Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Из графена, самого прочного в мире материала, можно сделать пластину в миллион раз тоньше бумаги и в 200 раз прочнее стали.

Еще   [X]

 0 

Нова Свинг (Гаррисон Майкл)

Майкл Джон Гаррисон – британский писатель-фантаст, умеющий гармонично соединять фантасмагорические картины, хореографически отточенное действие и глубокий психологизм. Его трилогию, начатую неподражаемым «Светом», продолжает столь же прихотливая и многогранная «Нова Свинг».

Через несколько лет после судьбоносного путешествия Эда Читайца к Тракту Кефаучи Гало стало туристическим маршрутом, а Тракт начал расширяться и изменяться, задевая своими областями Землю и создавая Зоны, где Вселенная решила отдохнуть от законов физики. Оттуда просачиваются загадочные артефакты и организмы, сбегают живые алгоритмы, способные спровоцировать непредсказуемые изменения. Для предотвращения этих бедствий существует Полиция Зоны, противостоящая авантюристам и так называемым «турагентам», которые могут управлять – или думают, что могут, – искаженной физикой, перекошенной географией и психическими атаками Зоны. И однажды загадочный и в лучшем случае лишь наполовину биологический феномен находит лазейку в нормальный мир.

Год издания: 2015

Цена: 149 руб.



С книгой «Нова Свинг» также читают:

Предпросмотр книги «Нова Свинг»

Нова Свинг

   Майкл Джон Гаррисон – британский писатель-фантаст, умеющий гармонично соединять фантасмагорические картины, хореографически отточенное действие и глубокий психологизм. Его трилогию, начатую неподражаемым «Светом», продолжает столь же прихотливая и многогранная «Нова Свинг».
   Через несколько лет после судьбоносного путешествия Эда Читайца к Тракту Кефаучи Гало стало туристическим маршрутом, а Тракт начал расширяться и изменяться, задевая своими областями Землю и создавая Зоны, где Вселенная решила отдохнуть от законов физики. Оттуда просачиваются загадочные артефакты и организмы, сбегают живые алгоритмы, способные спровоцировать непредсказуемые изменения. Для предотвращения этих бедствий существует Полиция Зоны, противостоящая авантюристам и так называемым «турагентам», которые могут управлять – или думают, что могут, – искаженной физикой, перекошенной географией и психическими атаками Зоны. И однажды загадочный и в лучшем случае лишь наполовину биологический феномен находит лазейку в нормальный мир.


Майкл Джон Гаррисон Нова Свинг

   Посвящается Ларе, Джулиану и Дэну
   Дальше в Зону, ближе к небу.
Борис и Аркадий Стругацкие. Пикник на обочине
   Ностальгия и научная фантастика пугающе близки.
А. А. Джилл (Sunday Times)
   Наши жизни больше похожи на осколочные сны, чем на осознанное принятие себя.
Джон Грей. Соломенные псы
   M. John Harrison
   NOVA SWING
   Copyright © 2007 by M. John Harrison
   First published by Gollancz, London
   All rights reserved

   © К. Фальков, перевод, 2015
   © Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
   Издательство АЗБУКА®
* * *
   Гаррисон отправился не только к внешним границам пространства и времени, но и раздвинул границы литературной формы. Читатели, взыскующие экстрамногомерной прозы, вполне насладятся орбитой «Новы Свинг». Но и те, кто пожелает традиционной космической оперы, смогут найти свое течение.
Bookmarks Magazine
   Шершавая, нуарная атмосфера, элементы космической оперы и впечатляющие моменты взрывного экшена. Это увлекательное и глубокое произведение, чтобы удовлетворить вкус думающего читателя.
Booklist
   Гаррисон позволяет атмосфере превалировать над сюжетом, своим изумительно красивым повествованием и незавершенными диалогами обрамляя тоску обитателей Саудади, ищущих странного. Триповый стиль Гаррисона обращен к взыскательному читателю, который ценит работы Чайны Мьевилля и Джеффа Вандермеера.
Publishers Weekly
   Чудо… Гаррисон демонстрирует расширение спектра восприятия.
Guardian

1
Бар на Стрэйнт-стрит

   Вик Серотонин сидел в баре на Стрэйнт-стрит, совсем рядом с ореолом, окружавшим Зону Явления в Саудади,[1] и вел разговор с толстяком-инопланетником, который представился как Антуан. Они всю ночь напролет бросали кости. Дело шло к рассвету, и коричневый свет, одновременно тусклый и как бы отполированный, сочился внутрь заведения, соперничая с уличными фонарями.
   – Я там никогда не бывал, – признался толстяк, имея в виду Зону Явления, – но я думаю, что…
   – Если ты щас собрался какую-то лапшу мне на уши вешать, Антуан, – посоветовал ему Серотонин, – даже не начинай, я тя прошу.
   У толстяка сделался оскорбленный вид.
   – Давай еще пропустим стаканчик, – предложил Вик.
   Бар располагался примерно посередине Стрэйнт – узкой замусоренной улицы двухэтажных зданий, две трети которых стояли с выбитыми и заколоченными окнами. Как и все улицы в этом районе Саудади, Стрэйнт изобиловала бродячими котами, особенно на рассвете и закате, когда животные сновали туда-сюда между городом и Зоной. Бар, словно подчеркивая это, назывался «Белая кошка, черный кот». Оцинкованная барная стойка была высоковата. Шеренги бутылок содержали жидкости странных оттенков. Несколько столиков. Длинное окно быстро запотело, но никто, кроме Антуана, не обратил на это внимания. Поутру в баре основательно подванивало чесноком. Иногда также плесенью, отчего казалось, будто какая-то тварь, прокравшись из озаренного ореолом Зоны мрака и сделав несколько безуспешных попыток продышаться воздухом бара, издохла тут же под угловым столиком. Высоко под потолком и вдоль стен плели паутину теневые операторы. Заняться им было особо нечем.
   Вик – полностью «Вико», имя это пользовалось популярностью на Сиенца Нуова, где он родился, – проводил в баре большую часть времени. Он тут ел. Он отсюда вел дела. Он пользовался баром как почтовым отделением и встречался здесь с клиентами, но в действительности место это представляло собой «стыковку»: размещено удачно, не слишком далеко от Зоны Явления, но и не так близко, чтобы сказывались неприятные эффекты. Обладало оно и еще одним преимуществом: Вик был на короткой ноге с хозяйкой бара, Лив Хюлой, которая сама здесь всем заправляла, день и ночь, не полагаясь на менеджеров. Люди считали ее барменшей, но это ее устраивало. Она не жаловалась. Лив Хюла была из тех, кто покрывает себя татуировками, разменяв пятый десяток; невысокая, худощавая, с коротко остриженными седыми волосами, парочкой умных татух на мускулистых предплечьях и постоянно задумчивым выражением лица. В баре играла музыка, подобранная по вкусам хозяйки: от неудачливых битников до крепкого даба, популярного пару лет назад. Вику Серотонину казалось, что подобные вкусы ее старят.
   – Эй, – как раз обратилась она к Вику, – оставь толстячину в покое. Каждый имеет право на собственное мнение.
   Серотонин уставился на нее.
   – Я это даже комментировать не стану.
   – Тяжелая ночка, Вик?
   – Тебе лучше знать. Ты ее тут провела.
   Она плеснула ему рома «Блэк Харт» и принесла заказ толстяка.
   – А я бы сказала, что ты тут сам по себе околачивался, Вик, – сказала она, – большую часть времени.
   Оба рассмеялись.
   Затем она взглянула ему через плечо в открытую дверь бара и добавила:
   – Смотри-ка, у тебя клиентка наклевывается.
* * *
   Там стояла женщина – чуть высоковатая для популярных в то время высоких каблуков. Руки – длинные, тонкие, а выглядит одновременно сердитой и умиротворенной, как частенько случалось с туристками. Было в ней что-то деликатное, одновременно элегантное и отталкивающее. Выбирать одежду она, вероятно, долго училась, а может, так и не сумела полностью развить в себе этот талант. С первого взгляда становилось ясно, что у нее проблемы. Тем утром в баре на ней были черная блузка, узкий жакетик, складчатая юбка до колен и длинная, медового цвета шубка. Она нерешительно переминалась в дверях, подсвеченная сзади холодным сиянием Стрэйнт-стрит, а неласковый утренний свет падал через окно, выхватывая половину ее лица, и первые сказанные ею здесь слова были:
   – Извините, я…
   На звук ее голоса отцепились от паутины и устремились вниз по всем углам зала теневые операторы, закружились вокруг ее головы, будто призраки, летучие мыши, конфетти, завитки дыма, придавая прическе сходство со старомодной, как на медальонах. Они-то узнали привилегированную персону, стоило ей явиться.
   – О, моя дорогая, – шептали они, – какие у тебя прекрасные руки!
   – Можем ли мы что-нибудь…
   – …для тебя сделать, дорогая?
   – Какие прекрасные, какие прекрасные руки!
   Лив Хюла выглядела ошеломленной.
   – Они со мной ни разу так не говорили! – призналась она женщине в медовой шубке. Собственная жизнь тут же показалась ей предметом тяжелых завоеваний, откуда ни возьмись накатили видения тех моментов, когда случалось сорваться в штопор или предаться печали.
   – Вы же к Вику пришли, не так ли? – спросила она. – Вон он, там сидит.
   Она всегда указывала клиентам, где Вик. После этого умывала руки. На сей раз Вик с интересом ожидал развития событий. Работы у него не хватало, год выдался неудачный, хотя по скопищу кораблей в туристическом порту так и не скажешь. Вик считал себя умным и целеустремленным человеком; женщины, напротив, полагали его конфликтным слабаком – вернее, красавчиком, который, жеманничая таким образом, неудачно пробует уподобиться девушке. Он уже несколько недель жаловался Толстяку Антуану и Лив Хюле, что выглядит куда моложе своего возраста. Он встал, сунув руки в карманы, и женщина кинулась к нему так, словно иной дороги в баре ей не оставалось. По мере приближения уверенность ее таяла. Как и большинство клиенток, она не понимала, с чего начать.
   – Я хочу, чтобы вы меня туда отвели, – выпалила она наконец.
   Вик приложил палец к губам. Он бы предпочел не так откровенничать.
   – Не так громко, – попросил он.
   – Ой, простите.
   – Нет проблем, – ответил он, пожав плечами.
   – Мы тут все друзья, – добавила Лив Хюла.
   Вик зыркнул на Лив, но потом усмехнулся.
   Вошедшая тоже усмехнулась.
   – В Зону Явления, – уточнила она без особой необходимости. Лицо ее показалось Вику гладким, но напряженным – от подспудных желаний, которых он до конца не понимал. Говоря с ним, она глядела в сторону. Это тоже следует принять во внимание и обдумать. Но он предложил ей присесть за его столик, и они минут пять негромко общались. Ничего нет легче, пояснял он, чем удовлетворить ее просьбу. Однако следует взвешивать риски, поскольку то, что творится в Зоне, – источник серьезной опасности. Он выставил бы себя дураком, не подчеркни это. Он бы выказал безответственное отношение к клиентам. Деньги сменили владельца. Спустя некоторое время они поднялись и вышли из бара.
   – Еще одну соску подцепил, – констатировала Лив Хюла достаточно громко, чтобы Вик задержался на пороге.
* * *
   Антуан утверждал, что он навигатор, бывший напарник Эда Читайца. Он целыми днями сидел, опершись локтями о барную стойку и уныло глядя в окно. За окном, в небесах над линией крыш противоположной стороны Стрэйнт-стрит, взлетали и садились K-рабли. Большинство посетителей бара считали, что никакой Антуан не пилот, но озвучивать это, прерывая его болтовню, как правило, не требовалось. О себе он больше ничего не рассказывал, если не считать:
   – Никому нет дела до толстяка по имени Антуан.
   – И ты совершенно прав, – отвечала ему Лив Хюла.
   С уходом Вика в баре воцарилась тишина. Теневые операторы успокоились и убрались восвояси в затянутые пыльной паутиной уголки. Антуан уставился в столешницу, затем перевел взор на Лив Хюлу напротив. Было похоже, что они оба не против обсудить Вика с его клиенткой, но не знают, как оформить это желание в слова. Толстяк обиделся на Лив Хюлу за то, что хозяйка стала его защищать перед Виком Серотонином. Резким движением отодвинув табуретку, он поднялся, и ножки жалобно скрипнули о деревянный пол. Он подошел к окну, вытер со стекла влагу тыльной стороной ладони.
   – Все еще темно, – заметил он.
   Лив Хюле пришлось признать, что это так.
   – Эй! – воскликнул он. – А вон Джо Леони.
   На другой стороне улицы, напротив «Белой кошки, черного кота», стояли перекосившиеся развалюхи, словно утратив уверенность в собственной структуре; там промышляли дешевые портняжки, специализируясь на косметике или одноразовых культиварах. Их даже портными неловко было называть. Работа слишком дешевая для такого. Понахватались того-сего от франшиз Дяди Зипа и «Нуэвы Кат»; ишачили и на теневиков, как Джо Леони. В данный момент Джо волок себя вниз по Стрэйнт, цепляясь за стены и ограды. Энергия в нем накатывала и плескалась. Он то и дело спотыкался и падал, но, полежав минутку, вставал. Было впечатление, что он занят какой-то трудной работой. Опираясь о забор одной рукой, в другой он что-то прятал. По мере приближения к бару вид у Джо делался все более озадаченный.
   Антуан сложил пухлые кулаки рупором у рта и произнес голосом спортивного комментатора на «Радио Ретро»:
   – …И-и-и-и преуспеет ли он в этой попытке?!
   – Антуан, ты только нас предупреди, когда решишь пополнить ряды человеческой расы, – сказала Лив Хюла. Толстяк пожал плечами и отвернулся.
   – Так нечестно, – посетовал он обычным своим голосом. – Он еще ни разу не облажался.
   Джо продолжал тащиться по Стрэйнт. Он приближался, и видно было, что портняжки поработали с его лицом, придав тому грубое сходство с мордой льва. Морда получилась белая, двигалась как-то неправильно, и по ней текли ручьи пота. Ее словно из скульптурного камня высекли, а грива волос ниспадала по скулам и возвышалась над широким лбом. В конце концов Джо повалился недвижим рядом с одной из лавок, но спустя пару минут из лавки появились двое верзил, почти такого же крупного телосложения, и стали тащить его внутрь.
   Джо стал участвовать в боях, когда ему было семь.
   – Никогда не бей другого, – терпеливо наставлял его отец, – потому что другой – такой же человек, как ты.
   Джо к этим советам не прислушался, хотя все согласились бы, что в семилетнем возрасте интеллект его достигал наивысших значений. Ему нравилось драться. К двенадцати годам он научился зарабатывать этим на более или менее сносное существование. Он подписал контракт с теневиками. С тех пор он обитал в одноразовых культиварах. Ему нравились бивни, умные татуировки и кружевные трусы-боксерки. Своего тела у Джо не было. Культивары обходились ему так дорого, что надежды выкупить собственное тело обратно не оставалось никакой. Ежедневно он выходил на арену и занимался тем же самым, что и вчера. Его много раз избивали в котлету.
   – Я сбился со счета, сколько раз мне кишки выпускали. Эй, как тебе это, чувак? Кишки потерять – чухня. Вот проиграть бой – уже хуже.
   И, рассмеявшись, он покупал слушателю очередной коктейль.
   Ежедневно избитого в котлету культивара утаскивали с арены, а на следующий день Джо Леони посещал портняжку на Стрэйнт и выходил из лавки свеженьким, новеньким и алчущим боя. Жизнь у него была нелегкая, но ему нравилось. Лив Хюла не брала с него денег за выпивку. Все знали, что она к нему неравнодушна.
* * *
   – Эти бои – идиотская и жестокая забава, – сказала она толстяку.
   Он был слишком умен и отрицать не стал. Спустя миг, поискав, к чему бы еще придраться, сменил тему:
   – Ты в жизни хоть чем-нибудь занималась, прежде чем открыть бар?
   Лив Хюла улыбнулась замогильной улыбкой, и это заставило толстяка призадуматься.
   – Кое-чем занималась, – сказала она.
   – И как же так вышло, что я ни разу об этом не слышал?
   – Если хочешь, я тебе покажу, Антуан.
   Она ожидала его ответа, но внимание толстяка снова отвлекли какие-то события на Стрэйнт. Он опять протер окно. Прижался к нему лицом.
   – Ирэн сегодня чуток запаздывает, – сказал он.
   Лив Хюла вдруг завозилась за барной стойкой.
   – Правда?
   – На пару минут, – уточнил он.
   – Можно подумать, для Ирэн пара минут многое значит.
   Бои – идиотское занятие, считала Лив Хюла. Дурацкий способ зарабатывать на жизнь. Пока Джо Леони не встретился с Ирэн, все его амбиции сводились к тупорылому самовосхвалению, а потом стали еще хуже. Ирэн была Моной с впечатляющим послужным списком в некорпоративном космопорту. Из тех, кого величают малышками, ростом пять футов три дюйма, на прозрачных полиуретановых каблуках, сексапильная, с шелковистыми светлыми волосами. Как и в любой продукции Дяди Зипа, чувствовалось в ней нечто органическое, вполне реальное. Она наблюдала за боями Джо Леони и, унюхав его кровь, запала. Каждое утро, стоило ему вернуться к портняжке, Ирэн его там ждала. Вдвоем они воплощали наивысшие достижения секс-индустрии и индустрии боев без правил. Трудно было сказать, кто какую индустрию воплощает. Они обрели друг в друге новую форму развлечения.
   Ирэн постучала в дверь лавки.
   – Как ты думаешь, – проговорил Толстяк Антуан, – сколько они ее там продержат, прежде чем устанут от ее воплей и запустят?
   Лив Хюла отыскала на цинковой пластине барной стойки пятно в форме географической карты и с преувеличенным интересом стала его разглядывать.
   – А почему ты меня спрашиваешь? – отозвалась она.
   – Она к нему неравнодушна, – продолжил Антуан, перехватывая инициативу. – Это уж точно. Никто не станет спорить. Господи… – это уже про себя, – ну и сиськи!
   Он попытался представить себе Джо Леони, мертвого, раскатанного в жижу: как Ирэн касается его губ губами Моны, а кости и органы тем временем регенерируют. Самое забавное, что мнение Ирэн о работе Джо немногим отличалось от мнения Лив Хюлы. Она каждое утро заставляла подручных портняжки выдавать ей рассохшийся деревянный стул и садилась в изголовье бака Джо, рядом с потускневшими от времени словами: Придержите свои болеутоляющие! И сидела, не обращая внимания на мигающие розовые светодиоды – они там все равно выполняли чисто декоративную функцию; меж тем протеома бака облекала Джо, будто теплой слюной, запускала автокаталитические каскады в смеси сорока тысяч молекулярных соединений и каждые двадцать минут сливала из емкости отходы, недоступные переработке химическими средствами. Эти сосущие звуки Ирэн бесили.
   «Однажды ты не вернешься, – говорила она Леони. – Еще один бой – и ты покойник». Но Джо превратился в алгоритм и действовал где-то далеко, в операторном пространстве. Он выбирал новые бивни из каталога и настраивал гликолитические системы. Он ее не слушал.
   «О Джо, ну это же правда, – говорила она ему. – Еще один бой…»
* * *
   Лив Хюла иногда наблюдала за ракетами.
   Перед рассветом они с толстяком порою стояли у окна вместе и глядели, как пара тупоносых грузовозов бронзового цвета взлетает с корпоративной верфи. Затем из военных шахт на ярко-белой черте фреймодвигателя воспарил K-рабль. Омытого белым светом лица Лив Хюлы коснулось больше тепла, чем она могла ожидать. К тому моменту Тракт Кефаучи в небесах уже побледнел – перекошенная к востоку бледно-зеленая арка ложного рассвета. Вскоре налетит бриз и, пронесшись по узкой трубе Стрэйнт-стрит, раздует пожары, от которых по Зоне Явления стелется тяжелый дым. Это и послужит истинным сигналом к побудке для жителей города. Лив Хюла и толстяк, который называл себя Антуаном, смотрели, как ножницами режет небеса K-рабль.
   – Ты на таких летал, Антуан? – поинтересовалась она.
   Моргнув, он отвернулся.
   – Не надо так, – выдавил он. – Не надо так издеваться.
   Тут вернулся Вик Серотонин – быстрым шагом, поминутно озираясь. Вид у него был такой, словно утречко уже принесло ему дурные вести. Лицо его побелело, по одной щеке тянулась кровоточившая царапина. Казалось, что совсем недавно Вик плюхнулся в маслянистую воду; один рукав его габардиновой куртки на застежке-молнии был оторван от плеча – будто за него кто-то пытался уцепиться при падении, тут же решила Лив Хюла, хотя сама не поняла почему.
   – Господи, Вик! – воскликнула она.
   – Дай мне че-нить выпить, – потребовал Вик Серотонин.
   Проделав полпути по залу до барной стойки, он переменил решение и осел за ближайшим столиком. Тут из него будто и дух вышел вон. Несколько теневых операторов отцепились от потолка и стали его изучать; он глядел сквозь них.
   – Вот дерьмо-о-о! – протянул он тихим изумленным голосом. Спустя некоторое время дыхание Вика успокоилось.
   Толстяк при виде Вика позабыл свои печали, подтянул стул и принялся Вику что-то рассказывать, да с таким азартом, что туша Антуана, колыхаясь, облекла собой край столика. Говорил он негромко и настойчиво, и слышны были странные слова вроде «entradista»,[2] «тяжелый рентген», «Эд Читаец». Вик посмотрел сквозь него и произнес:
   – Заткнись – или я тебя пристрелю где сидишь.
   Толстяк уныло оглянулся. Он говаривал, что в этом баре ему ничего не нужно, кроме шанса, и Вик такой шанс предоставить обязан. Он пытался сдержать слезы.
   – Прости, – сказал Вик, думая о чем-то другом, а когда Лив Хюла принесла ему напиток со словами: «„Блэк Харт“, Вик, как тебе и нравится», он едва узнал севшую с ним за столик хозяйку.
   – Дерьмо-о-о! – повторял он.
   – Вик, а где та фифа?
   – Не знаю, – ответил он.
   – Только не говори, что ты ее там бросил.
   – Она сломалась и кинулась бежать. Она где-то в ореоле. Антуан, а ну марш к двери и глянь, есть ли кто на улице.
   – Мне нужен один-единственный шанс, – ответил толстяк, – как-нибудь приспособиться…
   – Антуан, да етить твою мать!
   – Никто этого не понимает, – продолжил Антуан.
   Серотонин открыл рот, желая что-то ответить, но потом, казалось, напрочь позабыл про Антуана.
   – Я никогда не видел, чтобы так паниковали, – сказал он. Покачал головой. – Ваще непохоже было, что мы там, унутрях. Утречко скверное, но не настолько же скверное, блин! – Он допил ром и отставил бокал. Лив Хюла не взяла его, но перехватила запястье Вика.
   – И насколько же скверное? – спросила она. Она не собиралась оставлять его в покое, пока он ей не скажет.
   – Там движняк, – признался он. – Я и похуже видал, но обычно – дальше.
   – Вик, где она?
   Он рассмеялся. Он слишком часто упражнялся в таком смехе.
   – Я же тебе говорю, – устало отвечал он, – где-то в ореоле. Мы дальше не пошли. Она пустилась бежать между домами, я только и видел шелковую юбку да эту придурочную шубку, а потом ничего больше. Она еще выкликала там кого-то, когда я на это дело забил и свалил. Лив, принеси мне еще выпить, п’шта я ни хрена не соображаю.
   – Ты за ней не пошел, Вик, – проговорила Лив Хюла.
   Он уставился на нее.
   – Ты остался там, где было безопасно, позвал ее для приличия пару раз, а потом пошел домой.
   – Вик бы никогда так не поступил! – запальчиво воскликнул толстяк. – Никто не вправе говорить, что Вик бы так поступил! Эй, Вик! Ну скажи ей, что ты бы никогда так не поступил!
   Он вскочил со стула.
   – Я пойду на улицу и посмотрю, как там дела, по твоей же просьбе. – И – Лив Хюле: – Плохо ты знаешь Вика Серотонина, если думаешь, что он на такое способен!
   Когда толстяк исчез, Лив Хюла вернулась к барной стойке и налила Вику еще рома «Блэк Харт»; Вик меж тем сидел, закрыв лицо руками, как человек, который очень устал от жизни и не видит в ней никакого дальнейшего смысла. Лицо его казалось теперь старше прежнего. Печальное, обвисшее, а в синих глазах – мольба, которой суждено однажды поселиться там навсегда.
   – Ты же не знаешь, как там, – ответил он.
   – Конечно не знаю, – сказала она. – Лишь Вику Серотонину это ведомо.
   – Там улицы перекошены, наехали друг на друга, все меняется каждую минуту. География не фурычит. Там ни одной нормальной архитектурной детали не осталось, блин! Сойдешь со знакомого маршрута – все, считай себя покойником. День и ночь воют бродячие псы. Там все пытается удержаться на плаву.[3]
   Она не собиралась отпускать его в таком настроении.
   – Ты же профессионал, Вик, – напомнила она ему, – а они – клиенты. Вот еще порция, если хочешь.
   Она облокотилась на барную стойку.
   – Это ведь ты должен держать себя в руках.
   Его это, казалось, удивило. Он одним глотком высосал ром, лицо его снова приобрело естественный цвет, и они поглядели друг на друга слегка дружелюбней. Но он не закончил.
   – Эй, Лив, – спустя пару минут проговорил он мягко, – а вот какая разница между тем, кто ты есть, и тем, что ты видишь? Хочешь знать, каково там? Факт тот, что все эти годы пытаешься изменить это место, а потом – догадайся что? – оно начинает проделывать с тобой то же самое.[4]
   Он поднялся и пошел к двери.
   – Ты чем там, мать твою, занят, Антуан? – позвал он. – Я же сказал – иди глянь. Я сказал – просто глянь.
   Толстяк, припустивший было по Стрэйнт, пригибаясь под предрассветным ветром – а еще затем, чтобы заглянуть через щели в заколоченные окна портняжной лавки, не появится ли Ирэн-Мона, – вернулся, улыбаясь и дрожа от холода.
   – Вот и Антуан, – сказал Вик Серотонин, – спешит нам рассказать все, что разузнал.
   – Оставь Антуана в покое.
   – Ты бывал хоть раз там, где все разваливается на части, э, Антуан?
   – Я никогда там не бывал, Вик, – поспешно отозвался Антуан. – Я ни разу и не утверждал, что бывал там.
   – Оттуда все забрали, и поди уразумей, что явилось ему на смену. Воздух – как недопеченное печенье. Запаха нет, один субстрат. На каждом углу к стене принайтовлен разбитый телефон-автомат. Везде надписи: ГОВОРИТЕ. Но линия молчит. Они звонят, но там никогда никого нет.
   Лив Хюла посмотрела на него и пожала плечами. Толстяку она объяснила:
   – Вик просто терпеть не может, когда клиентов теряет.
   – Да пошла ты! – отозвался Вик Серотонин. – Пошли вы оба знаете куда!..
   Он толкнул бокал через стойку и вышел.
* * *
   После ухода Вика Серотонина в баре снова воцарилось молчание. Тишина сгущалась, облекая самое себя, так что Лив Хюла с толстяком погрузились в собственные мысли, хотя и не прочь были поговорить. Прибрежный ветер унялся, зато свет стал разгораться, пока приближение рассвета не оказалось невозможным отрицать. Женщина помыла и насухо вытерла бокал, из которого пил Вик Серотонин, затем аккуратно поставила его на место за барной стойкой. Поднялась по лестнице наверх, где подумала было переодеться, но лишь осталась стоять, глядя в нарастающей панике на смятую постель, одеяло и голые белые стены.
   «Надо отсюда убираться, – подумала она. – Надо убираться отсюда немедленно».
   Когда она вернулась в бар, то обнаружила Антуана на прежнем месте у окошка; положив ладони на подоконник, толстяк стоял и смотрел, как взлетают из корпоративного порта новые грузовозы. Он полуобернулся было заговорить с ней, но потом, видя, что она не в духе, отвернулся снова.
   На другой стороне улицы кто-то распахнул дверь портняжной лавки.
   После краткой толкотни наружу вывалилась Ирэн-Мона. Сделав пару неуверенных шагов вперед, она невидящим взглядом, как пьяница, обозревающий плотное уличное движение, обвела Стрэйнт и вдруг осела на поребрике. За ее спиной захлопнулась дверь. Юбка Моны задралась. Антуан прижался лицом к стеклу.
   – Эй, эй… – прошептал он.
   Ирэн между тем поставила рядом с собой маленький блестящий ярко-красный полиуретановый несессер и стала одной рукой копаться в нем. Она еще сидела там двумя-тремя минутами позже, вытряхивая все свое добро, шмыгая носом и вытирая глаза, когда из Зоны Явления в Саудади безмолвным потоком хлынули чем-то встревоженные коты.
   Кто знает, сколько там вообще котов? Но среди них – ни одного тебби, только черные или белые. Когда они вырвались из Зоны, могло показаться, что кто-то привел в движение модель хаотического потока, где, вопреки полной детерминированности условий, невозможно предсказать результат. Вскоре они запрудили Стрэйнт в обоих направлениях, принеся тепло тел и сильный, пыльный, не слишком неприятный запах. Ирэн подорвалась, но кошачья лавина ей уделила не больше внимания, чем уличным фонарям.
   Ирэн родилась на планете под названием Аренда Перкинса. Она была тогда высокой и костлявой девчонкой, неуклюжей и длинноногой. Улыбка ее обнажала десны, а волосы она обильно покрывала спиралями медного лака, такими плотными и сложными, что те принимали белый шум, фоновые радиопередачи Вселенной. Смеялась она заразительно. Когда она погрузилась на ракету и отбыла с планеты, ей исполнилось семнадцать. В чемоданчике с собой у нее было желтое хлопковое платье вроде тех, какие носили в эпоху ар-деко, тампоны и четыре пары туфель на высоких каблуках.
   – Я люблю обувь, – принималась она объяснять всякий раз, стоило ей наклюкаться. – Я люблю обувь.
   В этот момент из нее можно было выжать лучшее. Она следовала за слушателем две недели, куда бы тот ни направлялся, а потом покидала его и прибивалась к кому-то еще. Она любила жокеев-ракетчиков.
   Теперь слезы струились по ее лицу, а саудадийские кошачьи потоки – вокруг нее, пока Лив Хюла с известной брезгливостью не вступила в кошачью реку и не затянула Ирэн обратно в бар, где усадила ту за столик и спросила:
   – Ну чем тебе помочь, солнышко?
   – На этот раз он совсем умер, – выпалила Ирэн.
   – Не могу поверить, – отозвалась Лив Хюла. И тут же подавила нахлынувшие внутри чувства, стараясь отстраниться от этого факта. Но Ирэн продолжала бессвязно повторять снова и снова:
   – На этот раз он совсем умер, и всё.
   Трудно было это переварить. Ирэн схватила руку Лив Хюлы и прижала к своей щеке.
   – Я так думаю, – сказала она, – мужики по большей части абсолютно не приспособлены к жизни.
   Лив Хюла на это ответила:
   – Я тоже всегда так считала.
   Тут Ирэн снова ударилась в слезы и полезла в несессер за зеркальцем.
   – Особенно лучшие из них, – всхлипывала она.
   Когда через некоторое время явился Антуан и попробовал ее разговорить, она извлекла из своего вида максимум возможного. Толстяк купил ей напиток под цвета ее одежды – розовый и желтый, и сообщил, что пойло это в почете на какой-то захолустной планетенке в пятидесяти световых ниже.
   – Я там была, Толстяк Антуан, – ответила она с грустной усмешкой.
   Исходная Ирэн, думала она, не умела толком справляться со своими проблемами. Она бы сейчас сидела, раскачиваясь на кровати, слушала дождь и пыталась собрать себя в кучу. С другой стороны, амбиций у той Ирэн было предостаточно. Звезды гало манили ее, как неоновая реклама: Тут обуви выше крыши. Когда она покупала пакет Моны, портняжка ей пообещал, что волосы всегда будут пахнуть шампунем из перечной мяты. Она порылась в каталогах, затребовала эту опцию, и портняжка ее активировал. На улицах Саудади такая особенность прибавляла ей много очков.
   – Я там была, – говорила она Антуану, позволяя толстяку наслаждаться ароматом перечной мяты, – и я так рада встретить человека, который там тоже побывал…
   Антуана, как и любого мужчину на его месте, это заявление приободрило. Когда Ирэн прикончила свой напиток, Антуан попытался усладить ее историями о местах, которые он посетил в бытность свою пилотом-ракетчиком. Но Ирэн во всех этих местах тоже побывала, – и во множестве других, подумалось Лив Хюле, – так что Толстяк Антуан не нашел ничего лучшего, как заказать ей еще один дешевый коктейль. Лив наблюдала за ними на расстоянии, и ей было абсолютно все равно, чем кончится дело: у нее свои-то мысли выгорели дотла. В конце концов даже Антуан протумкал настроение. Утащив за собой стул, он возвратился к наблюдательному посту у окна. Который час? И как так получилось, что он тут застрял? Он обозрел Стрэйнт.
   – Уже день, – заметил он. И добавил ворчливо: – Я этого чувака в натуре уважал, вы знаете?
   Тем временем мимо бара ожившей моделью из статической механики струился кошачий поток, не ослабевая и не утончаясь, а потом внезапно выключился, и Стрэйнт снова опустела. В портняжной лавке напротив сливали в канализацию белки, составлявшие некогда тело Джо Леони.
* * *
   В гражданском космопорту громоздились выше крыш полускрытые туманом круизные корабли; по узким улицам с высокими домами двигались рикши и татуированные ребята, перевозя туристов из нового кафе «Аль-Актар» в Манитаун, из Церкви на Скале в Рок-Церковь,[5] а вокруг вились вуалями и колыхались обрывками теневые операторы, нашептывая:
   – …зрелище, которое пожелает увидеть каждый, дискурс противоположностей…
   К восьми часам весь город Саудади наводнили шубки цвета меда или конского каштана, скроенные так, чтобы развеваться на ветру подобно легкой ткани. Что это за деньги? Откуда? Из-за пределов планеты. Корпоративные деньги. При всей жестокости производящей их торговли трудно было отрицать, что одеяния эти красивы, а обладательницы роскошны.
   Вскоре после того, как последний кот исчез в городских дебрях, в бар вернулась клиентка Вика.
   Вик вернулся грязным, а она – чистой. В ее облике нельзя было заметить никаких перемен, разве что плечи чуть обвисли, а лицо застыло. Она не вынимала рук из карманов шубки. Из одежды ничего не пропало, но голову она держала аккуратнее прежнего, неотрывно глядя вперед, словно у нее болела шея, а может, что-то постоянно маячило на краю поля зрения. Язык тела ее стал неясен. Она осторожно устроилась за столиком у окна, закинула ногу за ногу и тихо попросила принести ей выпить. Посидев немного, сказала:
   – Я хотела бы узнать, не может ли тут кто передать тому человеку остаток причитающихся ему денег.
   Антуан радостно подался к ней.
   – Я могу это сделать, – предложил он.
   – Нет, не можешь, – предостерегла его Лив Хюла. Женщине в шубке она сказала: – Вик – дешевка, он тебя там умирать бросил. Ты ему ничего не должна.
   – И все же, – настаивала женщина, – я думаю, что он заслужил свои деньги. Вот они. Ну и потом, так же честно будет. – Она продолжала неотрывно глядеть прямо перед собой. – Я, пожалуй, удивлена тем, как неприятно это.
   Лив Хюла отдернула руки.
   – Почему они сюда приходят? – спросила она Толстяка Антуана, понизив голос. Не успел он ответить, как она продолжила: – Бросают уют и безопасность корпоративного тура и являются сюда, в бар. И всегда за нашим Виком.
   – Эй, – сказал толстяк, – ну Вик же хороший парень.
   – Вик – клоун, Антуан, как и ты сам.
   Антуан поднялся было с таким видом, словно намерен оспорить это обвинение, но лишь передернул плечами. Клиентка Вика улыбнулась ему слабой ободряющей улыбкой, но затем отвела взгляд. На пару мгновений растянулось молчание, затем скрипнул отодвинутый стул, и у столика, где разворачивались эти события, возникла Ирэн-Мона. Ее маленькие полиуретановые туфли зацокали по половицам. Вытерев слезы, она полезла за помадой. Она уже пережила утрату Джо Леони. Куда теперь ей инвестировать свои солидные запасы жизненной энергии? Перед Ирэн, как согласился бы каждый, простиралось будущее, притом превосходное, приятное. У нее были свои планы, и тоже превосходные. Хотя, конечно, память о Джо еще на много лет задержится в ее сердце, потому что так пристало девочке, которой она себя знала.
   – Это отличная шуба, я вам говорю, – сказала она, протянув руку.
   На миг женщина словно бы пришла в замешательство. Затем пожала Ирэн руку и ответила:
   – Спасибо. И правда отличная.
   – Очень красивая, – согласилась Ирэн, – я ею восхищаюсь.
   Она отвесила легкий поклон, будто размышляя, не добавить ли что-нибудь, потом внезапно отошла прочь, села и стала возиться со своим бокалом.
   – Ты будь с ним помягче, дорогая, – крикнула она из-за своего столика Лив Хюле. – Он ведь всего лишь мужчина.
   Трудно было судить, о ком именно она говорит.
   – Я думаю, он заслужил свои деньги, – обратилась к ним женщина в шубке. Когда ответа не последовало, она положила деньги на столик перед собой, крупными купюрами. – В любом случае – они здесь для него.
   Она поднялась теми же осторожными движениями, привычка к которым успела у нее развиться.
   – Если он вернется… – начала она. Достигнув двери, постояла на пороге, в замешательстве глядя вверх по Стрэйнт-стрит в сторону Зоны Явления, безмолвной, угрюмой и подозрительной, уже окутанной дневным дымом химических пожаров. В конце концов улыбнулась двум женщинам в баре, закончила: «В любом случае, спасибо» – и пошла обратно в город. Эхо ее шагов слышалось вроде бы еще очень долго.
   – Иисусе! – только и сказала Лив Хюла. – Эй, Антуан, хочешь еще выпить?
   Но толстяк тоже ушел. Видимо, ему наконец надоело, как с ним тут обращаются. Он просто старался приспособиться: человек, повидавший столько же, сколько любой другой, но больше, чем некоторые. Он сердился, когда его не хотели слушать. Да что за хрень собачья! – подумала она. – Все валится.
   По крайней мере, он теперь выбрался из бара навстречу утру, направляясь туда, где легче дышится, – к Манитауну и узкой полоске торгового поля чудес к югу от Стрэйнт, мимо космопортов и к морю. Он щурился в отраженном далекой водной гладью свете, словно стараясь там разглядеть нечто не свойственное этим местам, нечто, так или иначе оставшееся при нем. То, чего он, наверное, и не мог бы потерять. Он решил поискать работу. В портах всегда есть работа.[6]

2
Лонг-бар в кафе «Прибой»

   В отличие от «стыковки» Лив Хюлы, кафе «Прибой» располагало двумя залами. Сообразно своей протяженности назывались они Лонг-бар и Шорт-бар; последний был отведен для пьянчужек и залетных клиентов. Человек, похожий на Эйнштейна, проследовал прямо в Лонг-бар, заказал себе двойной «Блэк Харт» без льда и удовлетворенно воззрился на дорогой ретро-интерьер: мраморные колонны, дизайнерские ставни, плетеные столики, отполированные до блеска хромированные подставки. Со стен, из начищенных алюминиевых рам, улыбались ему звезды старого кино, а с полок холодильника поблескивали бутылки пива экзотических сортов. Под красной неоновой вывеской «КАФЕ „ПРИБОЙ“» отрабатывали вечернюю программу, дойдя уже до середины, клавишник-аккордеонист и тенор-саксофонист.
   Интерьер был кропотливо скопирован с небольшой голограммы «Живая музыка весь вечер, 1989», в свой черед почерпнутой из экспозиции известной антрепренерши Сандры Шэн. Гостя это, казалось, забавляло и удивляло в равной степени, как и публика Лонг-бара, представленная преимущественно беловоротничковыми юношами из корпоративных анклавов вниз по пляжу, Доко-Джин и Кенуорси. Достигнув средних лет, гость приучился хвалить то, что нравится другим, покуда от него не требовали в том активного соучастия. Улыбаясь своим мыслям, он раскурил трубку. Он занимал один и тот же столик уже давно, быть может, около месяца, каждый вечер. Он выдвигал стул, садился, затем, приподнявшись, аккуратно снимал пепельницу с уголка барной стойки и снова садился. Действия его были отмечены дотошностью, какой можно было ожидать в чужой гостиной или в собственном доме, требуй от него супруга постоянного соблюдения установленных ею формальностей. Он глядел на огонек своей трубки. Он заводил разговор с девушкой, годящейся ему во внучки, извлекал бумажник напоказ ей и ее парню в черной сетчатой майке и рабочих сапогах, а из бумажника выуживал предмет, в неверном свете Лонг-бара могущий сойти за визитную карточку, чем оба немало впечатлялись.
   Фактически же он выглядел старше своих лет, а жена его была мертва, и чем бы он ни занимал себя, мысли его никогда не покидали этой темы.
   Звали его Эшманн, и он был частным детективом.
* * *
   В середине первого из проведенных здесь вечеров Эшманн отметил своеобразный разрыв непрерывности существования Лонг-бара. У парочки музыкантов под неоновой вывеской на захламленном подиуме, между Лонг-баром и дверью туалета, открылось второе дыхание. Они взяли длинную руладу, извлекая из ночного воздуха, словно бы траченного эктоплазмой, призрачные звуки бибоп-джаза четырехсотлетней давности, рожденного на другой планете. Композиции перемежались смехом и выкриками публики; запах готовки на миг усилился, как и восприятие бутылок пива «Жираф» в окружении смятых салфеток, следов темно-красной помады на пустых бокалах, плотного аромата духов «Anaïs Anaïs» в воздухе. Столы, ближайшие к музыкантам, пустовали, а в пространстве между столиками и подиумом начали возникать люди. Непохоже было, что это клиенты Лонг-бара. Вид они имели шокированный, роста были высокого, носили дождевики и взирали на окружающее с побелевшими лицами: худые, налысо бритые ребята, похожие на узников концлагеря, женщины с косящими по уголкам глазами – бедняки, оборванцы, тронутые не слишком заметными, но гротескными печатями уродства. Они возникли из туалета, протиснулись между пианино и барной стойкой, а потом, моргая сконфуженно и возбужденно, то ли от музыки, то ли от света, разбрелись в стороны.
   Хотя они появились из уборной, Эшманн немедленно понял, что они туда навряд ли вообще заходили. Когда каждая из этих фигур проявлялась в оранжевом свете, могло показаться, что сама музыка вызвала их к жизни. Как если бы там, на задворках кафе «Прибой», где Зона Явления встречалась с морем, музыка джаз-бэнда придавала тьме новые формы, выжимая их из мрака на свет – грубые и кособокие, словно из пригоршни мокрого песка вылепленные. Они обладали достаточной живостью, чтобы, раз сориентировавшись, заказывать напитки в баре и, смеясь и перекрикиваясь, выбираться на освещенную улицу. Человек, похожий на Эйнштейна, задумчиво посмотрел им вслед.
   Следующим вечером он привел с собой ассистентку.
   – Видишь? – спросил он ее.
   – Вижу, – согласилась та. – Ну и что с этим можно поделать?
   Она была аккуратной амбициозной девушкой на месячном испытательном сроке, носила полицейскую форму, свободно владела тремя языками гало и перекроила себя для прямого подключения со всеми онёрами. Такая перекройка угадывалась по ее глазам, зачастую несфокусированным, и по дискретным потокам кода, струящимся на тыльной стороне одного плеча, словно умные татуировки. Опыт ее исчерпывался работой в спортивной полиции (слово спорт, как напомнил себе Эшманн, здесь служило стандартным эвфемизмом для подпольных боев без правил), а специализировалась она на преступлениях, связанных с нарушениями протоколов мизостатинового блокатора в протеомах имплантов. Она так и не сумела его толком посвятить в тонкости сей дисциплины, да и какой от нее прок в Полиции Зоны? Они стояли рядом с кафе «Прибой» под теплым бризом и смотрели, как во мраке, там, где ореол Явления смыкался с водой, сияют фиолетовые волноломы и призматические экраны любопытных оттенков, и она спросила:
   – Как считаете, они из Зоны?
   Эшманн полагал, что это самоочевидно. Но чтобы ее подбодрить, лишь заметил вежливо:
   – Я и сам об этом думал.
   Его не слишком радовала такая возможность. Это, подумал он, ознаменует радикальную перемену. Отправную точку событий, после которых в городе Саудади станут появляться люди, что вышли из Зоны, но перед тем туда не зашли, а достаточно для этого будет одной лишь музыки.
   – Кто бы они ни были, – продолжил он, – они нам тут не нужны.
   – Я вызову отряд, – сказала ассистентка.
   По ее предплечью заструился код. Она врубилась: странные, оттенка прибоя глаза на миг расфокусировались. Губы слегка шевельнулись, хотя она не произнесла ни слова. Эшманн осторожно положил ей руку на плечо.
   – Еще рано, – осадил он ее. Голос сыщика прервал связь. Она рассеянно взглянула на него, словно пробудясь от реалистичного сна.
   – Я всегда предпочитаю немного понаблюдать, – пояснил он, – а уж потом что-то предпринимать.
   Голос его прозвучал извинительно. У Эшманна всегда была высокая текучка ассистентов, поскольку он им то и дело объяснял: «Настоящий детектив начинает расследование в центре лабиринта, а преступления пробиваются к нему через этот лабиринт. Никогда не забывайте, что в сердце лабиринта скрыто ваше собственное сердце». Другая его любимая присказка озадачивала привыкших искать ответы молодых людей и того пуще: «Неуверенность – все, что у нас есть. Это наше преимущество. Это сокровище нашей эпохи».
   Теперь он сидел в Лонг-баре, в излюбленном своем уголке, и размышлял, достаточно ли уже виденного здесь.
   Стоило ему решить, что да, достаточно, как изменилось его восприятие этого места и того, что тут могло случиться. Дверь распахнулась, и вошел человек, знакомый Эшманну: Антуан Месснер, которого все звали Толстяком Антуаном. Толстяк Антуан никого не интересовал. За ним тянулся шлейф низкомаржинальных контрабандных полетов в нескольких световых отсюда, в Радиозаливе. Он держался на плаву, выполняя несложные заказы: возил экзотические изотопы, культиваров и местные виды, охваченные эмбарго, или портняжные пакеты для торговли детьми. Свои корыта, динаточные грузовички серий HS-SE или HS-SE2, Антуан оснащал дешевыми навигационными системами, откуда то и дело вытекал нелегальный дочерний код, с помощью которого Толстяк ориентировался в сложных гравитационных аттракторах и мусорниках Залива. Он придерживался правила: два полета максимум, потом корабль на свалку. Рискованной частью плана выступал даже сам код. Если расслабиться не вовремя, код вырвется из математического пространства и посреди ночи пролезет тебе в башку. Если же соблюдать чистоту, этот код позволит тебе все время опережать на шаг ЗВК, но тут еще и пилотские таланты требовались. Как следствие, нагрузка на нервы получалась дикая. Объявившись в Саудади, Антуан постоянно слонялся без дела или, точнее говоря, служил мальчиком на побегушках у Вика Серотонина, потому в обществе его принимали за сбитого летчика.
   Он протолкался между столиков и устроился в неловкой позе на одной из хромированных табуреток за стойкой Лонг-бара. Выглядел он неважнецки. Какое-то время провел, выбирая себе напиток. Когда выбрал, бармен поставил перед ним бокал с подчеркнутой осторожностью, и жидкость вскоре разделилась на отчетливые розовый и желтый слои. Соседям по стойке Антуан сообщил, что такой коктейль популярен на Аренде Перкинса. Это заявление никого не убедило. Эшманн дождался, пока он наполовину осушит бокал, и произнес:
   – Далекий путь со Стрэйнт-стрит, однако.
   Толстяк неуверенно взглянул на него.
   – Антуан? Ты меня не узнал? Может, в этом свете ты меня плохо видишь?
   – Я знаю, кто ты, – сказал Антуан.
   Эшманн улыбнулся.
   – В такой час ты обычно у Лив Хюлы зависаешь, жалуешься на жизнь Вику Серотонину.
   – Я нашел работу. Временную.
   – Отличные новости, Антуан!
   Толстяк, похоже, не разделял его энтузиазма.
   – Временную работу, – повторил он.
   – А как там Вик?
   Толстяк Антуан высосал остаток коктейля и поднялся.
   – Ты знаешь, – сказал он, – мне здешнее освещение нравится. Я люблю выпивать при тусклом свете. Мне тут музыка не нравится.
   Он утер губы и поглядел на джаз-бэнд с выражением, которое каким-то образом передалось Эшманну.
   – Я в любом случае уже ухожу, – продолжил он.
   – В этом нет необходимости, – настаивал сыщик. – Послушай, ты просто посиди, пока я себе еще закажу. И тебе, если хочешь. – Он подразумевал, что бесцеремонный уход Антуана его обидит. Подтянув свой стул к барной стойке, где расположился Антуан, детектив некоторое время устраивался поудобнее. – Ты не против, если я к тебе подсяду? Мы тут оба не в своей тарелке, почему бы нам не сесть рядом?
   Он взял у бармена меню с небольшой голограммой Живой музыки весь вечер, оценивающе полистал его и заказал еще рому.
   – Ты не против, если я сниму плащ, – поинтересовался он, – и положу его вот здесь?
   Он поднял бокал к свету и взглянул сквозь него. У него была привычка улыбаться окружающим, показывая, как он доволен ходом вечера. Пару минут сыщик тарабанил по стойке пальцами в такт музыке, затем добавил:
   – Я в этом не разбираюсь, но похоже на старое нью-нуэвское танго.
   Толстяк отнесся к этой новости без особого интереса.
   – Много чего на него похоже, – согласился он.
   Эшманн покивал.
   – Я слышал, Вик рискует сильнее, чем ему стоило бы, – ввернул он, словно в продолжение реплики.
   – С Виком все в порядке, – ощетинился Антуан.
   – Но людей это напрягает.
   – С Виком все в порядке. Вик Серотонин, мне кажется, никого не напрягает.
   – Но ты пойми, он тут шастает между городом и Зоной вместе со всеми этими. Мы не можем их остановить, они находят все новые лазейки. – Тут Эшманн позволил себе чуть слышно фыркнуть. – А если б и так, нам ведь тоже интересно, но мы бы сами не сунулись. Однако на следующий день он возникает в клубе «Семирамида». Он кореш Поли де Раада. Тебе не кажется, что подобные связи навлекают на Вика опасность? Ты так не считаешь? – Поразмыслив минутку, он добавил: – Все эти туроператоры – чокнутые, Антуан. Проблема Вика в том, что он тоже скоро с катушек сорвется.
   Ему явилась какая-то новая мысль. Коснувшись плеча толстяка, он привлек внимание собеседника.
   – Антуан, Вик тебя ничем не обидел?
   Антуан передернул плечами.
   – Я тебе Вика не сдам, так и знай, – ответил он и удалился.
   – Вик сам себя сдаст, – негромко произнес детектив ему вслед. – И не мне. Тому, что там, в Зоне.
   Антуан не ответил, но принялся еще энергичнее проталкиваться к двери. В нем сохранялись остатки собственного достоинства, уцелевшие вопреки его настойчивому стремлению выставить себя неудачником в обществе, где каждый в принципе мог стать тем, кем хотел. Никто не понимал, за каким хреном Серотонин его терпит, но, может, именно за этим. Пару минут Эшманн вертел в голове эту мысль. Затем вернулся в облюбованный уголок, где попробовал заново поймать ритм кафе «Прибой», убивая время над очередным бокалом и потягивая из него ром мелкими глотками, чтобы во рту возникал теплый вкус жженого сахара. Он думал о Вике Серотонине и Поли де Рааде; из этих двоих последний ему нравился куда меньше. Он размышлял о торговле туристическими сувенирами, ну или о том ее сегменте, какой входил в сферу его профессиональных интересов.
   Пока он так сидел, музыка джаз-бэнда произвела на свет двух-трех тощих парней в белых однобортных пиджаках, при серьгах и шипастых кожаных ремнях. Эшманн пристально наблюдал, как те силятся протиснуться из туалета на липкий призматический свет. Вид у них был, по его впечатлению, удивленный. И незавершенный – они явно не ожидали здесь оказаться. После этого музыка вызвала старуху в шляпке и синем бумажном платье, и какое-то время все четверо нестройно колыхались из стороны в сторону, будто в такт ей. Воспоследовала лакуна, момент искажения и неправильности, все вокруг словно накренилось в распространявшейся от них волне, а потом кафе «Прибой» снова стало самим собой. Новоявленные посетители заказали себе выпивку и, шатаясь, утянулись в ночь.
   Эшманн стоял в дверях и смотрел им вслед. Следующей ночью он арестовал кое-кого из них.
   Арест прошел незамеченным. Трое женщин и мужчина прошли две мили от кафе «Прибой» и, не найдя там другого бара, попытались заняться друг с другом любовью. Было похоже, что они плохо представляют, как это делается, но полны желания научиться. Эшманн, которому просигналила форменная лычка, связался с ассистенткой и послал ее туда.
   – Отведи их в КПЗ, – велел он. – Я сам не могу.
   Он был занят – бродил по окраине некорпоративного порта, расследуя затяжную серию преступлений против женщин, – но упускать такую возможность представлялось неблагоразумным.
   – Не допрашивай их, – распорядился он. – В принципе, нет ничего преступного в том, чтобы заняться сексом на задах бара, иначе мы бы все давно в кутузке сидели. Ты просто запихни их туда и отправляйся домой. А, и еще одно.
   – Что?
   – Убедись, что им никто не навредит.
   Ассистентка снова связалась с ним примерно через час. «Задание выполнено», – доложила она. Все равно что беженцев задержать. Незнакомцы оказались странно сговорчивыми, но назвали себя не сразу. От них слегка попахивало. Не похожи на чужаков. И вроде бы не голодны. Чипов у них нет, как и, насколько можно судить по выдаче клеточного анализатора, никаких обычных ДНК-маркеров; таким образом, выяснить, из какой точки гало они прибыли, ей не удалось.
   – Кого они тебе напоминают? – спросил Эшманн.
   – Идиотов, вот кого, – ответила она.
   Когда они в последний раз попались ей на глаза, то именно так и выглядели. Было это, наверное, во втором часу пополуночи. Они всю ночь стояли в центре камеры, озадаченно озираясь, изредка переговаривались друг с другом низкими протяжными голосами; а наутро их не стало.
   – У меня нет этому объяснений, – сказала она.
   По ее коже бежали данные. Как информационный выпот. Нервничая или гневаясь, она сжимала и разжимала кулак, словно, накачивая плечевые мышцы, могла заодно пришпорить и математичку. Он задумался, входит ли это в курс ее навыков – или просто привычка.
   – Вы гляньте на записи с нанокамер! У нас исчерпывающая сводка. Не получается зафиксировать четкий момент их исчезновения. При определенном освещении даже кажется, будто они до сих пор тут, даже сейчас. А сбежав из КПЗ, они, как выясняется, еще какое-то время шлялись по участку. – Она обвиняюще воззрилась на свое плечо. – Ну что могло произойти? Не было ни минуты, чтобы их там не видели. Они будто испарились.
   – Объяснений этому у меня нет, – снова заключила она.
   Эшманн почесал голову.
   – Большие шишки могут себе одного затребовать, – предположил он. – Но у нас сейчас нет нужды им это показывать. – И – стараясь ей помочь: – Никто не мог такого предусмотреть.
   Она потребовала обыскать кафе «Прибой».
   – Еще рано, – сказал он. – Но день сегодня неплохой. Посетим его всеми возможными средствами.
   Она уставилась на него.
   – Что?
   – Тебе полезно будет попрактиковаться за рулем, – заявил он ей и дал выходной своему шоферу. Двадцатью минутами позже она уже увязалась с ним. Сидя на переднем пассажирском сиденье со скрещенными на груди руками, он удовлетворенно улыбался. Розовый «кадиллак» с откидным верхом скользил по дороге, ведущей от офиса в сторону Корниша, между пальмами Манитауна и белыми дизайнерскими дюплексами Марикашель-Хилл. С утра шел дождь, но потом выглянуло солнце, и последняя влага быстро покидала воздух. Он любил, когда его везли, и гордился своей машиной. Спустя несколько минут он сказал:
   – Вот видишь? Тебе уже лучше. Получай удовольствие.
   Она искоса глянула на него.
   – О нет, – протянул Эшманн, – только не говори, что я тебя расстроил.
   – Не могу поверить, что вы так невозмутимо к этому относитесь. Не могу поверить, что вас это не завело.
   – Меня завело, – ответил он. – Но я не на тебя злюсь.
   Позволив ей это переварить, он решил сменить тему и завел рассказ об убийствах в некорпоративном порту. На месте исходного преступления, несколькими годами ранее, он обнаружил две стихотворные строчки, вытатуированные под мышкой у жертвы: «Ниспошли мне сердце неоновое, Обезоруженное девичьей походкой».
   – Это была Мона, прибывшая из места за пять световых отсюда по Пляжу. Обычная девчонка в свежеиспеченной полиуретановой обувке. Татуировка же уникальна, – говорил он, – в том отношении, что неумная. Обычные чернила, нанесенные на кожу каким-то древним методом. Судмедэксперт установил потом, что нанесли татуировку уже после того, как сердце девушки перестало биться, в стиле тату-мастера, ныне мертвого, но популярного за пару лет перед тем.[7]
   – Ну как это возможно? – требовательно спрашивала ассистентка.
   Эшманн, пытаясь разжечь трубку, выкинул из «кадиллака» еще одну бесполезную спичку.
   – Ты оглянись, – посоветовал он ей. – Центр города меньше чем в двух милях от ореола Явления. Как можно быть уверенным в том, что тут творится? Тут возможно все. Что, если преступления тут совершаются без всякой цели; что, если их разбрызгало из Зоны, словно спреем, и никакой особой причины у них нет?
   – Неожиданно поэтичная идея, – сказала она. – А как насчет убийств?
   Человек, похожий на Эйнштейна, улыбнулся своим мыслям.
   – Может, я тебе потом расскажу, когда ты научишься задавать правильные вопросы.
   – Думаю, мы приехали.
   Лонг-бар в кафе «Прибой» полнился прозрачным воздухом и клиньями солнечного света. Через открытую дверь внутрь задувало песок, официанты кемарили. Какой-то ребенок ползал между плетеными столиками в одной черной маечке с надписью «SURF NOIR».[8] Истолкования надписи, все как одно нелепые, брызнули с майки, словно капли воды, как если бы мертвые метафоры, заточенные внутри метафоры живой, сталкивались и реверберировали, бесконечно и непринужденно-упруго меняя относительные позиции. SURF NOIR, целая новая сфера бытия; «мир», заключенный в паре слов, исчезает за мгновение; пена на волнах отталкивающего мультитекстового моря, где мы все дрейфуем.
   – А я вот думаю, – заметил Эшманн, – что это гель после бритья.
   Он улыбнулся ребенку. Тот разразился плачем.
   – Покажите нам туалеты, – потребовала у барной стойки ассистентка.
   Обогнув сцену, они проследовали туда. Пол был в шахматном порядке вымощен черными и белыми плитками линолеума, стены – оклеены красными обоями; там и сям их оживляли репродукции постеров поп-арта Старой Земли. Пахло мочой, но запах этот не был естественным. Умные граффити, как всегда, требовали внимания и манили обещаниями – нарастить, сбросить, оттюнинговать нужное расстройство метаболизма.
   – Туалет как туалет, – резюмировал Эшманн, – хотя могли бы эти штуки и не так современно выглядеть. Тут ничего нет.[9]
   Она удивленно воззрилась на него.
   – Вы ошибаетесь.
   – Ну вот, – посетовал он, – это что же, я твой ассистент?
   – Я тут что-то чувствую, – наклонила она голову, точно прислушиваясь. – Нет. Код что-то чувствует. Надо тут оператора оставить.
   – Я не работаю с операторами.
   – Но…
   – Хватит, – настаивал он. – Пошли отсюда.
   Она пожала плечами.
   – По-моему, эту дверь никогда не закрывают.
   Позади бара оказался заброшенный причал. Проржавевшие колонны из кованого железа высотой сорок футов, выстроясь шеренгами, уходили к далекой воде; опоры колонн утопали во влажном песке и камышах. Море отбрасывало солнечные зайчики на прогнившие перила и доски. На неощутимом расстоянии между колонн пролегал край ореола Явления. Четкой границы не существовало. В какой-то момент ты здесь, а в следующий – уже по ту сторону. Без предупреждения: просто проржавевший узел колючей проволоки рассыплется пылью, стоит его коснуться. Кафе «Прибой», как теперь выяснилось, выходило прямо на темно-зеленую переходную зону. Вдалеке лениво плескались волны. Другие звуки были трудноописуемы, но Эшманну мерещилось, что где-то на заднем плане детские голоса декламируют стихи. Воздух был мягок и прохладен. Нагнувшись, он слепил ком из влажного песка и поднес его к лицу.
   – О чем вы думаете? – услышал он голос ассистентки.
   – О том, как им вообще разрешили застроить это место, – ответил сыщик. – О том, почему тут так мало колючей проволоки. Я бы вообще закрыл их к черту и покончил бы с фарсом. – В конце концов, это на его ответственности. Он уронил слепленный из песка ком, и тот упал к его ногам – беззвучно, легко.
   – Как далеко ты готова зайти? – в свой черед спросил он ассистентку.
   – В Зону?
   – Мне интересно знать.
   Они стояли, глядя друг на друга, и в этот миг между ними прокатилась Волна. Эшманн сперва почувствовал резкое падение температуры, а потом увидел, как на мгновение перекосился градусов на десять горизонт за кафе «Прибой»; из воздуха на воду стал медленно падать снег. Быстрый металлический привкус во рту, словно воспоминание о чем-то; затем снег, или что это было, вихрем закружился меж колонн, и Эшманну предстали ряды заброшенных зданий, словно бы уходящие далеко за причал. А потом – помещение, где тоже шел снег, падая на какое-то живое существо, но он не понял на какое; существо попятилось от сыщика, вытянуло голову, приглядываясь внимательнее, и склонило ее набок, словно ребенок, о чем-то допытывающийся у родителей. Человек ли это? Может, да; может, нет.
   Во всяком случае, именно это он воспринял на гребне Волны. Комната с выцветшими обоями, узор из розочек, потолка нет. Существо, похожее на ребенка. Вскорости все это исчезло, и Эшманн неожиданно оказался на мокром песке; он сидел, прислушиваясь невесть к чему, а его ассистентка наклонилась над ним и спрашивала:
   – С вами все в порядке? Что вы там видели?
   – Снег! – воскликнул он, в отчаянии глядя на нее. Схватил ее за руку, но, вообразив, как данные перетекают с ее предплечья на его кожу, отдернулся. – Ты тоже что-то увидела? Ты это зарегистрировала? Снег на домах? Я…
   Но она увидела что-то совсем иное.
   – Я оказалась на дне очень узкого, очень жаркого ущелья. Там везде рос мох… – Она стояла перед зданием, где было много устаревших, выведенных из строя генераторных турбин. – Генераторный зал, но очень старый, – продолжала ассистентка, – у реки. Арочные окна по обе стороны уходили во тьму. Какие-то кольцеобразные формы. Остовы, проржавевшие до розового цвета, покрытые налетом вроде глазури на слоеном пирожке. Пометки мелом: шестьсот оборотов в минуту. – Она вздрогнула. – Там везде такие вот пометки мелом, они их там оставили.
   Крыши у зала не было, и только в этом их впечатления совпали. Здание, открытое небу.
   – Можно было посмотреть сквозь крышу и увидеть известняковые холмики, поросшие плотной растительностью; стены ущелья приближались и отдалялись. Свет под острыми углами падал внутрь, освещая механизмы. Там было очень сыро. Очень влажно…
   Эшманн попытался встать.
   – Мне плохо. Помоги, а?
   Они побрели по пляжу назад, к его автомобилю.
   – Хочешь выпить? – предложил он. Рассмеялся дрогнувшим голосом. – Я себя чувствую в безопасности, когда заказываю выпивку.
   Она тоже начала было смеяться, но в бар возвращаться им расхотелось.
   – Это просто ореол, – сказала она.
   Оба минут пять молчали. Потом Эшманн воспользовался подключением ассистентки, чтобы попросить кого-то присмотреться внимательнее к делишкам Вика Серотонина.
   – Ну сделайте тогда, что можете, – слышала она его инструкции. – Что? Нет. – Он резко прервал связь.
   – Вечно с ними проблемы, – пожаловался Эшманн. – Может, не надо было так напирать на Толстяка Антуана? Он – связующее звено между этим местом и Виком.
   – Его всегда можно обработать снова.
   Эшманн не ответил, но посмотрел на кафе «Прибой».
   – Я приободрился, – сказал он. – А ты?
   Она пожала плечами. Она не была уверена в этом.
   – Если тебе лучше, – продолжил он, – возвращаемся в участок. – Он погладил ее по руке. – Бери эту роскошную машину. Видишь, как я великодушен?
   – А вы?
   Он вылез из «кадиллака».
   – А я рому тяпну, – сказал он. – Или даже двойную порцию.
   Она повела машину по Корнишу, потом вверх по холму. Движение ей благоприятствовало, пока ассистентка не въехала в центр, где на улицах негде было яблоку упасть от рикш. Оставшись в одиночестве, она малость приуныла. Если бы Эшманн сейчас ее увидел, то охарактеризовал бы это состояние как «ушла в себя». Но что толку с такого описания? Оставаясь в одиночестве, понимала ассистентка, становишься собой. Оставаясь в одиночестве, делаешь только то, на что годишься. Она стала полицейской, аккуратно ведущей машину. Она стала полицейской, чей взгляд скользил по данным на предплечье, а затем снова возвращался к уличному потоку. Она стала полицейской, глядящей в зеркало заднего вида, и, когда мимо проехала потная рикша в костюме из лайкры цвета синий электрик, ассистентка помахала ей. Она оставила машину Эшманна в гараже, поднялась в офис, молча села и постаралась успокоиться. Исхудавшие от недостатка внимания, теневые операторы Эшманна выбрались из углов и приняли обычные свои обличья, засыпав ее шепотками:
   – Можем чем-то помочь? Можем ли мы как-нибудь тебе помочь, милая?
   Они ее знали. Они ее любили. Она всегда старалась их чем-нибудь занять. Она попросила их подъюстировать жалюзи так, чтобы свет разукрасил ее лицо правильным узором черных и белых полосок. Она позволила им ввести себя в курс дел. Спустя пару мгновений она спросила у операторов:
   – Ну почему он такой?
   – Все, что нам известно, милая, – ответили теневые операторы, – это что ты не способна к таким самопожертвованиям без страданий.
   – О нет, милая, не способна.
   – Он святой человек, поверь.
   – Записи покажите, а?
* * *
   Детектив Эшманн провел послеобеденные часы в кафе «Прибой». Лицо его обрело утраченные краски. Он съел тарелку фалафеля. Он сидел, собственнически глядя, как пятна солнечного света крадутся по полу, меняют форму, выцветают до оттенка яичного желтка, словно кто-то изображал солнце масляными красками, затем тают. Снаружи накатывал прибой, раскрашивая песок своим отраженно-фиолетовым цветом. Появились первые вечерние посетители, стали болтать и смеяться – сперва тихо, затем все более оживленно.
   К семи вечера свободных столиков не осталось, ранние пташки успели наклюкаться, а бар был забит народом. В семь тридцать зажглась неоновая вывеска. Затем прибыла парочка музыкантов, пропустила по стаканчику джина, чтобы нервы успокоить, и сыграла пробную композицию. Аккордеонист был лет двадцати по виду, укладывал светлые волосы во встопорщенную прическу и носил клетчатый драповый костюм; губы его двигались быстро и лукаво. Он походил на клоуна и вора. На гения и гика. Что бы он ни играл тем вечером, получалась, как быстро сообразили слушатели, насмешка либо над переусложненностью другой композиции, либо над другим исполнителем, либо над другим жанром. Они остались довольны. Они себя чувствовали его пособниками. Саксофонист – тот, что постарше, с парой глубоких складок у рта, оставленных годами работы, – то и дело прерывался и слушал: было похоже, что игра напарника ему кого-то напоминает и он старается вспомнить первоисточник. Затем, отрешаясь от предположений, закуривал, опускал взгляд на саксофон и присоединялся к нему. Ритмы взлетали и опадали, сплетались и расплетались. Они исполнили «Парковочную орбиту», «Entradista» и «Южный Нью-Венуспорт». Когда зазвучал «Манитаун в лунном свете», сентиментальности прибавилось, но затем парочка вывернула на прежний путь, публика стала аплодировать и свистеть, ибо деконструкция чамамских[10] барабанов и посмертное вскрытие тяжелого бибопа для «Гравитационной волны» принесли поистине феноменальный результат.
   На гребне «Волны» из туалета кафе «Прибой» выдавило пятерку мужчин в вечерних костюмах, а следом – пару портовиков с набриолиненными прическами, в ботинках со стальными мысками; прицепом к ним возникла растерянно-пьяного вида блондинка, то и дело сморкаясь себе в гибкое белое плечо.
   Эшманн напрягся, подавшись вперед на стуле.
   Вид у новичков был какой-то сырой и недооформленный, словно у куколок в коконе. Через полчаса музыка их подсушила. Вскоре они принялись бесцельно бродить вдоль Корниша, что-то напевая, держась за руки, пускаясь вприпрыжку и замирая без видимой причины. Детектив последовал за ними; новоприбывших изумили конусы фонарного света в окружении роев мошкары на Корнише. Их словно бы все на свете изумляло. Они забрели в другой бар, именуемый «Стоп-кран», оттуда переместились на пляж, где блондинка, стряхнув кавалеров, принялась танцевать в сумерках, пока не повалилась со смехом на песок, а новые друзья тем временем, сгрудившись на продуваемом ветрами берегу, стали глядеть в море. Потом вся восьмерка развернулась и грустно побрела вверх по Марикашель в теплой ароматной ночи, пока не оказались пришельцы там, куда, верно, и держали путь изначально, а именно в Кармоди.
   Эшманн наводнил квартал наномашинами, которые, мошкарой дрейфуя в неоновом свете, способны были засечь две молекулы человеческого феромона в кубическом километре воздуха, отфильтровать ДНК-маркеры от ароматов пятничной ночи, просветить окружение на всех возможных длинах волн, от ближнего ультрафиолета до дальнего инфракрасного света, выхватывая любой акт случайного контакта телесных жидкостей. Результаты работы контролируемой операторами дорогой машинерии поступали к сыщику одновременными потоками со множества направлений, а он строил по ним композитные изображения и профили. Но даже так он почти сразу потерял шайку в лабиринте баров и трансборделей, на улицах, пропитанных запахами пота, нефтепродуктов и лимонного сорго.
   Достигнув центра, чужаки снова сбились в группу. Затем от нее один за другим, в алчном безмолвии, начали откалываться мужчины. Они плохо разбирались в происходящем вокруг, но знали, чего хотят. Жареной пищи, секса, тяжелых наркотиков, умных татуировок, услад баковых ателье и любой музыки, от чамаме до рок-даба. Какое-то мгновение они еще оставались различимы в толпе, глазея на здания, черными и золотистыми сигарами возносившиеся к небу, а в следующий миг свернули в переулок, взобрались по лестнице и уплатили за проход в неприметную охраняемую дверь. Они слились с окрестной жизнью. Они исчезли. Эшманну показалось, что они растаяли прямо на глазах. Аппаратуре тоже.
   Блондинка исчезла последней. Ее друзья обладали аппетитом, а она – самосознанием. Ее приводили в замешательство собственные желания. Она стояла в коротком белом коктейльном платье без рукавов на перекрестке Монтефиоре и Боун, улыбаясь просвету в уличном трафике. Сняв одну туфлю, она почесала подошву. Сняла вторую и взяла их в руку. Посмотрела в одну сторону, в другую, потом обратно, каждый раз выжидательно улыбаясь, словно в расчете увидеть нечто новое. Но ничего не происходило. Улица оставалась пуста, неоновые огни загорались и гасли. Улыбка блондинки померкла. Эшманн на миг отвел глаза, а когда снова посмотрел туда, ее уже не было.
   – Вы это зарегистрировали? – спросил он у команды.
   Они зарегистрировали. Но потом он поднял голову и, как и ожидал, увидел ее на некотором расстоянии: босоногая блондинка целеустремленно шлепала к следующему бару.
* * *
   Блондинка чем-то напомнила Эшманну покойную жену – ожиданием чего-то, им до конца так и не понятого. Он провел в Кармоди еще час, надеясь добиться чего-нибудь от нанокамер. Не получилось; и хотя он запросто мог бы вернуться в кафе «Прибой» за новой группой подозреваемых, мгновенный импульс вынудил его вызвать рикшу и поехать на Суисайд-Пойнт,[11] где жила его жена.
   К тому времени уже почти рассвело. На бетонной дорожке между ее домом и пляжем нестройными группками разбрелись в ожидании клиентов дети Пойнта. Кто-то из них поднимал голову, окидывал коротким взглядом проносившуюся мимо рикшу и ее кометный хвост голографического спама, потом отворачивался. У них у всех были маленькие головы и пустые лица. Пока Эшманн стоял у дверей, подняв руку для стука, песок заносил его обувь. Не успев завершить жеста, он четко услышал собственный голос:
   – Ты что делаешь?
   Незачем стучать. У него ключ. Он мог войти в любое время. Тем не менее, вернувшись, он сел в рикшу и объяснил девушке:
   – Моя жена умерла.
   – У нас у всех бывают такие проблемы.
   – Я и забыл на минутку, – сказал он.
   Он смутился. Рикша, высвободясь из сбруи и протерев ноги пертексовым полотенцем, ответила без особой обиды:
   – Да ладно. – И представилась: – Меня Энни зовут. Как и всех остальных, надо полагать. В смысле, я понимаю, что вы бы иначе не спросили.
   Как и все Энни, пакет модификаций она выбрала экстремальный. Она так перекроила себя, что стала похожа на лошадку и возвышалась над Эшманном дюймов на восемьдесят, даже стоя на полусогнутых, а ее влажная от пота, медового оттенка лайкра источала странный, но успокаивающий аромат. Café électrique[12] и глюки бортового тестостеронника вынуждали ее неустанно переступать с ноги на ногу в тумане собственного пота.
   – Может, вас еще куда-то отвезти? – предложила она. – Ваша жена умерла с концами? Ну тогда я вас еще куда-то отвезу этой ночью, куда пожелаете.
   Эшманн изъявил желание вернуться в Кармоди.
   Широким жестом обведя берег, он услышал, как из-за дома доносятся медитативные сосущие звуки волн, набегавших на песок.
   – Тут днем лучше, – сказал он. – Я сюда просто поразмыслить приезжаю.
   – Большинство людей на вашем месте пошли бы к портняжке и заказали себе культиварку, – заметила рикша. – Так можно вернуть своих любимых. – Она снова пристегнулась, развернулась и направилась вверх по склону холма. – Сейчас никто никого не обязан терять. Почему бы вам так не поступить, как все делают?
   Эшманн тоже об этом часто думал.
   – Она тут жила сама по себе, – сказал он. – Она уединилась. – Он не знал, как объяснять дальше. – Выпивка, смешанные политические пристрастия, старые эмоциональные привязанности. Попытки помочь ее только обескураживали.
   Дважды или трижды в неделю она ударялась в беседы об их совместной жизни, о погоде и о виде из окон.
   – Видишь, вон там, в заливе, шлюпка? Ты ее тоже видишь? Вон ту, синюю? А что это за шлюпка?
   И вслед за тем неизменно приглашала:
   – Приходи! Я достану ром «Блэк Харт», твой любимый.
   Он всегда отвечал согласием. Но в конце концов растерял смелость для визитов, потому что стоило ему явиться, как бывшая начинала вздыхать и повторять: «Как мы хорошо жили, пока ты с той шлюхой из Кармоди не спутался».
   – На Рождество, – рассказывал он рикше, пока девушка пробиралась между похожих на швабры пальм и щербатых пастельных пляжных домиков по обе стороны бульвара Сантори, – я ей покупал ее любимые духи, называются «Пепел роз». – Остальную часть года он пытался держаться от нее подальше. – Я уже был не в том положении, чтобы просить кого-нибудь об уходе за ней, а она ведь сама о себе толком не могла позаботиться. Ну и вот, я не только вину за собой чувствовал, но и нарастающее раздражение.
   – «Пепел роз»! – повторила рикша. – Ну и ну!
   Ему показалось, что позади слышны голоса, и он обернулся взглянуть в заднее окно. По бетону в пурпурном сиянии задувало песок. Никого, даже детей Пойнта.
   – Возвращаемся! – приказал он. И: – Извини.
   Рикша пожала плечами.
   – Да ладно, – ответила она. – Мне-то какой интерес?

3
Жидкий модерн

   Вик обитал в саутэндском доме без лифта и горячей воды; берлогу эту он получил вместе с благословением на бизнес от уходившего на покой entradista-турагента по фамилии Бонавентура. Квартира была двухкомнатная, с душевой. Он тут никогда не готовил и не ел, хотя на кухне имелась индукционная печка и стоял навязчивый запах старой готовки. Пахло тут также старыми одежками, прежними арендаторами и многолетней пылью; однако дом удовлетворял основному профессиональному требованию Вика – был недалек от ореола Явления. Вик спал на кровати, сидел в кресле и брился перед зеркалом. Как и все остальные жители дома, эти вещи он купил в репродукционной лавочке в конце улицы, когда въехал сюда. Он носил габардиновые куртки на застежке-молнии и расписанные рубашки от Инги Малинк. Он вешал их в шкаф с Земли – розовый шпон по самшитовому дереву, примерно 1932 года, старый и привезенный издалека. Из одного окна открывался неплохой вид на мост, из другого – на сегмент некорпоративного космопорта, поросший сорняками, да ворота на цепи.
   Однажды под конец дня он проснулся, посмотрел на себя в зеркало и подумал: «Вик, ну и видок у тебя».
   Происшествие его так состарило, что Вику легко было дать лет пятьдесят. Во рту до сих пор держался характерный для Зоны привкус, а перед глазами стояла клиентка, убегавшая от него в странном свете задержавшейся зари. Ее паника и побежка навевали какие-то ассоциации; он уже не мог вспомнить какие, однако больше не злился на нее.
   Среди прочего хлама в квартире Вика имелся бакелитовый телефон с проводами в тканевой обмотке и динамиком. В этом году они были в моде, и Вик купил себе самый дешевый. Стоило Вику закончить бриться, как телефон зазвонил: как Вик и ожидал, это оказался брокер Поли де Раад. Звонок был недолог и побудил Вика выдвинуть ящик, откуда он извлек два предмета, замотанных в тряпку. Первый предмет представлял собой пистолет. Второй описать было сложнее: Вик посидел у окна в меркнущем свете, задумчиво вертя его перед собой. В длину предмет имел дюймов восемнадцать, и, когда тряпка разворачивалась, он словно бы шевелился. Это была иллюзия. Падая под острым углом, свет создавал впечатление, что поверхность объекта вот-вот изогнется в руках. Объект был сделан из кости или металла, а может, из того и другого одновременно, а может, ни из того и ни из другого.
   Он понятия не имел, что это такое. Когда Вик его нашел две недели назад, объект этот выглядел животным: единственным в своем роде, доселе невиданным, белым, безволосым зверем крупнее собаки; сперва зверь чухнул прочь от Вика по груде обломков где-то в Зоне, потом развернулся и побежал обратно, словно, передумав, заинтересовался персоной Вика. У него были крупные человеческие глаза. Каким именно образом животное превратилось в объект, ныне лежавший перед ним, тонкостенный, как соты, под определенным углом зрения словно бы титановый, а под другим – будто бы костяной, – Вик не знал. И не хотел знать.
   – Да, – сказал он в трубку, – да, я достал. Он тут.
   Послушал минутку.
   – А с какой бы стати? – спросил он. Потом, сказав: «Ладно», повесил трубку. Завернул хабар обратно в тряпку и вышел из дома.
   – Я ж этим не потому занимаюсь, что мне нравится, – пожаловался он вслух по пути вниз, словно Поли де Раад мог его слышать. Де Раад в свое время служил вакуум-коммандо, посредником и мастером на все руки в корпорации «Земные военные контракты», а впоследствии стал директором клуба «Семирамида». Это заведение представляло собой видимую часть обширного холдингового айсберга, куда основательно вкладывались ребятки из ЗВК. Поли держался принципа «подождем и посмотрим», осторожничал и в данном случае решил свести Вика с одним из своих операторов, который-де проверит хабар и купит его, только если товар хороший.
   Вик не знал, кого недолюбливает сильнее – Поли или его операторов. Тем не менее он спустился через Манитаун к океану и вскорости очутился в дальнем конце Корниш, на Суисайд-Пойнт. Там он остановился перед зданием из бетонных блоков, – быть может, старым баром или местом дешевой аренды для предсказуемо неудачливых предпринимателей; теперь стены покосились, окна были заколочены, вокруг царило запустение. Между похожими на швабры пальмами поодаль стояли дети Пойнта в костюмах ганпанков, негромко шушукаясь, и рекламные объявления, приглашавшие откликнуться на легальные вакансии, плавали вокруг их головенок.
   Вик вошел и прождал внутри несколько минут, внимательно вслушиваясь. Ему показалось, что прошло куда больше времени. Затем пальмовые деревья зашелестели на холодном ветру, и откуда-то с пляжа, от голубоватых фонарей, полил серебристый дождь. Дети закричали и кинулись плясать под дождем. Через пару минут их и след простыл. Вик, словно ожидавший этого, вытащил пакет и выставил его перед собой, держа в одной руке, в другую же взял пистолет. Он стоял, наблюдая за переменами погоды, пока не услышал мягкий голос, исходивший словно бы изнутри и снаружи одновременно.
   – Привет, Вик, – сказал голос.
   – Ну прикольно же, Вик.
   – Да ладно. Я не в настроении для разговоров о погоде.
   – Я кого-нибудь пошлю, – ответил голос.
   Вик пожал плечами, будто существо само попросило его о какой-то услуге, какую Серотонин не захотел оказать.
   – Тут что-то нечисто, – предупредил он, – я умываю руки, если что. Прими это к сведению.
   Голос рассмеялся.
   Когда оператор Поли де Раада появился внутри, он принял облик одного из ребятишек Пойнта, мальчишки лет десяти, в обычном для этой местности кричаще-безвкусном прикиде ганпанка и выцветшем габардиновом плащике чуть ниже колен без ремня, застегнутом на все пуговицы. Мальчик вошел по собственной воле, а потом его так затрясло, что ребенок вынужденно прислонился к стене.
   – Что со мной? – озадаченно произнес он в пространство. – Я тебя раньше не видел, чувак.
   Он закашлялся, утер губы тыльной стороной запястья и поискал взгляд Серотонина, но тот успел отвернуться. Спустя пару минут Вик услышал вздох. Снаружи замелькал свет. Ребенок перестал сопротивляться и сполз по стене на пол.
   – Обернись, Вик, – сказал оператор.
   Вик облизал губы.
   – Вик, я гарантирую твою безопасность.
   Вик развернулся.
   – Ты совсем как моя матушка говоришь, – заметил он. Трудно было сказать, почему мать ему сейчас вспомнилась. Он больше не был уверен, какого пола ребенок с Пойнта. Существо стояло тихо, неподвижно. Вику подумалось, что если оно пошевельнется, сделает шаг, пустится бежать, проделает осмысленное движение, то грацией не уступит танцовщице. Лицо его словно бы увеличилось в размерах. И глаза тоже – они приковывали взгляд. В лице этом просияла утренняя заря бесполой непостижимой личности теневика, источавшей такой оптимизм, что ни один человек не мог на него долго смотреть.
   – Вот оно, – сказал Вик. – Я кладу хабар для Поли на пол между нами, ты делаешь все, что посчитаешь нужным, а если мне что-то не понравится, клянусь, я вас обоих пристрелю на месте.
   – Ты бы расслабился, – посоветовал ему оператор.
   Существо постояло, словно бы в замешательстве, еще некоторое время, пока Вик не положил артефакт на пол, затем у него из глотки вырвались три-четыре чистых звонких музыкальных ноты, не так вокальные, как инструментальные; хабар слабо засветился через тряпку, в которую Вик его завернул.
   – Это очень классный товар, – произнес теневик таким тоном, словно описывал хабар покупателю. – Это очень хороший товар.
   Слитным движением он опустился на колени, наклонился вперед и очертил руками круг: странно детское движение защиты, каким-то образом включившее больше места, чем артефакт занимал. Изо рта у теневика потекла электромагнитная рвота. Тысячи мошек, подобных неоново-фиолетовой тапиоке, медленно закапали на сверток с хабаром.
   – Я просто хочу взглянуть, что это тут у нас, – проговорил теневик, – прежде чем продолжим.
   Мерцающий свет интерфейса выхватил его лицо, на краткий миг стерев черты. Стены комнаты тоже осветились, затем опять потемнели. Вик углядел граффити, дешевый покоробившийся пластик, выставленный наружу кус арматуры.
   – Мне это не нравится, – сказал он.
   В комнате царила абсолютная тишина. Во взгляде коленопреклоненной фигуры не осталось ни единой мысли; теневик полностью сосредоточился на медленно, как вязкий мед, стекающей на хабар струйке света – кодовом интерфейсе.
   – Это зашло слишком далеко, – сказал Вик. – Мне это не нравится.
   Ему ответил слабый голос. Голос Поли де Раада из клуба «Семирамида», ретранслированный сюда через миллиардную долю полосы пропускания теневика.
   – Привет, Вик, – произнес голос. – Ты мне сегодня больше не нужен. Деньги на счету.
   – Я тебе, Поли, жопу надеру, – пообещал Вик, – если их там не окажется.
   И настороженно попятился, выставив перед собой пистолет, держа его обеими руками жестом скорее умоляющим, чем угрожающим. Несколько минут после этого дверной проем продолжали очерчивать световые сполохи, словно оператор шаг за шагом пытался отсоединиться от интерфейса. Наконец, со сдавленным и словно бы облегченным вздохом, все прекратилось, и пала тьма.
   К тому времени Вик Серотонин, снова взяв курс на восток, пересек мост через лагуну в туристический порт, где зашел в бар под названием «Мир сегодняшний». Он заказал бутылку рома «Блэк Харт» на вынос, потом передумал и сел в одной из кабинок, чтобы перекусить. Пока ел, проверил счет. Увидев, сколько денег там появилось после продажи артефакта, Вик отодвинул тарелку. Аппетит у него резко пропал.
   – А бутылку я все-таки заберу, – сказал он бармену.
   Вик понимал, что такая удача долго не продержится. Опыт подсказывал, что эдакие деньги – сами по себе удача. Таким деньгам все равно, кто ты, от них лучше держаться подальше. Не пройдя и десятка шагов от «Мира сегодняшнего», Вик оказался прижат к поребрику бампером розового «кадиллака», тюнингованного под популярный тогда в определенных кругах саудадийской тусовки модерн со стремительными линиями корпуса. Как и любой турагент, Вик превосходно знал эту машину. Владел «кадиллаком» Лэнс Эшманн, важная, сколь мог судить Вик, шишка в Полиции Зоны; человек, похожий на стареющего Альберта Эйнштейна, вежливый и вездесущий, легенда саудадийской полиции артефактов. Эшманн наблюдал, как приходят и уходят турагенты, начиная с Эмиля Бонавентуры и заканчивая Виком. Вынув изо рта трубку, он улыбнулся.
   – Привет, Вик! – воскликнул он. – Это ты?
   Вик остановился. «Кадиллак» тоже.
   – Ты же знаешь, что это я, – сказал Вик.
   – Вик, лезь сюда, поехали.
   – Не хочу.
   – Зря. Это отличная машина.
   Вик ожидал, что Эшманн появится в сопровождении отряда полицейских, и попытался взглянуть одновременно во все стороны, вверх-вниз по улице, в сторону бара и внутрь. На улице было пусто. Снова пошел дождь, тротуар заблестел, как лакированный. За рулем машины Эшманна сидела женщина; они с Виком обменялись кривыми усмешками. Лицо ее озаряла сложная смесь света приборной панели, неоновой рекламы и вывески «Мира сегодняшнего», но ясно было, что женщина основательно перекроена, а волосы у нее светлые, очень коротко остриженные. Заглушив мотор, женщина вылезла из автомобиля и быстро оказалась рядом с Виком. Как и можно было ожидать, она была куда выше Эшманна и крепкого сложения. По тыльной стороне предплечья у нее бежали потоки данных, похожих на азиатские иероглифы.
   – Мы тебя попросили сесть в машину, – сказала она.
   Вик едва заметно шевельнул плечом. Было похоже, что на большее он не согласен. Двое настороженно изучали друг друга, пока не откинулась пассажирская дверца «кадиллака» и не вылез Лэнс Эшманн, тяжело дыша и суетливо поправляя дождевик.
   – Погоди! – скомандовал он ассистентке. – Я боюсь того, что ты можешь с ним сделать.
   Он взял ее за руку.
   – Успокойся, – сказал он ей. И Вику: – Можем тут поговорить.
   – Думаю, что это вполне возможно, – ответил Вик Серотонин.
   – В этом баре, если хочешь, – предложил детектив, – или прямо тут, на тротуаре. Можем поговорить.
   – Сядь в машину, – умоляюще попросил он ассистентку. – Успокойся. Ну правда, все ведь в порядке. Ты можешь себе это позволить, Вик нам проблем не создаст. Вик, ну скажи ей, что ты не создашь нам проблем!
   Вик улыбнулся.
   – Ты со мной в безопасности, – сказал он ассистентке.
   – Вик, ты ей – плюнуть и растереть. Веди себя смирно! Ты бы видел, какие у нее рефлексы после перекройки.
   – Ага, я впечатлен.
   Женщина дернула уголком рта и отступила за водительскую дверцу.
   – Вы, молодежь, как бойцовые псы, чесслово, – посетовал ей вслед Эшманн. – И как вы вообще до тридцати доживаете? – Он положил руку Вику на плечи. – Я знаю, Вик, я старею. Мне этой ночью снилась мандала. Простая, очень простая. Всего четыре-пять концентрических кругов, но взгляда не отвести. Они были серебристые.
   – Очень интересно, – отозвался Вик.
   У Эшманна сделался обиженный вид.
   – Вик, ну ты бы меня послушал. Мандала – это знак, что человек меняется к лучшему. Принимает верное решение перейти из одной комнаты своего бытия в другую.
   – Что, правда?
   – Правда. Я доволен собственным продвижением. Может, я выйду на пенсию счастливым.
   Серотонин поднял к свету бутылку «Блэк Харт».
   – Я, наверное, тоже должен быть собой доволен, – сказал он. – Достигая дна каждой такой бутылки, я тоже что-нибудь в этом роде вижу.
   Эшманн коротко рассмеялся.
   – Ты для меня слишком умен. Но взгляни! – Загубником трубки он указал на Тракт Кефаучи, раскинутый в небе над Саудади ожерельем из полудрагоценных камней. – Мне обычно снилась эта штука. – И вздрогнул. – Из ночи в ночь, пока я был юн. Нет менее упорядоченного объекта. Какой он бессмысленный и неоформленный! Там, как говорят, физика неправильная, сорвалась с цепи во Вселенной. Ты это понимаешь? Я – нет. – Он потрепал Вика по плечу, словно полагая, что тот мог его не понять, или неуверенный, что привлек внимание собеседника. – А теперь и здесь, внизу, тоже так. Мы понятия не имеем, что творится в Зоне Явления. Но что бы оттуда ни вылезло, – добавил он, – с ним приходится разбираться мне.
   Вик не придумал ответа, поэтому смолчал.
   Это, казалось, только подтвердило подозрения сыщика, поскольку Эшманн покачал головой, развернулся и сел в «кадиллак», где и остался дымить трубкой, ерзая под дождевиком.
   – Окажи милость, Вик, – сказал он далеким голосом, – закрой дверцу.
   Вик так и сделал, и сыщик продолжил:
   – Ты туроператор, и это хорошо. Хорошо, пока ваш маленький бизнес не создает мне проблем прямо под носом. – Он пожал плечами. – В обычных обстоятельствах я бы не стал к вам с Поли де Раадом цепляться: ему палец в рот не клади. Это между тобой и Поли, с какой стати мне лезть? Но то, что вы с Поли надыбали в кафе «Прибой», – новое.
   Вик никогда не слышал про кафе «Прибой».
   – Не понимаю, о чем ты, – ответил он.
   – Вик, если вы тырите оттуда новый тип артефактов, я тебе голову скручу, я клянусь.
   – Я никогда не слышал про это место! – воскликнул Вик. Но Эшманн уже отвернулся к ассистентке и сказал ей что-то, чего Вик не расслышал. Она ответила, оба засмеялись. Странная парочка. Глаза женщины на миг расфокусировались, стали плоскими и загадочными, отразив свет дождливого вечера; по ее руке энергичными импульсами струились данные. Улыбнувшись Вику на прощание, она шутливо отсалютовала, словно намекая, что вскоре увидит его снова. Затем завела мотор, и «кадиллак» медленно отъехал от тротуара.
   – Эй, Вик? – окликнул его через плечо Эшманн, уезжая. – Когда в следующий раз наведаешься к Эмилю Бонавентуре, передай ему привет. Скажи, что я его люблю!
* * *
   – Ну, что думаешь? – спросил сыщик у ассистентки.
   Они сидели в салоне «кадиллака», отделанном искусственной кожей, и вдыхали ее теплый запах под мигание уличных огней. Руки ассистентки лежали на рулевом колесе. Ноги – на педалях. Эшманн уже отметил, как она целеустремленна в таких делах.
   – Вы лучше меня его знаете, – сказала она после долгой паузы.
   – И хорошо, что ты это понимаешь. Есть еще что сказать?
   – Мне кажется, он удивился.
   – Наш Вик, – сказал сыщик, – он такой. Всегда удивляется.
   – Не знаю, что вы под этим понимаете. – Взгляд ее уперся в пустую улицу. Эшманн подождал, не пожелает ли она еще что-нибудь добавить, и улыбнулся себе под нос. Спустя минуту с озабоченным видом полез за спичкой в прихваченный из кафе «Прибой» коробок, открыл пепельницу на приборной панели, откуда пахнуло застоявшимся табачным духом, и сунул туда спичку, не зажигая ее.
   – Ты же знаешь, что он мог тебе навредить, – сказал он.
   Теперь уже она улыбнулась.
   – Вы за меня не переживайте, – заверила она Эшманна. Ее карьера в спортивной полиции, объяснила она, требовала такой перекройки, что гражданским портняжкам и не снилась. И это не последнее профессиональное преимущество.
   – Давай-ка на Роуздэйл-авеню, – приказал Эшманн.
   Эта часть города была под постоянным колпаком. Над всем здесь нависали межзвездные круизные лайнеры: «Джейн Энн Филлипс»[14] компании «Пангалактик», формайловская «Церера»,[15] «Нервная анорексия» от «Бетс/Хирстон» и с полдюжины других; колоссальные корпуса кораблей обгорели до матово-серого оттенка от многочисленных прохождений через атмосферу и кое-где стали с поверхности похожи на соты от непредсказуемых гамма-бурь Радиозалива. С каждым приближением к планете корабли теряли очередной слой краски; по этому можно было судить, как далеки они от начала тура, ибо опаленный трением металл слабо светился под бледно-красными и тускло-голубыми корпоративными ливреями.[16] А глубоко в машинных отсеках, облачась в освинцованные скафандры, жокеи-частичники ломали головы, как согласовать три разных набора законов физики, каждый со своим комплектом якобы нерушимых граничных условий, так, чтобы стартовать с планеты, не побеспокоив пассажиров перегрузкой.
   Эшманн созерцал огромные корпуса, чуть колыхавшиеся друг относительно друга, словно деревья в лесу.
   – Отсюда приходят все наши проблемы, – сказал он.
   – Я-то думала, что из Зоны.
   Он счел, что круто взял, и сменил тему.
   – Прошлым вечером я заглядывал в клуб «Семирамида». И как ты думаешь, кого я там обнаружил? Викова приятеля, Толстяка Антуана, с Моной на буксире. Пили те странные коктейли, какие ему по вкусу.
   – Вот и улика, – сказала ассистентка.
   Для нее все очевидно: Серотонин связан с Антуаном, де Раад связан с Антуаном, а Антуан – с кафе «Прибой». Но Эшманн пожал плечами.
   – Может, это что-нибудь и означает, – согласился он, – но, скорее всего, нет. А притормози-ка.
   Он что-то уловил: какое-то движение, тень, скользящую вдоль ограды туристического порта. Когда он посмотрел туда снова, все уже исчезло. Возможно, кто-то перелез внутрь или вылез наружу.
   – Поехали, – сказал он. – Там ничего нет.
   Он не доверял туристическим заборам.
   – И вообще никаким заборам не доверяю, – сообщил он ассистентке. Порты привлекали отщепенцев и психопатов, но Эшманна эти места не потому напрягали. Они слагали очередное звено цепи, связующей с ненадежным, случайным внешним миром. «Кадиллак» величественно развернулся на север и поехал вниз, к морю, где пальмы, похожие на швабры, жалостливо сгибались под резким прибрежным ветром. Дождь перестал. Эшманн надолго замолк. Ассистентка искоса поглядывала на него; наконец, словно отвечая на ее невысказанный вопрос, он пробормотал:
   – Вик Серотонин никому не навредит, кроме самого себя. Но с Поли нам пора конкретно перетереть.
* * *
   После того как они уехали, Серотонин еще долго стоял под дождем. Мимо проскочила рикша, увлекая за собой стаю бабочек мягких цветов. В двух дверях ниже по улице от «Мира сегодняшнего» лучилось светом окно ателье Дяди Зипа, обещая всем встречным-поперечным немедленное и мгновенное преображение. Вик пару минут глядел с тротуара в открытые каталоги: эмблемы, бренды, умные татушки, дисконтные предложения лучших качеств выдающихся мужчин и женщин прошлого. Гений Майкла Джексона, внешность Альберта Эйнштейна, цветущий дух Пауло Коэльо – не пора ли сменить прикид на более модный, а потом свалить на другую планету? Ему не хотелось больше встречаться с Поли де Раадом. Ему не хотелось встречаться с Эшманном и полицией артефактов Саудади. Контрабанда хабара из Зоны Явления сулила десятилетнюю отсидку. Вик в этот момент не мог даже припомнить, сколько получил, сбагрив хабар Поли через теневика.
* * *
   Словно не желая отпускать Зону дальше чем на расстояние вытянутой руки, Эмиль Бонавентура на пенсии осел в комнате на третьем этаже глоубтаунского домика, в треугольнике тихих узких красивых улочек, облагороженном близостью порта. Там, в тени огромных межзвездных кораблей, за ним ухаживала женщина, которая, по собственным утверждениям, приходилась Эмилю дочерью. Ухаживала в дни лихорадок и галлюцинаций, потерь памяти и прочих постэффектов времечка, прожитого Бонавентурой в Зоне. Верна она ему была яростно, хотя и не подчеркивала этого. В остальном держалась сама по себе, жила на нижнем этаже и вела себя так, словно и вправду считала его отцом.
   – Я протупил, Эмиль, – признал Вик, когда женщина впустила его и он поднялся по лестнице на третий этаж. Он описал Эмилю случившееся, роль Поли де Раада и оператора Поли де Раада. Тем временем, добавил Вик, Лэнс Эшманн собрался наехать на Поли, считая его замешанным в каких-то делишках безвестного бара на другом конце Саудади, и детективу взбрело в голову, что Вик тоже к ним причастен.
   – Если все так, как ты рассказал, – заключил Бонавентура, – ты влип еще хуже, чем я.
   – Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю, – ответил Вик.
   Он предложил Бонавентуре бутылку, которую втихаря пронес под курткой. Бонавентура принял ее и жадно уставился на ярлык. У него время от времени что-то происходило со зрением; как и с памятью, проблема была не физиологическая.
   – Это «Блэк Харт»? – спросил он.
   – Если нет, то я переплатил, – ответил Вик.
   – Хочешь совет?
   – Не-а.
   Бонавентура пожал плечами и откинулся на подушки, держа бутылку так, словно ее вес был для него непосилен. Ему шел шестидесятый год, но выглядел он куда старше: долговязый нескладный человек с белым гребнем волос, подчеркивающим в профиль тяжелый крюкообразный нос. В конце концов Бонавентура поднес бутылку к губам и подержал ее там. Вик тем временем оглядывал голые половицы и чистое льняное белье, потом сказал:
   – Эмиль, ну бога ради, это же для нас двоих было.
   – Мне сколько ни наливай, все мало будет, – сказал Бонавентура. – Вик, я тебя попрошу: не таскай больше ничего оттуда. – Эта просьба прозвучала внезапно, будто Эмиль только сейчас поймал нить мысли. Он искоса воззрился на Вика; в свете лампы белки глаз отливали желтым. – Ты мне обещаешь, что не будешь оттуда ничего таскать?
   Вик улыбнулся.
   – Поздновато завязывать, Эмиль. Да и потом, ты-то сам оттуда хабар грузовиками возил.
   – Тогда все было иначе, – ответил Бонавентура, отвернувшись.
   Он так исхудал, что видно было, как жидкость перколирует по его телу от вены к вене. Волосы его приобрели оттенок сигаретного пепла, седая щетина на лице перестала расти. Он перестал выходить из дома. Он редко вставал с кровати. В редкие дни хорошего самочувствия глаза его становились ярко-голубыми и почти довольными, но в такие моменты, как сейчас, казались цвета накипи. Вся его энергия разрешалась паркинсоническим тремором, слабой лихорадкой да постоянными искрящими просверками под кожей цвета, какой бывает при тяжелом отравлении металлами. В такие дни, как сейчас, даже постельное белье Эмиля казалось зараженным. Он был похож на мешок с крысами. Он попытался еще что-то сказать, но повторил только:
   – Все было иначе.
   – Об этом я и хотел бы с тобой поговорить, – осторожно подхватил Вик. – Там что-то происходит.
   Старик пожал плечами.
   – Там постоянно что-то происходит, – сказал он. И добавил с типичной для его поколения логикой: – По этому можно узнать, что ты еще не вышел наружу. – Он помолчал, давая Вику возможность осмыслить фразу. – И мой тебе совет, – продолжил он, – не подражай пацанятам, которые вообразили, словно могут все это место закартировать.
   – И чьим же таким пацанятам, Эмиль?
   Бонавентура не обратил на него внимания.
   – Они и слышать не хотят о случайности, – сказал он. – Вот это уж точно. – Он уставился на ярлык с надписью «Блэк Харт», словно читать разучился. – Эти ребята, – обратился он сам к себе, – кто они? Entradista-лайт. Они тут думают карьеру сделать! Купили у Дяди Зипа карту и пистолет Чемберса, из которого им не суждено будет выстрелить. Оно и к лучшему, потому что такие пушки – сущий кошмар жокея-частичника.
   – Эй, Эмиль, – вмешался Вик, – а отдай-ка мне бутылку.
   – Они одеты, как туристы. Они болтают, как виршеплеты. Они о себе ничего не рассказывают, но в то же время их оскорбляет, что ты о них ни бум-бум.
   – О ком ты, Эмиль?
   – Они там никогда не потеряются, Вик, они ничем не рискуют.
   – Ты обо мне говоришь? – спросил Вик Серотонин.
   Он попытался рассказать о том, что с ним произошло в ореоле. События эти казались ему историей из другого мира, но, может, так оно и было на самом деле. Связной, но бессмысленной историей из другого мира, уже свернувшегося внутрь себя и оставившего дурные воспоминания. Клиентка бежала от него по куче частично поросших сорняками обломков, распахнув шубку плевкам дождя. Одновременно с этим по склону кучи зигзагами, с таким видом, словно животное любопытство в нем пересилило, петлял артефакт, впоследствии проданный Поли де Рааду. Артефакт был похож на оленя или пони, а может, крупную собаку: косолапый, но странно грациозный, безволосый, с мультяшными человеческими глазами. Потом Вик обнаружил себя в баре Лив Хюлы и стал угрожать Антуану, что пристрелит его, если толстяк будет к нему с историями приставать.
   – Зона расширяется, – пытался он пояснить Эмилю Бонавентуре. – Там какой-то движняк, Эмиль, и мы не знаем, что делать.
   Под этим мы Вик разумел себя, потому что больше никого не знал. Кроме него, не находилось больше идиотов, которые бы в Зону ежедневно лазили. Поэтому Вику нужен был совет Бонавентуры, но попросить в открытую он стеснялся.
   – Там снова пошел движняк, – говорил он, – впервые с той поры, как ты туда зачастил. – Границы снова сделались эластичны, и в то же время что-то менялось глубоко внутри, так что Вику казалось, будто все случившееся с ним отражает какие-то глубинные события. Это вроде метафоры, Эмиль, решил было он добавить, но передумал, поскольку все еще глубоко уважал людей поколения Бонавентуры, а, пользуясь их словарем, мог констатировать только: – Думаю, там все описало полный круг и повернулось к худшему.
   Старик не хотел этого знать. Он только снова поднес ко рту бутылку, потом уронил ее на кровать и уставился вперед обращенным в себя взором; лицо его, тяжелое и понурое, покрывала щетина.
   – Это было давно, – сказал он. – У всех свои идеи были.
   – Ты помнишь больше, чем притворяешься, Эмиль.
   Бонавентура помотал головой.
   – В те дни, – повторил он, – у всех были свои идеи. – Но потом сжалился. – Ты бывал в Треугольнике? Ты так далеко совался?
   Увидев, что Вик не понимает его, Эмиль пожал плечами.
   – Ну, было дело, Атмо Фуга[17] считал, что там находится центр всего. Он туда однажды забрался, и там было обуви выше крыши. Воздух был холодный, стоячий, но полный старой обуви, летавшей из стороны в сторону, точно на сильном ветру. Будто там собственный источник гравитации у нее был, у обуви-то. Он говорил, что обувь словно стайное поведение выработала. Грязная старая обувь, потрескавшаяся, сморщенная, с оторванными подметками. Он и другие штуки видел. Ну и вот, Атмо полагал, что в Треугольнике расположен центр всего. – Он пожал плечами. – Но если ты там никогда не бывал…
   – Я заходил дальше, чем кто бы то ни было, – осмелился возразить Вик, – но ничего похожего на обувь никогда не видал.
   Бонавентура не сумел осмыслить услышанного. А может, не захотел. Он моргнул, закусил губу, и Вику показалось, что старик отбрыкивается от каких-то базовых механизмов понимания – от чего-то, превосходно ему известного, но предпочтительно отрицаемого. Он мгновение глядел Вику через плечо, а потом на глазах у него выступили слезинки.
   – Никто из этих пацанят ни хрена не понимает, – воззвал он к комнате, словно там, кроме Вика, еще расположились слушатели. – Для них это все – шоу.
   – Ты обо мне говоришь, – сказал Вик. Он был мирно настроен, но лицо у него сжалось и заострилось. – Ну ладно, старпер. Ну и пошел ты! – Он вынул пистолет Чемберса и уронил его на кровать, где тот остался лежать подле тощего, закутанного в простыни тела Бонавентуры, матово поблескивая черными пульками, взвешенными в каком-то магнитном поле для удержания элементарных частиц. – Мне сорок лет, идиот!
   Бонавентура, морщась, отвел взор от пушки. Свернулся калачиком, закрыл глаза рукой.
   – Атмо, не бросай меня тут! – взмолился он. – Не здесь![18]
   – Ты надо мной издеваешься, – сказал Вик Серотонин. – С какой стати я сюда шляюсь? Да кто ты такой, чтобы надо мной подтрунивать?
   Он тут же пожалел о сказанном. Снова поднял с кровати пистолет и спрятал.
   – Прости, Эмиль, – произнес он. Положил руку старику на плечо. – Эй, ну извини, я иногда срываюсь. Ты просто помоги мне.
   – Ты начинал с азов, – наконец ответил Бонавентура.
   Вик усмехнулся.
   – Потому и выжил, – сказал он. – Давай, ром допивай. Никто не оставляет «Блэк Харт» на завтра!
   Успокоил старика, дождался, пока тот заснет, поставил пустую бутылку к другим таким же под кровать и пошел вниз по лестнице; дочь Бонавентуры тихо напомнила ему:
   – Он тебе бизнес продал, Вик. Но он тебе не отец.
   – А тебе? – окрысился Вик.
   Она пожала плечами.
   – Думай что хочешь, – сказала она. – Ты не такой умник, чтобы упирать на разницу.
   Она была широкобедрая брюнетка с оливковой кожей. Что бы Вик себе ни думал, а она и впрямь пропутешествовала по гало от мира к миру, начав карьеру двухлеткой на руках Эмиля Бонавентуры. Он называл ее Эдит, невесть почему, и, хотя она совсем не походила на него, старался не ронять. Почти сорок лет прошло. Она понятия не имела, где они начали странствие и зачем, но до сих пор помнила бесконечные тупоносые динаточные грузовозы, некорпоративные ракетные порты, вечера в пыльных барах, где пахло опилками, Мон и барменов, сюсюкающих ей; там ее кормили всякой шнягой из меню и молоком, которое аж посинело от попытки не свернуться. Она заполняла их вакуум – в день встречи и, может быть, на следующий день, пролетая через их жизни дешевым размытым улыбающимся воспоминанием, которое они хранили потом при себе, пока их не догоняло то, что они пытались отрицать.
   В детстве Эдит считалась талантливой и красивой девочкой. У нее были красивые ножки. Она рано выучилась играть на аккордеоне и танцевать на столе. Она обладала бескрайней энергией, особенно на публике.
   – Что бы ты там ни молол, Вик Серотонин, а мы были сами себе нация. Entradista Эмиль и его Девчонка с Аккордеоном!
   – Я про тебя ни разу не слыхал, – ответил Вик.
   Иногда это заявление смешило Эдит, а сегодня заставило вспомнить себя-одиннадцатилетку.
   – Да ладно, – сказала она, – расслабься. Будь как дома. Выпить хочешь? Или рому хватило? – (Вик отвел глаза.) – Думаешь, я не заметила? Не надо ему подсовывать выпивку.
   Он уже слышал эти предостережения, так что удивился, когда Эдит вдруг подошла к нему вплотную и спросила:
   – Если я тебе отдам тот дневник, ты его оставишь в покое?
   – Ну что за шутки, Эдит! – протянул Вик.
* * *
   Когда Эмиль Бонавентура прибыл в Саудади, тридцать лет назад, все писали на бумаге.
   Так бывает. Все вдруг полюбили бумагу. Все ностальжи-лавочки торговали ею, кремовой или белой, чистой, с исчезающими линиями или с узором из крохотных бледно-серых прямоугольников, и стопки бумаги слабо отсвечивали за окнами лавок, словно то были ниши для мощей или раки. Там продавались блокноты всех видов, в невероятном разнообразии обложек, от древесной коры до имитации серого меха, с голографическими картинками из житий религиозных персонажей Древней Земли, набожно воздевших очи горе со сложенными для молитвы перстами, и стоило перевернуть страничку блокнота в свете ретролавки, как фигуры улыбались и осеняли клиентов крестом.
   Были они такие же искусственные, как текстура самой бумаги: продукция франшизы Дяди Зипа по технологии откуда-то с другой планеты. И продавались во всевозможных форматах, закрываясь на все лады: на магниты, на замочки, на застежки, на комбинированные замки или узелки из волос, которыми следовало изящно обвязать тетрадку. Некоторые – более современными способами, так что воздух у края страниц едва заметно рябил: горе тому чужаку, кто посмеет сунуть туда пальцы.
   Все покупали такие блокноты, потому что ни с того ни с сего стало прикольно записывать в них свои мысли и планы, списки покупок и всякое такое.
   Писали: «Кем я хочу сегодня стать?»
   Вели дневники.
   Все неожиданно полюбили бумагу, не признаваясь почему, а вскоре любовь эта переметнулась на что-то другое. Но кое-кто извлек из нее большую практическую пользу. Эмиль Бонавентура подхватил привычку там, где бросили ее остальные, и принялся записывать в блокноты свои наблюдения – вплоть до последнего дня последней своей вылазки в Зону Саудади. К тому времени он уже не доверял памяти. Он слишком много времени провел в Зоне. Он вынужден был напоминать сложные маршруты, планы, инструкции самому себе. Данные. Ключи. Все, что не осмеливаешься забыть, когда занят в подобной отрасли. Все, что не осмеливаешься доверить оператору. Эмиль говаривал, что работа на теневиков отучила его доверять каким бы то ни было алгоритмам. Даже прирученным. Среди записей попадались заметки о достижениях Эмиля, а добился он многого. Наблюдения вроде: «В Секторе Семь всегда идет снег. Какая бы пора года ни стояла внутри, какая бы пора ни стояла снаружи». Он разделил всю Зону по Секторам. В те дни, что бы Эмиль впоследствии ни рассказывал, entradistas вынужденно доверяли одним лишь фактам; им приходилось уверять себя, что они обладают знанием, не доступным никому другому.
   Эмиль предпочитал бумагу с водяными знаками, словно пытаясь дополнительно убедиться в подлинности написанного. Он писал наклонным трудноразборчивым почерком, мало отвечавшим его натуре. И прятал дневники. Он был скрытен, как и все те entradistas, и когда Вик Серотонин получил от Эмиля его бизнес, дневники в сделку не включили.
* * *
   – Вик, это не шутка. Ты слишком о многом заставляешь его вспоминать. Если получишь дневник, оставишь его в покое?
   – Я не перестану сюда приходить, – ответил Вик.
   Она подошла так близко, что на Вика повеяло теплом ее тела.
   – Нет? – поддразнила она. Серотонин попытался поцеловать Эдит, но та увернулась.
   – Вик, если ты заполучишь этот блокнот, мы тебя больше не увидим. Так или иначе ты покойник. А что толку от твоей смерти или смерти Эмиля? Иди-ка сюда, Вик. Глянь-ка на это.
   Пара-тройка детских костюмов ярко-изумрудного цвета с короткими тесными блузками из фальшатласа. Пары черных балетных кожаных туфелек возрастающих размеров. Аккордеоны и запчасти к ним. Некоторые аккордеоны Эдит использовала, учась играть, пока не вырастала из них или не ломала, а другие купила позднее, потому что они ей понравились. Всех цветов, от голубого электрик до яростно-зеленого, как ее костюмы, и насыщенно-маренового; покрыты толстыми слоями лака и снабжены металлическими эмблемами ракетных кораблей, взрывающихся звезд, снежных гор. Клавиши из кости редких чужацких зверей. Эдит признавала, что при взгляде на эту маленькую обувь ее тянет плакать. Она таскала за собой этот хлам повсюду – расставляла по полкам или располагала в шкафчиках со стеклянными дверцами и гравировкой сцен экзотической природы Древней Земли. Сегодня она вознамерилась показать Вику что-то новенькое.
   – Я вот в этом выступала на Пумаль-Верде. – Костюм, завернутый в пожелтевшую ткань, напоминал униформу для маршевого шествия, и, честно говоря, Эдит не помнила, как это было. – Мне было четырнадцать. – Она зарылась лицом в болеро-жакетик и вдохнула незнакомые запахи. – Я бы тебе в ту пору понравилась. Я была такая невинная, Вик. Хочешь, я и тебе дам понюхать?
   – Мне кажется, – сказал Вик, которому тон Эдит не понравился, – что так нечестно.
   Эдит благодушно улыбнулась своим мыслям и перешла к следующему свертку. Разворачивая его, она что-то уронила на пол.
   – Эй, Вик, – протянула она, – а что это у нас?
   Старый блокнот в кожаном переплете.
   – Господи!.. – выдохнул Вик Серотонин.
   Он как раз потянулся за дневником, когда в комнате старика наверху что-то гулко бухнуло. Вик непроизвольно глянул на потолок, и Эдит, воспользовавшись этим, шустро выдернула у него блокнот. Их взгляды встретились.
   – Эмиль не спит, Вик, – сказала она. – Ты бы пошел глянул, нужна ли ему помощь.
   – Я с тобой хочу об этом поговорить, – ткнул он пальцем через плечо и покинул комнату.
   Эдит смотрела ему вслед. Он всегда заботился о старике. Как и об Эдит, в чьем сознании продолжала играть для переполненных залов Девчонка с Аккордеоном, с макияжем на личике, заЗипированном для идеального сходства с Ширли Темпл; один инструмент за другим, все крупней и дороже, все больше хромированных накладок и дерева дорогих японских пород, год за годом, пока Эдит росла и играла по всему гало, а потом взялась строить карьеру в нью-нуэвском танго, но всегда старалась заботиться об Эмиле, и забота эта окружала ее ненавязчивым сознанием собственной вины, ведь Эмиль столько всего для Эдит сделал – а в итоге они оба угодили в ловушку, потому что теперь сам Эмиль был не в состоянии ни о ком заботиться. Она закрывала глаза и слышала игру на аккордеоне, чувствуя себя культиваркой – воплощенной в последовательности идеальных девичьих тел, облаченных в сверкающие костюмчики с чистенькими выходными юбочками, белые носки и туфельки с круглыми мысками из лакированной кожи. Она глядела вслед Вику Серотонину, размышляя обо всем этом.
* * *
   Резюме же Эмиля Бонавентуры сводилось к следующему. Начинал он сотрудником какого-то департамента корпорации «Земные военные контракты», в проекте, обозначенном просто «121», и больше об этом ничего не было известно, потому что Эмиль никогда о тех временах не рассказывал. После этого он слонялся по гало, пьянствуя и трахая всех подряд, в компании маленькой дочки, пока не осел близ Зоны в Саудади, где Эдит и выросла. Тут он укоренился. Зона его поймала на крючок. Молодым человеком он вел себя так же, как все они. Был полон амбиций, но, пока не оказался в Саудади, понятия не имел, на что годится. Спустя много лет Вик обнаружил Эмиля наполовину съехавшим с кровати в комнатенке верхнего этажа на окраине туристического порта. Верхняя часть тела Эмиля, вся в синяках и царапинах от подобных происшествий, была обернута влажной простыней. Лицо весом остального тела вдавило в стену.
   – Эдит, – промямлил он, – помоги мне.
   – Я Вик, – сказал Вик.
   – Чего стоишь, блин, помоги ему! – заорала Эдит.
   Они вместе подняли старика на кровать, после чего Эдит молвила:
   – Оставляю вас, о двое бравых entradistas, предаваться беседе.
   Отойдя к окну, она уставилась наружу, где на галогеновые фонари космопорта падали струи дождя.
   – Вик, – прошептал Бонавентура, убедившись, что Эдит отошла, – сядь сюда. Я думал о том, что ты мне рассказывал.
   – О чем, Эмиль?
   – Послушай, Вик, кого бы я туда ни водил, я брал с них обещание более тягостное, чем они…
   – Им туда надо, Эмиль. Им этого хочется.
   – Нет, послушай! – Он схватил Вика за кисть. – Я это знаю. Я это знал всегда. Там что-то есть, но оно ничего собой не представляет. Они все это осознают под конец. Они видят, что их околпачили.
   – Куда ведет нить твоих рассуждений, Эмиль? В ту же кучу старого засохшего дерьма?
   Бонавентура устало покачал головой.
   – Я просто хочу знать, где ты бывал, Вик. Я хочу знать, пересекаются ли те места с моими.
   – Письками померяться хочешь, – констатировал Вик.
   – Потому что ты же, наверное, был в Секторе Семь и видел там колоссальное белое лицо, нависающее над крышами…
   – Эмиль, забей.
   Но Бонавентура не утихомирился.
   – Послушай меня! – потребовал он. – Хоть раз меня послушай! – Им овладели распадающиеся воспоминания. В его поколении все терзались потребностью сравнивать, сопоставлять впечатления, оживлять ужаснувшие их места и вещи. Вик чувствовал, как старика бьет дрожь. – А за ним все дома превратились в груды кирпичей, гребаная бескрайняя пустошь из кирпичей. Каждый раз, как падает черепица, прокатывается эхо, и лицо смотрит на тебя… – Он заметил выражение на лице Вика, и напряженная дрожь оставила его. Он вздохнул.
   – И зачем я себя этим утруждаю? – сказал он. Пожал плечами. – Если ты этого не видел, – добавил он, – считай, что ничего не видел. Ничего.
   – Ну вот опять, – сказал Вик.
   – Ему просто поговорить надо, Вик, – устало буркнула Эдит у окна.
   – Держись безопасной стороны, – посоветовал Бонавентура окружающему миру и Вику в частности. – Веди себя как турист. Как все остальные.
   Вик отмахнулся.
   – Да я где угодно время лучше провел бы, чем тут. – И пожаловался дочери Бонавентуры: – Даже в клубе «Семирамида» – и то лучше.
   Эдит пожала плечами. Посмотрела прямо на него. «Если уйдешь, – говорил ее взгляд, – можешь не возвращаться». Потом отвернулась и стала изучать улицу внизу так, словно там было полным-полно объектов куда интереснее Вика.
   – Иисусе! – возопил Серотонин. Ему вдруг представился теневик Поли де Раада, с лицом обреченного посредника, озаренным отблесками каких-то сомнительных делишек на Суисайд-Пойнт. – Никому нет ни малейшего дела до моих проблем, – посетовал он и поднялся, собираясь уходить.
   – Прости, – сказал Бонавентура. – Это обширная территория, Вик. Возможно, мы видели разные части.
   Вик отозвался с порога:
   – Не думаю.
   – Я снов не вижу, Вик! – пожаловался Бонавентура. – Я не вижу снов!
   – Ты же знал, что этим все закончится, – ответил Вик, не представляя, чем ему помочь. – Ты всегда знал.
   – Погоди, Вик, с тобой ведь то же самое будет.
   – Помолчи, – сказал Вик отсутствующим тоном. – Помолчи, старичелло.
* * *
   Эдит Бонавентура застигла его внизу; Вик хладнокровно выдирал страницы из дневника.
   – Я думала, что спрятала его, – неуверенно сказала Эдит.
   – Там ничего нет.
   – Правда? Значит, не тот блокнот.
   – Ты это знала наперед, – обвинил ее Вик.
   Она улыбнулась, соглашаясь.
   – Но даже исписанные блокноты – не обязательно нужные тебе, – заметила она. – Эмиль много чего писал в те годы. Ты не хочешь выпить?
   Серотонин уронил блокнот на пол и зевнул.
   – Мне надо идти, – сказал он.
   Эдит все равно принесла ему выпить и постояла перед Виком, пока тот пил.
   – Эй, что это? – спросил он.
   – Все хорошее пойло, – ответила она, – ты уже высосал.
   Серотонин утер губы. Окинул взглядом комнату, заставленную предметами из девичьей жизни; ему не удалось сопоставить ту Эдит, которую Вик знал, с Эдит, которой они принадлежали. Он отставил стакан и притянул ее к себе, усадив на колени.
   – Ему нужны деньги? – спросил он.
   Эдит отвернулась и выдавила улыбку. Прижала голову Вика к своей шее и заставила его поцеловать ее в затылок.
   – Нам всегда нужны деньги, – ответила она. – Мм. Так хорошо.
   Когда Серотонин ушел, она еще долго лежала на диване и думала о нем. Вик Серотонин напоминал ей всех мужчин, встреченных на пути через гало. Все, кого она там встречала, тщились уйти в грезы, которым полагалось бы развеяться уже в шестнадцать лет.
   Если честно, то Эдит и себя бы к ним должна причислить. На Пумаль-Верде, скажем, она под завязку накачалась «ненасытным доктором» и ей одиннадцать часов подряд мерещилось, что она стала огромной белой птицей, медленно рассекающей вакуум взмахами крыл.[19] Ее приятель тогда сказал:
   – Эдит, эта птица – твоя жизнь, и разумнее будет отправиться за нею.
   Он не слишком-то ладил с собственной жизнью и, как все, завербовался в ЗВК, где его сделали пилотом какого-то боевого корабля, перекроив для этих целей у армейского портняжки так, что теперь у него из нёба к панели управления тянулись провода. Рвотный рефлекс выкройка обычно подавляла, но время от времени приятелю Эдит казалось, что провода эти – волокнистая масса, которой он подавился. Паникуя или теряя концентрацию, он слышал голос своей матери, терпеливый и негромкий; голос приказывал ему, как поступать. Трудно было не подчиниться. Мама говорила, что не надо бояться. Не надо сердиться. Она говорила: «Сконцентрируйся и сделай все правильно. Тогда никто не пострадает». Насколько могла судить Эдит, от ее приятеля в этом состоянии мало что осталось.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →