф Брюль писал, что не может найти слов, дабы описать всеобщее неудовольствие, царившее в армии. «Отсутствие уверенности в том, что завтра они останутся на своем месте, и непрерывные нововведения доводят их до отчаяния… Терпение младших офицеров уже на исходе. Непрерывные и непонятные для них учения перегружены мелочами, которые упразднены во всех других войсках. Бог знает, чем это может кончиться».
   Павел продолжал гнуть свою линию. Той же осенью он устроил большие маневры в Гатчине. Люди двигались в боевом строю, как автоматы, а император лично руководил этим действом. Солдаты были достаточно хорошо выучены, чтобы разыграть превосходный спектакль, и Павел остался доволен. «Я понимаю, господа, новая подготовка войск нравится не всем, – объявил он собравшимся офицерам после учений. – Я ждал этой осени, чтобы вы сами увидели результаты. И теперь вы стали свидетелями первых плодов, которые принесла наша работа ради чести и славы русского оружия».
   Многие видели лишь внешнюю сторону реформ, чего нельзя сказать об Александре. «Здесь происходят странные вещи, и одно происшествие следует за другим, – писал он Аракчееву из Павловска. – Вчерашний день имел печальные последствия: два Преображенских офицера были понижены в должности, но потом, слава Богу, прощены». Осенью 1797 г. Александр пережил один из своих регулярных периодов депрессии и разочарования. Он доверился Аракчееву и снова поведал о своем страстном желании отказаться от всех своих обязанностей и поселиться вместе с женой в уединенном месте. После одной из ссор с Павлом он сказал Аракчееву, что император прислал ему «через супругу любезное письмо, говоря, в частности, что я не должен на него сердиться и проч. Но это не меняет моего желания уйти в отставку, хотя я боюсь, что это желание слишком невероятно, чтобы оно могло осуществиться».
   Александр часто тешил себя этой мечтой, хотя создается впечатление, что он относился к ней не слишком серьезно. Всего лишь через месяц в замечательном письме Лагарпу он пришел к совсем другому выводу. Разочарование и ощущение полного беспорядка, описанные им, тяготили в то время многих молодых офицеров. «Армия тратит почти все время на плацу. Не разработано никакого плана для чего-либо еще… Дело делается без какой-либо мысли о благосостоянии государства. Власть ничем не ограничена и используется неправильно. Прибавьте к этому жестокость, лишенную всякой законности, огромную долю предубежденности и полную беспомощность в государственных делах. Приближенных выбирают исходя из личных пристрастий, и истинная ценность здесь не важна. Иначе говоря, моя несчастная страна в таком положении, которое не поддается описанию. Сельское хозяйство в запустении, торговля затруднена, свобода и личное благополучие разрушены. Вот картина современной России, и вы можете судить, как я несчастен. Будучи привязанным к повинностям военной службы, я чувствую себя унтер-офицером, и у меня нет времени для научных занятий, которые я очень люблю. Мне кажется, что, если когда-нибудь придет моя очередь взойти на престол, будет несравнимо лучше, если я посвящу себя тому, чтобы дать свободу моей стране и таким образом избавить ее от того, чтобы она стала игрушкой в руках какого-нибудь грядущего безумца»38.
   Власть Аракчеева усилилась еще больше в апреле 1797 г. после его назначения генерал-квартирмейстером всей армии. Существовали лишь несколько человек, которые могли бы одновременно энергично бороться с беспорядком, царившим в тех подразделениях армии, которые ведали снабжением, и не поддаться искушениям казнокрадства, пронизывавшего эти структуры сверху донизу. Теперь Аракчеев мог наслаждаться положением человека, расположения которого искали; к нему обращались с прошениями те, от кого он сам когда-то зависел. «Ваша слава льстит моему самолюбию, – писал Мелиссино молодому генералу в июне 1797 г. – Еще давным-давно по вашим талантам я мог судить, кем вы станете. Думаю, вы все еще помните, что я сказал вам после того экзамена, на котором ваши знания поразили господина Эпинаса, как и то, что я надеялся и предсказывал, что я подготовил вас для службы императору». Позднее в том же году Мелиссино писал своему бывшему ученику и просил его помощи в создании лаборатории для изучения артиллерии39.
   Однако за то короткое время, пока Аракчеев занимал этот пост, ему не удалось решить основных организационных проблем. Возможно, потому, что слишком много времени у него отнимали другие обязанности. Может быть, тогда еще недостаточно развились его способности управленца, которые впоследствии составили основу его власти; и для решения запутанных вопросов снабжения требовались качества иные, нежели та «сильная рука», которой обладал он. «Ты ушел, чтобы спать и бездельничать; это недостойно, и я бываю иногда неосмотрителен, когда бужу людей», – писал он одному неудачливому майору департамента. Именно в Департаменте продовольствия в начале следующего года одно драматическое событие впервые воспрепятствовало быстрому продвижению Аракчеева наверх.
   Центральная контора департамента располагалась в Белом зале Зимнего дворца непосредственно под его апартаментами, и Аракчеев обычно делал внезапные «набеги» на работавших там чиновников. Он влетал в контору и ругал их за малейшие ошибки так, словно был в солдатских казармах. Однажды в конце января он обрушил поток оскорблений на иностранца, работавшего в департаменте, полковника Лена, который служил в русской армии с отличием и был награжден орденом Святого Георгия. Лена глубоко уязвило это публичное унижение. Он сходил домой, взял пару заряженных пистолетов, затем вернулся во дворец и потребовал Аракчеева. Офицер дворцовой охраны не впустил его, и Лен снова вернулся домой, написал письма императору, Александру и Аракчееву, после чего застрелился. Когда весть об этом скандале дошла до Павла, он приказал Аракчееву временно покинуть должность до расследования дела, и 1 февраля Аракчеева отправили в отпуск «по причине здоровья». Шесть недель спустя его официально уволили из армии в чине генерал-лейтенанта.
   «В этих тягостных обстоятельствах мое единственное утешение в том, что я еще могу вернуться к вашему императорскому высочеству», – писал он Александру из Грузина, но великий князь ответил лишь через шесть недель. Однако, когда ответ пришел, Аракчеев понял, что не слишком долго пробудет в немилости. «Когда я приехал в Вышний Волочок, то очень хотел увидеть вас и сказать, что я, как и прежде, ваш верный друг. Признаю, я виноват в том, что не писал так долго, но лишь потому, что не имел ни минуты свободной, и, я надеюсь, вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы не сомневаться во мне. Если вы усомнитесь в этом, то погрешите против моей чести, и я буду на вас обижен, но я надеюсь, что вы все же не сомневаетесь. Прощайте, друг мой. Не забывайте меня и пришлите письмо, которое вы должны мне прислать». Менее чем через три месяца Александр написал Аракчееву снова и сообщил хорошие новости: «Император попросил меня написать вам и сказать, что вы нужны ему и что вам следует к нему приехать. Я рад этой возможности снова вас увидеть, потому что долго этого желал».
   По прибытии в Санкт-Петербург Аракчеев был восстановлен в своем прежнем положении в армии и принят в свиту императора. Таким образом, пробыв в отсутствии всего лишь шесть месяцев, он оказался еще ближе к Павлу, чем прежде. Императору не хватало ревностно относившегося к службе и квалифицированного офицера, который никогда не обсуждал приказы сверху. Кроме того, он не понимал великого князя, не доверял ему и надеялся извлечь выгоду из его дружбы с Аракчеевым. Вскоре после восстановления Аракчеева Павел частным образом спросил его, не может ли он выполнить его задание и присмотреть за Александром «как за любимым первенцем», сообщая императору обо всем, что, по мнению Аракчеева, тот должен знать. Аракчеев, предвидя собственное двусмысленное положение и будущую опасность для своего положения, отказался. Он попросил Павла поискать кого-нибудь еще. «Я ответил, что не могу служить оружием для борьбы между отцом и сыном, и Павел больше не возвращался к этому разговору, хотя не рассердился», – вспоминал Аракчеев через много лет40.
   С каждым месяцем положение Аракчеева ощутимо укреплялось. В конце 1798 г. он был восстановлен в должности генерал-квартирмейстера, а в январе следующего года стал инспектором всей артиллерии. В мае он получил следующий знак отличия: Павел пожаловал ему титул графа. Аракчеев стал подумывать о женитьбе. Ему очень нравилась Авдотья Савельевна Ваксель, молоденькая дочка бывшего чиновника Адмиралтейства. К сожалению, девушка уже была обручена с генералом Котлубицким, который был адъютантом Аракчеева в Гатчине, а теперь стал адъютантом императора. Мать Авдотьи считала Аракчеева человеком с блестящим будущим и пыталась уговорить дочь на этот брак, но у Аракчеева не было шансов. «Я была у дядюшки Алексея Ивановича и наконец-то увидела этого графа, – писала Авдотья Котлубицкому в июле. – За обедом он делал мне весьма экстравагантные комплименты и заявил, что, так как вы с ним всегда были друзьями, он надеется, что я буду с ним поласковее. Какой он отвратительный и злобный! Какое у него гадкое и подлое лицо! Я нахожу его очень неприятным». И снова: «Если бы ты знал, что маменька делает с твоей ягодкой! Она каждый раз посылает ее через дядюшку к графу, этому ужасному Аракчееву!»41 В августе Котлубицкий женился на Авдотье, но двое мужчин остались друзьями. Котлу бицкий, который всегда с нежностью относился в Аракчееву (и, подтрунивая над ним, говорил, что «ему следует хотя бы иногда кого-то хвалить, пусть даже по ошибке»), в дальнейшем делал все возможное, чтобы помочь своему бывшему начальнику.
   Сохранилось немного свидетельств о деятельности Аракчеева в этот период, и среди них ни одного о его работе в должности инспектора артиллерии, предвосхитившей те реформы, которые он должен был претворять в жизнь во время царствования Александра. Систематическое управление было ни в коей мере невозможно во время царствования Павла, отказывавшегося назначать главу Военной коллегии, которая управляла армией, предпочитая сам занимать этот пост. Руководя артиллерией, Аракчеев проявил несколько актов милосердия, считающихся примерами чувства справедливости, которое скрывалось за его грубой внешностью; но для историка более позднего времени эти случаи характеризуют скорее случайную и дикую природу этой сиюминутной справедливости, чем доброту Аракчеева42. Так, некоего штабс-капитана Лопатина приговорили к временному понижению в должности «за разнообразные запрещенные действия»; «ввиду того факта, что он уже провел десять лет под арестом в кандалах», Аракчеев порекомендовал отменить последующее наказание.
   К концу 1799 г. немногим из тех, кто получил высокие должности от Павла сразу после его вступления на престол, удалось сохранить свое положение. Шведский посол писал домой: «Я могу бесконечно перечислять людей, которых видел обласканными при дворе и которые потом куда-то исчезли. Министры, генералы и фавориты менялись постоянно, почти ежедневно». Непрерывная череда повышений и понижений в должности повергла государственный аппарат в хаос и оттолкнула от императора его самых преданных слуг, включая старых друзей, таких, как Плещеев и Алексей Куракин. Лишь камердинер и наперсник императора Кутайсов, всеми ненавидимый глава тайной полиции Обольянинов, Ростопчин да Аракчеев были неуязвимы. Наконец на Аракчеева обрушился новый удар, на этот раз полностью спровоцированный им же.
   Успехи Аракчеева способствовали карьере двух его братьев, которые после восшествия Павла на престол стали офицерами гвардии. В 1799 г. его младший брат Андрей был произведен в генерал-майоры и принял командование батальоном полевой артиллерии. В сентябре его батальон охранял оружейный склад, в котором находилась старая орудийная колесница. Однажды ночью воры проскользнули мимо караульного и сумели украсть расшитые золотом знамена, золотые галуны и кисти, которыми была украшена колесница. Естественно, о краже следовало доложить императору; но Аракчееву очень хотелось спасти брата от беды. В рапорте Павлу он сообщил, что офицер, проводивший расследование, выяснил, что «окна склада, через которые офицеры, отвечавшие за охрану склада, обнаружили, что произошла кража, были разбиты ранее. Таким образом, у людей была причина подумать, что кража имела место не этой ночью, а ранее». Неизвестно, подсказал ли ему это Аракчеев, но император, всегда поспешный в своих решениях, немедленно отстранил от службы полковника Вильде – офицера, дежурившего предыдущей ночью. Но воров, трех артиллеристов, быстро поймали, и они признались, что совершили кражу в ту ночь, когда дежурил Андрей. Вильде добился восстановления через Кутайсова, заступившегося за него перед императором. Павел изменил свое решение так же быстро, как и принял, но разгневался на Аракчеева, которого счел ответственным за то, что его ввели в заблуждение. Вечером того дня, когда произошел разговор Кутайсова с Павлом, Аракчеев прибыл в Гатчину, где император давал бал. Увидев его, Павел послал к нему Котлубицкого с запиской, в которой приказывал Аракчееву уйти.
   На следующий день, 1 октября, Аракчеева уволили во второй раз на протяжении его карьеры. В приказе указывалось, что он подал ложное донесение о ночи, когда произошла кража, и назвал дежурным не того офицера, который в действительности стоял в карауле. Генерал-майор Тучков описал странную реакцию Александра на эти новости. Когда Тучков сказал ему, что преемник Аракчеева плохо знал строевую подготовку, но был «хорошим честным человеком», Александр воскликнул: «И слава Богу. Эти назначения – сущая лотерея, и они могли найти другого подлеца, как Аракчеев»43. И современники, и те, кто жил позднее, были склонны толковать это замечание как спонтанное выражение истинных чувств великого князя по отношению к человеку, которого он недолюбливал, но в котором нуждался. Однако более вероятно, что эти слова были единственными, которые Александр, будучи, без сомнения, дипломатичным, мог сказать, связывая непопулярность Аракчеева с его братом-офицером и учитывая тот факт, что его близкие отношения с Аракчеевым были всем известны, ибо, публично очернив Аракчеева, он не попытался порвать отношений с ним.
   Через две недели великий князь писал Аракчееву из Гатчины: «Я надеюсь, друг мой, что в этих несчастных обстоятельствах мне не нужно посылать вам новые заверения в моей неизменной дружбе. Вы хорошо о ней знаете, и, я уверен, вы в ней не сомневаетесь. Верьте мне, она никогда не изменится. Я везде расспрашивал о неверном рапорте, который вы якобы подали, но никто ничего об этом не знает, и никто не посылал донесений с описанием этого случая в канцелярию императора. Если что-то и было написано, то это было сделано за кулисами. Император вызвал Ливена и потребовал показать ему слова, которые стояли в приказе. По всему этому делу я могу судить, что император думал, что кража была совершена при подстрекательстве иностранцев. Похитители уже пойманы, как вы, я думаю, знаете, и он был очень удивлен, что ошибся в своих заключениях. Он тут же послал за мной и заставил рассказать, как произошла кража; после этого сказал мне: «Я был уверен, что это дело рук иностранцев». Я не сказал, что иностранцам не нужны пять старых знамен. Так закончилось это дело. Он не сказал мне ни слова о вас, но ясно, что вас оклеветали»44.
   Аракчеев не стал оправдываться. Вместо этого он попросил за своего брата, который был уволен со службы одновременно с ним. «Теперь его считают виновным из-за меня, и, как молодой человек, он оказался праздным и отстраненным от службы. Так как караульный и офицер караула оправданы военным судом, я слезно прошу ваше императорское высочество ходатайствовать перед императором о прощении и о возвращении моего брата на службу, ибо он молод и мог бы работать и пожертвовать жизнью за то, чтобы вернуть все милости, оказанные нашей семье»45.
   Аракчеев не сразу покинул Санкт-Петербург. Как только он утратил свое влияние, многие попытались свести с ним старые счеты и вспоминали нанесенные обиды; это касалось даже тех, кто почти не имел к нему отношения. Одно из таких обвинений было предъявлено Ревизионным департаментом. Аракчеева обвиняли в халатности, проявленной при покупке негодных лошадей для гвардейского батальона и при ремонте казарм того же батальона. Аракчееву было приказано защищаться, но доказательства, приведенные обвинением, оказались такими неубедительными, что в конце концов обвинение сняли.
   Однако старые враги не унимались. Они неотступно преследовали его, возможно опасаясь, что он снова может вернуться к власти. В следующем году он едва не был повержен Кутайсовым, одним из его непримиримейших врагов из самого близкого окружения Павла, и ему удалось избежать серьезных неприятностей лишь благодаря своему старому другу Котлубицкому. По своему происхождению Кутайсов был турком. Еще мальчиком его взяли в плен во время войн 1770-х гг. Екатерина подарила его Павлу, чтобы он выполнял роль лакея. Павел послал Кутайсова ко двору Людовика XVI для изучения медицины и парикмахерского искусства, но его влияние на императора не ограничивалось этими сферами. Со времен Гатчины он и Аракчеев постоянно соперничали и никогда не упускали возможности опорочить друг друга в глазах Павла. На этот раз Кутайсов случайно узнал, что Аракчеев воспользовался своим служебным положением, чтобы привлечь солдат артиллерии к строительству своего дома в Грузине. Он донес об этом Павлу, и тот тут же отправил к Аракчееву адъютанта, который должен был во всем разобраться. Котлубицкий узнал об этом и указал адъютанту окольный путь в Грузино, а тем временем отправил по прямому пути своего кучера с письмом, в котором предостерегал друга и просил по прочтении сжечь. «Скажи ему, что я не сжег письмо, а съел его в твоем присутствии», – воскликнул Аракчеев со слезами благодарности. После этого он действительно проглотил бумагу на глазах у испуганного посыльного46.
   Казалось, что карьера Аракчеева гибнет так же стремительно, как когда-то начиналась. Он уехал в свое только что приобретенное имение Грузино, и его контакты со столицей почти полностью прекратились. Правда, общение с Александром прекратилось не сразу; великий князь написал ему в конце года, предлагая приехать в Санкт-Петербург для разговора «о некоторых важных вещах, которые касаются вас». Он добавил: «Ваша дружба всегда будет мне приятна, и вы можете быть уверены, что и моя никогда не прекратится». Но в последующие месяцы переписка между ними не возобновилась, и, зная о привычке Аракчеева бережно хранить даже самую коротенькую записку, полученную им от любого из членов императорской семьи, можно предположить, что Александр, оказавшийся в круговороте событий последнего тревожного года царствования его отца, действительно не уделял внимания своему другу.
   В течение 1800 г. характер Павла изменился не в лучшую сторону. Возросло недоверие, которое он испытывал к своему окружению и особенно к семье. Были изданы новые абсурдные и репрессивные указы, которые еще больше оттолкнули от императора дворянство и армию. Был полностью запрещен ввоз иностранных книг. Не разрешались путешествия за границу. В провинции не разрешалось проводить дворянские собрания. И армия, и гражданское общество были потрясены историей некоего штабс-капитана, которого приговорили к тысяче ударов розгами и лишили звания и привилегий дворянина. Одного священника высекли кнутом за хранение запрещенных книг, а лейтенанту отрезали язык и сослали в Сибирь за то, что он написал эпиграмму о строительстве Исаакиевского собора. Немецкий драматург Коцебу, который в то время был директором театра в Санкт-Петербурге, впоследствии описал этот ужасный для столицы год. Он вспоминал, что каждый раз, когда его жена и дети поздно возвращались домой, он боялся, что их арестовали по пути за то, что они не поприветствовали члена императорской семьи; а в холодное время года он обнаружил, что ему приходится быстро пробегать мимо длинных стен Зимнего дворца, потому что ему приходилось идти с непокрытой головой, пока из дворца его могли видеть. После девяти часов вечера городские заставы закрывались, и проезжать по улицам позволялось лишь докторам и акушеркам. Кочубей писал другу: «Страх, в котором мы все живем, неописуем. Люди боятся собственной тени. Боится каждый. Доносы стали обычным делом; правдивы они или лживы, им всегда верят. Крепости переполнены арестованными. Все охвачены глубокой печалью, люди больше не знают, что значит быть счастливыми».
   Не менее серьезным было то, что Павел полностью поменял курс внешней политики. Вместо того чтобы продолжать участвовать в антифранцузской коалиции, он предоставил ссуды Наполеону и ввел эмбарго на британское мореплавание, одновременно арестовав более тысячи британских моряков. Это был самый опасный шаг, так как, в сущности, вся российская внешняя торговля была в руках сообщества более чем четырех тысяч британских торговцев, постоянно проживавших в Санкт-Петербурге.
   Именно эта непоследовательная внешняя политика, по всей видимости, убедила Панина, бывшего дипломата, который в 1800 г. занимал должность вице-канцлера иностранных дел, в том, что Павел должен отказаться от престола в пользу своего сына. Возможно, он имел в виду прецедент с королем Британии Георгом III. В нездоровой атмосфере Санкт-Петербурга, кишащего полицейскими осведомителями, он поделился своими мыслями с графом фон Паленом – человеком, союз с которым был бы весьма ценным, если бы у плана оказались шансы на успех. Пален был вместе с Александром военным комендантом столицы, и оба согласились, что с великим князем необходимо поговорить, прежде чем будут предприняты какие-либо шаги; они решили, что разговаривать с Александром будет Панин.
   Александр пришел в ужас от мысли, что может быть втянут в тайный заговор, целью которого являлось бы свержение его императора и отца, и в течение шести месяцев после разговора с Паниным отказывался в нем участвовать. Но события неумолимо побуждали его принять решение. В ноябре 1800 г., когда Павел вдруг обнаружил, насколько неодобрительно его вице-канцлер относится к проводимой им антибританской внешней политике, Панина немедленно сослали в его имение. Отношение Павла к самому близкому окружению, включая императрицу и великих князей, становилось все более враждебным; в начале 1801 г. положение членов царской семьи стало, в сущности, невыносимым. Они часто находились под домашним арестом, император публично оскорблял их, и зашел разговор даже о лишении Александра наследства и заточении его в Шлиссельбургскую крепость.
   В таких обстоятельствах Александр наконец согласился с идеей установления регентства, хотя стал с жаром убеждать Палена, что его отцу не должен быть причинен вред. Он даже полагал, что после отречения от престола Павел мог бы по-прежнему жить в Зимнем дворце и пользоваться императорскими резиденциями за пределами Санкт-Петербурга. Пален не питал подобных иллюзий. С самого начала он считал, что Павел ни при каких обстоятельствах не согласится отречься от престола, но участие в заговоре Александра было необходимо, поэтому он пообещал великому князю выполнить его условия.
   Так как действия Павла с каждым днем становились все более опасными и непредсказуемыми, Пален сразу же начал плести нити своего заговора. Ему это удалось, так как он пользовался полным доверием императора в основном благодаря дружбе с Кутайсовым и эффективному управлению столицей. Он наполнил Санкт-Петербург офицерами, на поддержку которых мог рассчитывать в случае сопротивления сторонников Павла, и воспользовался своим положением, чтобы добиться прощения для последнего фаворита Екатерины Платона Зубова и его брата Николая, которых император отправил в ссылку.
   В феврале 1801 г. Павел, все меньше чувствуя себя в безопасности в Зимнем дворце, переехал вместе с семьей в Михайловский замок – мрачную крепость с множеством оборонительных сооружений и приспособлений, который он построил для собственной защиты. По мере формирования заговора подозрения Павла возрастали. Однажды в начале марта Павел внезапно с подозрением посмотрел на Палена во время одного их разговора и спросил, помнит ли тот события 1762 г., когда был убит Петр III, и не считает ли он, что вскоре они могут повториться. Пален не смутился и холодно ответил, что заговор против императора, несомненно, существует и что он лично его возглавил, чтобы знать все о действиях заговорщиков.
   Павел был напуган окончательно. Он вдруг почувствовал, что в столице нет никого, кому он мог бы доверять, и попытался вернуть единственного человека, в безоговорочной преданности которого не сомневался. 9 марта, ничего не сообщив Палену, он послал Аракчееву в Грузино записку, прося срочно приехать в Санкт-Петербург. Но к этому времени Пален уже получал информацию о каждом его шаге; и комендант был достаточно самоуверен, чтобы перехватить записку, показать ее Павлу и предположить, что если император не сообщил ему о своих намерениях, то записка, должно быть, фальшивая. Император настоял, чтобы записку отправили, и наспех написал еще одну записку, но уже Ростопчину, который жил в своем подмосковном поместье: «Вы мне нужны. Немедленно приезжайте».
   Пален был обеспокоен попытками императора собрать своих старых сторонников и понял, что должен успеть нанести удар до их прибытия. Он решил действовать 11 марта, когда гвардейцы Семеновского полка, находившегося в распоряжении Александра, должны были нести караул в Михайловском замке. В течение всего этого дня в замке, казалось, наэлектризовалась атмосфера. Павел словно чувствовал измену: он запер дверь, ведущую из его спальни в спальню императрицы, Александра и Константина заставили дать клятву верности императору и затем поместили под домашний арест. Что касается Палена, то он убедил Павла, что полк кавалергардов, охраняющий апартаменты императора под командованием преданного генерала Саблукова, ненадежен, так как кишит якобинцами. Этот маневр оказался успешным; к вечеру Павел отослал стражу, и его единственной охраной были два камердинера, одетые в гусарскую форму, но не вооруженные, стоявшие у дверей его спальни, пока новый полк не успел прибыть.
   Для участия в деле Пален выбрал около шестидесяти молодых офицеров, многие из которых потерпели от Павла унизительные наказания. Тем же вечером он собрал их и, изрядно накачав вином, объяснил, что для спасения России император должен немедленно отречься от престола в пользу Александра. Один из офицеров спросил, что делать, если император попытается сопротивляться. «Господа, нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц», – сухо ответил Пален.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →