Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В Германии миллион миллионеров на 80 миллионов населения.

Еще   [X]

 0 

Репортер (Дегтярь Михаил)

Эту книгу написал Михаил Дегтярь. Михаил – четырехкратный лауреат премии ТЭФИ (все эти высшие награды в области российского телевидения получены им в репортерских номинациях), член Академии Российского телевидения, член Американской Академии ЭММИ, многократный лауреат международных и российских кино– и телевизионных фестивалей… Такого количества премий в России не получил больше ни один телевизионный журналист. Михаил Дегтярь рассказывает о том, какой путь прошел он, чтобы стать известным репортером, и какие замечательные люди встретились ему на этом пути – Юлий Гусман, Рустам Ибрагимбеков, Юлий Дунский, Валерий Фрид, Анатолий Лысенко, Олег Попцов, Юрий Стоянов, Владимир Молчанов, Светлана Сорокина, Владимир Познер и многие-многие другие…

Год издания: 2013

Цена: 119 руб.



С книгой «Репортер» также читают:

Предпросмотр книги «Репортер»

Репортер

   Эту книгу написал Михаил Дегтярь. Михаил – четырехкратный лауреат премии ТЭФИ (все эти высшие награды в области российского телевидения получены им в репортерских номинациях), член Академии Российского телевидения, член Американской Академии ЭММИ, многократный лауреат международных и российских кино– и телевизионных фестивалей… Такого количества премий в России не получил больше ни один телевизионный журналист. Михаил Дегтярь рассказывает о том, какой путь прошел он, чтобы стать известным репортером, и какие замечательные люди встретились ему на этом пути – Юлий Гусман, Рустам Ибрагимбеков, Юлий Дунский, Валерий Фрид, Анатолий Лысенко, Олег Попцов, Юрий Стоянов, Владимир Молчанов, Светлана Сорокина, Владимир Познер и многие-многие другие…


Михаил Дегтярь Репортер

   © Михаил Дегтярь, 2013
   © «Время», 2013

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Вступление

   Но это, конечно, не так.
   Если бы я с раннего детства мечтал о репортерстве, то, наверное, не стал бы вначале профессионально заниматься спортом и не поступал бы в Институт инженеров железнодорожного транспорта.
   Хотя теперь, спустя годы, я не жалею, что окончил это высшее учебное заведение.
   Попробую вывести оптимальную, на мой взгляд, формулу образования для телевизионного репортера – только не подумайте, что я говорю так, потому что сам прошел этот путь: технический институт плюс ВГИК.
   Знаю точно: с раннего детства я изводил родителей и всех окружающих вопросами.
   Почему муха летает? Как работает радио? Почему на спичке черная головка и как ее туда приклеивают? Почему рождаются только мальчики и девочки, почему не рождаются кто-то еще третьи?
   Мои бедные родители не могли ответить и на сотую часть из них.
   И наступил момент, когда я понял, что сам должен найти эти ответы.
   Теперь я понимаю, что любопытство, не оставившее человека после детства, – важнейшее качество репортера. Основа его работы. Даже больше – часть его жизни. Еще больше – вся его жизнь. И, похоже, это качество нельзя приобрести. Оно врожденное.
   Постоянно задаваться вопросами – это мучительно и вместе с тем прекрасно.
   Мучительно, потому что уже много лет я живу как репортер, сплю как репортер, занимаюсь любовью как репортер, ем как репортер, все время думаю о том, как можно это снять, как об этом рассказать, какие лучше подобрать слова, как записать стендап…
   Прекрасно, потому что уже много лет я живу как репортер, сплю как репортер, занимаюсь любовью как репортер, ем как репортер, все время думаю о том, как можно это снять, как об этом рассказать, какие лучше подобрать слова, как записать стендап…
   У меня нет сомнений в том, что нет на земном шаре лучшего занятия.
   Более чем за двадцать лет работы репортером я увидел столько, что обычному человеку на это и ста лет не хватит.
   Я побывал более чем в ста странах, оказывался в самой гуще последних заметных событий в нашей стране, брал интервью у президентов и премьер-министров, висел на скалах, всплывал с шестиметровой глубины, лежал в засаде, пил яд и кровь кобры, ел живых личинок и только что убитых скорпионов, соблазнял монахинь, снимал в женских банях, раздевался в кадре догола, ломал руки, водил самолеты, добывал золото, играл в хоккей, ночевал в цыганских таборах, лечился от укусов обезьян и тропических медуз, поднимался к жерлам вулканов, ловил крабов, готовил в кадре десятки блюд мировой кухни, ломал кулаком доски, боролся на татами…
   Всего, конечно, перечислить невозможно. Ведь я снял более 500 репортерских фильмов.
   И каждый из них – уже часть моей жизни.
   В этой книге много оценок еще живущих людей, с которыми меня сталкивала судьба. Вполне возможно, что некоторым не понравится что-то в этих моих оценках. Я к этому готов. Всем мил не будешь, когда стараешься вспоминать правду.
   В своей многолетней репортерской работе я никогда ни под кого не лег, не сделал того, чего не хотел делать, всегда вел себя свободно и раскованно.
   Поэтому я и не сделал большой административной карьеры, хотя мог легко добиться высоких должностей на телевидении.
   Я всегда был одиночкой, а это не поощряется. На телевидении особенно! Человек должен быть в команде и работать на команду. А мне никогда не нравилось работать в команде.
   За все эти годы, работая на разных должностях, будучи несколько лет политическим обозревателем Российского телевидения, я совершил практически невозможное – не сделал ни одного сюжета на заданную властью тему.
   Только сотрудники информационных служб телевизионных каналов могут оценить, что это значит.
   Ясно было, что долго так продолжаться не может, но я все же продержался довольно долго…
   Именно поэтому у меня так много недоброжелателей из среднего телевизионного звена, которые, в отличие от меня, во-первых, постоянно под кем-то лежали и зачастую в весьма неудобных позах, а во-вторых, не имели права голоса.
   Эти люди будут особенно критиковать мою книгу.
   Заявляю сразу: мне на это наплевать.
   Давайте сразу договоримся – это моя книга. Мое личное пространство. Моя частная территория.
   И если вы сюда попали по ошибке – отложите эту книгу в сторону.
   Но если вы зашли сюда по любви – добро пожаловать!
   Я расскажу вам о некоторых своих репортерских ощущениях.
   Надеюсь, вы узнаете что-то новое.

Папа и мама

   Главное горе моей жизни – уход из нее моих любимых родителей.
   Папы нет с 1998 года, мамы – с 2010-го, а я никак не могу к этому привыкнуть.
   Папа – Борис Аронович Дегтярь. Родился в 1923 году в Чернобыле в очень бедной еврейской семье, где помимо него было еще четверо детей – Семен, Люба, Белла и Лиза.
   Деда моего звали Арон, бабушку – Бася.
   Все вместе они жили в Перерве на юго-востоке Москвы, потом постепенно разъехались по своим квартирам.
   Смутно помню эту деревенскую Перерву…
   Много лет спустя я увидел фотографию обшарпанного деревянного дома, в котором жила вся многочисленная семья отца. На стене мелом была коряво выведена наша настоящая семейная фамилия – Дехтяр.
   Во время войны, когда отцу выписывали военный билет, писарь не расслышал, как папа произнес свою фамилию, и вписал в билет – Дегтярь. Потом все документы были переделаны под военный билет, и отец решил, что заново поменять фамилию будет очень хлопотно. Вот так и мама, и брат, и я, и все наши дети, а также внуки моего брата Льва стали Дегтярями. Мои внуки тоже будут носить эту фамилию…
   Отец прошел всю войну. Был летчиком-радистом. Дважды падал вместе с самолетом. Все погибали, он как-то выживал. Участник Парада Победы 1945 года.
   В 1949 году он уехал служить на Дальний Восток, где познакомился с мамой, которая оказалась во Владивостоке по распределению после окончания Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта.
   На Дальнем Востоке они и поженились.
   В 1951 году во Владивостоке родился мой брат Лев, в 1955 году – я: в городе Артеме, что недалеко от Владивостока.
   В 1958 году врачи выявили у моего брата какие-то проблемы с дыханием и посоветовали родителям переехать в Крым. Отец подал рапорт, и его перевели в Евпаторию, где мы прожили год. В 1959 году папа получил назначение в Симферополь и через год демобилизовался.
   Так мы и оказались в столице Крыма.
   Папа как москвич мог бы вернуться в столицу, но семья так полюбила Крым, что не захотела расставаться с этой благословенной землей. Как говорили в моем детстве: «Жизнь дана человеку один раз, и прожить ее нужно в Крыму».
   Папа увлекался фотографией. С раннего детства помню закрытую туалетную комнату, где он проявлял пленку, одеяло на двери, чтобы не проникал свет, красную лампу, черный фотоувеличитель, коричневые ванночки-кюветы с проявителем, фиксажем и водой для промывания, этот характерный запах… Я часто просился туда к отцу и хорошо запомнил свой восторг, когда видел, как в кювете на опущенной в проявитель фотобумаге появляется картинка…
   В 1995 году, когда праздновали 50 лет Победы, папа просил, как участник Парада Победы 1945 года, чтобы его включили в делегацию от ветеранов на Красную площадь. Грубо и хамски отказали.
   Отец всю жизнь хотел мне рассказать про войну. Много раз пытался, настаивал, даже пробовал писать сам и подсовывал мне свои записи, но я постоянно уходил от этих разговоров – тогдашние никчемные, как я сейчас понимаю, дела казались важнее.
   Думал, успеем еще поговорить.
   Не успели.
   Теперь не могу себе этого простить. Локти кусаю.
   Папа очень переживал за меня. Страдал, видя, что я никак не могу пробиться в этой жизни, что меня не берут на работу, что не принимают во ВГИК…
   Увидел по телевизору, как мне вручили первую премию ТЭФИ в 1995 году. И, кажется, перестал за меня волноваться.
   Мама – Сабина Хаимовна Дегтярь. Девичья фамилия – Рабинович.
   Родилась в 1927 году в Одессе.
   В связи с диким антисемитизмом в СССР ее родители – мои дедушка Хаим и бабушка Клара – посоветовали ей везде представляться как Инна Ефимовна.
   Дед Хаим был крупным специалистом в мукомольной промышленности. Одно время даже руководил строительством всех зерновых элеваторов в Казахстане. Я хорошо запомнил, как он, перед тем как съесть кусок хлеба, всегда долго сминал мякиш в руке – определял качество пшеницы.
   Семья матери часто переезжала, пока не оказалась в Ярославле. Жили в старом деревенском доме.
   Именно к Ярославлю относится мое самое первое воспоминание. Я лежу высоко на печке и слышу, как рыдает мама. Склоняюсь вниз и вижу, что она шьет подушку в гроб своей матери, моей бабушки Клары. Меня не с кем было оставить, и мама взяла меня на похороны. Было мне тогда года три, не больше.
   Мама после переезда в Симферополь работала инженером в проектной организации, дослужилась до главного инженера проекта.
   Жили мы в маленькой двухкомнатной хрущевке. Жили очень скромно – впрочем, как и все советские люди.
   В 1975 году мои родители захотели съездить вдвоем в Болгарию, но их не пустили – прямым текстом сказали, что они наверняка сбегут. Папа пытался порвать свой партийный билет, мама его еле отговорила… До конца жизни отец не смог простить советской власти эти унижения.
   В 90-е годы я дал им возможность посмотреть мир. Отправлял их в круизы по Балтийскому и Средиземноморскому морям. Уже потом, когда папы не стало, мы съездили с мамой в Хорватию и в Италию. Так что хоть что-то они увидели.
   Мама стала свидетелем всех моих четырех ТЭФИ. Очень мною гордилась.
   В симферопольской квартире, где она жила одна после смерти папы, почему-то принималась только международная версия ТВЦ – TVCI. И эта версия чуть ли не ежедневно, а иногда и дважды в день показывала мои программы.
   И это меня устраивало: ведь мама все время могла видеть меня по телевизору – мы словно вживую общались с нею. После смерти папы я звонил ей каждый день, и она рассказывала мне, какую программу видела сегодня. Во многом поэтому я и работал на этом канале.
   Мой брат Лев по-прежнему живет в Симферополе. Он много лет занимается бизнесом – от строительства стадионов в Казахстане до производства пельменей в Симферополе. Пельмени под маркой «Купец» – самые вкусные в Крыму: достаточно сказать, что их покупают все сотрудники его завода…
   За полгода до смерти мама написала нам с братом письмо. Мы нашли его, когда разбирали после ухода мамы вещи в ее симферопольской квартире. В этом письме мама прощалась с нами. Говорила, что любит нас. Любит своих внуков: детей Левы – Родиона и Зою, и моих детей – Кирилла и Алису. Просила не забывать их с папой.
   Не могу без комка в горле вспоминать это.
   Боже мой, мамуля, разве я смогу когда-нибудь вас забыть…

Жена и дети

   И надо же такому было случиться, что в фойе Дома кино я встретил приятеля, который предложил выпить по рюмочке в буфете первого этажа. Выпили мы так много, что в фойе я появился в совершенно непотребном виде.
   Тем не менее я намеревался войти в зал и начать наконец работать, но вдруг увидел, как по фойе идет высокая красивая девушка с копной кучерявых волос и с очень длинными пальцами. Для меня женщина всегда начинается с руки. Удлиненная кисть, утонченная форма, безукоризненный маникюр, высокий класс! На женщине с такой рукой я мог бы жениться, ничего более о ней не зная.
   Я бросился ей наперерез, но столкнулся с каким-то вальяжным человеком в смокинге с невероятно элегантной черно-серой бабочкой.
   Я успел увидеть на нем лакированные туфли из черной кожи и брюки с шелковым галуном. Из-под черного пиджака с обшитыми атласом лацканами были видны очень широкие подтяжки. Вот за эти подтяжки я и уцепился, чтобы не упасть. Человек очень вежливо поддержал меня, и когда я поднял пьяные глаза, то увидел не кого-нибудь, а самого Василия Павловича Аксенова.
   Потом я узнал, что Аксенов тогда впервые после вынужденной эмиграции в 1980 году приехал в Советский Союз из Вашингтона. Приехал, чтобы вручить премию в номинации «Лучшая сценарная работа».
   В конце 70-х годов Аксенов часто приезжал в Крым, и я там с ним познакомился. Конечно, я был в таком состоянии, что узнать меня было невозможно.
   – «О венценосное имя Василий, – спьяну начал я цитировать Андрея Вознесенского, ошалев от столкновения с таким человеком. – Ваш палец, Васпалыч».
   Аксенов вежливо улыбался.
   Что скрывать, Василий Павлович был одним из самых моих любимых писателей, а некоторые его рассказы, как, например, «Жаль, что вас не было с нами», я и вообще знал наизусть.
   – «Какой это тот самый? – процитировал я самого Аксенова. – Что это значит – тот самый? Все это ложь! Никакой я не тот самый! Я сам по себе, без них без всех, и вовсе я не тот самый!» Василий Павлович, – спросил я. – Хотите я вам весь рассказ прочту?
   – Нет, нет, спасибо, – вежливо ответил Аксенов. Теперь понимаю, как тяжело ему давалась эта вежливость. – Мне нужно на сцену, вручать!
   – Где же вы были? – чуть не плача спросил я. – Как жаль, что вас не было с нами все эти годы…
   Тут подбежали организаторы, вырвали Василия Павловича из моих рук и потащили на сцену.
   Проснувшись на следующее утро, я вспомнил, что мне нужно писать заметку о «Нике».
   Открыл блокнот. А там только одна фамилия лауреата в номинации «Лучший звукорежиссер». Видно, в зал я все-таки попал…
   Подавленный, я поехал в редакцию.
   От заметки нужно было каким-то образом отказаться.
   Я шел в свой кабинет по знаменитому шестому этажу «Комсомолки» и внезапно увидел ту самую вчерашнюю девушку, познакомиться с которой мне помешал Аксенов.
   На этот раз преград на пути не было.
   Я представился.
   – Елена Гликман, – ответила она.
   – Что делаете в редакции? – не нашел я ничего более умного для продолжения разговора.
   – Пришла к подруге Юле Будинайте, – ответила Елена.
   (Много лет наша подруга Юля работает шеф-редактором программы Первого канала «Жди меня».)
   – Вчера я вас видела в Доме кино, – вдруг сказала Лена. – Вы беседовали с Василием Аксеновым.
   Я вынужден был рассказать ей о сложной ситуации с заметкой. О том, что я ничего не видел и не знаю, о чем писать.
   – Так напишите о встрече с Аксеновым, – улыбнулась Лена. – Мне кажется, это будет интересно.
   – Тогда никуда не уходите! – попросил я. – Договорились?
   Получив согласие Елены, я сел за заметку. О своей встрече с Аксеновым, об эмиграции, о времени, в котором мы живем, о кино… Заголовок у заметки был, как легко можно догадаться, «Жаль, что вас не было с нами».
   Потом Юлий Гусман сказал мне, что лучше заметки о «Нике» в том году не было.
   А Лена дождалась меня и, похоже, надолго – с конца 1990 года мы вместе.
   Она из Пензы, окончила факультет журналистики МГУ, работала в разных изданиях. В 2000 году поступила на Высшие курсы сценаристов и режиссеров в первую за всю историю курсов продюсерскую мастерскую, которую набрал Игорь Толстунов. Там же, на курсах, в мастерской Петра Тодоровского училась Оксана Бычкова, которая дала Елене почитать свой сценарий «Питер FM». После окончания курсов они решили этот сценарий поставить.
   Это был фильм дебютов. Сценарист и режиссер – дебютант, продюсер – дебютант, актеры – дебютанты, оператор – дебютант…
   Оператора на фильм порекомендовал я. Иван Гудков блестяще снимал до этого лишь документальные фильмы, но мне показалось, что он и с художественным справится не хуже. Так и получилось. Теперь Иван Гудков – один из самых успешных операторов российского кино.
   Фильм «Питер FM» имел ошеломляющий успех. Снятый в 2006 году, он собрал в прокате около 10 миллионов долларов и стал первым фильмом о любви после долгого периода фильмов о бандитских разборках.
   Затем Лена как продюсер сняла еще много фильмов. Таких как «Плюс один» с английским актером Джетро Скиннером и Мадлен Джабраиловой, «Тихая семейная жизнь», «Тариф новогодний», «Слон» и многие другие.
   За это время у нас родились в 1995 году Кирилл и в 2002 году – Алиса.
   Дети у нас замечательные.

Заикание

   Все потому, что я страшно заикался. Именно страшно! Врачи ставили мне третью группу заикания. При четвертой – высшей – человек вообще не может произнести ни слова.
   Заикание было главным страданием всей моей жизни. Что только ни делали мои любимые родители! Логопеды. Бабки-знахарки. Народные целители. Тем, кто заикается, знакомы все эти метания…
   Затем мы узнали, что в Харькове есть великий врач – профессор Казимир Маркович Дубровский, лечивший заикание с помощью гипноза. Попасть к нему было совершенно невозможно! Записывались на год вперед.
   Папа поехал в Харьков, два дня сторожил Дубровского у его квартиры, поймал, наконец, и уговорил записать меня немедленно.
   Смутно помню то время. Лечение проходило в железнодорожной больнице. У стен небольшого зала стояли чемоданы – люди приезжали со всего Советского Союза. Дубровский привлек внимание к этой проблеме, а заик в нашей стране было много.
   Лечение длилось четыре дня. В первый день нужно было смотреть, как проходит сеанс предыдущей группы, на второй день – сеанс для вас, на котором гипнологи накладывали на больных молчание, на третий день – снятие молчания, и, наконец, на четвертый – экзамен, когда заика должен был свободно заговорить…
   Помните, как это было в прологе гениальной картины Андрея Тарковского «Зеркало»? Врач там просит заику произнести фразу «Я могу говорить!».
   Конечно, сам Тарковский заявлял этим прологом, как он освобождается от немоты и может заговорить – легко и свободно, несмотря на молчаливое застойное время. Но тем не менее этим был зафиксирован подлинный сеанс снятия молчания после гипноза. Только недавно узнал, что женщину-логопеда из фильма звали Маргарита Мерлис. Она работала в Харькове с самим Казимиром Дубровским и даже считалась его лучшей ученицей…
   Мое лечение закончилось уже на второй день. Сначала вместе со всеми я стоял в шеренге вдоль стены. Дубровский произнес речь. Помню ее так, как будто он говорил вчера, хотя этого великого человека уже много лет нет в живых.
   «Вы все начнете говорить, – сказал он. – Вы будете читать стихи, объясняться в любви, а кое-кто даже будет работать на телевидении диктором».
   Сказать мне тогда, что я смогу работать на телевидении? Это был сущий бред! Я не мог произнести ни одного слова нормально. Меня выкручивало, я пускал пузыри, тряс всеми частями тела, – но только не говорил.
   Затем Дубровский попросил каждого из нас называть свое имя, фамилию и город проживания. Меня он попросил сделать это первым.
   Ничего не смог я произнести. Только мычал. Другие были не лучше…
   А потом начался сеанс гипноза. Врачи пытались сделать так, чтобы у меня сначала одеревенели руки, потом веки… Ничего не получалось. Пришел сам Дубровский. И у него не получилось. Мне сказали, что я не медиум, а значит, не способен вылечиться по этой методике…
   Мы с отцом вернулись в Симферополь, и мои мучения в школе продолжились.
   Когда я пытался произнести какое-то слово и у меня не получалось, то мне казалось: если дернуть шеей, топнуть ногой или махнуть рукой, то слово это продерется сквозь мое забетонированное горло. А не продиралось! И вот так я стоял перед классом, топал ногой, дергал шеей и размахивал руками, а сказать ничего внятного не мог.
   Дома, наедине с собою, я рыдал, всерьез подумывал о самоубийстве – зачем жить, если каждый выход в свет оборачивается таким позором? Девушки обходили меня стороной. Друзья жалели. Посторонние смотрели на меня как на убогого.
   Одноклассники же не просто посмеивались надо мною, а в открытую смеялись – уж больно нравилось им, как я страдаю перед доской. Специальным решением педсовета мне разрешили отвечать по всем предметам письменно.
   Мало того, письменно я отвечал и во время учебы в первом своем институте – Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта.
   Только на сдаче диплома мне пришлось говорить, и это было ужасно. Преподаватели отворачивались, чтобы не видеть, как я дергаюсь, пытаясь произнести какие-то слова…
   А тема диплома была у меня очень серьезная: «Водоснабжение и канализация железнодорожной станции Усть-Нюкжа на трассе БАМа Чара – Тында».
   Много лет спустя, во ВГИКе, конечно, никто мне письменно отвечать не разрешал.
   Одним из моих преподавателей был Сергей Бодров-старший. Он заикался хоть и слабее меня, но все же достаточно – когда я выходил к доске и мы начинали рассуждать, например, о поэзии Арсения Тарковского, аудитория выла от счастья! Двое заик друг против друга – с этим номером можно выступать в цирке!
   Когда в 2009 году я получил очередную статуэтку ТЭФИ как лучший репортер России, я стал со сцены Михайловского театра в Санкт-Петербурге читать именно Тарковского. Очевидно, подсознательно доказывал самому себе, что могу это сделать на публике.
   Друзья часто спрашивают: кто же все-таки меня вылечил? Ведь многие из них помнят меня страшным заикой.
   Я никогда не отвечал на этот вопрос – все равно бы мне не поверили, что я сам смог научиться говорить не заикаясь. Но теперь могу признаться – говорить я научился без посторонней помощи. Уже повзрослев, я понял, что никто мне не поможет. Никто, кроме меня самого. Я вдруг понял, что – кровь из носу – сам должен научиться говорить.
   В юности я прочитал о Демосфене – великом ораторе, в прошлом заике, у которого был очень слабый голос. Он набирал в рот морскую гальку и пытался говорить так, чтобы его было понятно. Морскую гальку я не нашел, тренировался с грецкими орехами.
   Боязнь выступать перед толпой я тоже лечил по Демосфену. Он учил робких ораторов: «Можешь ли ты выступить перед одним ремесленником?» – «Конечно, могу!» – «А можешь ли ты выступить перед солдатом?» – «Могу». – «А можешь ли ты выступить перед моряком?» – «Да могу, конечно!» – «Так почему ты боишься выступать перед ними, когда их собрали вместе? Это и есть толпа!»
   Так в какой-то момент я взял себя в руки. Встал перед зеркалом. Начал вслух читать тексты из первых попавшихся книг. Говорить вначале не получалось, и я пел эти тексты. Пел до тех пор, пока не понял стиль своей будущей речи.
   Я разработал свое собственное дыхание, свой собственный ритм, свой собственный темп…
   Теперь в любую секунду я могу настроиться на этот свой стиль. Просто включаю в себе это умение.
   Так что на публику я всегда выхожу с этим включенным тумблером. Никогда я не позволяю себе вне дома отключать эту функцию. И лишь в кругу семьи могу расслабиться. И вновь становлюсь заикой.
   Конечно же, я не вылечился, но теперь мне никто уже не поверит, что я – заика! Сегодня мало кто знает, что когда-то каждое слово давалось мне с трудом…
   Мало того, теперь я могу выступать перед любым количеством людей, пусть даже на стадионе. Ведь одновременно с преодолением заикания я стал бороться и с его последствием – дикой стеснительностью. Для этого я заставлял себя подходить к совершенно незнакомым людям и что-то им рассказывать. А уж если я видел известного человека, то обязательно что-то придумывал для такого общения.
   Однажды мы, несколько человек из сценарной мастерской ВГИКа, сидели в ресторане Дома кино. Была среди нас Дашка Лопатина. Удивительно красивая девушка. Естественно, у нас был роман. Она была замужем за внуком моего мастера Ильи Вениаминовича Вайсфельда, но к тому времени их брак начинал распадаться, и Дашка оказалась свободна.
   Через несколько лет она бросит ВГИК, Москву и уедет в Америку. Мы увидимся еще раз в Нью-Йорке. Она тогда работала официанткой в ресторане и рассказала мне, что собирается ехать учиться в медицинский институт в Мексику… Никита – бывший муж Даши – недавно рассказал мне, что так и получилось. Дарья окончила медицинский институт в Мехико и работает теперь врачом в Нью-Йорке.
   И вот мы сидим с Дашкой, пьем красное вино, шутим, хохмим и балагурим. И вдруг входит Анастасия Вертинская, женщина редкой красоты. Мне кровь из носу захотелось что-то ей сказать – я ведь боролся со своей стеснительностью…
   В вазе на столе стояли цветы. Я взял один цветок и, ломая себя, подошел к Вертинской. «Вы самая красивая женщина на планете Земля», – сказал я ей и протянул цветок. Вертинская царственно улыбнулась.
   Я вернулся к столу. «Что ты сказал этой старухе?» – поинтересовалась Дашка. Услышав мой ответ, она плеснула мне в лицо вино. Моих однокашников и публику в ресторане она этим здорово повеселила….
   Начиная в середине 80-х годов работать на телевидении, я очень боялся, что начальники узнают про то, что я заикаюсь. Ведь это абсурд – заика работает на телевидении! Человека с таким недугом близко нельзя подпускать к микрофону. И я это очень долго скрывал, – до тех пор, пока моей программе на отечественном телевидении не исполнилось 20 лет, пока я не записал тысячи стендапов, не озвучил сотни программ и репортажей.
   Теперь мне могут говорить что угодно…
   И еще одна любопытная деталь: как и всякий заика, я могу определить, что человек заикается, даже если он еще и слова не произнес.
   И если заика рядом, я стараюсь не только не вступать с ним в разговор, а вообще избегать общения, потому что если я слышу, что человек заикается, ко мне вновь возвращается мой недуг.
   Когда меня назначили главным редактором редакции специальных репортажей телеканала ТВЦ, мне выделили служебный автомобиль. Утром за мною эта машина заехала. Едем на работу. Я что-то спросил у водителя, он ответил. И я понял, что попал – водитель оказался заикой. Пока мы ехали, я долго подбирал слова, но все же решился и сказал ему, что мы не сможем работать. Объяснил причину, и парень меня понял. Доехав до работы, я обратился в административную дирекцию с просьбой заменить мне водителя. Там попросили объяснить причину. Пьет? Невежливый? Неаккуратный? Непунктуальный? Много говорит?
   – Нет, – сказал я. – Потому что он заика.
   Директор административной дирекции, который работал еще в Гостелерадио и много чего видел, сказал мне, что на его памяти впервые меняют водителя по такой странной причине.
   Когда я объяснил, что я сам заика, он рассмеялся.
   – Какой же вы заика, Михаил Борисович? – сказал он мне. – Я вас вчера по телевизору слушал, никакой вы не заика. Придумали бы лучше другую причину…

Спорт и первый институт – ЛИИЖТ

   В Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта я попал благодаря спорту, которым, как и многие мальчишки моего поколения, занимался самозабвенно. Ведь спорт был всем доступен. Все секции были бесплатными. Любого человека принимали без всяких тестов. Уж не говоря о том, что в средней школе физической культуре уделяли серьезное внимание: хочешь не хочешь, ты бежал стометровку, прыгал в длину, бросал гранату… Куда это все делось?
   Для наших детей сегодня почти все секции платные. Устроил я сына в секцию тенниса. Позанимался он полгода, тренер отводит меня в сторону и говорит, что пора сыну переходить в платную секцию. Время нынче такое…
   Я ходил в несколько разных секций. Прыгал в высоту и был чемпионом города среди школьников с результатом 178 сантиметров. Мужское ядро весом 7 килограммов 257 граммов я толкал на 11,5 метров. Занимался футболом, играл в молодежной команде «Кристалл», из которой некоторые футболисты попали прямо в профессиональную симферопольскую «Таврию»… Я и сейчас могу подать, дать пас, разбить ударом деревянный забор, – что пожелаете, на выбор.
   Потому, когда в нашей школе появилась секция фехтования – совершено случайно, поскольку их выгнали откуда-то из другого места, – я сразу пришелся там ко двору. А ведь мне было уже 14 лет. Сегодня в таком возрасте даже около спорта нечего делать…
   И тем не менее уже в 17 лет я стал кандидатом в мастера спорта СССР и участником всесоюзных турниров.
   Иногда я думаю, что прожил несколько жизней. Спортивная была одной из них.
   Ежедневные тренировки, постоянные сборы, частые поездки по стране на соревнования. Вся квартира была заставлена фехтовальными чехлами для ношения оружия, в которых помимо сабель и клинков лежали потные куртки и штаны, маски, перчатки, специальные тапочки на резине…
   Благодаря фехтованию я заработал свои первые деньги.
   На сборах и на соревнованиях нам выдавали талоны на питание – по 2 рубля 60 копеек на день. Целые ленты этих талонов. Мы ходили в столовые, где должны были питаться, и уговаривали кассирш обменять нам их на деньги. Рубля полтора за каждый талон мы получали. Помню, однажды стоял в очереди на обмен талонов с выдающимся советским саблистом Виктором Кровопусковым, который уже был чемпионом мира среди молодежи, а затем стал и многократным олимпийским чемпионом. Так что этим «бизнесом» занимались все спортсмены – и такие рядовые, как я, и такие великие, как Кровопусков.
   Я раз десять встречался с Виктором на фехтовальной дорожке, – естественно, ни разу не выиграл и за все время смог нанести ему всего пару ударов.
   Фехтовал я с ним и на чемпионате СССР среди спортсменов общества «Локомотив» в Москве, который проходил в мае 1972 года на одноименном стадионе в Черкизове.
   Именно там ко мне подошел человек, который представился заведующим кафедрой спорта Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта, и предложил поступать к ним на любой факультет.
   – Наш институт, – сказал он, – называют спортивным, но с железнодорожным уклоном. Спорт у нас на первом месте. Поступите к нам со стопроцентной гарантией. Станете мастером спорта СССР. У вас большое спортивное будущее.
   Я приехал домой, в Симферополь, рассказал об этом предложении родителям.
   Мама всплеснула руками: «Так я же окончила этот институт!.. Именно благодаря ЛИИЖТу ты и появился на свет. Меня по распределению отправили на Дальний Восток, там я познакомилась с папой, и ты родился».
   Это был сильный аргумент. На семейном совете было решено принять это предложение.
   Забегая вперед, скажу, что никто мне не помогал поступать. Впоследствии я пытался выяснить причины на спортивной кафедре, но никто толком ничего не смог мне объяснить.
   Потом мне все же рассказали, что не удалось спортивной кафедре преодолеть стойкую нелюбовь руководства института к евреям – шел 1972 год, самая яма застоя, процентные соотношения лиц коренной и иных национальностей еще существовали, – и мне пришлось биться в одиночку.
   Так что я вступил в соревнование за поступление с другими евреями. Ведь выбрал я строительный факультет, да еще и самую дефицитную специальность – «Водоснабжение и канализация». Тогда только начиналась массовая эмиграция в Израиль, и именно эта специальность была самой популярной – все знали, что в Израиле плохо с водой, считалось, что, приехав туда с таким мощным дипломом, можно будет схватить Бога за бороду и сделать хорошую карьеру.
   В итоге я поступил сам. И стал не только кадровым, но и потомственным железнодорожником.
   Чем же запомнился мне Питер? Кстати, в те 70-е годы мы никогда не говорили «Ленинград», – только «Питер»! Была в этом некая фронда. А сейчас я никогда не говорю «Санкт-Петербург» – только «Ленинград»… В слове «Ленинград» мне не слышится имя вождя мирового пролетариата. Я чувствую в этом слове что-то свежее, как апрельский огуречный запах ленинградской корюшки…
   Питерское время помню смутно. Очень мне было некомфортно. Особенно зимой, которая в Питере ужасная. Почему-то эти зимы чаще всего и вспоминаю. Еще темно, когда, чертыхаясь, выхожу из общежития и по нечищеной улице тащусь в метро. Ярко запомнились водосточные трубы, из которых торчали длинные куски льда…
   Сажусь в метро на станции «Горьковская», выхожу на станции «Площадь Мира» – в 1992 году она будет переименована в «Сенную площадь». Иду по Московскому проспекту по направлению к институту. До начала занятий еще полчаса, как раз успею позавтракать.
   Прямо перед институтом находилась одна из многочисленных ленинградских котлетных. Куда сейчас они делись? В этих котлетных были круглые столешницы из искусственного мрамора, который во многих местах был отколот.
   Стоила одна котлета, кажется, восемнадцать копеек. Были они круглые, достаточно большие, почему-то черного цвета. Котлеты обильно поливались такого же цвета соусом. Запивал я эти гастрономические шедевры бочковым кофе с молоком.
   Как ни странно, котлеты были вполне приличные. По крайне мере не помню ни одного случая отравления. Может быть, пищеварению помогала горчица, которой мы обильно смазывали эти котлеты?
   Горчица была бесплатной – в пластмассовых белых стаканчиках она стояла на столах в неограниченном количестве. Когда было совсем плохо с деньгами, мы в этих котлетных ели один черный хлеб с горчицей.
   Завтракали мы и в других местах. Ведь, помимо котлетных, в Питере было много пирожковых и пышечных.
   Пирожки были очень вкусными. Мы ходили по выходным дням в пирожковую на улице Дзержинского, сейчас это Гороховая. Шесть копеек стоил пирожок с рисом и яйцом. Самые дорогие пирожки были с мясом – одиннадцать копеек.
   Но особенно были популярны пышечные. Там подавали пышки с сахарной пудрой. Одна пышка стоила пять копеек. Сладкая пудра липла к пальцам. Вытирать руки можно было бумажными листочками серого цвета, нарезанными треугольниками.
   Чаще всего вспоминаю пышечную на улице Желябова, 25 (сейчас этой улице вернули историческое название – Большая Конюшенная)…
   Примерно с 1973 года мы перестали пить бочковой кофе. Ведь в Питере зарождалась кофейная культура и началась реальная кофейная революция. По тому, как относился человек к кофе, мы, тогдашние снобы, определяли: свой или не свой.
   Было несколько выдающихся кофеен. Самая известная, я бы даже сказал, легендарная – «Сайгон» на пересечении Невского и Владимирского проспектов. Точный адрес – Невский, 49. Хотя я еще помню, что «Сайгон» называли по-другому – «Подмосковье», поскольку наверху находился ресторан «Москва». В «Сайгон» ходили хиппи, музыканты, художники. Здесь можно было встретить мало кому тогда известного Бориса Гребенщикова, который только через несколько лет напишет:
И когда я стою в «Сайгоне»,
Проходят люди на своих двоих.
Большие люди – в больших машинах,
Но я не хотел бы быть одним из них.

   Когда мы пили кофе в «Сайгоне», то чувствовали себя неформалами. Богемой. Западниками…
   Но нужно быть справедливым – «Сайгон», конечно, знаковое место, но кофе здесь был очень плохой.
   Самый вкусный кофе, безусловно, был в кофейной около Политехнического института. Там работала легендарная Дора Петровна. Ее аппарат был похож на космический корабль – если в «Сайгоне» установили венгерские промышленные автоматы «Omnia», изготовленные по итальянской лицензии, то марку аппарата Доры никто из нас определить не мог. Кофе здесь варился под сильным давлением, которое Дора создавала с помощью каких-то невероятных никелированных рычагов.
   Меня, как и некоторых других общих друзей, Дора Петровна знала по имени, варила кофе без очереди, а иногда и бесплатно. Мы входили в число постоянных клиентов и очень гордились этим своим завсегдатайством. Было в этом что-то истинно студенческое, но, может быть, и просто истинное…
   Как правило, в питерских кофейных готовили маленький простой, маленький двойной, большой двойной. Простой кофе стоил тринадцать копеек. Если заказывали двойной, кофе клали в два раза больше, а воды было столько же, сколько и на простой. Цена двойного была, естественно, двадцать шесть копеек. Большой двойной – пятьдесят две копейки.
   Высшим классом было зайти, подойти к стойке, обогнув очередь, и небрежно сказать: «Дорочка, мне сегодня – двойной без сахара и поменьше воды». А Дора Петровна могла ответить загадочным текстом, который случайная публика, пришедшая перекусить ватрушками и вареными яйцами, понять не могла ни при каких обстоятельствах: «Мишенька, вам сегодня тройной, а воды как на двойной».
   Да что там тройной! Когда у Доры Петровны было хорошее настроение, она могла сварить даже четверной кофе!
   Дора готовила кофе, после которого невозможно было не закурить…
   Часто мы ходили и в Петровскую кофейную, расположенную в доме № 4 по Петровской набережной. Этот дом, знаменитый своими стилизованными под петровскую эпоху росписями по кафелю, был совсем рядом с нашим общежитием. Тема петровских времен была не случайна, поскольку рядом находится старейшая – 1703 года – постройка Питера: Домик Петра Первого.
   В доме на Петровской набережной жили известные ленинградские люди – в частности, Георгий Товстоногов и Евгений Лебедев.
   За пять лет учебы я посмотрел практически весь репертуар легендарного Большого драматического театра имени М. Горького, который сейчас назван в честь выдающегося режиссера Георгия Товстоногова.
   Евгений Лебедев, женатый на сестре Товстоногова Нателле, был актером великого таланта. Я даже успел посмотреть такие знаменитые спектакли с его участием, как «Мещане» по пьесе Горького, где Лебедев сыграл Бессеменова, и «Король Генрих IV» по Шекспиру, где Евгений Алексеевич был Фальстафом…
   Но особая слава была тогда у спектакля «История лошади», в котором Евгений Лебедев сыграл роль Холстомера. Уже тогда поговаривали, что поставил спектакль молодой московский режиссер Марк Розовский, а Георгий Товстоногов просто-напросто присвоил его, дав команду писать в афишах свое имя. Всю эту историю много позже описал Марк Розовский в своей книге «Дело о конокрадстве»…
   Лебедев играл роль Холстомера гениально. Иногда даже казалось, что так может играть человек, который узнал ответ на главный вопрос на земле: «В чем смысл жизни?».
   Однажды мы одновременно зашли с ним в Петровскую кофейню. В руках у Лебедева были бутылка кефира и батон хлеба. Очевидно, жена послала его в магазин, а Евгений Алексеевич решил заодно побаловать себя качественным кофе. Я понял, что такой шанс мне больше не представится, и быстро подошел к великому артисту.
   – Евгений Алексеевич, – спросил я его, – так в чем смысл жизни?
   Лебедев чудно посмотрел на меня. Как-то странно он вздернул подбородок, тяжело вздохнул и быстро, почти бегом, покинул кофейню. Не дал я тогда народному артисту СССР спокойно выпить чашку кофе…
   Из общепитовских историй можно еще вспомнить вечерний вариант, который придумал я и назвал его «Два рубля». Полтора рубля на еду и 50 копеек на кино.
   Ели мы по варианту «Два рубля» всегда в одном и том же месте – в пельменной на Невском проспекте. В этой пельменной до 1948 года находилась Еврейская столовая.
   Но старожилы и в 70-е годы по привычке называли эту пельменную еврейской. Пельмени здесь щедро посыпались хорошо прожаренным луком – практически луком-фри. Запивалось все это белым портвейном «777», бутылка которого стоила 3 рубля 40 копеек. Если в ужине участвовали девушки, покупалось вино «Ркацители» по цене 2 рубля 40 копеек. После еды шли в один из кинотеатров на Невском проспекте.
   Все-таки роскошная была эта программа – «Два рубля»!..
   В Ленинграде я пристрастился к классической музыке и даже начал собирать грампластинки.
   Лучшим магазином была «Мелодия» на углу Невского проспекта и улицы Бродского. В народе этот магазин называли просто «Грампластинки».
   Конечно, увлечение это было отчасти и понтом, некой бравадой. Но теперь я знаю, что классическая музыка не раз помогла мне выжить и остаться человеком в непростых ситуациях.
   Как минимум раз в неделю ходили мы с друзьями в Большой или в Малый зал Ленинградской филармонии. Абонементы покупали на год вперед. Малый зал находится на Невском проспекте, а Большой – на улице Бродского, которая сегодня переименована в Михайловскую. Здесь же расположен Ленинградский Малый театр оперы и балета, в котором мы тоже иногда бывали.
   Мог ли я знать, что спустя 35 лет я буду в Михайловском театре – в 2001 году ему вернули историческое имя – получать премию ТЭФИ? Фантастика…
   Утром в общежитии я всегда ставил вторую часть Largo из концерта № 5 Иоганна Себастьяна Баха для клавира с оркестром (фа минор) BWV 1056. Под первую крепкую сигарету и чашку плохого растворимого кофе эта возносящая музыка помогала мне лучше определиться в наступающем дне. Так я несколько лет ежедневно настраивался на выход из общежития. Без этой музыки жизнь в общежитии на Петроградской стороне была бы очень неуютной.
   Проспект, на котором до сих пор стоит здание общежития, носил имя Максима Горького, поскольку писатель с 1914 по 1921 год жил неподалеку в доме № 23. Но в 1991 году проспекту вернули историческое название – Кронверкский. Само здание общежития под девятым номером уникальное – этот памятник конструктивизма, построенный в 1932 году по проекту архитекторов Г. А. Симонова и П. В. Абросимова, если смотреть на него сверху, образует силуэт серпа и молота.
   Долгое время я жил в «серпе». В комнате было четыре человека. Все удобства на этаже. По изогнутому коридору брели полуголые девушки в свои душевые, возвращались они уже с тюрбаном из полотенца на голове. В такие тревожные минуты легко завязывались знакомства, девушки были уже промытыми и легкими на любовь и дружбу… Приходилось договариваться с соседями по комнате, чтобы они погуляли полчасика.
   Недаром же ЛИИЖТ при МПС (Министерстве путей сообщения) расшифровывали, как Ленинградский институт изучения женского тела при Министерстве половых сношений.
   Но половые связи были быстрыми и бездарными. Тот давний секс ассоциируется у меня сегодня с запахами жареной селедки, которую студенты из Вьетнама готовили на общей кухне в конце коридора. Никакой радости от этих коммунальных воспоминаний я не испытываю…
   На четвертом курсе меня вызвали в комитет комсомола и сообщили, что оказывают мне большую честь – жить вместе со студентом из Конго.
   По каким-то инструкциям тех лет иностранные студенты не могли жить друг с другом – к ним обязательно подселяли советского человека. Наверное, я должен был доказывать иностранцу преимущества социалистического строя перед капиталистическим.
   Меня особенно предупредили, чтобы я не выпрашивал у конголезца джинсы и жвачку…
   Жить с представителем Конго я согласился. Ведь большим плюсом было то, что мы жили вдвоем и в более комфортной части общежития – в «молоте».
   Звали моего чернокожего друга Даниэль Кинвандат. Был он очень зациклен на себе, одевался как павлин, пах всякими французскими дезодорантами. У Даниэля была какая-то запредельная потенция, поскольку сексом он занимался едва ли не каждый день. Не знаю, кто присылал ему девчонок, но они в нашей комнате не переводились.
   По вечерам Даниэль любил учить меня жизни. Рассказывал мне, что я не с теми девушками сплю. Не так одеваюсь. Не ту музыку слушаю…
   Одевался я действительно очень плохо. Но чтобы хорошо одеваться, нужно было общаться с фарцовщиками, на что не было денег – мой месячный прожиточный минимум составлял девяносто рублей – стипендия сорок рублей, и пятьдесят рублей мне присылали родители. На эти деньги невозможно было покупать хорошую одежду, музыку и одеколоны. Лишь бы на еду хватило…
   В отличие от нас Даниэль два раза в год летал в Париж, откуда приезжал сильно расфуфыренный. Привозил мне – за деньги, естественно – зубную пасту «Signal», которая поражала меня тем, что была разноцветной. До этого я чистил зубы «Поморином» – была в советское время такая паста в продаже.
   Джинсов я у него не просил, но однажды Даниэль сам решил сделать мне подарок. Он вручил мне пластинку 1973 года выпуска «Je suis malade» («Я болен») французского шансонье Сержа Лама. Пластинка эта до сих пор со мною, а песня – «Je suis malade» – одна из самых любимых…
   Почему-то запомнилось, как Даниэль сказал мне однажды, что если я пересплю с чернокожей женщиной, то не смогу потом три дня двигаться, настолько она меня измотает. Ни о каком сексе с чернокожими женщинами в то время и мечтать было невозможно, но теперь, спустя годы, я смело могу ответить тебе, Даниэль, что ты был не прав. Кто там кого измотал, мы еще могли поспорить…
   Учился я на автомате, без особых проблем, но и не особенно вникая в суть предметов, потому что очень скоро понял, что не мое это все. Однако не бросать же было институт! Так и учился…
   В Ленинграде я действительно стал мастером спорта СССР, много фехтовал на различных турнирах. Выступал не только за сборную института, но и за сборную ленинградского «Локомотива».
   Не знаю, как сейчас, а в советское время для того, чтобы стать мастером спорта по фехтованию, необходимо было в течение года выиграть у двадцати четырех мастеров спорта, причем на соревнованиях не ниже всесоюзного уровня. Но на такие соревнования еще нужно было пробиться сквозь сито других, менее престижных турниров. Ко всесоюзным соревнованиям приравнивались и матчи между городами из разных республик Советского Союза. Например, матчи Ленинград – Таллин, Ленинград – Рига…
   Так вот, меня и моих друзей-фехтовальщиков возили на такие турниры специально, чтобы мы проигрывали спортсменам, которые не могли сами стать мастерами спорта. Это, конечно, был «бизнес» тренеров, которые должны были по плану подготовить какое-то количество мастеров спорта за год, и потому договаривались со своими коллегами. Может быть, даже и за деньги, не знаю.
   Отдача боев была настоящим спектаклем! Ведь проиграть нужно было так, чтобы судьи этого не определили.
   Скажем, тренер говорит мне перед боем – этому «сливаешь». Естественно, мой соперник тоже знает, что я ему сдаю бой. Вот мы ходим по дорожке. Я «случайно» приоткрываю руку – призываю ударить меня! Но соперник почему-то боится. Ходим опять. Я «случайно» опускаю оружие – ну бей! Не бьет. Судья останавливает бой и делает мне замечание за пассивность. Я вяло выкидываю руку и попадаю!
   Были случаи, когда я вот так случайно выигрывал бои, которые должен быть проиграть. Тренеры устраивали скандалы после этого…
   Встречаясь на фехтовальной дорожке с выдающимися советскими саблистами, такими, например, как Виктор Кровопусков, о котором я уже писал, или Владимир Назлымов, или Виктор Сидяк, я понимал, что мой фехтовальный уровень, как сказали бы сейчас, ниже плинтуса. Я был рядовым мастером спорта и понимал, что чемпионом мира никогда не стану, а на что-то другое согласен не был. Так что постепенно спорт переставал меня интересовать.
   Меня уже начинала волновать журналистика.
   В Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта издавалась тогда и до сих пор, насколько я знаю, издается одна из старейших вузовских газет с интригующим названием «Наш путь», первый номер которой вышел в декабре 1928 года. Я начал писать туда, стал печататься чуть ли не в каждом номере. Первая заметка вышла у меня в 1974 году. А в 1977 году – в год окончания института – в газете была опубликована моя фотография – как самого активного корреспондента. Редакция газеты желала мне хорошего распределения и удачной работы на новом месте.
   Распределение я запомнил на всю жизнь.
   Нас распределялось сто человек, и в списке было ровно сто мест на различных железных дорогах Советского Союза. Тот, кто заходил первым, имел, естественно, больший выбор. Я по своему среднему баллу находился примерно на тридцатом месте. Список висел на двери, и тот, кто уже выбрал себе место, вычеркивал его после утверждения. То есть все мы, ожидающие, видели, что нам осталось…
   Очень ответственный был момент – по сути, решалась судьба каждого из нас! Тогда распределение было сродни службе в армии – «откосить» почти невозможно и нужно ехать неизвестно куда на три года. Что там нас ждало? Ну, попади я, допустим, в Хабаровск? А вдруг женился бы там, нарожал детей и все – жизнь пошла бы совершенно по-другому…
   Мы всё понимали и потому смотрели на этот список с большим волнением. У меня будущее складывалось хорошо, потому что, судя по всему, мне должно было остаться место на Прибалтийской железной дороге. Прибалтика была для нас заграницей, туда было очень престижно распределиться. Я рассчитал все верно. Когда тот выпускник института, который был передо мною в очереди, вышел из аудитории и зачеркнул какую-то железную дорогу, для меня оставалось одно – последнее! – место на Прибалтийской железной дороге.
   Я уже готовился открыть дверь, чтобы войти на комиссию и назвать место будущей работы, как вдруг передо мною грохнулась на колени одна моя соученица. Была она сильно беременной и находилась в самом конце списка, так что рассчитывать на что-то приличное ей становилось невозможно. Представьте себе ситуацию – перед тобою на коленях стоит беременная женщина, рыдает и просит не брать Прибалтику, потому что куда она еще без мужа с ребенком поедет.
   Естественно, у меня не было выбора – я при всех пообещал ей, что не попрошусь на Прибалтийскую железную дорогу… Потом она так же падала перед всеми, кто был в списке до нее, ей обещали, и она действительно получила в итоге это место, но обманула всех и не поехала в Прибалтику. А я заходил на распределение, не готовый что-то выбрать. Руководил комиссией один из тогдашних заместителей министра железных дорог СССР. Ярый антисемит, как было нам всем известно.
   – Ну что, – спросил он меня весело, – выбрали себе что-нибудь?
   Я молчал. Передо мною был список из примерно семидесяти точек на карте громадной страны, и я чуть не заплакал, понимая, что не знаю, что выбрать. Что ждет меня здесь? А здесь?.. Строчки начали расплываться перед глазами…
   И вдруг я вспомнил замечательную повесть Александра Куприна «Юнкера», в которой главный герой Алеша Александров, заканчивая Третье юнкерское имени императора Александра Второго пехотное училище и набрав хороший балл для того, чтобы выбрать себе престижный полк для дальнейшего прохождения службы, тем не менее закрывает глаза и наудачу тычет в лист пальцем. И попадает в никому не известный Ундомский пехотный полк.
   Я тоже решил сделать так. Взял ручку, зажмурился и ткнул в список. Острие шариковой ручки попало прямо в строчку «Азербайджанская железная дорога».
   Я вздохнул и громко озвучил свой вынужденный выбор:
   – Азербайджан!
   Заместитель министра внимательно посмотрел на меня.
   – Почему Азербайджан? Вы азербайджанец? – спросил он.
   И я увидел, как ему передают мое личное дело…
   Я внутренне сжался – в те годы я еще не мог смело и открыто называть свою национальность. Слово «еврей» в те годы было чуть ли не ругательным. Власть все делала для того, чтобы сами евреи стыдились своей национальности… Потому сказать: «Я – еврей!» было не очень просто. И я начал что-то рассказывать начальнику про то, что мои родители живут в Крыму, а там Приднепровская железная дорога, но на нее нет распределения. Заместитель министра усмехнулся:
   – Для нас, молодой человек, нет преград. Хотите, отправим вас на Приднепровскую?
   Я оцепенел от восторга. Это было бы большой удачей! Ведь тогда я был бы недалеко от родителей, а может быть, и смог попасть на работу даже в сам Симферополь!
   – Конечно, – ответил я. – Очень хочу!
   Но в это время большой начальник открыл мое личное дело. И в одну секунду лицо его стало каменным. Было видно, что он увидел слово «еврей» в пятой графе и прямо на глазах начинал меня ненавидеть.
   – Нет уж, – презрительно сказал он. – Езжай (сразу на ты!) в Азербайджан!
   Так я и оказался в Азербайджане, о чем теперь совершенно не жалею. Ведь я прожил там, помимо положенных железной дороге трех лет, еще три – работал в республиканской газете, в Союзе кинематографистов…
   Так что я считаю: с распределением мне очень повезло.

Бакинская жизнь

   Попав после распределения в Азербайджан, я стал работать бригадиром канализационного хозяйства станции Баладжары с окладом 120 рублей в месяц. Обитал в общежитии, в комнате, в которой помимо меня жили еще человек шесть азербайджанцев, приехавших в столицу из разных районов Азербайджана.
   Работа была однообразной. Целый день я ходил со своей бригадой по железнодорожным путям и прочищал канализацию специальной проволокой. Рабочая одежда не очень хорошо пахла, сам я не очень хорошо пах…
   Чтобы не сойти с ума, я каждый день после работы садился в электричку и ехал в Баку. Там я всегда шел в одно место – в Азербайджанскую государственную филармонию. Каждый день слушал классическую музыку. Вначале покупал билеты, а потом бабушки-контролеры запомнили меня и стали пропускать бесплатно.
   Я не знал, как поменять работу. В Баку у меня не было ни одного знакомого, а я обязан был три года отработать по распределению. Азербайджан в те годы был очень коррумпирован. Доказать что-то кому-то было невозможно – здесь я был чужаком, занесенным в эту южную республику волею случая.
   Месяца через три я придумал, что нужно делать.
   Начальником Бакинского отделения Азербайджанской железной дороги был родственник великого азербайджанского поэта Самеда Вургуна. Того самого, который написал самые известные патриотичные стихи про Азербайджан.
   Много лет спустя я исполнил свою давнюю мечту – прочитать эти стихи в стендапе, причем сначала по-азербайджански, затем – по-русски. И я сделал это! Зеваки, которых в Баку всегда много, радостно приветствовали меня, когда я справился с этой трудной задачей. Читать по-азербайджански очень нелегко, но поскольку я много лет прожил в Баку, то все же справился с этой задачей:
Ел билир ки, сен менимсен
Йурдум, йувам мескенимсен
Анам догма Ветенимсен
Айрылармы кенюл джандан?
Азербайджан, Азербайджан!..
Можно ль душу из сердца украсть? Никогда!
Ты дыханье мое, ты – мой хлеб и вода!
Предо мной распахнулись твои города.
Весь я твой. Навсегда в сыновья тебе дан,
Азербайджан, Азербайджан…

   …Памятник Самеду Вургуну стоит в сквере у здания Азербайджанской железной дороги, и начальник Бакинского отделения в любую минуту мог полюбоваться своим великим родственником прямо из окна кабинета.
   Быть родственником Вургуна в те годы многое значило. Шел 1977 год, коррупция была в самом расцвете. Всякие родственные связи с великими людьми поощрялись властью. Потому у большого железнодорожного начальника руки были развязаны, вел он себя властно, независимо, и многое ему прощалось. Был он очень грубым, о его жутком характере слагали легенды. Рассказывали, что он безумно любит женщин. Чуть ли не все молодые сотрудницы Бакинского отделения прошли через его комнату отдыха.
   Много лет спустя сын Самеда Вургуна Вагиф Самедоглу рассказал мне, что одну секретаршу Родственник полюбил прямо на своем рабочем столе, и каким-то образом эта пикантная история стала известна всему Бакинскому управлению. Девушке пришлось уволиться…
   Говорили, что Родственник много воровал.
   А кто тогда не воровал в Азербайджане? Только я – бригадир канализационного хозяйства станции Баладжары, ведь единственное, что я мог украсть, – ту самую вонючую проволоку, с помощью которой чистил канализационные коллекторы.
   Короче говоря, я придумал, как изменить свою жизнь.
   Ясно было, что только этот самый Родственник может мне помочь. Но если я просто приду к нему, он меня не примет – кто я такой для него? Какой-то бригадир? А если и примет, то наорет на меня и только ухудшит мое положение.
   Значит, нужно было попасть к нему во время совещания, когда помимо самого Родственника будут еще и другие начальники – при них он не позволит себе меня унижать.
   Путем долгих разведывательных действий мне удалось узнать, когда будет ближайшее совещание, на котором должны присутствовать начальники всех подразделений Бакинского отделения Азербайджанской железной дороги.
   Проходили такие совещания очень помпезно. Не знаю, как сегодня, но в те годы железнодорожники в Азербайджане очень любили появляться в форменных мундирах. Если на других железных дорогах, как правило, такую одежду не надевали, то в Азербайджане это считалось большим понтом. Униформа эта была сродни военной. У каждого начальника было звание. Различить их можно было по нарукавным знакам различия в виде пятиугольника с золотистыми галунами и по петлицам на воротнике мундира. Причем галуны можно было купить готовые в магазине, а можно было заказать в Москве (!) из тесьмы, шитой золотом. Что азербайджанские начальники поголовно и делали.
   Я надел свою вонючую робу, взял моток проволоки, сел на электричку и поехал в Баку.
   Пройти в здание управления для меня проблем не было, поскольку я был сотрудником этого самого управления.
   А вот попасть на совещание было значительно труднее, и я решил сделать это с помощью силового варианта. То есть просто отодвинуть секретаршу в сторону.
   Что и было выполнено.
   Я ворвался в приемную, краем глаза увидел вскочившую секретаршу, которая, обалдела, очевидно, от этого странного человека с мотком проволоки на плече… Что ей было делать? Пока она размышляла, я ворвался в кабинет. И замер.
   Эта картина была достойна кисти как минимум Рубенса. За длинным столом сидели в роскошных парадных мундирах породистые мужики с черными волосами и усами. Во главе стола восседал Родственник Самеда Вургуна. Солнце играло на золотых галунах. В глазах у меня потемнело, я замер в дверях.
   В громадном кабинете повисла пауза. Никто не понимал, что происходит – как здесь появилось это плохо пахнущее животное с мотком проволоки на плече?
   Первым пришел в себя Родственник. Его генеральские галуны злобно блеснули.
   – Кто такой? – брезгливо спросил он. – Как здесь оказался? Кто позволил?
   Я набрал в легкие воздух, сделал пару выдохов, еще раз вдохнул и стал абсолютно спокойным. С этого момента на всю мою дальнейшую жизнь я перестал бояться начальников, перестал бояться заходить в самые высокие кабинеты.
   Я четко прошел к столу Родственника, представился.
   – Я приехал к вам в Азербайджан не по своей воле, а по распределению после окончания Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта. На сегодняшний день я единственный в республике специалист с высшим специальным образованием по водоснабжению и канализации! А меня послали работать бригадиром канализации. Это нормально? Если я вам не нужен – отпустите меня, если нужен – дайте мне работу по квалификации.
   Краем глаза я видел, как у моего непосредственного начальника, отвечающего на Бакинском отделении за водоснабжение и водоотведение, по внутренней шифровке так называемого НОДВОД, отвалилась челюсть. Это был Мовсум Юсупович Гусейнов – очень интеллигентный человек. С его очаровательной дочерью Фаридой я совсем скоро буду работать в газете «Молодежь Азербайджана». Потом она станет дипломатом. Последнее ее место работы – посольство Азербайджана в Москве. Но что Мовсум Юсупович мог сделать?
   Все должности, связанные с водоснабжением на железной дороге, продавались. Ведь в Азербайджане всегда было плохо с водой. А Азербайджанской железной дороге принадлежали сотни километров водопроводных линий, к которым можно было подключать людей за деньги.
   Потому должности, связанные с водоснабжением, были золотым дном!
   А ведь это было время расцвета коррупции в Азербайджане. Всюду работали так называемые цеховики: в одних подвалах шили какие-то майки, в других лудили полиэтиленовые пакеты, – зарождалась новая азербайджанская мафия.
   В этой ситуации мне никакая должность не светила. Тем более я чужак, случайная птица, залетевшая в эти края. Кто я им? Зачем я им?
   Но я все рассчитал правильно. Родственник не мог в этой ситуации выгнать меня из кабинета. Ведь все было на глазах у других людей. И он стал играть в демократа.
   Родственник обратился к Гусейнову.
   – Почему я ничего не знал? – закричал он, явно любуясь тембром своего голоса. – Что за бардак!
   Непонятно, а почему Родственник должен был знать об этом? В отделении под его началом служили тысячи человек. Знать про каждого, тем более про такую мелкую сошку, как я, – много чести самой сошке.
   Все за столом притихли. Гусейнов стоял белый и тихий. Родственник явно наслаждался мизансценой. Я подарил ему этот сценарий, и я должен был быть вознагражден.
   Он ткнул пальцем в кнопку на гигантском пульте своего телефона. Оттуда раздалось на весь кабинет: «Отдел кадров слушает!»
   – Что у вас есть в штатном расписании для специалиста с высшим образованием по водоснабжению? – грозно спросил Родственник.
   После короткой паузы голос в динамике четко произнес:
   – Начальник водоснабжения Бакинского участка.
   – Сколько лет должность вакантна? – чему-то улыбнулся Родственник. Я не понял пока чему, разобрался в этом попозже. Но Родственник лучше меня оценивал ситуацию.
   – Четыре года, – четко ответил динамик.
   – Пойдешь? – спросил Родственник меня.
   – Пойду! – ответил я, совершенно не понимая, что происходит. Почему вакантна была так долго, что за улыбки?
   – Иди, оформляйся! – кивнул Родственник мне на дверь. И продолжил уже для замерших начальников: – Безобразие! Я должен решать то, что находится в вашей компетенции!
   Продолжения фразы я уже не слышал. Когда я дошел до отдела кадров (а пройти нужно было всего пару десятков метров), приказ о моем назначении был уже готов. Так боялись здесь грозного Родственника.
   Начальник отдела кадров смотрел на меня как на инопланетянина. И не только он – все сотрудники отдела кадров выстроились в шеренгу, чтобы лично увидеть, как я расписываюсь в приказе.
   Причину этого интереса потом объяснили знающие люди.
   Конечно, здесь нельзя было говорить о какой-то невероятной карьере, которую я сделал. Подумаешь, сейчас и серьезнее должности люди занимают в том моем возрасте (а было мне 22 года).
   Весь ужас в том, что это была одна из самых дорогих должностей на всей дороге. Чтобы занять ее, нужно было заплатить несколько тысяч рублей! Ведь человек на этой должности становился хозяином сотен километров напорных водопроводных сетей больших диаметров. Вокруг десятки селений без воды. Ну что стоит врезаться в напорную сеть? Никто и не заметит. Золотое дно.
   Потому и была так долго вакантна эта должность – не могли найти покупателя. Слишком много просил Родственник. Как он меня туда послал – загадка! Думаю, что сработал мой план – он не мог при такой публике поступить иначе.
   Итак, в 22 года я стал руководить более чем сотней человек, огромным парком машин, грейдеров, экскаваторов и прочей дорожной техники. Заняв эту должность, я перешел дорогу очень многим, мечтавшим разбогатеть на воде. На меня постоянно писали доносы, что я ворую. Проверки были каждый месяц, но я был спокоен – ни копейки на этом месте я, конечно, не украл.
   Раз в три месяца обязательно приходила анонимка, что я болен сифилисом. И хотя начальство понимало, что это неправда, меня обязаны были отстранять от работы на время проверки – венерические заболевания и система водоснабжения несовместимы. Анонимки не выбрасывали – их обязаны были проверить.
   В железнодорожной больнице меня уже знали отлично, и каждый раз, когда я приходил сдавать анализ крови на венерические заболевания, там лишь посмеивались: мол, а ты что хотел?
   Это была отличная школа жизни…
   В Баку мне часто приходилось придумывать различные комбинации, которые помогали разнообразить довольно тусклую жизнь, связанную с работой на железной дороге. Но все эти комбинации лишь временно развлекали меня, не меняя ничего кардинально. Чтобы правильно изменить жизнь, я должен был как-то устроиться или в газету, или на радио, или на телевидение…
   Но заняться журналистикой в Баку было практически нереально.
   Во-первых, все время отнимала эта бездарная работа на железной дороге.
   Во-вторых, у меня не было никаких связей.
   И тогда однажды вечером, после очередного концерта в филармонии, я пришел на Бакинский бульвар, заказал себе крепкий чай и варенье из белой черешни, достал блокнот и задумался.
   Нужна была мощная комбинация, чтобы ни у кого не было шансов не допустить меня в журналистику.
   Прямо там, в чайхане, попивая чай из замечательных стаканчиков под названием «армуд», что в переводе с азербайджанского означает «груша», я и придумал мощную авантюрную комбинацию, благодаря которой очень скоро поменял работу и в корне изменил свою жизнь. Комбинация была шахматной, – тем более что в ее канву я вплел великого шахматиста Гарри Каспарова.
   Было это в начале 1980 года, когда уже становилось очевидным, что в Баку подрастает будущий чемпион мира по шахматам.
   Тогда Гарик еще даже не был гроссмейстером, он лишь получил первый гроссмейстерский балл за победу на турнире в югославском городе Баня-Лука, где четырнадцать из шестнадцати участников были гроссмейстерами.
   Я решил встретиться с Каспаровым и записать его интервью для газеты.
   Но не газета была целью. Я хотел попасть в комитет по радио и телевидению, и интервью Каспарова было лишь частью сложной комбинации.
   Телефон Каспаровых я нашел по адресной справке. Позвонил. Попал на маму Гарри – Клару Шагеновну Каспарову. Как известно, папой Гарика был Ким Моисеевич Вайнштейн – инженер-энергетик, который и научил сына играть в шахматы. Дядей будущего шахматиста был Леонид Моисеевич Вайнштейн – известный бакинский композитор. Лёню я потом хорошо узнал, мы часто общались.
   Отец Гарри Ким Моисеевич рано умер от лимфосаркомы, и мать целиком посвятила себя сыну. Она контролировала каждый его шаг, и это именно она настояла, чтобы в 1975 году Гарри Вайнштейн сменил свою фамилию с отцовской на материнскую – Каспаров. Антисемитизм мог помешать шахматной карьере талантливого полуеврея-полуармянина.
   Первым делом Клара Шагеновна поинтересовалась, какое издание я представляю. К этому вопросу я был готов. Ведь сказать, что я представляю Бакинский участок водоснабжения, было никак нельзя! Невозможно. И я сказал, что работаю в газете «Молодежь Азербайджана». Я иногда покупал ее в газетных киосках, читал. Но клянусь, даже не знал, где находится редакция этой газеты…
   Напомню, что в советские времена во всех республиках была своя молодежная газета. Назывались они все одинаково – «Молодежь Эстонии», «Молодежь Грузии», «Молодежь Молдавии»… И все они были младшими сестрами главной молодежной газеты страны – «Комсомольской правды». Естественно, была такая газета и в Азербайджане.
   Итак, я представился Кларе Шагеновне сотрудником «Молодежки» и должен был на время нашего с нею общения строго придерживаться этой версии.
   Договорились о встрече. Я боялся, что не найду дом Каспаровых, и тогда сам Гарри согласился встретить меня на автобусной остановке.
   Шел я на это интервью и вдруг подумал, что ведь нужна будет фотография Каспарова – во всех интервью, которые я видел в газетах, обязательно были фотографии. И вдруг вижу стоящего на улице и считающего галок Натана Мордухаева, моего случайного приятеля. Вспомнил, что видел у него фотоаппарат. Бросаюсь к нему. Предлагаю пойти на интервью вместе. Натан, улыбаясь, достает из кармана фотоаппарат «Смена-8М» – маленькую такую потертую камеру рублей за шестнадцать. Даже без чехла. Ужас!
   Спрашиваю у Натана, нет ли у него чего-нибудь посолиднее? Есть же, в конце концов, «Ленинград», «ФЭД», «Зенит»?
   – Знаешь, – важно ответил мне Натан, – все дело не в камере, а в мастерстве фотографа!
   Делать было нечего, отправились со «Сменой».
   Очень хорошо помню, как Гарри встретил нас, как волновался – для него это было одно из первых интервью, как ни странно. Мальчик еще не был избалован.
   Много лет спустя мы заспорили с замечательным журналистом Виталием Мелик-Карамовым, кто первым взял интервью у Каспарова – он или я. Дело происходило на Международном кинофестивале спортивных фильмов в Милане, где участвовали наши с Виталием картины.
   Виталий легко доказал мне, что был первым. Его материал о талантливом бакинском шахматисте опубликовали еще в 1976 году, когда Гарику было всего 13 лет.
   А я интервью записывал 20 февраля 1980 года. Помню эту дату так точно потому, что в этот день сборная СССР по хоккею играла на Олимпийских играх со сборной Канады. В далеком от Баку Лейк-Плэсиде. И во время нашей беседы Гарик каждые пять минут выбегал в другую комнату, где работал телевизор, и дико кричал, болея за наших хоккеистов. Сборная СССР тогда выиграла со счетом 6:4, и настроение у будущего чемпиона мира по шахматам было отличным.
   Он, как, впрочем, и все остальные болельщики на планете Земля, еще не знал, что через два дня наша сборная проиграет любительской команде из США, которая и станет Чемпионом Олимпиады-80. Советские хоккеисты получат лишь «серебро». А ведь до этого сборная СССР выиграла пять Олимпиад подряд.
   Кроме этого ужасного проигрыша советской сборной, Лейк-Плэсид запомнился мне также великим достижением американского конькобежца Эрика Хайдена, который выиграл все пять дистанций. Получив пять золотых медалей, он один (!) мог бы занять третье место в общем зачете!
   Во время интервью я с умным видом задавал какие-то вопросы, Натан беспрерывно щелкал своей дешевой «Сменой», – короче, никто не заподозрил, что мы авантюристы, звать нас никак и никакие мы не корреспонденты газеты «Молодежь Азербайджана».
   Попрощавшись с Гарри и его мамой, я побежал домой записывать нашу беседу. Попросил Натана с утра передать мне несколько карточек.
   Предстояла следующая часть комбинации – отнести интервью в газету «Молодежь Азербайджана», хотя я, как уже говорил, даже не знал, где находится редакция.
   Утром я позвонил на работу, нагло сообщил, что заболел и иду в больницу. Натан тем временем привез карточки – очень, кстати, приличные. Он доказал, что не в камере дело, молодец!
   Текст я написал от руки, потому что никакой печатной машинки у меня и в помине не было.
   Я подошел к газетному киоску и купил газету. Там в выходных данных был адрес, поисками которого я и занялся.
   Приехал на автобусе к мощному восьмиэтажному зданию. Это было издательство «Коммунист», где на разных этажах располагалось большинство партийных газет республики. В газете я прочитал, что редакция «Молодежки» была на 8-м этаже. Потом я узнал, что молодежные газеты всегда загоняли на самый верх.
   Вдруг выяснилось, что спокойно пройти в здание я не могу. Нужен пропуск. На входе стояли вооруженные милиционеры. Проход в издательство для многих был серьезной проблемой, но не для меня.
   Все мои друзья знают, что я обладаю способностью проходить в самые немыслимые места. Важнейшее качество репортера! Этим своим умением я часто развлекал народ в молодые годы.
   Скажем, мы отдыхаем в Гурзуфе. Общий пляж – жуткий, грязный, много людей… Все мы знаем, что в международном лагере «Артек» пляжи значительно лучше. Но там серьезная охрана, пройти которую простому человеку нереально. Я звоню из телефона-автомата в справочную, узнаю телефон приемной «Артека». Звоню. Сообщаю, что пишу письмо на имя директора, прошу сообщить его фамилию. Допустим, Кравченко. Узнаю, что он сейчас в кабинете и что у него в гостях делегация из Польши. Этой информации более чем достаточно.
   Подходим к охране. Я громко говорю одному приятелю: «Машину можно отпустить». Далее, практически не глядя в лица охранников – кто они такие, чтобы в их лица смотреть? – «Кравченко уже принимает поляков?» Охрана подтверждает. «Эти со мною», – говорю я, указывая на своих приятелей. Мы спокойно проходим. Уже войдя на территорию лагеря, поворачиваюсь и холодно говорю: «Чтобы мышь не проскочила! Ситуация в мире неспокойная!». Все это, конечно, экспромт. В следующий раз я пройду по-другому.
   И в Москве, и в Ленинграде я на спор попадал в театры, в которые попасть нереально было.
   Я уже рассказывал, что в 70-е годы посмотрел весь репертуар легендарного БДТ. Но как?
   Звонил администратору театра за двадцать минут до начала спектакля. Представлялся сотрудником отдела культуры ленинградского (или московского) городского комитета партии (за использование партийных структур в корыстных целях можно было и в тюрьму загреметь!). Говорил, что сейчас к ним подойдет человек, который много сделал для развития культуры в городе, и ему нужно дать два бесплатных билета в партер. Ни разу не сорвалось!
   Один раз я так закадрил роскошную девицу, которая не могла пройти в Театр на Малой Бронной на спектакль Анатолия Эфроса «Ромео и Джульетта» с Ольгой Яковлевой в главной роли. Звонок с телефона-автомата за две копейки, радостная встреча с администратором, места в первых рядах партера – и нужно ли говорить, что в эту ночь я сам был Ромео в тесной студенческой койке с благодарной Джульеттой…
   В более поздние годы нужно было кровь из носу попадать на просмотры в Дом кино.
   В 1982 году Роман Балаян снял фильм «Полеты во сне и наяву», и об этом фильме заговорили как о новом слове в киноискусстве.
   Роман Балаян устроил самый первый просмотр в Белом зале Дома кино для своих друзей. Задача попасть на фильм усложнялась вдвойне – нужно было суметь пройти в сам Дом на Васильевской, а потом еще и в Белый зал.
   В Дом кино меня тогда провел Борис Хмельницкий, которому я объяснил, что внутри находится моя жена, и ее какой-то армянин совращает в ресторане. Борис не мог мне не помочь. Много лет спустя мы с Борей стали в одно и то же время ходить в Сандуновские бани, после которых частенько сидели вместе в его любимом грузинском ресторане. Про выдуманную мною жену, соблазненную армянином, я ему так и не успел рассказать…
   Итак, в Дом кино я вошел. Но как попасть в Белый зал, в дверях которого стоял сам Балаян и пропускал только тех, кого он знает…
   Решение пришло внезапно. Я разбежался и практически вбежал в зал, успев в дверях хлопнуть Романа Гургеновича по плечу и прокричать ему в лицо: «Привет, Роман!». Естественно, он меня не остановил. Подумал, что, может, забыл, кто это…
   Спустя почти 30 лет я рассказал Роману об этом случае. Он долго смеялся.
   А в 1984 году в Доме кино была премьера картины «Легенда о Сурамской крепости» великого Сергея Параджанова. Ажиотаж зашкаливал – ведь это был первый фильм Параджанова, снятый им после тюремного заключения…
   Дом кино оцепили. Была даже конная милиция. Пройти было нереально, и я кружил вокруг Дома кино как ястреб, лихорадочно просчитывая пути проникновения. Вот, думал я, вот тебе момент истины: попадешь туда – будешь себя уважать, не попадаешь – грош тебе цена как авантюристу…
   И тут я увидел самого Сергея Параджанова. Он приближался к Дому кино, а сзади него стремительно колыхалась свита.
   Такой шанс в жизни больше не выпадает. Я подбежал к Параджанову и сказал, прямо глядя ему в глаза:
   – Я студент ВГИКа, знаю все ваши фильмы наизусть, хотите покадрово перескажу вам «Тени забытых предков»?
   – Что хочешь? – весело блестя глазами, спросил Параджанов.
   – В кино хочу, – скромно ответил я.
   Параджанов царственно кивнул, свита расступилась и приняла меня в свои объятия. Так я и оказался в зале…
   Но все это было значительно позднее.
   …Задача пройти в издательство «Коммунист» была сложной, ведь само здание и вся его начинка в виде различных партийных газет относились к ЦК Компартии Азербайджана. Там, например, находилась одна из старейших большевистских газет «Бакинский рабочий», в создании которой принимал участие Иосиф Сталин, и совершенно бессмысленная партийная газета «Коммунист».
   В этом же здании располагалась газета с удивительным названием «Вышка». Название это никак не соотносилось с высшей мерой наказания, – она освещала развитие нефтяной отрасли республики, рассказывала о героических буднях азербайджанских нефтяников. Многие достойные журналисты работали в «Вышке».
   Для прохода внутрь я не стал ничего особенного придумывать. Увидел, как через проходную проносят запакованные бакинские кондиционеры, пристроился к рабочим, подхватил с кем-то тяжеленный ящик и спокойно оказался внутри помещения. В моих глазах читался еще совсем недавний бригадир канализационного хозяйства станции Баладжары и потому мой внешний вид не вызвал у милиции никаких сомнений, – по сути, я и был рабочим классом на тот период своей жизни…
   Поднявшись на восьмой этаж в «Молодежку», я остановился в недоумении – куда идти дальше? Интервью Каспарова – для какого это отдела? Спорт? Искусство? Был я весьма дремуч в этих вопросах.
   Увидел табличку «Отдел спорта». Думаю, понесу сюда. Если ошибся, поправят. Захожу. В глубине комнаты за пишущей машинкой сидит парень лет тридцати с длинными усами. Смотрит на меня. Ироничные, насмешливые глаза. Да, думаю, не выгорит у меня здесь.
   – Интервью с Каспаровым нужно? – спросил я голосом известного журналиста.
   – А вы кто такой? – поинтересовался усатый.
   – Какая разница? – выдавил я из себя. – Интервью нужно или нет?
   – Да кто вы, откуда?
   – Не буду я вам на всякие провокационные вопросы отвечать. Нужно интервью – берите! Нет, я пойду в другую газету, здесь их много – вон, в «Вышку» понесу.
   Парень рассмеялся. Встал, подошел ко мне и протянул руку:
   – Игорь Щеголев, заведующий отделом.
   Это был тот самый Игорь Щеголев, который в 1990 году эмигрировал в Израиль, взял там имя Йосеф Шагал, стал депутатом кнессета, членом фракции «Наш дом – Израиль». Автор романа «КГБ в смокинге» под псевдонимом «Валентина Мальцева» и без псевдонима – глава ассоциации «Израиль – Азербайджан». А затем Игорь даже стал послом Израиля в Белоруссии…
   Так мы подружились.
   Интервью Каспарова было опубликовано через два дня под оригинальным заголовком: «Шахматы – это моя жизнь, но моя жизнь – это не только шахматы». Заголовок был явно где-то украден.
   Вообще, скажу я вам, делая небольшое отступление, заголовки – это больше журналистское искусство. Много лет спустя, уже работая в «Комсомольской правде», я понял это раз и навсегда. Все эти жалкие потуги нынешних газет – «Коммерсанта» или «Московского комсомольца» – ничего не стоят. Школа современного заголовка зародилась и погибла в «Комсомолке» 80-х.
   Школа была действительно великой. Заголовки рождались на планерках и «топтушках» методом мозгового штурма. Кто выкрикнул заголовок, который завтра будет опубликован, никто не фиксировал. Авторство не регистрировалось. Дивиденды не выплачивались.
   Однажды я поехал в командировку в Керчь, где написал «подвал» об освобожденном секретаре комсомольской организации, который хотел, тем не менее, чтобы его воспринимали как рабочего человека. Для этой цели он распорядился повесить на Доске почета свою фотографию и назвать себя слесарем-сборщиком. Советский бред становился все более бредовым. Только-только началась перестройка, и несчастный комсомольский вожак не мог, очевидно, решить, что выгоднее – быть комсомольским лидером или работягой. Рабочие написали об этом письмо в редакцию, и меня отправили в командировку.
   Заметку (а в «Комсомолке» все называлось заметками, даже «подвалы» на пол-полосы) я писал в керченской гостинице и передал ее с помощью стенографистов.
   Вернулся в Москву в день выхода заметки. Раскрываю газету и начинаю рыдать. Не от материала, конечно, а от заголовка.
   «Тоска почета»!!!
   Заголовок на порядок лучше самой заметки!
   Ну кто это чудо придумал? Кому бутылку поставить? Полдня бегал, пытался выяснить, так и не узнал. Кто-то выкрикнул, кто-то записал, какой-то линотипист набрал строку из типографского металла – гарта… Концы в воду. Так и не узнал.
   Так что в «Комсомолке» были легендарные «заголовщики».
   К собственным достижениям по части заголовков отношу интервью с Маргаритой Тереховой, названное «Мастер Маргарита» (она тогда собиралась играть Маргариту в театральной постановке знаменитого булгаковского романа), и репортаж с завода шампанских вин, озаглавленный «И ты, Брют?». Только ленивая газета потом не украла этот заголовок про сорт шампанского с наименьшим содержанием сахара…
   Все эти истории будут значительно позже, а сегодня я держал в руках свежий номер республиканской газеты «Молодежь Азербайджана», в котором опубликовано подписанное моей фамилией интервью с Гарри Каспаровым.
   Наступала очередная фаза моей комбинации. Несмотря на страшное заикание, я очень хотел пробиться на радио и телевидение.
   В Азербайджане, где все было схвачено, у меня не было шансов. В этой республике я был никем, у меня на тот момент не было ни одного влиятельного знакомого, и все ходы я должен был придумывать сам. И если в газете еще как-то можно было напечататься, то радио и телевидение исключены были полностью.
   Как раз в то время я увлекся творчеством братьев Ибрагимбековых – старшего Максуда и младшего Рустама.
   Особенно мне нравились повести Максуда. Одну из них – «И не было лучше брата» – я отношу к шедеврам мировой литературы.
   Максуду тогда было лет сорок пять. Он считался бакинским плейбоем, жил в роскошной квартире, выходящей окнами прямо на море, а на его балконе всем виден был капитанский штурвал.
   Братья Ибрагимбековы были очень талантливы, чересчур талантливы. Их произведения публиковались в самых престижных советских изданиях – в журналах «Новый мир», «Юность», «Дружба народов», «Роман-газета», в издательстве «Советский писатель»… Единственным минусом в глазах тогдашней азербайджанской власти было их русскоязычие. Максуд и Рустам пишут только на русском.
   Братьев я вспомнил не только потому, что они оба сыграли громадную роль в моей дальнейшей жизни. А потому что Максуд, конечно же, ничего об этом не зная, был частью той самой комбинации, которую я разыгрывал в 1980 году.
   Было известно, что Максуд принципиально никому не дает интервью. Эта очень важная информация и помогла придумать очередной ход в моей авантюрной истории.
   В день выхода интервью с Каспаровым я пришел в русскую редакцию радио и телевидения, и сообщил удивленным сотрудникам, что хочу записать интервью Максуда Ибрагимбекова.
   – А вы знаете, что Максуд никому не дает интервью? – спросили меня.
   – Знаю, – стараясь не очень сильно заикаться, ответил я. – Но у нас с ним уже есть договоренность.
   Меня направили к руководителю русской редакции.
   Очень красивая женщина с гордо поднятой головой мягко объяснила мне, что сделать такое интервью будет невозможно, поскольку Максуд с журналистами принципиально не встречается. Что только за последние несколько месяцев таких попыток было несколько, и все оказались неудачными, хотя к Максуду посылали лучших журналистов.
   – Так это с обычными журналистами он не встречается, – рассмеялся я. – А я его близкий друг, и он поклялся, что обязательно даст мне интервью!
   Очаровательная дама посмотрела на меня уже с большим вниманием.
   – А кто вы вообще такой?
   – Писатель, сценарист, – представился я. – Вот, кстати, сегодня вышел мой материал – интервью с Гарри Каспаровым. – И я протянул ей свежий номер «Молодежки».
   – А вы уже работали для радио? – спросила меня дама.
   – Вел собственную программу на «Маяке», – сказал я, заикаясь так, что меня не только на «Маяк», но в сельскую редакцию радио не допустили бы.
   Странно, что я еще не сказал ей, что я основатель «Маяка»…
   – Ну что ж, отлично, – улыбнулась она, старательно не замечая моего заикания, и дала команду выдать мне магнитофон «Репортер-5».
   – Вы, конечно, знаете, как им пользоваться? – спросила она меня.
   Я сказал, что не только знаю, но даже принимал участие в его разработке, используя все свои знания в области электроники и точной механики.
   Естественно, я впервые видел это чудо. Произведенный в Венгрии четырехкилограммовый магнитофон стоил не менее 500 рублей, и руководитель редакции серьезно рисковала – если бы я разбил магнитофон или попросту украл его, ей пришлось бы выплачивать его стоимость.
   Чуть позже мне стало известно, что эту очаровательную даму зовут Тамилла Ашумова, она дочь известных театральных деятелей Азербайджана – режиссера Магеррама Ашумова и актрисы Рахиль Гинзбург.
   И, кроме того, бывшая жена Максуда Ибрагимбекова. Воспитывает их общего сына Мурада Ибрагимбекова – ныне моего московского приятеля и известного кинорежиссера, знает, конечно, всех друзей своего бывшего мужа и прекрасно понимает, что я в их число не вхожу.
   Тамилла рассказывала мне потом, что сразу поняла: я – авантюрист, но моя запредельная наглость ей понравилась. Она решила посмотреть, что из всего этого получится.
   На встречу с Максудом я поехал на метро. Когда поднимался на эскалаторе наверх, увидел парня и девушку, спускавшихся вниз. Не обращая ни на кого внимания, они целовались с таким энтузиазмом, что стоящий ниже меня явно деревенский азербайджанец начал хлопать меня по плечу, неразборчиво что-то экспансивно говорить, прикладывая щепотку пальцев к губам, – в общем, всячески показывал, как он доволен неожиданно подаренным ему зрелищем.
   Мне хотелось рассмотреть лица этой пары, но их объятия были так крепки, что я видел лишь роскошные рыжие волосы девушки. А на плече у парня висела так хорошо знакомая мне вещь – большая фехтовальная сумка. Одной рукой он обнимал девушку, а в другой держал шпагу.
   И вдруг я увидел самого себя, но только несколько лет назад. В ленинградском метро. Точно так же ездил я на тренировки с фехтовальной сумкой. И девушки рядом со мною тоже бывали…
   Неожиданно даже для самого себя я быстро снял с плеча магнитофон «Репортер», достал телескопический микрофон, вытянул его на всю длину около метра и гордо, как шпагой, поприветствовал им проезжающих мимо влюбленных, – так фехтовальщики салютуют друг другу, и именно так, очевидно, нужно салютовать настоящей любви.
   Рыжеволосая девушка увидела мой жест, улыбнулась и мягко отстранила парня от себя. Фехтовальщик, не переставая, впрочем, обнимать свою подругу, пусть и несколько удивленно, но тоже ответил мне салютом.
   Так мы и проехали друг против друга с поднятыми вверх шпагой и микрофоном, так и разъехались в разные стороны.
   И я вдруг понял, что только что попрощался с фехтованием навсегда. Спустя несколько лет после того, как в последний раз держал в руках спортивное оружие. Взяв в руки микрофон, я начал робко стучаться в другую профессию, в другую жизнь…
   Найдя дом Максуда, я поднялся на лифте и позвонил в квартиру.
   Максуд сразу поразил меня, когда открыл дверь с сигарой в руках. Он потягивал сигару и не спешил пропускать меня в квартиру.
   – Я интервью не даю, – сказал он, внимательно меня разглядывая.
   – Как вы догадались, что я журналист? – выдавил из себя я, волнуясь, и на то были веские основания – ведь передо мною стоял самый, быть может, известный писатель Азербайджана.
   – У вас на плече магнитофон, – спокойно ответил Максуд.
   Боже, каким же я был идиотом!
   – Откуда вы знаете, что это магнитофон? – не нашел я лучшего вопроса, уже поняв, что в дом меня не пустят.
   – Я работал корреспондентом Центрального радио, – сказал Максуд. – И с этой штукой хорошо знаком.
   Заикаясь, невнятно бормоча, я понес какой-то бред о любимой девушке, которая сказала мне, что если я не возьму интервью у ее любимого писателя, она меня бросит, что только Максуд стоит сейчас на пути моего счастья, и вообще, не смотрите на меня как на сумасшедшего, я не такой.
   – Какой напор! – улыбнувшись, сказал Максуд. – Напоминаете меня в юности.
   И он впустил меня в свою квартиру!
   Стоит ли рассказывать, что интервью я записал.
   Конечно, никак не мог справиться с магнитофоном.
   Максуд сам все подключил и даже научил меня, что нельзя аппарат и микрофон ставить на одну поверхность, – иначе будут проблемы со звуком. Например, сам магнитофон должен стоять на стуле, а микрофон – на столе.
   Тогда Максуд работал над музыкальным фильмом «Прерванная серенада». Он был и режиссером, и автором сценария. В главной роли снимался Муслим Магомаев. Муслим же был и композитором картины.
   В итоге я ушел от Максуда с замечательным интервью и с песнями Муслима Магомаева из будущего фильма.
   Моя беседа с Максудом совсем скоро вышла в эфир. И на радио, и в газете мне стали давать разные другие задания. Короче, стал я внештатным корреспондентом газеты «Молодежь Азербайджана» и русскоязычной редакции радио.
   Мой план сработал, и я окончательно понял, что с железной дорогой нужно завязывать.
   Три года я был обязан отработать, но в оставшиеся до окончания срока месяцы я, что называется, забил на водоснабжение, почти все свободное время посвятив журналистике.
   Юлий Гусман, который вскоре стал моим другом, очень веселился, узнав, что я работаю пусть и внештатным, но все же корреспондентом радио.
   В те же годы собственным корреспондентом программы «Время» по Азербайджану был Маис Мамедов, у которого не видел один глаз.
   – Ну что за республика у нас? – весело переживал Юлик. – Корреспондент телевидения – слепой, а корреспондент радио – заика.
   Благодаря журналистской работе я постепенно обрастал друзьями – самыми интересными людьми Баку.
   Гриша Гурвич был одним из первых. И до конца своей жизни он оставался самым моим близким другом.

Григорий Гурвич

   Ведь он один из тех, кто возродил целый жанр. Жанр этот называется кабаре, и в нем не было равных Григорию Гурвичу…
   Гришу я знал много лет. Пытался недавно вспомнить – сколько же?
   У меня сохранились стихи, которые я написал в качестве тоста на один из его дней рождения.
На срез его тела двадцать второй
Время вкрутило круг годовой.
Как Гриша жалеет, что их не за тридцать,
Тогда б в КВНе он был бы патрицием…

   Значит, это был 1979 год. А познакомились-то мы с ним еще раньше.
   Тогда он поправил меня мгновенно.
   – Лучше бы, – сказал он, – если бы ты написал так: «Как Гриша жалеет, что их не под тридцать»… Рифма была бы чище.
   Это чувство рифмы всегда у него было потрясающим.
   А на КВН Гриша действительно был помешан. Он всегда жалел, что не попал в тот возраст, когда можно было бы играть вместе с Юлием Гусманом и его великой командой 60-х «Парни из Баку».
   С Гусманом меня познакомил Гриша. На спектакле Юлика «Человек из Ламанчи». Гриша писал к этому спектаклю стихи и зонги. Что такое «зонги», я до сих пор не знаю, но было здорово!
   Это было прекрасное время. Все были молоды, веселы, остроумны… Теперь уже нет этого Баку и вряд ли когда-нибудь будет.
   Слова «антисемит» никто не знал, все жили как одна семья… Никого не удивляло, например, что еврей пишет речи Гейдару Алиеву. Этим евреем был отец Гриши – член ЦК Компартии Азербайджана Ефим Григорьевич Гурвич.
   Естественно, Гурвичи жили в доме ЦК Компартии Азербайджана. Мне там бывать нравилось, поскольку я жил в бедной съемной комнате – правда, в самом центре города, на улице Петра Монтина, практически напротив дома самого Юлия Гусмана, чем немало гордился!
   У Гурвичей была экономка по имени Настя. Она уже давно стала членом их семьи, жила на равных. Почему-то Настя никак не могла запомнить мою фамилию и звала меня «Юхтяев». Почему Юхтяев, непонятно! Гришу это очень злило, он долго пытался научить Настю моей фамилии, но она твердо стояла на своем – Юхтяев и все тут! И Гриша махнул на это рукой. Мало того, с тех пор он сам стал звать меня Юхтяевым.
   Много лет спустя на вручении ТЭФИ, когда эту высшую телевизионную награду России получала программа «Старая квартира» – вместе с Гришей, естественно, – он перед выходом на сцену повернулся ко мне, показал язык и прокричал: «Ну что, Юхтяев, догнал я тебя!».
   Чувства соперничества между нами не было: мы ведь работали в слишком разных областях – я на телевидении, а он в созданном им театре. Но я все время подкалывал Гришу: я лауреат национальной премии, а ты кто? И этот показанный на церемонии язык был сладкой Гришиной местью мне за все предыдущие унижения…
   Но вернемся в Баку. Насколько я помню, мы редко разговаривали с Гришей нормально – стиль тогдашних наших бесед был только стебом, мы постоянно хохмили. Впрочем, это продолжилось и в Москве, только Гриша в мастерстве хохмить уже значительно меня опережал, и мне все труднее было поддерживать такой разговор на хорошем уровне. Не зря же он был асом капустника!
   Но это его умение абстрактно шутить развивалось на моих глазах в Баку, и я горжусь, что был неплохим спарринг-партнером для Гриши! В соавторстве мы написали немало поздравительных капустников на дни рождения наших друзей. Кстати, таких дней рождения, какие праздновались в те годы в Баку в нашей компании, я нигде не видел. Стол был последним делом. Главное – спектакль, всегда спектакль! И, конечно же, лидером был Гриша, всегда Гриша!
   Тогда в Баку очень популярной была игра в пантомиму. Суть игры состояла в том, что мы делились на две равные команды и одна группа загадывала игроку из другой группы какое-то слово или понятие, – чем сложнее, тем лучше. И этот игрок начинал показывать это понятие членам своей команды языком мимики и жестов. Участники команды могли задавать любые наводящие вопросы, но изображающий имел право отвечать только односложно – «да» или «нет».
   Гришка был асом этой замечательной игры. Помню, как ему заказали показать строфу: «Я помню чудное мгновенье, / Передо мной явилась ты, / Как мимолетное виденье, / Как гений чистой красоты». Гриша подумал несколько секунд и сказал, что покажет фразу четырьмя жестами.
   Первым жестом он показал море.
   Вторым – корабль в море.
   Третьим он накренил корабль так искусно, что мы все догадались, что речь идет о слове «крен».
   Четвертым он показал четыре пальца и два из них в центре как бы поменял местами.
   И мы отгадали слово – «Керн»!
   Для интеллектуального уровня нашей тогдашней компании этого было достаточно. Если Керн – значит, это Анна Керн, супруга коменданта Рижской крепости Ермолая Керна, а если так, то, значит, это та самая женщина, которой Александр Сергеевич Пушкин посвятил свое бессмертное стихотворение, и мы его тут же отгадали.
   Ну разве не остроумно?
   Вспоминаю свои дни рождения, на которые я просто не имел возможности накрывать богатый стол. Всегда покупалось одно и то же – жуткого качества бакинские сосиски, которые разваливались в руках еще в сыром виде, и такого же жуткого качества бакинская водка в зеленых бутылках. Но Грише это меню безумно нравилось! После его шикарной квартиры и прекрасной кухни, которой славился их дом, он любил бывать у меня – отчасти и ради экзотики. А я жил в маленькой комнатке площадью не более десяти квадратных метров. Туда набивалось человек двадцать пять, и начиналось такое…
   Причем пили мало. Смеялись много…
   Тогда все соседи думали, наверное, что мы хотим стереть их старый дом 1896 года постройки с лица земли! Моя хозяйка Тося Горина (сейчас она уже в Израиле, как, впрочем, и многие евреи из тех бакинских двориков) разрешала нам все и грудью останавливала соседей, рвущихся прекратить это безобразие.
   Гришу она любила, гордилась, что он бывает у нас дома. Гордостью для нее было и то, что ко мне иногда заходили братья Гусманы. Как я уж говорил, жили они напротив, в доме № 111. Сейчас там установлена мемориальная доска. Не в честь братьев, конечно, а в честь их родителей – известного в Баку врача Соломона Моисеевича Гусмана и Лолы Юльевны Барсук.
   Однажды Юлий Гусман пригласил нас с Гришкой на работу. В Баку должен был пройти торжественный вечер, посвященный, кажется, 60-летию комсомола Азербайджана. Этим вечером открывался только что построенный Дворец радости «Гюлистан». Готовили праздник какие-то азербайджанские люди из местного ЦК комсомола, но, как обычно, все запороли.
   До празднования оставалось три дня, и ничего не было готово. А ведь на праздник должен был приехать сам Гейдар Алиев – первый секретарь ЦК КП Азербайджанской ССР. В ЦК комсомола республики началась истерика. Начальство знало, что в трудные минуты нужно всегда звать на помощь еврея Юлия Гусмана. Ему и предложили эту работу.
   Хорошо помню тот вечер. Я уже лег спать, когда в квартире раздался звонок. Моя хозяйка Тося Горина постучала мне в комнату и торжественно произнесла: «Михаил, к вам Юлий Гусман!».
   И действительно в дверях стоял Юлий Соломонович. «Одевайся, – коротко сказал он. – Сегодня ночевать не вернешься. Все объясню в машине».
   Затем мы заехали за Гришей Гурвичем и точно так же подняли из постели его.
   По дороге Гусман объяснил, что этой ночью нам предстоит сделать – мне написать сценарий, а Гришке – стихи к нему (кажется, без зонгов).
   Нас привезли в Центральный комитет комсомола Азербайджана и провели в кабинет первого секретаря Джангира Муслим-Заде. Хозяин был еще в кабинете. Он поприветствовал нас и сказал, что кабинет – в нашем полном распоряжении. Что за нами на ночь закрепляется секретарша, которая будет поить нас чаем и кормить бутербродами, а также машина с водителем (зачем нам была машина с водителем ночью?)
   – Михаил, – весомо сказал мне первый секретарь, – мы даем вам возможность пригласить для реализации вашего сценария любую звезду Советского Союза. Хотите Пугачеву? Пишите Пугачеву. Хотите Кобзона? Будет Кобзон!
   Всю ночь мы с Гришкой писали, пили чай и ели бутерброды. Машину так и не задействовали. Утром в кабинет ворвался Юлий Гусман, схватил текст, пробежал глазами…
   – Подходит! – улыбнувшись, сказал он. – Теперь едем в «Гюлистан».
   Естественно, Юлий стал режиссером этого значительного в политической и культурной жизни Азербайджана события.
   На Аллу Пугачеву и Иосифа Кобзона я замахиваться не стал. Но поскольку мне дали карт-бланш, в сценарии я прописал участие всех тогдашних звезд Азербайджана – Муслима Магомаева, ансамбля «Гая», народной певицы Зейнаб Ханларовой… И все они пели! Отказаться от участия в таком вечере было невозможно.
   Праздник прошел на ура!
   Я получил бешеные по тем временам деньги – 600 рублей. Достаточно сказать, что на моей основной работе – а я тогда уже работал мастером Бакинского участка водоснабжения – мне платили 150 рублей в месяц.
   Затем в нашей с Гришей Гурвичем жизни случилась забавная история с грустным для меня результатом.
   В 1980 году я стал корреспондентом республиканской молодежной газеты «Молодежь Азербайджана». Хорошая была газета, многие ее тогдашние сотрудники сегодня очень активно работают в Москве на высоких журналистских должностях. Достаточно вспомнить Рустама Арифджанова, Рафаэля Гусейнова, Алексея Ганелина…
   И вот придумали мы выпускать в этой газете страницу юмора и сатиры – естественно, под влиянием 16-й полосы «Литературной газеты». Назвали страницу «Караван». Мы писали в «Караван» небольшие юмористические рассказы, стихи, – в общем, реализовывали свои зарождающиеся литературные способности.
   Хочу привести здесь свой рассказ «Деталь», опубликованный в 1980 году в газете «Молодежь Азербайджана». Удивительно, что его напечатали в те застойные годы, – ведь это было так давно, что даже Брежнев еще был жив. Написан он был изначально как реальный рассказ об интеллигентном токаре, который вдруг осознал бессмысленность своей работы. Чтобы опубликовать рассказ, мне пришлось переписать его в виде новогодней сказки для взрослых:
ДЕТАЛЬ
   Жил-был на свете токарь Кай Окаевич. В своем тридевятом царстве он был едва ли не самым крупным специалистом токарного дела.
   Достаточно сказать, в своей специальности он разбирался лучше, нежели в игре в домино, что, как известно, среди токарей тридевятого царства явление чрезвычайно редкое, если вообще не беспрецедентное.
   Такое бывает, конечно, только в сказках, но Кай Окаевич совершенно не играл в домино.
   Мало того, он обходил стороной пивные ларьки и категорически отказывался соображать на троих, за что был презираем и отвергнут своими же коллегами. Они также не могли простить Каю Окаевичу его желания всегда работать в белоснежном костюме…
   Кая Окаевича же интересовало другое: коллекционирование марок, камерная музыка, зарубежная литература…
   И все было бы хорошо, если бы не одно обстоятельство: Кай Окаевич мечтал о настоящей работе.
   Вознесшись в своей профессии, он мечтал покорить весь мир, чтобы во всех царствах знали о Величайшем Токаре.
   Короче, его исключительные способности нуждались в великом применении.
   Но жизнь проходила, а настоящей работы не было. «Впустую живу», – думал по вечерам Кай Окаевич, и все чаще звучал в его комнате реквием Берлиоза…
   И вот однажды новогодней ночью к дому Кая Окаевича подкатила роскошная машина.
   Токаря попросили срочно собраться и прибыть к месту службы для выполнения дела царской важности. Сердце Кая Окаевича дрогнуло. «Вот оно, дело, – думал он, судорожно собираясь. – Вот оно. Началось!»
   По дороге ему рассказали, что вечером на завод привезли чертеж невероятной Детали!
   Конструкция выходила вон из ряда знакомых, была загадочна, как сфинкс, и бесформенна, как уборщица волшебного цеха тетя Ая.
   Никто не мог понять назначение Детали! На чертеже стоял гриф «Совершенно секретно».
   Началась паника. Был разбужен директор завода и все его семь заместителей. Задымились сигареты, запенилась минеральная, закручинились головы, но, как всегда, ни одному из выступивших не удалось в прениях по докладу внести что-нибудь решающе-конкретное в существо вопроса.
   Зависла тишина…
   – Нужен хороший токарь! – сказал наконец директор.
   Все облегченно вздохнули. Конечно, как они сразу не догадались!
   Но такую Деталь каждому не поручишь.
   Проголосовали, и большинством голосов выбор пал на Кая Окаевича.
   Хороший семьянин, сдержанно выдержан, морально устойчив. Должен справиться!
   А в это время на заводе, несмотря на новогоднюю ночь, все кипело.
   Как-то проникли пронюхавшие про такое дело журналисты. Вспышки освещали цех яркими всполохами, вырос лес телескопических антенн, во дворе шумно разворачивались телевизионные машины.
   Пока ни в чем не разобравшись, корреспонденты брали интервью друг у друга.
   Наискосок от станка готовили свои мольберты художники. Токарь нужен им был в профиль и, желательно, в промасленной куртке, о чем своим ходом шла договоренность с начальством.
   Звучала жизнеутверждающая музыка.
   Наконец привезли Кая Окаевича, показали ему чертеж, объяснили суть дела и ответственности, после чего он задумался.
   Предчувствие не обмануло Кая Окаевича. Это была настоящая работа!
   Внесли материал, редкость которого была того же порядка, что и его стоимость.
   От промасленной куртки Кай Окаевич отказался, несмотря на протесты художников, и работал, как обычно, в белом костюме.
   Закрутился вал, затвердел ловимый художниками профиль, заструилась стружка.
   Даже электронный штангенциркуль не обеспечил бы нужную по заданию точность. Глаз Кая Окаевича обеспечивал.
   Два ассистента, стоя сзади, промокали ему лоб и поили через трубочку высококалорийными соками.
   Так прошла ночь, и где-то далеко, в деревнях, запели петухи, с первыми трелями которых Кай Окаевич выключил станок, сделал шаг назад и встряхнул головой.
   Ассистентам не удалось удержать последнюю каплю пота, которая победно зашипела на Детали.
   Раздались бурные продолжительные аплодисменты.
   Неизвестно откуда взявшиеся в столь ранний час девочки в бантиках и мальчики в коротких штанишках подносили Каю Окаевичу цветы.
   Все обнимались и целовались.
   Вдруг появились люди в черных плащах. Все они были вооружены автоматами. Деталь погрузили в ящик из красного дерева и унесли в неизвестном направлении…
   В торжественной обстановке Каю Окаевичу дали день отгула, и он, радостный и просветленный, поехал домой, где сразу заснул.
   Впервые за последнее время ему снились море и солнце. Море, на берегу которого стоял почему-то орган Домского собора.
   Кай Окаевич сидел у клавиатуры и переключал регистры…
   «Вот что такое счастье», – подумал он, проснувшись.
   Встав, Кай Окаевич заварил себе кофе по-восточному, поставил на проигрыватель пластинку с легким возносящим концертом Вивальди и, взяв лупу и кляссер, удобно уселся перед телевизором.
   Передавали новогодний репортаж.
   Вокруг ярко украшенной елки кружились девочки в бантиках и мальчики в коротких штанишках.
   И внезапно Кай Окаевич увидел свою Деталь.
   Именно на ней была установлена новогодняя елка.
   Кай Окаевич встал, отбросил кляссер, выключил музыку и телевизор.
   Затем он спустился во двор и подошел к мужикам, с треском забивавшим «козла».
   С удивлением ему позволили занять очередь, и уже через несколько минут он с неведомой ранее страстью вбивал верные костяшки в рыхлую поверхность стола.
   В мае 1980 года в Баку с концертами приехали Аркадий Арканов, Александр Иванов и Лион Измайлов.
   Александр Иванов был тогда неимоверно популярен! Помимо того, что он был самым известным стихотворным пародистом СССР и тесно сотрудничал с «Клубом 12-стульев» «Литературной газеты», Александр Александрович еще и бессменно вел на Центральном телевидении программу «Вокруг смеха», в которой как-то сказал одну из своих легендарных фраз: «Если вам кажется, что я слишком высокий и тощий, у вас проблемы с телевизором. Обратитесь в телеателье – там подрегулируют».
   Короче говоря, наша газета не могла пройти мимо таких гостей, и мы решили взять у них интервью. Поручено это было сделать нам с Гришкой – он работал в «Караване» внештатно. Мы созвонились с писателями и приехали к ним в гостиницу. Записали хорошую беседу.
   Я взволнованно поинтересовался у Александра Иванова, нет ли у него новой пародии, которую мы можем опубликовать в нашей газете. Он радостно отвечает, что есть. На Булата Окуджаву, на его «Восточную песню» – «Виноградную косточку в теплую землю зарою…».
   – А вы можете отдать нам ее для публикации? – не верим мы своему счастью.
   – Отдаю! – царственно отвечает Иванов.
   Мы с Гришей берем пародию, написанную четким почерком Иванова, и мчимся в редакцию. Быстро пишем интервью, прикладываем пародию и сдаем все это в набор.
   На следующее утро материал – в номере!
   Мы встречаемся с Гришей рано утром, покупаем газеты в киоске и бежим в гостиницу передать их знаменитым писателям. Входим в номер и видим странную картину – и Иванов, и Арканов, и Измайлов катаются по полу от смеха… А в руках у них – газеты с интервью. Увидев нас, они начинают хохотать еще громче.
   Что-то нам с Гришей не пришлось это по душе….
   Наконец Арканов говорит: «Вы что, обалдели? Это же была шутка! Вы пародию читали?».
   Честно говоря, мы читали, но не очень внимательно.
   Иванов говорит: «Прочитайте теперь внимательно» – и протягивает нам нашу же газету.
   И мы читаем:
Виноградную косточку в теплую землю зарою,
И золу поцелую, и пеплом посыплю главу…

   Дальше читать мы не смогли….
   «И зоЛУ ПОцелую» – это было концом моей карьеры. Целовать залупу в РЕСПУБЛИКАНСКОЙ газете, одна заметка в которой снимала с работы больших начальников – это было очень неожиданно.
   А редактором газеты был тогда Хуррам Алиев. По поводу его имени Гришка придумал шутку – «Хýрам насмех». Хуррам был уникальным человеком, когда он видел в моей заметке слово «капустник», то вызывал меня и серьезно спрашивал: «Ты что пишешь про капусту, ты ведь не в сельскохозяйственном отделе работаешь?».
   Недавно мы встретились с Аркадием Аркановым на похоронах Василия Аксенова, и я напомнил ему эту историю. Аркадий Михайлович признался мне, что пародию эту написал он сам, а не Александр Иванов. Поскольку известным пародистом был Иванов, а не Арканов, под именем Иванова нам ее и «впихнули».
   Моя работа в газете на этом была закончена. Выгнали.
   И тогда меня взял к себе на работу в Союз кинематографистов Азербайджана Рустам Ибрагимбеков…
   А потом наступил наш с Гришей московский период. Гришка уехал поступать в ГИТИС, а я во ВГИК.
   В ГИТИС Гриша поступил на курс легендарной Марии Осиповны Кнебель, которая училась у самого Михаила Чехова. Григорий очень гордился своим мастером, говорил мне шутливо, что между ним и Станиславским только Мария Кнебель.
   Хорошую историю тех лет рассказал Виктор Шендерович. В ГИТИСе училась симпатичная девушка, которой очень нужна была московская прописка. Гриша был одним из тех, кто предложил девушке выйти за него замуж, но девушка категорично от его предложения отказалась. И тогда Григорий произнес замечательную фразу: «Ну вот, я лег на амбразуру, а пулемет не работает…»
   Какое-то время мы жили с ним в одной съемной квартире в Матвеевском, в знаменитом круглом доме. Я отвечал за кухню. Денег было немного, и приходилось экономить. Я покупал самые дешевые макаронные рожки, отваривал их, жарил на сковороде и посыпал сверху мелко нарезанным чесноком. Гриша не мог есть эту гадость. «Зачем ты портишь продукты, – кричал он мне. – Сразу покупай что-нибудь приличное!»
   Уже тогда он стал писать и ставить свои знаменитые капустники, на которые рвалась вся Москва. На одном этих капустников Марк Захаров и Григорий Горин предложили Грише возродить театр «Летучая мышь».
   Этот театр и стал Гришкиной судьбою. Он ведь и сам был похож на первого режиссера «Летучей мыши» Никиту Балиева – такой же толстый, вальяжный…
   Гениально, что возрожден театр был на своей исторической сцене – в Большом Гнездниковском переулке.
   Рождение театра вызвало к жизни бурю газетных публикаций, но первую заметку о «Летучей мыши» под названием «Кабаре в переулке» опубликовал я – в газете «Комсомольская правда». И первый телерепортаж о театре снял я. Гришка был мне очень благодарен.
   К сожалению, последние годы Гришиной жизни мы с ним виделись редко. Пару раз ездили отдыхать в подмосковные дома отдыха. Встречались на его премьерах, не очень частых.
   Единственное, что было святым и незыблемым – наши с ним дни рождения. Гришка был на всех моих днях рождения, я – на всех его. Естественно, на моих днях рождения он был тамадой, и мои постоянные гости весь следующий год ждали встречи с Гришей – настолько ярким человеком он был.
   А гости на моих днях рождения бывали не слабые! Любой из них сам мог и тамадой быть, и за словом долго в карман не лез. Всегда приходили Света Сорокина, Юра Стоянов, Боря Берман, Ильдар Жандарев, Володя Вишневский, жена Гриши Люба…
   Несколько раз мы все присутствовали при боях «быков» – Гриша Гурвич против Володи Вишневского. Они сыпали друг другу стихи собственного производства, и это было очень яркое зрелище!
   Известие о Гришиной болезни потрясло. Сразу почему-то было понятно, что там страшное… Говорили, что его добили в Москве врачи, хотя им и хорошо платили. И вроде бы вытащить Гришу взялись врачи израильские.
   Перед самым отъездом в Израиль он мне позвонил. Голос был спокойный, интонации прежние. Гриша предложил пообедать в «нашем» месте. Есть в Москве одно кафе, в котором работают армяне, беженцы из Баку. Пищу они готовят типично бакинскую и очень приличного качества. Мы иногда обедали там с Гришей, и перед отъездом он захотел сходить именно туда.
   Когда я увидел Гришу, то еле сдержался, чтобы не выдать своих эмоций. Это был совсем другой человек. Он очень похудел. Почти без волос, как это обычно бывает после курса химиотерапии. Гриша внимательно смотрел на меня – его, видимо, интересовала моя реакция на изменения в его внешности. Надеюсь, что я себя не выдал.
   Весь тот день мы провели вместе. Посидели в нашем кафе, потом в другом… Я пытался хохмить, Гриша привычно отвечал, но чувствовалось, что он весь в себе, словно прислушивался к своим ощущениям. Так бывает, когда человек принял обезболивающее и с тревогой ждет – подействует или нет? Теперь я думаю, что он все про себя понимал.
   Мы попрощались с ним на площади Маяковского. Через два дня Гриша улетел, и больше я его не видел.
   О смерти Гриши я узнал с запозданием. В составе группы российских журналистов я был на Кипре. Мы встречались с президентом этой страны Глафкосом Клиридисом.
   В делегации был также Михаил Гусман, младший брат Юлия. Мы с ним сразу же решили, что вылетим в Тель-Авив. Но у нас не оказалось израильских виз, и была суббота – шабат. Никакая сила не могла заставить израильских дипломатов выйти ради нас на работу. Мы подключили к решению этой проблемы наше посольство на Кипре, но и оно ничем помочь не смогло.
   Так что мертвым я Гришу не видел. Но теперь, спустя время, думаю, что это, может быть, и к лучшему. Я помню, как мы прощались с ним на площади Маяковского, помню его живым и только живым. Для меня он просто уехал, как уезжают люди за границу на постоянное место жительства.
   …Спустя двенадцать лет после смерти Гриши я все же побывал вместе со всей своей семьей на его могиле. Узнал от друзей, что похоронен он на кладбище «Яркон» возле города Петах-Тиква (это совсем рядом с Тель-Авивом).
   Приехали.
   Но как найти могилу? Кладбище ведь огромное.
   Перед входом на кладбище видим небольшое строение, похожее на продуктовую лавку. В окошке сидит солидного возраста ортодоксальный еврей с пейсами, в широкополой шляпе… Говорю ему, что хочу найти могилу. Человек просит у меня фамилию и год смерти. Через минуту держу в руках листок с подробной информацией, как найти могилу – в каком ряду, на какой аллее. Есть ли у нас такие службы, не знаю…
   Постояли у могилы Гриши, положили на нее цветы, зажгли свечку.
   Боже мой, думал я, здесь лежит мой лучший друг, который был моложе меня, но вот уже двенадцать лет, как он в сырой земле.

Юлий Гусман,
Юлий Дунский и Валерий Фрид

   К тому же я снимал квартиру в старом городе на улице Петра Монтина – практически напротив дома Гусманов, который был построен в 1899 году неким Джан Мирзой Бабаевым.
   Я часто бывал в этом доме и даже застал там еще самого Соломона Моисеевича Гусмана – доктора медицинских наук, главного врача Каспийской флотилии. Отец Юлия и Миши умер в 1980 году и похоронен рядом с женой Лолой Юльевной Барсук на Чемберекендском еврейском кладбище.
   Как-то раз Юлик попросил меня пойти вместе с ним на это кладбище – он хотел навестить могилы родителей. В будний день людей на кладбище не было. Повернув на аллею, где находились могилы родителей Гусманов, мы внезапно увидели странную картину: на кладбище заехало такси и застряло в могилах. Автомобиль буксовал, как в судорогах, застревал все больше и больше…
   Подойдя ближе, мы поняли, что произошло – водитель-азербайджанец привез на кладбище русскую проститутку – знал, очевидно, что в это время людей здесь не бывает. Мусульманин привез православную на еврейское кладбище, и не знаю, уж чьи святые решили не допустить богохульства. Сколько лет прошло, а до сих пор помню дикий скрежет машины в железных ограждениях могил, мат водителя и дикий хохот крашеной блондинки…
   В то время Юлик начинал работу над своим главным фильмом «Не бойся, я с тобой» по сценарию выдающихся драматургов – Юлия Дунского и Валерия Фрида.
   Скоро я познакомился с ними, и это стало одним из самых ярких знакомств в моей жизни. Многие, кто знал этих феерических людей, согласятся со мною.
   Какую же они прожили жизнь!
   Учились в одной московской школе. Вместе были репрессированы якобы за подготовку покушения на Сталина во время его проезда по Арбату. Вторую половину 10-летнего срока – благодаря помощи знаменитого кинодраматурга Алексея Каплера – сидели вместе в Инте в Минлаге. Вместе в 1954 году после окончания срока остались в Инте на вечном поселении, которое оказалось не вечным. Вместе в 1957 году вернулись в Москву, вместе начали писать сценарии, жили в одном подъезде на одном этаже в доме рядом с метро «Аэропорт».
   Юлий Теодорович болел астмой. Постоянно принимал лекарства, которые с одной стороны, помогали ему дышать, с другой – разрушали организм. В какой-то момент Юлий Дунский устал бороться с болезнью и решил покончить с собой, чтобы не мучить себя и своих близких. В его квартире была роскошная коллекция оружия. Чтобы держать дома такую коллекцию, необходимо было вступить в Московское общество охотников. А охотничий билет давал право на приобретение охотничьего ружья. С помощью этого ружья Юлий Теодорович и решил уйти из жизни.
   23 марта 1982 года Юлий Теодорович отправил всех из дому, написал записки – в милицию, чтобы никого не винили, жене Зое, своим друзьям и отдельно – Валерию Фриду. Все рассчитал. Чтобы близкие не испугались, решил их предупредить – на двери ванной повесил табличку: «Я застрелился». Сел в ванну и выстрелил себе в рот.
   Записку друзьям мне дал прочесть Валерий Фрид. Не буду ее пересказывать…
   Я часто бывал в гостях у Валерия Семеновича. Бывало, выпивали с ним. Пил он только водку, но как-то странно – три четверти рюмки бесшумно проглатывал, а оставшуюся четверть подсасывал с характерным свистом… Много рассказывал мне о жизни в лагере.
   Я запомнил его историю о том, как они с Дунским, будучи уже на вечном поселении, сбежали на неделю в Москву.
   Дважды в месяц они должны были являться к коменданту, чтобы отмечаться. В очередной раз они отметились и взяли билеты в мягкий вагон поезда «Воркута – Москва». В мягкий не ради роскоши, а чтобы проверяющие не заподозрили в них беглецов: в таких вагонах ездила только солидная публика. Для этой же цели купили дорогие пижамы… И все сработало. Побыли в Москве и таким же путем вернулись обратно.
   О своих с Юлием Дунским лагерных годах Валерий Фрид написал блестящую книгу «58 с половиной, или Записки лагерного придурка»…
   В 1952 году, сразу после освобождения из лагеря, Дунский и Фрид написали в Инте выдающийся рассказ «Лучший из них» – на блатном жаргоне.
   Иногда Дунский и Фрид читали «Лучший из них» своим друзьям – как правило, происходило это после застолья и немалого количества выпитой водки.
   Однажды рассказ был прочитан при мне. Читал Валерий Фрид, а Юлий Дунский по ходу комментировал: «грабка» – рука, «пропуль» – послание, «писка» – лезвие безопасной бритвы, «кандей» – изолятор, «тягануть» – отругать…
   Шел 1981 год, и тогда невозможно было представить себе, что «Лучший из нас» когда-либо может быть напечатан.
   Вот лишь небольшой отрывок этого выдающегося произведения:
   …В субботу у нас, как положено, танцы. Я как комендант должен там показаться, чтобы помнили, что над ними есть бог и прокурор. На мне эстонский лепенец, расписуха, прохаря наблищены, на грабке перстенек. Я всегда чисто ходил.
   Заваливаюсь в столовую, становлюсь у дверей и кнацаю. Все притихли и ждут, когда я уйду. А Вика сидит на столе, со своей гоп-капеллой, и кричит мне через весь зал:
   – Здравствуйте, господин гад!
   – А, – говорю, – прелестная воровка, обосрала хуй, плутовка! Здорово, здорово.
   Она кричит:
   – Товарищ комендант, вы такой видный мужчина, а никогда не споете, не сбацаете. Вы не можете или у вас есть затаенные причины?
   Я ей ботаю:
   – Я с тобой станцую, когда у тебя на лбу вырастет конский хуй в золотой оправе. Но у тебя есть кодло трехнедельных удальцов, и если ты желаешь, то они сейчас будут у меня бацать и на голове, и на пузе, на двенадцать жил, на цыганский манер.
   Все ее жиганы втянули язык в жопу и в прения не встревают. А она вдруг толкует мне:
   – Скажите, Шурик, зачем вы сменяли воровскую славу на сучий кусок? Или вам не хватало?
   Хотел было я ее тягануть, но не стал портить настроения. Сказал только:
   – Гадюка семисекельная, не тебе меня обсуждать. Входить в мои причины я с тобой, мандавошкой, не намерен.
   И ушел на хуй.
   Проходит дней несколько, и она пуляет мне ксивенку:
   – Мне нужно с вами поговорить об очень важном.
   Я эту ксивенку порвал и хожу как ходил. Однажды по утрянке она меня штопорит у конторы.
   – Вы получили мой пропуль?
   – Получил, – говорю. – Что из этого?
   – У меня есть к вам разговор.
   Я ботаю:
   – О чем нам с тобой толковать? Ты крадунья, законница, а я убежденный сука, вечный враг преступного мира. Иди и забудь меня. Попутного хуя в сраку!
   Поканала она от меня, а сама худенькая, щуплая, как воробьенок. Мне даже ее жалко стало. А, думаю, ни хуя! Подумаешь, принцесса Турандо!..
   Вечером с сельхоза приезжают бесконвойные возчицы. А там была одна Ленка, которую я раньше харил. Я ее волоку к себе в кабину, пошворил и отпустил в барак ночевать. Только заснул, в окно стучат:
   – Шурик, беги в женскую зону, Вика твою Ленку порезала.
   Я схватываюсь и – туда. Залетаю в барак – гвалт, хипеш, бабы все голые, лохматые – тьфу, обезьяны! Ленка на полу, вся в краске, базлает не своим голосом, а Вика с пиской сидит на своих нарах.
   Я к ней подошел, тырсанул разок, отмел мойку и говорю:
   – Собирайся!
   Она ничего – встала, пошла. Вышли мы на двор, и я ей толкую:
   – Дура ненормальная! Ну, на хуя она тебе сто лет усралась? Теперь тебе верняком карячится срок. Чего вы с ней не поделили?
   А она заплакала и ботает:
   – Я ее пописала за то, что ты с ней шворился. Учти, я всех порежу, с кем ты будешь. И тебя порежу. Я тебя люблю и не могу без тебя жить.
   Ты понял? Меня любит и меня же порануть собирается. Что ты хочешь, Юрок, бабы – это ж такая нация!.. Меня смех берет.
   – Ах, – говорю, – падлючье творение! Вот ты чего замыслила! У-у, гуммозница, поносница, дристополетница!!! Бежи в кандей, спасай свою дешевую жизнь! Сейчас я тебя обработаю начисто!
   Она от меня как рванет. Я за ней. Она бежит и ревет – та еще комедия! Пригнал ее в пердильник, запер в одиночку:
   – Посиди, – говорю, – девка, охолонись!
   И пошел к себе. Снял тапочки, лег, а спать неохота. Я лежу и думаю: все-таки она в меня здорово врюхалась, раз выкидывает такие коники… С кем я вращался до этих пор? Твари, двустволки, продажная любовь! Разве они способны на сильное чувство? Сколько ж так можно жить – менять харево на варево? Может, я теряю свой золотой шанс?
   Утром встаю, топаю в ШИЗО. Набрал с собой бациллы, сладкого дела, мандрабеляшки, сую ей в кормушку:
   – На, принимай передачку!
   Она на меня шары выкатила, а у самой от слез на щеках грязные полоски. Засмеялся я:
   – Эх ты, богиня джунглей! Иди умойся, я тебе полотенце с пацаном пришлю.
   А сам пошел в санчасть.
   Я всегда знал, с кем кусь-кусь, а с кем вась-вась: с ходу дотолковался, и в тот же день Вику суют в этап на сангородок. Надо было убрать ее с ОЛПа, пока не завели дела.
   Вика кричит:
   – Шурик, я твоя навеки. Жди меня.
   Она уехала, а я, Юрок, – ты поверишь? – совсем охуел. Всю дорогу мысли про нее. Думаю, может, она, сучка, там подвернула кому-нибудь?..
   Умер Валерий Семенович Фрид в 1998 году. Помню панихиду в Доме кино и рыдающего Юлия Гусмана…
   Ну а в 1981 году Дунский и Фрид еще живы. Они часто приезжают в Баку, инспектируют работу Юлия Гусмана. Ведь есть в фильме подводные камни: он весь построен на японском боевом искусстве – карате. Вид спорта скандальный для тех лет.
   Для того, чтобы как следует разобраться в этой борьбе, Юлику пришлось создать Федерацию карате Азербайджана.
   История развития этого вида спорта в Советском Союзе очень занимательна.
   Работа над фильмом началась в 1980-м, через два года после того, как карате было признано официально. Но разрешены были только так называемые «официальные» секции, утвержденные Спорткомитетом СССР. Все остальные признавались подпольными. В 1981 году в целях ликвидации таких подпольных секций карате были введены статьи в Административный и Уголовный кодексы РСФСР и союзных республик. Эти статьи предусматривали ответственность за «нарушение правил обучения спортивному карате» и за «самовольное обучение карате». В 1983 году карате было окончательно запрещено и стало на территории всего СССР подпольным.
   Вот при таком отношении к этому боевому искусству Юлий Гусман начал создавать Федерацию карате Азербайджана.
   Сам он стал заместителем председателя федерации, поскольку председателем мог быть только азербайджанец. Была такая игра во всех республиках – первый человек должен быть коренной национальности, второй – русский (или еврей, в виде исключения).
   Меня назначили ответственным секретарем федерации.
   Так на наших глазах азербайджанское карате было легализовано.
   Чтобы самому разобраться в этом восточном единоборстве, Юлик придумал секцию карате только для своих друзей. Три раза в неделю мы собирались приятной компанией в репетиционном зале Азербайджанского театра музыкальной комедии, в котором Гусман был художественным руководителем. Здесь, ведомые нашим сэнсэем Аббасом Кязимовым, мы изображали из себя Брюса Ли, Чака Норриса и Джеки Чана…
   Чтобы еще глубже разобраться в тонкостях этой борьбы, мы с Юлием Гусманом два раза выезжали на чемпионаты СССР по карате.
   Первый прошел в Ташкенте в 1981 году, второй – в Таллине в 1982-м. Третий – в 1983 году в Волгограде – был последним и прошел без нас.
   В Ташкенте чемпионат проходил в феврале. Всю делегацию из Азербайджана – спортсменов, которые участвовали в чемпионате, и нас с Юликом в качестве руководителей делегации – запихнули в гостиницу где-то на самой окраине города.
   Юлий страшно переживал, что нас так ужасно разместили. Ладно спортсмены, – они могут жить где угодно, но он был уже очень известным человеком не только в Азербайджане, но и во всем СССР… И чтобы жить в этой дыре!
   Юлик бухтел, дымился, срывал на мне злость, – его бесило, что он не может найти решения. Наконец он попросил меня что-нибудь придумать.
   Я отправился на знаменитый ташкентский Алайский базар и купил там два килограмма гранатов. Там же приобрел авоську, в которую и сложил фрукты.
   Для тех, кто не жил в Советском Союзе, объясню, что авоська – это такая примитивная сетчатая, сплетенная из обычной веревки хозяйственная сумка для продуктов. Ее очень удобно было держать в кармане, но носить продукты в ней было не очень, мягко говоря, престижно.
   И вот с такой авоськой с гранатами я и отправился в Ташкентский обком партии.
   Итак, шел 1981 год – расцвет застоя и коррупции в СССР. Но то, что происходило в те годы в Узбекистане, не снилось ни одной другой республике. У власти был Шараф Рашидов. Все продавалось и все покупалось. Уже во времена перестройки нам стало известно, что в республике покупались не только должности, но и звания.
   Например, первый секретарь Хорезмского обкома партии Худайбергенов за обещание присвоить ему звание Героя Социалистического труда передал Рашидову полтора миллиона рублей. Но Рашидов в 1983 году скончался. Деньги пропали. Худайбергенов не успокоился и занес еще полмиллиона рублей следующему после Рашидова первому секретарю ЦК КП Узбекской ССР Инамжону Усманходжаеву. Тот деньги взял, но максимум, что мог сделать, – добиться, чтобы Худайбергенова наградили орденом Ленина…
   Вот в такой сложной политической обстановке я пришел в Ташкентский обком партии.
   На вопрос, куда я иду, сказал, что к первому секретарю Ташкентского областного комитета Компартии Узбекской СССР Мирзамахмуту Мирзарахмановичу Мусаханову. Такие сложные фамилию, имя и отчество я узнал у продавца гранатов на Алайском базаре и так крепко заучил, что помню их спустя много лет.
   Удивительно, но меня пропустили. Сегодня вот так свободно нельзя пройти даже к чиновнику рангом на десять ступеней ниже. Другое было время…
   В приемной я представился и сообщил, что приехал с гостинцем от первого секретаря Бакинского горкома партии Вагифа Алиовсатовича Гусейнова. Мусаханову было доложено, и он меня принял!
   Войдя в кабинет, я радостно пошел к столу, за которым сидел пожилой смуглый узбек. Он смотрел на меня напряженно, пытаясь понять, чего я хочу.
   – Здравствуйте, Мирзамахмут Мирзарахманович! – радостно сказал я. – Это вам от Вагифа Алиовсатовича.
   И я, широко и радушно улыбаясь, протянул товарищу Мусаханову авоську с гранатами.
   В чем был смысл моей авантюры?
   Мой расчет был на то, что я был уверен – не станет узбек звонить своему бакинскому коллеге. Так что я мало чем рисковал. А если и позвонит потом, чтобы поблагодарить, – ну и что? Главное здесь было не зарваться – не попросить чего-то такого, от чего хозяин Ташкента мог бы занервничать. Скажем, не попросить денег, или джульхир (очень дорогой ковер ручной работы с длинным ворсом), или знойную девушку на ночь. Конечно, все это он мог бы легко достать, но тогда бы быстро выяснилось, что я не только не делегат от Вагифа Алиовсатовича, а вообще самозванец, что было бы весьма неприятно. Ведь я не только не знал Вагифа Алиовсатовича Гусейнова, но даже ни разу его в глаза не видел…
   – Что вы делаете в Ташкенте? – вежливо спросил меня Мусаханов, несколько брезгливо отодвинув авоську в сторону. Уже задним умом я сообразил, что азербайджанские гранаты своим внешним видом отличаются от узбекских. Опытный человек это должен был бы заметить…
   Я рассказал секретарю обкома о чемпионате по карате (он, естественно, был в курсе), а также о том, что мы с Юлием Гусманом не очень хорошо размещены.
   – Больше нет никаких проблем? – поинтересовался он. Мне показалось, что слегка нервничает.
   – В остальном вроде все нормально.
   Мой собеседник облегченно выдохнул. Ясно было, что для него нет в этом бушующем мире более простой задачи, чем дать нам хорошую гостиницу, – ведь он хозяин всех этих гостиниц.
   При мне он нажал на селекторе кнопку и распорядился поселить нас с Гусманом в лучшей гостинице Ташкента «Узбекистон». Причем, как самых дорогих гостей столицы – бесплатно, за счет города.
   Хорошо помню, как я уходил из его кабинета. Почему-то мне казалось, что хозяину города будет приятно, если я уйду, не поворачиваясь к нему спиной. Я представил, что начальник города – шах, а я – его визирь. Стараясь не рассмеяться, пятился к дверям, бесконечно благодаря и помахивая головой, как лошадь на водопое…
   Узнав о результатах моего похода в обком партии, Юлик только руками развел. И даже сказал, что сам Остап Бендер похвалил бы меня за эту авантюру.
   В тот же день мы переехали в люксовые номера «Узбекистона». Статус Гусмана был восстановлен…
   В Ташкенте мы с Юликом пришли в гости к Яну Лифицу. Сейчас, наверное, мало кто помнит это имя. А в конце шестидесятых оно гремело по всему Советскому Союзу. Ян Лифиц был капитаном команды КВН Ташкентского политехнического института. Одним из самых ярких капитанов за всю историю клуба. Играл он в сезонах 1968 и 1969 годов. В 1968 году был награжден «Стулом Остапа» как непобедимый капитан Международного союза КВН. В матче со сборной Риги он вышел на конкурсе капитанов против Юрия Радзиевского, ныне миллионера, живущего в США. Лифиц унес Радзиевского на ноль. Просто раздавил. Съел. Убрал.
   Ян вышел на сцену и стал говорить примерно следующее: «Я тебе РАДзиевский! Ты мне БРАТзиевский! Поедем в ГРАДзиевский!». Что-то такое, абсолютно уничтожившее будущего миллионера.
   Конкурс капитанов безоговорочно выиграл Лифиц.
   Утверждают, что после игры, которую в итоге выиграли рижане, Юрий Радзиевский подошел к Яну Лифицу и извинился перед ним за победу своей команды.
   Вот к этому Яну мы и пришли с Юлием Гусманом.
   Дверь нам открыл невысокого роста лысоватый человек. Было видно, что к встрече в доме готовились – стол накрыт, возбужденные дети бегают по квартире, – все же принимали Юлия Гусмана.
   Ян рассказал, что работает в НИИ, получает 150 рублей минус подоходный налог, отвечает в своей организации за политинформацию и раз в неделю выпускает стенную газету.
   – Да, я еще на радио иногда подрабатываю, – вдруг вспомнил он и виновато улыбнулся. – Правда, внештатно…
   Еще учась в школе, я смотрел на него и страшно завидовал. Какая у него интересная жизнь, думал я. Умница, любимец женщин. И вся страна любила его.
   Мы немножко выпили, вспомнили прошлое, и Ян заплакал… Говорят, что сейчас Ян Лифиц живет в Германии.
   К тому времени я уже работал корреспондентом газеты «Молодежь Азербайджана», в которую плавно перешел, честно отработав на железной дороге ровно три года. Все это было похоже на сказку. Ведь, учитывая мое небакинское прошлое, устроиться в газету было нереально. Но у меня уже появилось в Баку много друзей, и они помогали мне делать нехитрую карьеру журналиста.
   Моя новая работа была любопытна статусом корреспондента республиканской газеты. Пусть и молодежной. Но из-за любой критической заметки могли снять человека с работы. Потому, когда я приезжал в командировку в какой-нибудь район Азербайджана, меня встречали как большого начальника.
   Однажды меня послали в командировку в Шамхорский район. На перроне станции Далляр (а это в четырех километрах от Шамхора) меня встретил секретарь райкома партии, хотя по моему статусу встречать должен был комсомольский секретарь. Черная «Волга» привезла нас в ресторан, где уже были готовы шашлыки из осетрины и много водки. Конечно, я начал отказываться, но сопровождающий меня начальник был уж очень опытным…
   Через пару часов мы с секретарем, заметно повеселевшие, оказались на Шамхорском коньячном заводе, где первым делом у меня потребовали канистру. Узнав, что я без тары, очень удивились – обычно корреспонденты со своей тарой приезжают!
   Что было дальше, помню смутно. Очнулся почему-то в другом городе – Кировабаде (сейчас это Гянджа) на какой-то райкомовской даче в окружении шашлыков. Рядом стояла 10-литровая канистра коньяка.
   Вот так мы ездили в командировки…
   Когда-нибудь всякому счастью наступает конец, – как я уже говорил, из газеты мне пришлось вскоре уйти из-за неприличной пародии Александра Иванова на Булата Окуджаву.
   И тогда меня взял к себе на работу Рустам Ибрагимбеков, который был в ту пору первым секретарем Союза кинематографистов Азербайджана.
   К тому времени мы с ним были уже хорошо знакомы.

Рустам Ибрагимбеков

   Фильм получил Государственную премию СССР, и Рустам захотел устроить по этому поводу вечер-капустник для интеллигенции города.
   Местом проведения вечера выбрали театр русской драмы. Сценарий вечера Рустам попросил написать меня и одного из первых авторов КВН, известного бакинца Виталия Колмановского.
   Виталий, или Вика, как все его называли, сейчас живет в Америке – как и многие бакинские евреи, он давно уже иммигрировал из Азербайджана…
   Специально для этого капустника придумали листовки, которые должны были получить все гости вечера. На листовке были изображены все лауреаты Государственной премии за фильм «Допрос», а это семь человек – автор сценария Рустам Ибрагимбеков, режиссер Расим Оджагов, актеры Александр Калягин, Шафига Мамедова, Гасан Мамедов, оператор Рафик Камбаров и художник Фикрет Багиров. Против каждой фотографии был помещен комментарий в стиле оперативных сводок милиции. Например, про Александра Калягина было написано, что он скрывается от правосудия, переодеваясь в женщину.
   Фильм Виктора Титова «Здравствуйте, я ваша тетя» вышел на экраны несколько лет назад, и все, конечно же, хорошо помнили переодевания Калягина в тетушку-миллионершу донну Розу д’Альвадорец, безутешную вдову дона Педро из Бразилии…
   Кроме того, мы придумали пригласительные билеты в виде повестки на допрос. Взяли реальную повестку прокуратуры и сделали именные приглашения:
   «Гражданин! Вам надлежит явиться 11 января сего года в помещение Театра русской драмы на “Допрос”. Вызываетесь в качестве свидетеля. Явка строго обязательна».
   Эти листовку и приглашения нужно было отпечатать типографским способом, но ни одна типография не бралась за это дело – слишком сомнительным был текст для тех лет… И тогда Рустам понес текст на утверждение в… ЦК КП Азербайджана. Там посмеялись, дали добро и позвонили в типографию издательства «Коммунист»: «Все нормально, интеллигенция отдыхает, печатайте!».
   Вечер имел громадный успех. Зал Театра русской драмы, вмещающий восемьсот человек, был переполнен – по нашим подсчетам, зрителей было не менее двух тысяч: очень солидные люди сидели в проходах прямо на полу…
   С тех пор мы с Рустамом Ибрагимбековым общались регулярно.
   Рустам, безусловно, легендарный человек. Хотя он автор сценариев более чем к 40 фильмам, в том числе и к михалковским «Урга. Территория любви» («Золотой лев» в Венеции, 1991) и «Утомленные солнцем» («Оскар», 1994), помнят его и узнают чаще всего как соавтора сценария к фильму «Белое солнце пустыни».
   В связи с этим приведу только один пример. Недавно мы поужинали вместе с ним в одном ялтинском ресторане, а потом, как водится, попросили счет. К нам подошел метрдотель и важным голосом сообщил, что для автора фильма «Белое солнце пустыни» все бесплатно. Заметьте – после выхода фильма прошло более сорока лет!
   Рустам живет красиво – красиво дружит, красиво любит, красиво принимает гостей. Все известные гости Баку в первый же вечер были у него дома. На столах – самая вкусная еда, самые качественные напитки. Много раз сам бывал у него в гостях и был свидетелем этой красивой жизни.
   Помню приезд в Баку Жванецкого, Карцева и Ильченко. Михаил Михайлович только заикнулся о раках (тогда его миниатюра о раках была очень популярной), как Рустам тут же послал нескольких актеров русской драмы на Кубинку, где ночью можно купить все – от пистолета до редких деликатесов.
   Но за этим умением Рустама красиво жить стоит напряженный труд и редкая работоспособность. Ведь помимо сценариев он написал два десятка пьес, которые шли более чем в ста театрах Советского Союза, издал два десятка книг… Когда он все это успевал, непонятно. А ведь Рустам Ибрагимбеков еще руководил Союзом кинематографистов Азербайджана!
   Рустам получил очень качественное кинематографическое образование – сначала окончил Высшие сценарные, затем и Высшие режиссерские курсы.
   На Высших сценарных вместе с ним училась такая компания, что и Царскосельскому лицею впору было бы позавидовать – Грант Матевосян, Резо Габриадзе, Владимир Маканин, Тимур Булатов, Андрей Битов…
   В Союзе кинематографистов Азербайджана Рустам поручил мне увлекательнейшую работу – во-первых, я должен был сопровождать всех знаменитых кинематографистов, приезжавших в Баку, во-вторых, он назначил меня ответственным за ночные просмотры зарубежных фильмов.
   Для сопровождения гостей мне выдавалась определенная сумма денег. Я наладил контакты с самыми «вкусными» ресторанами Баку и всего Апшеронского полуострова и возил туда гостей нашей гостеприимной солнечной республики.
   Работа была хоть и интересной, но тяжелой. Приходилось много пить. Гости, как правило, просили возить их на утренний хаш.
   Помню, как с великим аварским поэтом Расулом Гамзатовым мы сели за хаш в семь утра, а очнулся я вместе с ним ближе к полуночи уже в каком-то другом ресторане.
   Говорили, что Расул сам ничего не пишет, что он нашел двух великих русско-еврейских переводчиков Наума Гребнева и Якова Козловского, которые и оформляли его мысли в прекрасные стихи.
   Ходил даже такой анекдот: «Как-то звонит Гамзатов своему постоянному переводчику Науму Гребневу и говорит: «Наум, дарагой, слушай, вот я так представил себе сейчас. Летят птыцы, да? А они никакие не птыцы, а солдаты, панымаишь?..» Гребнев говорит: «Все понял, Расул Гамзатович!». Берет ручку и пишет: «Мне кажется порою, что солдаты, / С кровавых не пришедшие полей, / Не в землю нашу полегли когда-то, / А превратились в белых журавлей…».
   Не знаю, как его стихи случались на самом деле… Но был Расул ярким человеком. Уровень его общения достоин был уровня его поэзии, пусть и в переводах великих русских евреев. После пятнадцатой рюмки и трех тарелок хаша он сказал мне: «Я буду лететь из аэропорта любви в аэропорт любви, но умру, так и не долетев до заветного аэропорта».
   – Гениально, Расул Гамзатович! – прослезился я, понимая, что неумолимо пьянею. – Я запишу, с вашего разрешения.
   – Записывай! – великодушно махнул рукой Расул.
   О второй моей обязанности в Доме кино стоит рассказать особо. Несколько раз в году в республиканские союзы кинематографистов привозили новые зарубежные фильмы.
   Это была одна из самых загадочных сторон деятельности Союза кинематографистов СССР. Фильмы эти официально не покупались, на них не было прав, и потому их возили тайно, а показы устраивались исключительно по ночам. Профессиональные советские кинематографисты должны были понимать, по какому пути развивается мировое киноискусство.
   Новые заграничные фильмы показывали не только в Москве, но и во всех региональных союзах кинематографистов. Для экономии возили картины не в один такой союз, а сразу в несколько. Мы попадали в так называемое кавказское кольцо, в которое входили, помимо азербайджанского, еще грузинский и армянский союзы.
   С фильмами обычно приезжали переводчик и киновед.
   Переводы были абсолютно дословными – если в фильме герой говорил кому-то, что сейчас засунет ему хуй в жопу, то именно такие замечательные слова и произносил переводчик. А в зале, кстати, торжественно сидели весьма почтенные женщины. Лично мне при этом было как-то не по себе…
   Попасть на эти просмотры посторонний человек не мог – в дверях Дома правительства, где находился Дом кино Азербайджана, стояла вооруженная милиция, у самого входа в Дом кино тоже стояла вооруженная милиция, а за всеми этим кордонами стоял я – ответственный за каждого вошедшего человека. Ведь только у меня был список людей, которых можно было приглашать на такие просмотры. Помимо кинематографистов, в него входили наиболее влиятельные и интересные люди города.
   Была в этом списке и Наргиз Халилова с мужем – именно так у меня было отмечено. Я ничего тогда не знал о Наргиз, но когда первый раз увидел ее, у меня перехватило дыхание. Я даже не понял, что произошло. А ведь Наргиз было уже под сорок. Описать ее красоту невозможно. Я никогда не видел женщин с такой фигурой, осанкой, и такими глубокими голубыми глазами. Еще не зная ее истории, я уже понимал, что передо мною – фам фаталь, роковая женщина.
   Жизнь Наргиз плотно обросла легендами. И где в этих легендах правда, где вымысел, разобраться уже невозможно. Например, до сих пор в Баку о ней говорят как об одной из самых красивых женщин Советского Союза. Как это проверить? Только поверить на слово, в том числе поверить и мне.
   В те времена Наргиз на полном серьезе не советовали выходить на улицу, поскольку она становилась причиной аварий – водители в массовом порядке отвлекались от управления машиной и смотрели не на дорогу, а на Наргиз.
   Утверждали, что в 17 лет она стала любовницей тогдашнего мэра Баку Алиша Лемберанского. Был ли Лемберанский любовником Наргиз или нет, не знаю, но именно он в начале 60-х годов назвал ее именем новое кафе на площади Фонтанов (это место в Баку называют «Парапетом»).
   Вскоре кафе «Наргиз» стало одним из самых популярных в городе – возникла даже традиция водить туда детей и угощать их молочным коктейлем за десять копеек.
   В 1961 году в Баку снимали «сухопутную» часть культового советского фильма «Человек-амфибия» (подводные съемки проводились в Крыму), и благодаря этому кафе «Наргиз» вошло в киноисторию – именно здесь была исполнена популярнейшая «Песенка о морском дьяволе», написанная композитором Андреем Петровым на стихи Соломона Фогельсона. Пела песенку лучшая джазовая певица тех лет Нонна Суханова, а кафешантанную певичку играла известная манекенщица Нина Большакова:
Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно,
Там бы, там бы, там бы, там бы пить вино!
Там, под океаном,
Мы трезвы или пьяны,
Не видно все равно!
Эй, моряк, ты слишком долго плавал,
Я тебя успела позабыть.
Мне теперь морской по нраву дьявол,
Его хочу любить!

   Удивительно, как цензура пропустила тогда эту песню, пропитанную духом «буржуазной морали»?
   Однажды в Ялте режиссер этого фильма Владимир Чеботарев рассказал мне, как спасал легкомысленную песенку от начальства – он сумел доказать, что эта песня написана специально для контраста: чистой и наивной жизни Ихтиандра противопоставлялся грязный и циничный мир чистогана.
   Жизнь самой Наргиз Халиловой оказалась слишком связанной с миром этого самого чистогана.
   Она познакомилась с одним из самых известных валютчиков Советского Союза и стала его женой. Рассказывали, что когда они шли ужинать в «Интурист», друзья выстраивались в две шеренги, и когда Наргиз с мужем входили в этот коридор, палили из ракетниц. А ведь на дворе был самый расцвет советской власти!
   Затем ее мужа арестовали в Москве с поличным (в его чемодане нашли невероятную для тех времен сумму – миллион рублей). Был суд, и его приговорили к смертной казни. Муж Наргиз дал какую-то невероятную взятку и сбежал в Америку (для советских реалий такая история была немыслима, но это факт). Говорят, что в Америку он плыл кораблем, завернутый в ковер, и первые двое суток его везли вниз головой. В Штатах он в ресторанной драке убил черного, и его опять приговорили к смертной казни. Естественно, в Америке откупиться не удалось, и муж Наргиз окончил свою жизнь на электрическом стуле.
   Советская система отыгралась на Наргиз – ее арестовали как соучастницу валютных преступлений (якобы однажды в Москве она расплатилась долларами) и дали восемь лет.
   Когда Наргиз почти отсидела срок, на зоне ее случайно увидел следователь КГБ, влюбился и сделал ей предложение. После выхода Наргиз на свободу они поженились. Ее новый муж был вынужден уволиться из органов. Он начал заниматься бизнесом и преуспел – стал одним из самых богатых людей города.
   Наргиз была из очень известной семьи – ее отец был двоюродным братом отца Муслима Магомаева. К тому же она была родственницей композитора Узеира Гаджибекова, автора первой азербайджанской оперы «Лейли и Меджнун». Это сыграло определенную роль в ее судьбе – выйдя из лагеря, Наргиз стала директором дома-музея Гаджибекова.
   В конце 90-х годов Наргиз умерла от рака крови в одной из московских больниц. Похоронена она на русском кладбище в Баку.
   Вот с такими людьми сталкивала меня работа в Союзе кинематографистов Азербайджана.
   Благодаря, конечно, Рустаму Ибрагимбекову.

ВГИК

   В частности, я приобрел и досконально проштудировал полную подшивку журналов «Искусство кино» начиная с 1956 года, когда главным редактором стала Людмила Погожева.
   На последних страницах журнала печатались данные обо всех фильмах, вышедших в советский прокат – название, автор сценария, режиссер, второй режиссер, актеры, – короче говоря, вся информация из титров картины.
   У меня была в те годы очень хорошая память, и я, многократно читая и перечитывая журнал, выучил всю эту советскую фильмографию наизусть.
   В результате я стал докой, «ходячей энциклопедией», и только один человек мог соревноваться со мною в знании фактологии советского кино – Гриша Гурвич.
   Но Гришка еще знал чуть ли не всех актеров советского кино! Память на лица у него была феноменальная.
   Иногда мы с ним «выступали» в паре.
   Сидя в какой-нибудь компании и смотря, допустим, фильм «Разные судьбы», я вяло произносил: «Композитор фильма – Никита Богословский». Гришка подхватывал: «Оператор – Михаил Кириллов». «Художник – Петр Пашкевич», – небрежно продолжал я. «На заднем плане – актер Леонид Сатановский из театра имени Станиславского», – позевывая, говорил Гришка. Я добивал: «Продолжительность фильма – 1 час 41 минута». Народ падал…
   Я часто бывал на киностудии «Азербайджанфильм» – смотрел, как снимаются фильмы, сам снялся в эпизоде картины Юлия Гусмана «Не бойся, я с тобой».
   В итоге кино меня захватило, и я решил поступать во ВГИК.
   У меня уже были написаны кое-какие рассказы, которые я показал Максуду Ибрагимбекову и он их одобрил. Эти рассказы я и послал на творческий конкурс, на удивление легко прошел его, и в июле 1981 года был вызван на экзамены во Всесоюзный государственный институт кинематографии на сценарный факультет.
   Шансов поступить было очень мало – у меня имелось три серьезных минуса: еврей, беспартийный и без блата. Против таких минусов удача не пляшет…
   Приехав во ВГИК, я получил койкоместо в старом вгиковском общежитии на улице Будайской в Мосгородке (Ростокино). На дверях одной из комнат общежития висела табличка, говорящая о том, что здесь когда-то жил Василий Шукшин.
   Общежитие было самым настоящим вертепом – такой интенсивности сексуальных контактов, сконцентрированных на сравнительно небольшой площади, я не видел нигде и никогда, ни до и ни после.
   Здание вибрировало двадцать четыре часа в сутки, любовью занимались не только в комнатах (в них жили по шесть человек, и все койки были постоянно заняты парами), но и в коридорах, на лестницах, под лестницами, на чердаках, на крыше, в подвалах, короче говоря – везде. Мало того, обнаженные совокупляющиеся тела активно осваивали и прилегающую территорию. У меня было стойкое ощущение, что вся земля в радиусе ста метров от стен общежития обильно пропитана спермой.
   Не буду злоупотреблять скабрезными рассказами, приведу только один весьма характерный случай из моей абитуриентской общежитской практики.
   Сижу я в своей комнате, читаю, никого не трогаю. Заходит девица. Роскошная. Ясно, поступает на актерский. В ходе светской беседы выясняется, что я ошибся – девушка окончила Пермское хореографическое училище и приехала поступать на режиссерский факультет. Почему не на актерский, спрашиваю? А там, говорит, одни бляди учатся. Бывшая балерина и будущий режиссер сразу же поинтересовалась – а не хочу ли я пойти с ней в баню помыться? Ну, отвечаю, отчего ж не сходить? Тем паче что студенты ВГИКа приучили ночных сторожей Астраханских бань пропускать остро нуждающихся в неурочное время. В ту ночь я многое узнал о балеринах…
   Секс, конечно, штука хорошая, но главным для меня было все-таки попасть в заветный вуз.
   Поступал я в сценарную мастерскую Людмилы Кожиновой и Василия Соловьева. Людмила (или Мила, как ее все до сих пор называют) Кожинова была женой Валентина Черныха, сценариста нашумевшего «оскароносного» фильма «Москва слезам не верит», а Василий Соловьев – автором сценария другого советского киношедевра: фильма Сергея Бондарчука «Война и мир» (по этому поводу ходила шутка, что Соловьеву очень повезло не только с режиссером, но и с соавтором – Львом Николаевичем). Кожинова и Соловьев, безусловные мэтры киносценарного цеха, очень хотели взять меня на курс – им понравились мои вступительные рассказы. Но мастера во ВГИКе решали далеко не все – абитуриентов в этом вузе ждали несколько тяжелейших этапов.
   Первые из них – три творческих тура: написать за шесть часов сценарий на заданную тему, составить рецензию на фильм, который еще никто не видел, и пройти собеседование.
   С первым туром проблем не возникло. Название темы, которая мне досталась, – «Внезапно наступило прозрение».
   И я описал реальную историю, которая случилась со мною в Баку.
   Мои друзья уехали в отпуск и оставили мне на попечение свою очень хорошую квартиру в центре города, на пятом этаже, с высокими потолками и просторным балконом. Однажды я вышел на лестницу, захлопнул дверь, а ключи оставил в квартире. Хорошо помню свои ощущения – дверь захлопывалась, словно в рапиде, а я провожал ее тоскливым взглядом. Все, что случилось со мной потом, Сергей Эйзенштейн смело мог бы описать в своем творческом манифесте «Монтаж аттракционов».
   Я пошел в мастерскую по изготовлению ключей и привел к злополучной двери слесаря, который сразу понял, что я не хозяин квартиры. Этот бдительный советский гражданин велел ждать его, якобы отправился делать ключ, а на самом деле сдал меня милиции. Приехали милиционеры с автоматами, меня повязали и привезли в отделение. И именно в этом нерадостном месте мне впервые в тот несчастливый день улыбнулась удача – начальник отделения, отец моего приятеля, узнал меня, пожурил за расхлябанность и отпустил с миром.
   Это, конечно, было замечательно, но проблему попадания в квартиру не решало. И я отправился уговаривать соседей сверху, чтобы они разрешили мне спуститься по веревке с их балкона на мой. Пока я уговаривал соседку (и ведь уже почти уболтал!), ее муж как настоящий советский бдительный человек вызвал… милицию. И я опять оказался в том же отделении перед тем же начальником, который меня снова отпустил, но жестко предупредил, что в третий раз уже точно меня арестует.
   Ситуация осложнялась тем, что ко мне должна была прийти девушка, а интимное свидание, которого я ждал с нетерпением, пропустить было невозможно.
   Решение пришло внезапно, как некое озарение. Из телефона-автомата я позвонил по номеру 01 и взволнованным голосом сообщил, что у меня в квартире пожар. Моментально с воющей сиреной примчалась пожарная команда, быстро убедившаяся, что никакого огня нет и не было.
   – Ага, ясно, ложный вызов, – констатировал старшина пожарного расчета. – Значит, вызываем милицию!
   Я отозвал старшину в сторону и объяснил ему, что родился в этом доме, здесь впервые произнес слово «мама» и именно мама на этом балконе учила меня первым буквам…
   – Мамой клянешься? – взволнованно спросил меня старшина.
   – Мамой клянусь! – ответил я, грустно опустив голову.
   Для азербайджанских пожарных слово «мама» – святое. И потому старшина дал команду выдвигать телескопическую лестницу.
   В это время к дому подошла моя девушка, выразившая желание пройти все испытания вместе со мною, и мы вместе полезли вверх по длинной, неприятно вибрирующей лестнице. Когда мы добрались до цели, я понял, что совершенно случайно указал пожарным не свой балкон – мой находился на этаж выше. Об этом я и сообщил старшине.
   На соседних балконах стали появляться соседи. Старшина поинтересовался у них, знают ли они меня.
   Соседи сказали, что видят меня в первый раз в жизни, а один из них напряг память и вспомнил, что видел мою фотографию на стенде «Их разыскивает милиция».
   Естественно, к дому вскоре подъехал милицейский кортеж во главе со знакомым мне начальником отделения.
   – Как же ты мог забыть ключ? – спросила меня девушка. – Посмотри внимательно в карманах.
   Я похлопал себя по карманам и, конечно, нашел там ключ.
   Ситуация накалялась. Служивые блокировали дом, подъезд и лестничную клетку, а мы с милой девушкой, не замечая милиционеров, пожарных и соседей, начали самозабвенно целоваться взасос прямо на балконе…
   За этот сценарный этюд я получил пять баллов.
   Следующий этап – рецензия на неизвестный фильм.
   Все абитуриенты гадали, напрягая фантазию, какой фильм привезут, но не угадал никто.
   Нам показали картину «Портрет жены художника» в постановке Александра Панкратова по сценарию Натальи Рязанцевой с Валентиной Теличкиной и Сергеем Шакуровым в главных ролях.
   Фильм мне не понравился. Но можно ли было его критиковать? Не уверен…
   Я хорошо знал все фильмы, поставленные по сценариям Рязанцевой, в числе которых были настоящие шедевры – «Крылья» Ларисы Шепитько, «Долгие проводы» Киры Муратовой, «Чужие письма» Ильи Авербаха. Наталья Рязанцева – известнейший, очень хороший сценарист, да и к тому же первая жена талантливейшего и безвременно ушедшего Геннадия Шпаликова…
   В итоге я все же написал критическую рецензию, а вечером пошел в гости к Юлию Дунскому и Валерию Фриду, которым рассказал о своем негативном отзыве на фильм.
   Как оказалось, выдающиеся драматурги советского кино дружили с Рязанцевой, и поэтому фильм более чем аргументировано защитили, а меня отругали за дилетантский и безответственный подход к оценке работы мэтра.
   Тем не менее и за рецензию я также получил пять баллов.
   И вот подошло время, на первый взгляд, самого простого, но при этом и самого опасного экзамена – собеседования.
   Собеседование, или, как его еще называют, коллоквиум – это выявление интеллектуальных возможностей и способностей человека. Как можно их выявить за пятнадцать минут разговора, мне непонятно до сих пор. Но во ВГИКе были свои приемы раскрытия талантов – например, дать абитуриенту совершенно неожиданное творческое задание и оценить его реакцию.
   Одной девушке, поступавшей на актерский факультет (ну вы помните – это там, где учатся одни бляди), сказали: «В этой комнате разгорается пожар! Действуйте!». Девушка подбежала к одному из преподавателей, спихнула его со стула, этим стулом разбила окно, вскочила на подоконник и начала истошно вопить: «Пожар! Помогите! Спасите!». Окно потом застеклили, а девушку, естественно, приняли.
   Я поступал на сценарный факультет, где на собеседовании таких экстравагантных творческих задач не ставили, зато задавали каверзные узкопрофессиональные киноведческие вопросы.
   И меня явно хотели завалить.
   Одним из членов комиссии был выдающийся сценарист Евгений Иосифович Габрилович. Человек очень совестливый, он все понимал и сидел молча, с низко опущенной головой. Потом он станет одним из моих мастеров, я буду ездить к нему в Дом ветеранов кино в Матвеевском и читать свои сценарии. А его сын, замечательный режиссер документального кино Алексей Габрилович, даст мне в 1995 году рекомендацию для вступления в Союз кинематографистов России.
   Сначала все шло хорошо – советскую фильмографию я знал, подозреваю, лучше тех, кто мне такие вопросы задавал, и на все вопросы комиссии отвечал довольно легко.
   И вот тут-то и подкрался, как любил говорить Валерий Семенович Фрид, пиздец в виде комбинации из трех «простых» вопросов, которые я, конечно, хорошо запомнил.
   – Кто ваш любимый грузинский сценарист?
   – Резо Габриадзе.
   Ладно, с этим вопросом еще можно было согласиться.
   – Отлично! Назовите первый фильм, снятый по его сценарию.
   – «Необыкновенная выставка».
   Вопрос для меня был легким, но почему я должен был знать именно первый фильм? Что-то меня насторожило.
   – Превосходно! А как назывался сценарий?
   Вот это и был «пиздец».
   Фильм Эльдара Шенгелая, снятый в 1968 году, я помнил прекрасно.
   Молодой скульптор Агули Эристави (его роль исполнил Гурам Лордкипанидзе) получил в подарок глыбу белоснежного паросского мрамора. Агули мечтает высечь из этой глыбы вдохновенную скульптуру «Весна», но ему некогда заниматься высоким творчеством – нужно кормить семью и делать надгробные памятники, постепенно заполняющие местное кладбище.
   И вот однажды подвыпивший скульптор оказывается на этом кладбище, видит свою «необыкновенную выставку» – одни безобразные бюсты до горизонта – и понимает, что жизнь не удалась…
   Я почувствовал, что теряю сознание. Я вспомнил этот фильм, вспомнил досконально, подробно, буквально по кадрам… Но я не знал ответа на этот коварный вопрос! Ситуация точь-в-точь как в популярном анекдоте тех лет: «Еврея на экзамене спрашивают: “Сколько человек погибло в Великой Отечественной войне?”. Еврей отвечает: “20 миллионов”. – “Очень хорошо! А теперь назовите всех поименно!”».
   Я закрыл глаза, чтобы не расплакаться.
   Ответить «Не знаю» нельзя! А что отвечать?
   Время идет, дальше молчать и тянуть резину уже невозможно – комиссия ждет и начинает терять терпение. А что отвечать-то? Я не знаю, как назывался сценарий! Откуда мне знать – ведь этот сценарий даже никогда не публиковался! Или публиковался?
   И вот тут со мной произошло, простите за пафос, чудо прозрения. Я вдруг четко воспроизвел в памяти номер журнала «Искусство кино» пятнадцатилетней (!) давности. Именно тот номер, где и был опубликован сценарий Резо Габриадзе. Страницы сами раскрылись передо мною, и я увидел название сценария, напечатанное характерным наклонным «оттепельным» курсивом: «Паросский мрамор».
   – Паросский мрамор, – сказал я и встал со стула.
   Далее со мною что-то произошло – усилие, которое я предпринял, чтобы вспомнить название сценария Резо Габриадзе, видно, не прошло даром. Я сделал несколько шагов в сторону приемной комиссии и произнес неожиданную для себя фразу:
   – Если вы зададите хотя бы еще один вопрос, я прямо отсюда пойду в ЦК КПСС, со всеми вытекающими для вас последствиями!
   В какой бы я пошел ЦК КПСС? Кто бы меня подпустил туда ближе, чем на километр? Меня бы застрелили на подступах к Старой площади!
   Неожиданно Габрилович поднял голову и зааплодировал.
   Я кивнул комиссии и четким строевым шагом адъютанта Его превосходительства в исполнении Юрия Соломина вышел из аудитории…
   За собеседование я тоже получил пять баллов. У меня в экзаменационном листе пятнадцать баллов из пятнадцати возможных.
   Дело сделано?
   Увы, нет, – впереди были еще общеобразовательные экзамены.
   Валерий Семенович Фрид внимательно следил за моим поступлением (вернее, непоступлением). И он сразу после собеседования с уверенностью бывшего зэка предсказал: «Поведения на собеседовании они тебе не простят – на общеобразовательных тебе пиздец!».
   Как ни странно, я все сдал довольно прилично. Хотя валили нещадно. Где была «пятерка» – ставили максимум «четверку». А других, блатных, включая детей знаменитостей, вытаскивали за уши.
   Например, вместе со мной поступала дочь Виктории Токаревой Наташа. Когда вывесили на всеобщее обозрение оценочный лист, все увидели, что ей поставили двойку за сочинение. Этот лист висел в фойе ВГИКа целый час. Но потом появилась Виктория Самойловна Токарева, маститый автор «Джентльменов удачи» и «Мимино» (бесспорно, выдающихся фильмов), быстро оценила ситуацию, фырча от возбуждения, влетела в кабинет тогдашнего ректора ВГИКа Виталия Николаевича Ждана, и кабинет заходил ходуном, как избушка разбойников в мультфильме «Бременские музыканты».
   Через несколько минут в фойе спустилась девушка из приемной комиссии и исправила двойку Натальи на тройку…
   Теперь, задним числом, я могу понять эту ситуацию – мой сын Кирилл, выпускник школы 2012 года, тоже решил было поступать во ВГИК. И, получи он двойку по какому-либо экзамену, я бы, может быть, тоже ворвался к ректору и стал доказывать ему, что мой сын не может получить двойку, поскольку он редчайший талант, что он из киношной семьи. Но потом Кирилл передумал туда поступать, и мне не пришлось беспокоить нынешнего ректора ВГИКа…
   Но тогда, в 1981 году, эта вопиющая несправедливость меня, как говорится, зацепила, и я, почти как Виктория Токарева, ворвался к ректору.
   Виталий Николаевич мягко произнес: «Молодой человек, у нас творческий вуз, поэтому что мы хотим, то и делаем. Пожалуйста, покиньте кабинет».
   Я покинул и кабинет Ждана, и Москву, и вернулся в Баку несолоно хлебавши.
   Мне стало понятно, что эту систему я в одиночку перешибить не готов. Нужны были другие ресурсы, и я начал их искать.
   В Советском Союзе получить кинематографическое образование можно было в двух учебных заведениях – помимо ВГИКа, были еще Высшие двухгодичные курсы сценаристов и режиссеров при Госкино СССР.
   Поступить на эти курсы могли только люди, уже имеющие высшее образование.
   Но поступить туда было еще сложнее, чем во ВГИК.
   Существовал, правда, один верный путь для попадания на курсы, но для меня, увы, недоступный – со стопроцентной гарантией поступали люди, имеющие направление от национальных республик. Но как я мог получить такое направление? Я ведь не только не азербайджанец, но и вообще не бакинец.
   К 1982 году лишь один человек из Азербайджана – еврей по национальности – получил такое направление. Но для этого понадобилось специальное решение ЦК компартии Азербайджана. И этим человеком был… Юлий Гусман.
   Однако в отличие от меня он был коренным бакинцем, легендарным капитаном КВН, сыном знаменитого профессора Соломона Гусмана…
   И тем не менее я такое направление получил.
   Помог Рустам Ибрагимбеков, который следил за моим поступлением во ВГИК и переживал мои неудачи, как собственные.
   Направление от республики должны были подписать три человека – первый секретарь Союза кинематографистов (Рустам Ибрагимбеков), первый секретарь Союза писателей (Анар) и председатель Госкино (Азад Шарифов).
   Рустам, по сути, совершил невозможное – он лично договорился со всеми подписантами, и перед поступлением на курсы в моих руках была невероятная бумага, подтверждающая, что я направляюсь на учебу от Азербайджана как национальный кадр.
   С такой бумагой я не мог не поступить. А сценарную мастерскую в 1982 году набирал Валерий Семенович Фрид, который, естественно, был моим сторонником. Так что я должен был поступить не со стопроцентной гарантией, а с двухсотпроцентной.
   И все же я не поступил.
   Сволочи, ведавшие приемом на курсы, поняли, что меня не остановить, и нашли единственно возможное решение – вообще не допустить меня к экзаменам. Безо всяких объяснений.
   Директором курсов была Ирина Кокорева. Бессовестная, как вся советская власть. Кокорева бегала от меня как зайчиха, но я ее выследил, буквально вцепился в нее и заявил: «Пока не скажете, от кого получили команду, не отпущу». Сказала, никуда не делась.
   Команду дал Анатолий Богомолов – тогдашний главный редактор Госкино СССР по художественным фильмам, бывший комсомольский чиновник. Один из тех, кто всегда при власти – то в ЦК КПСС, то на радио, то на телевидении, то в АПН. В 1980 году Богомолов пришел в Госкино и сразу же прославился – тем, что начал травить Ролана Быкова во время его работы над «Чучелом».
   Что я мог сделать?
   Состояние у меня было ужасное, и я не придумал ничего лучшего, чем поехать на Аллею космонавтов в районе ВДНХ. Почему-то мне казалось, что там я встречу какого-нибудь космонавта, расскажу ему все, и он мне немедленно поможет.
   Почему я был таким наивным? Ведь было мне уже 27 лет, я много чего видел и испытал. Трудно сказать… Но и сейчас, став значительно старше, я зачастую после очередной нанесенной мне обиды мечтаю выйти на улицу, чтобы встретить большого начальника, который накажет незаслуженно унизивших меня чиновников…
   В тот день ни один космонавт на одноименную аллею не вышел. И тогда я почему-то поехал в Дом кино на Васильевской улице. Машинально произнес на проходной, что у меня личное письмо первому секретарю правления Союза кинематографистов СССР Льву Александровичу Кулиджанову. Был немедленно пропущен. Зашел в ресторан, заказал самый популярный здесь салат из маргеланской редьки и двести граммов водки. Уже заканчивая свой неожиданный обед, увидел в соседнем кресле забытый кем-то справочник Союза кинематографистов СССР. Механически открыл эту замечательную книгу, начал читать и наткнулся на домашний адрес выдающегося актера Михаила Андреевича Глузского.
   Дальше я делал все как во сне.
   Запомнил адрес, дошел до «Белорусской», спустился в метро и поехал на станцию «Аэропорт», в районе которой, как и многие другие известные кинематографисты, жил Михаил Глузский.
   До сих пор не понимаю, почему поехал именно к нему. Видимо, Глузский своими ролями внушил мне стойкое ощущение, что он основателен, честен и порядочен.
   Приехал, отыскал дом, зашел в подъезд, поднялся по лестнице, позвонил.
   Открыла пожилая женщина, как я потом узнал, супруга Глузского, Екатерина Павловна.
   – Михаил Андреевич дома?
   – Дома.
   – Можно с ним поговорить?
   – Можно, проходите.
   Вышел Михаил Андреевич.
   Я начал сбивчиво рассказывать ему про курсы, про Богомолова, про вопиющую несправедливость…
   Глузский внимательно слушал, а потом сказал: «Ну поехали».
   Я думаю, сейчас таких людей уже нет. Пытаюсь поставить себя на его место – кто-то сегодня звонит мне в дверь, рассказывает какую-то слезливую историю, просит помочь… Не уверен, что я бы сказал этому человеку: «Ну поехали». Наверняка захотел бы его аккуратно, без скандала, выпроводить…
   Мы вышли на улицу. Напротив подъезда был сеточный гараж, из которого Глузский вывел свои «Жигули», и мы поехали в Госкино. Там он попросил меня подождать и вошел в здание. Вернулся через полчаса растерянный, в глаза мне не смотрит.
   – Ну что там, Михаил Андреевич?
   – Не могу ничего сказать, но вам лучше поехать домой. На курсы вас не примут.
   – Потому что я еврей?
   – Вы сами все понимаете. Поверьте, мне очень стыдно из-за всей этой истории.
   Я поблагодарил Михаила Андреевича и попросил его еще об одной услуге – заказать мне прямо сейчас пропуск в Госкино.
   Глузский скептически покачал головой:
   – Хотите пробиться к Богомолову? Не советую. Он вас, во-первых, не примет, а во-вторых, даже если вам и удастся его повидать, скажет такое, что нанесет вам глубокую психологическую травму.
   Тем не менее я настаивал.
   Глузский заказал пропуск, виновато попрощался и уехал…
   Михаил Андреевич Глузский умер в 2001 году.
   Примерно за год до этого я увидел его на каком-то мероприятии. Подошел, поздоровался, спросил, помнит ли он меня. Михаил Андреевич улыбнулся и сказал, что, конечно же, знает меня по телевидению и что очень любит смотреть мою передачу.
   – А вы не помните, как я пришел к вам в 1982 году, и вы поехали со мною в Госкино?
   – Нет, извините, не помню. Ко мне многие приходили…
   …В Госкино я нашел кабинет Богомолова и, невзирая на крики секретарши, прорвался к нему. Передо мною сидел сухонький человечек в очках и смотрел на меня как на насекомое.
   – Немедленно выйдите из кабинета! Я вас не приглашал!
   Я подошел к столу.
   – Вон из кабинета! Я сейчас милицию вызову! Мало того, что вы Глузского настропалили, так еще тут безобразничаете!
   – На каком основании вы дали команду не допускать меня к экзаменам на курсы?
   – Я не обязан перед вами отчитываться! Вон отсюда!
   – Пока не скажете, не уйду! Вызывайте милицию!
   Богомолов, видимо понял, что я действительно не собираюсь уходить. Он вдруг успокоился и с улыбочкой откинулся на спинку кресла.
   – Запомните, – произнес он медленно, с расстановкой, – меня зовут Богомолов Анатолий Васильевич. И пока я сижу в этом кресле, а сидеть в нем я собираюсь очень долго, вы не поступите ни на Высшие курсы, ни во ВГИК!
   И я, как видите, запомнил эти слова.
   А Богомолов Анатолий Васильевич действительно просидел в кресле в Госкино долго, лет десять. Потом его устроили вице-президентом Интерфакса, затем начальником Управления периодической печати Министерства печати. Подозреваю, что везде гадил, как мог. Хочу, чтобы меня правильно поняли: я не свожу счеты с Богомоловым, я просто не могу простить ему слез моей матери.
   Она так горько плакала, когда я рассказал ей о том, что у меня в Москве есть могущественный враг, стоящий на пути моей мечты о поступлении на Высшие курсы или во ВГИК…
   Много лет спустя я рассказал эту историю ректору Высших курсов сценаристов и режиссеров Андрею Герасимову, который руководил ими с 2001 по 2010 год.
   Андрей подошел ко мне, достал из кармана значок, который дают выпускникам Высших курсов, и прикрепил мне его на грудь.
   – Считай, что ты наш выпускник, – сказал он. – Это я тебе как ректор говорю…
   А тогда я вернулся в Баку и понял, что мой бакинский период закончился. Мне казалось, что я не оправдал надежд людей, которые сделали мне направление от республики. И хотя Рустам Ибрагимбеков меня успокаивал, говоря, что нет во всем этом моей вины, но что-то во мне надломилось…
   Жаль было уезжать из Баку, который так много мне дал, подарил друзей на всю жизнь, закалил мой характер… Я полюбил этот город навсегда. Полюбил этот пронизанный солнцем бакинский воздух. Эти ароматы набережных вечеров. Эти утопающие в песке апшеронские пляжи, в которых есть что-то непередаваемо-спокойное и вечное, когда распластывается над головою солнце и застывает так, а ты идешь, нарушая идеально гладкую влажную песочную дорожку, замечая, как она выравнивается за тобою накатившей многоступенчатой волной, и останавливаешься вдруг, пораженный…
   Короче говоря, я уехал из Баку в Симферополь, к родителям.
   В том же 1982 году, но уже из Крыма, я опять приехал поступать во ВГИК.
   Набирали мастерскую Евгений Григорьев, который прославился сценарием к фильму Михалкова-Кончаловского «Романс о влюбленных», и Вера Тулякова – вдова известного турецкого поэта Назыма Хикмета.
   Абсолютно та же история – пятнадцать из пятнадцати за сценарий, рецензию и собеседование. И вновь рассказ Ждана о том, что ВГИК – творческий вуз…
   В 1983 году – очередная попытка во ВГИКе.
   Набирал мастерскую Александр Александров – автор сценария культового фильма «Сто дней после детства» (в этой картине Сергея Соловьева впервые на экранах появилась красавица Татьяна Друбич). Александр Леонардович очень хотел, чтобы я поступил к нему. Но и он тоже ничего не мог сделать. Я вновь набрал пятнадцать из пятнадцати на творческих турах. И вновь не поступил. И снова выслушал рассказ ректора ВГИКа Виталия Ждана о том, что у них творческий вуз… Разница была лишь в том, что я постепенно становился известным во ВГИКе человеком. «А, это тот, который?..»
   И когда я приехал поступать во ВГИК в 1984 году, я уже был почти легендой.
   Я знал всех, все знали меня.
   Конечно, я не стал рекордсменом по количеству поступлений – был такой парень (я с ним познакомился), который поступал… пятнадцать раз! Бедняга так и не поступил, насколько я знаю.
   Сценарную мастерскую в 1984 году набирал профессор ВГИКа Илья Вениаминович Вайсфельд, известный теоретик и историк кино, написавший фундаментальную книгу о теории кинодраматургии. Было ему тогда уже 75 лет.
   Итак, моя борьба за место во ВГИКе вступила в решающую стадию.
   Но я знал, что должен по всем предметам получить пятерки, даже за сочинение.
   Начал я, как и в предыдущие годы – за творческие туры получил пятнадцать из пятнадцати.
   Следующим экзаменом было сочинение, которые я всегда писал на свободные темы, хотя бытовало мнение, что даже за отлично написанное сочинение на свободную тему один балл автоматически снимают. Значит, нужно написать так, чтобы у комиссии не появилось желания снять этот балл.
   Но когда открыли конверты и огласили темы, я взгрустнул. Свободная тема называлась удивительно: «Сценарий – внутренняя форма фильма». Уже позже, поступив во ВГИК, я узнал, что эта фраза принадлежит перу Валентина Туркина – первого заведующего кафедрой кинодраматургии ВГИКа, которую он же и основал. Нужно признать – писать сочинение на такую тему сложно даже после окончания ВГИКа, а уж при поступлении – невозможно. Тем не менее выхода не было. Не писать же на тему: «Образ лишнего человека в произведениях М. Ю. Лермонтова»?
   И я написал. И тоже на пять. И тогда окончательно понял, что теперь уже никаким богомоловым меня не остановить.
   За все остальные предметы я также получил пятерки. Набрал тридцать из тридцати – самый высокий балл из всех возможных, что с неблатными абитуриентами случается крайне редко.
   И на зачисление, которое проводил лично ректор ВГИКа Виталий Николаевич Ждан, я зашел первым номером.
   Ждан встал, подошел ко мне, приобнял за плечи, сказал мягко и вкрадчиво:
   – Вот видишь – сдал хорошо и поступил. У нас ведь творческий вуз…
   Так в 1984 году, с четвертого раза, я стал студентом ВГИКа.
   Итак, я студент сценарного факультета. Как заочник два раза в год должен приезжать на сессию в Москву.
   Каждый такой приезд – праздник. Ведь ВГИК, на мой взгляд, не особо много премудростей дает студенту, который уже точно знает, чем будет заниматься. Главное достоинство ВГИКа – не учеба, а общение. Общение со студентами и, конечно, с преподавателями. А мастера во ВГИКе в те годы были высшего класса.
   Ну где бы я мог поговорить с Евгением Иосифовичем Габриловичем? Увидев меня после поступления, великий кинописатель пожал мне руку и воскликнул: «Приветствую тебя, старейшина ВГИКа!». И это несмотря на то, что самому Габриловичу было на тот момент 85 лет, а мне всего 29. И я не просто с ним общался, – он был моим учителем, читал мои сценарии и даже что-то хвалил…
   К нам в мастерскую приходили звезды советского кино. Режиссеры, драматурги, актеры…
   А просмотры кинофильмов?
   Ведь студенты ВГИКа, как и студенты Высших курсов, обладали одним очень серьезным преимуществом перед остальным населением Советского Союза – мы смотрели кино, которое невозможно было нигде увидеть. Лучшие фильмы мирового кинематографа. Фильмы некупленные, а значит, увидеть их на экране было невозможно.
   Но даже во ВГИКе бывали странные вещи. Некоторые фильмы, например, почему-то запрещалось смотреть студентам сценарного факультета – можно было только будущим режиссерам.
   Как-то раз я попал на просмотр такого фильма – «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж». Этот фильм снят Андроном Михалковым-Кончаловским по сценарию Юрия Клепикова в 1967 году, но двадцать лет пролежал на полке. А во ВГИКе его все эти годы показывали. И вот однажды я «незаконно» смотрел его вместе со студентами режиссерского факультета.
   Внезапно в зал вбежала декан сценарного факультета ярая коммунистка Екатерина Заслонова. Ходила легенда, что она – дочь известного белорусского партизана Константина Заслонова. Потом я узнал, что настоящую дочь партизана звали Музой. Может, декан была внебрачной дочерью знаменитого партизана?
   – Всем сценаристам немедленно выйти из зала! – диким голосом закричала она. – Кто не выйдет, будет отчислен из института.
   Я рухнул на пол между рядами.
   Пронесло…
   Очень нам повезло с мастером – Ильей Вениаминовичем Вайсфельдом.
   Напомню, Илья Вениаминович был уже довольно пожилым человеком, когда набрал нашу мастерскую. Но чувство юмора у него было лучше, чем у нас, молодых. Мы не всегда понимали, шутит он или нет.
   Однажды на самой первой нашей сессии – в январе 1985 года – мы узнали, что на Высших курсах состоится просмотр фильма «Однажды в Америке». Увидеть этот фильм было нашей до тех пор несбыточной мечтой.
   В нашей мастерской было трое самых активных. Илья Цофин: он в 1990-м эмигрировал в Берлин, и о нем я расскажу чуть позже. Борис Гиллер: самый из нас предприимчивый, впоследствии – сценарист фильмов «Криминальный квартет», «Кавказский пленник», «Чек», «Шкура», продюсер фильма «Американская дочь», ныне – миллионер, бизнесмен. И я.
   Втроем мы подошли к Вайсфельду и попросили его провести нас на курсы.
   Вайсфельд долго вглядывался в нас своими близорукими глазами. Затем произнес загадочную фразу:
   – Я – Вайсфельд. А вы кто?
   – Мы – Дегтярь, Цофин и Гиллер!
   – Допустим! А кто вы? Я – Вайсфельд. Вы кто?
   – Илья Вениаминович, ну как же! Мы поступили к вам в этом году.
   – Я – Вайсфельд! Представьтесь!
   – Мы – студенты вашей мастерской…
   – Я – Вайсфельд! Кто вы?
   Так он нас и не вспомнил тогда. Может быть, сделал вид, что не вспомнил? Мы так и не поняли…
   После этого он прожил еще почти двадцать лет. И прекрасно помнил каждого! Он звонил после каждой моей премии, награды или даже после обычного интервью на радио и говорил: «Михаил, это очередная победа нашей мастерской!».
   Илья Вениаминович был нашим проводником во время, которое уже давно ушло, но к которому мы все тянулись.
   Нам невозможно было осознать, что Вайсфельд был близким другом Сергея Эйзенштейна. Жили они в одном доме, в квартирах друг под другом, – не помню уже, кто под кем. Телефонов не было, и чтобы пригласить Вайсфельда в гости, великий режиссер стучал металлической палкой по батарее…
   Еще больше нас поразил факт, что Илья Вайсфельд был редактором Михаила Булгакова.
   Все мы тогда зачитывались «Мастером и Маргаритой», и представить, что у Михаила Афанасьевича мог быть редактор, было невозможно.
   Тем не менее так оно и было.
   В 1932 году на сцене МХАТ состоялась постановка спектакля «Мертвые души» Гоголя по инсценировке Булгакова, а в 1934 году Булгаков написал сценарий по «Мертвым душам» для кинорежиссера Ивана Пырьева. Редактором этого сценария и был Илья Вайсфельд.
   Поскольку Гоголь работал над «Мертвыми душами» за границей, в Риме, Булгаков тоже хотел работать над сценарием за границей. Вот как вспоминал об этом Илья Вайсфельд:
   «Режиссер И. Пырьев, горячо заинтересованный в быстром и успешном завершении работы, по-видимому, начитался газетных заголовков о призыве ударников в литературу. Когда возник вопрос о том, куда Михаилу Афанасьевичу Булгакову лучше поехать, чтобы ничто не мешало ему писать сценарий, он изрек следующее:
   – Я думаю, Михаил Афанасьевич, что вам лучше всего было бы поехать писать сценарий “Мертвые души” куда-нибудь на завод.
   Установилась неловкая пауза. Забавный бес замелькал в глазах Михаила Афанасьевича, и он мягко сказал:
   – Отчего же на завод? Лучше бы в Ниццу».
   Но Булгакова, конечно, никуда не выпустили. Фильм так и не был поставлен…
   Илья Вениаминович Вайсфельд дружил с Арсением Александровичем Тарковским. И знал, что я очень люблю стихи Тарковского. Поэтому однажды он познакомил меня с великим поэтом. Вайсфельду очень нравилось, как я читаю стихи, и он попросил меня прочесть Арсению Тарковскому какие-нибудь его стихи. Самому Илье Вениаминовичу очень нравилось стихотворение «Жили-были», строчки из которого «Гости что-то стали редки в девятнадцатом году» он мне часто цитировал…
   Но я прочитал Арсению Александровичу другое его стихотворение. Одно из самых моих любимых:
Меркнет зрение – сила моя,
Два незримых алмазных копья;
Глохнет слух, полный давнего грома
И дыхания отчего дома;
Жестких мышц ослабели узлы,
Как на пашне седые волы;
И не светятся больше ночами
Два крыла у меня за плечами.
Я свеча, я сгорел на пиру.
Соберите мой воск поутру,
И подскажет вам эта страница,
Как вам плакать и чем вам гордиться,
Как веселья последнюю треть
Раздарить и легко умереть,
И под сенью случайного крова
Загореться посмертно, как слово.

   – А вы знаете, – спросил у меня Арсений Александрович, – что у меня есть еще один финал этого стихотворения?
И под сенью случайного крова
Догореть и затихнуть, как слово.

   После смерти своего сына Андрея Арсений Александрович пришел во ВГИК. Показывали фильм Андрея «Ностальгия» 1983 года. И мы, студенты, и Арсений Александрович смотрели этот фильм в первый раз.
   Впечатление от этой встречи я записал еще тогда, в 1987 году. Мне даже удалось опубликовать заметку в «Спутнике кинофестиваля» – это издание выходило на Московском международном кинофестивале.
   Михаил Дегтярь, студент
   сценарного факультета ВГИКа
ВГИК ВСТРЕЧАЕТ АРСЕНИЯ ТАРКОВСКОГО
   Его ждали. Было непонятно, как он войдет: столпотворения такого актовый зал ВГИКа не видел уже давно. В креслах сидели по двое, в проходах стояли в четыре ряда, счастливцы висели на подоконниках и лежали на авансцене – взрывоопасная плотность…
   Только что погас экран, и тот, кого мы ждали, должен был появиться минут через двадцать – он тоже смотрел этот фильм, фильм Андрея Тарковского «Ностальгия», смотрел параллельно с нами в другом зале, но с отставанием на одну часть.
   Для истинных любителей поэзии и кино фамилия Тарковский давно уже стала символом, визитной карточкой величия советского искусства. Выдающийся поэт – отец выдающегося режиссера.
   Для меня Андрей Тарковский по-настоящему начался «Зеркалом». Прошло уже более десяти лет, но я отчетливо помню… Огромная толпа у кинотеатра. Все возбуждены.
   Билеты распроданы на две недели вперед. Но мы по-студенчески хитры: все билетерши нами, как говорят, «схвачены», и они впустят нас на прологе. «Будете стоять!» – сурово говорят они, и мы поспешно соглашаемся, зная, что через двадцать минут ползала, проклиная «эту дребедень», демонстративно покинет кинотеатр, и мы усядемся по-королевски и начнем смотреть в десятый, в пятнадцатый раз, помня наизусть фильм, но открывая каждый раз для себя что-то новое. Сын отворил нам алтарные врата отцовской поэзии, и с тех пор хриплый, чуть дрожащий голос Арсения Тарковского заглушает многие другие, парадно-трибунные, крепкие голоса…
…Сама ложилась мята нам под ноги,
И птицам было с нами по дороге,
И рыбы подымались по реке,
И небо развернулось пред глазами…
Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке.

   Эпизод в типографии. Под сильным дождем бежит по улице взволнованная женщина. Тревожно, тяжело дышит.
   Вбегает в здание типографии. Долго бежит по коридорам… А за кадром голос Арсения Тарковского:
Сегодня пришла, и устроили нам
Какой-то особенно пасмурный день,
И дождь, и особенно поздний час,
И капли бегут по холодным ветвям,
Ни словом унять, ни платком утереть…

   Женщина вбегает в комнату, судорожно роется в гранках, что-то находит и успокоенно откидывается на стуле: к счастью, ошибки в наборе нет. Теперь мы знаем, как страшно наказывало за такие ошибки то давнее время…
   Он появился внезапно, словно возник из-за экрана, словно материализовался на наших воспаленных глазах.
   Он стоял, сурово и печально глядя прямо на нас, в зал, в котором тридцать лет назад так же сидел его сын. Стоял, переживая вместе с нами эту тишину.
   А затем тишина опрокинулась… Теперь я знаю, что такое овация. Истинная. Он только что посмотрел фильм своего сына, он шел по коридорам института, где учился, где начинался его сын, он вошел к нам – поклонникам своего сына, и покажите мне такого человека, который бы не заплакал, будь он на его месте.
   Слезы как очищение, слезы как реквием по Андрею, ушедшему из жизни в минуты своей мировой славы, слезы как благодарность неистово-восхищенному залу…
   Он сел, все так же печально рассматривая нас, печально и внимательно.
   Профессор Илья Вениаминович Вайсфельд сказал, что Арсений Александрович Тарковский не написал ни одного стихотворения, которого бы он мог стыдиться впоследствии, что за всю свою жизнь он ни разу не поддался конъюнктурным иллюзиям. Ни разу не поддался… Его жена Татьяна Алексеевна передала ему книгу.
   – Что ты прочитаешь сейчас? – тихо спросила она. – Анне Ахматовой?
   – Очки, – взволнованно сказал он. – Я забыл очки.
   Микрофон стоял так близко, что мы, затаив дыхание, слышали каждое слово.
   Кто-то на сцене спросил: «Какие нужны очки, Арсений Александрович?» – «Плюс четыре», – усилили динамики его голос. И… по залу поплыли очки – маленькие лодочки в океане рук.
   Мы словно возвращали ему зрение…
   Прерываясь, борясь со слезами, которые его душили, Арсений Тарковский прочитал нам несколько стихотворений, последним из которых была «Колыбель», посвященная Андрею:
Вечер приходит, поля голубеют, земля сиротеет.
Кто мне поможет воды зачерпнуть из криницы глубокой?
Нет у меня ничего, я все растерял по дороге;
День провожаю, звезду встречаю. Дай мне напиться.
Этими стихами он попрощался с нами:
Я свеча, я сгорел на пиру,
Соберите мой воск поутру,
И подскажет вам эта страница,
Как вам плакать
и чем вам гордиться.

   Стихи Арсения Тарковского с нами. С нами и фильмы его сына – Андрея Тарковского. Мы знаем теперь, как нам плакать и чем нам гордиться…
   Учеба во ВГИКе запомнилась мне также встречей с кумиром моего детства – писателем Вениамином Александровичем Кавериным.
   Один из Серапионовых братьев, Вениамин Каверин написал самый, быть может, любимый юношеский роман для поколений 40-х, 50-х, 60-х, 70-х годов – «Два капитана».
   Не могу даже сосчитать, сколько раз я этот роман перечитывал…
   Как я мечтал походить на главного героя романа Сашу Григорьева, который хотел разыскать затерянную экспедицию капитана Татаринова и стал ради этого летчиком-полярником!
   Немалую роль в моей любви к Сане Григорьеву сыграло и то, что он, так же как и я, мучительно страдал немотой из-за своего заикания. Сашу потом вылечил чудесный доктор Иван Иванович. Благодаря этому я тоже верил в свое излечение…
   В детстве Саня Григорьев дал себе клятву: «Бороться и искать, найти и не сдаваться…» – и следовал этой клятве всю свою жизнь. Много позже я узнал, что эти прекрасные слова – цитата из стихотворения английского поэта Альфреда Теннисона. В оригинале – «To strive, to seek, to find, and not to yield». Высечены эти слова на могиле легендарного полярного исследователя Роберта Скотта, одного из первооткрывателей Южного полюса в 1912 году, погибшего в этой же экспедиции на обратном пути…
   Не знаю, читают ли сегодня «Два капитана». Все мои попытки убедить сына прочитать эту замечательную книгу ничем не закончились. Что-то, видно, ушло из нашей жизни…
   На пятом курсе мы должны были написать полнометражную экранизацию какого-нибудь литературного произведения. Я выбрал детскую сказку Вениамина Каверина «Верлиока». Написал. И очень захотел показать свое произведение Вениамину Александровичу.
   Жил Каверин в Переделкине.
   Не помню уже, как я вышел на мэтра. Может быть, с помощью Вайсфельда… По крайней мере в памяти не сохранилось никаких авантюрных затей с попаданием на дачу выдающегося писателя.
   Вениамин Александрович назначил мне встречу на утро.
   Помню свою дорогу от электрички. Дом писателя на улице Горького.
   – Знаю, – говорит женщина с милым лицом. – Вам назначено.
   Вениамин Каверин встретил меня в своем рабочем кабинете.
   Поразила восковая бледность его лица. Писателю было уже 86 лет.
   – Я прочитал вашу экранизацию, – глухим голосом произнес Каверин. – Что ж, она имеет право на собственную жизнь.
   Затем он коротко перечислил мне свои замечания, которые были выписаны у него на листе бумаги. Видно было, что он внимательно прочитал мой сценарий.
   – Собираетесь поставить это? – неожиданно спросил он.
   Я чуть со стула не упал. Где поставить, куда поставить? Я студент ВГИКа.
   – Благословляю вас на постановку, – словно не заметив моего недоумения, сказал писатель. Голос его звучал все глуше. Видно было, что он устал.
   Дверь кабинета была открыта, и писатель часто поглядывал куда-то туда, словно ожидая каких-то новостей. Как и Каверин, я тоже слышал запахи, которые доносились из кухни. Там суетились две женщины. Боковым зрением я видел, как они выносят из кухни на широких досках обсыпанные мукой вареники.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →