Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Человеческие нос и уши растут всю жизнь.

Еще   [X]

 0 

У обелиска (сборник) (Кликин Михаил)

Роковые годы Второй мировой и Великой Отечественной войны – все дальше уходят они от нас, становясь легендой. Как было и как могло бы быть… Комсомолка-ведьма из партизанского отряда ведет лейтенанта-«удачника» на особое задание по берегу Днепра тропами мертвых – на чью сторону встанут древние силы земли? Фронтовая шоферка привозит с войны немецкую девочку-колдунью, надеясь вернуть мирную жизнь, но на плечах девочки – невыносимый груз судеб живых и мертвых. Штурмбаннфюрер СС ищет древние секреты в оккупированной Варшаве, а богатенький студент внезапно обнаруживает себя в небе над Прохоровкой. История и фантастика – рука об руку у обелиска памяти героям Великой войны…

Год издания: 2015

Цена: 149 руб.



С книгой «У обелиска (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «У обелиска (сборник)»

У обелиска (сборник)

   Роковые годы Второй мировой и Великой Отечественной войны – все дальше уходят они от нас, становясь легендой. Как было и как могло бы быть… Комсомолка-ведьма из партизанского отряда ведет лейтенанта-«удачника» на особое задание по берегу Днепра тропами мертвых – на чью сторону встанут древние силы земли? Фронтовая шоферка привозит с войны немецкую девочку-колдунью, надеясь вернуть мирную жизнь, но на плечах девочки – невыносимый груз судеб живых и мертвых. Штурмбаннфюрер СС ищет древние секреты в оккупированной Варшаве, а богатенький студент внезапно обнаруживает себя в небе над Прохоровкой. История и фантастика – рука об руку у обелиска памяти героям Великой войны…


У обелиска (сборник)

   ISBN 978-5-699-82619-3
   © Анисимов С., Баумгертнер О., Болдырева Н., Дробкова М., Зарубина Д., Караванова Н., де Клемешье А., Кликин М., Коротич М., Перумов Н., Рыженкова Ю., Трофимова Н., Черкашина И., 2015
   © ООО «Издательство «Эксмо», 2015

От составителей
Не забыть, чтобы не повторить

   Чем дальше мы от тех лет, когда «война входила в каждый дом», тем яснее понимаем, как трудно это – помнить то, о чем знаем из книг и фильмов. Да и к книгам и фильмам этим – тяжелым, грустным, полным боли – мы обращаемся все реже. Читать о войне – трудно, как водить по коже наждаком, переживая чужую боль, чужую беду как свою. Куда проще забыть о войне, превратив ее в избитые фразы и растиражированные символы, научиться вспоминать, «не вспоминая», не пропуская через себя, не переживая и не сопереживая, сделав акцент на этом «не со мной».
   Но если не говорить, не писать – забыть станет проще простого. Забыть, что война – зло и ад, и никакие политические и экономические интересы не могут оправдать смерть, горе, разрушенные города и судьбы.
   Признаться, когда мы начинали работу над сборником, невольно закрадывалась мысль – как будут писать о войне «книжные дети, не знавшие битв»[1], те, кто родился и вырос в мирной России? Сумеем ли мы, говоря об альтернативной реальности, о военных магах в фэнтезийном антураже, сохранить главное, сказать о важном – о героизме, силе духа, верности, самопожертвовании, о страхе, боли, смерти, непростом выборе и его цене. Сможем ли, «развлекая вымыслом», сами «вспомнить то, что было не с нами» и донести эти мысли и чувства до нашего читателя?
   Получилось ли – решать вам.
   Тексты в этом сборнике подобрались разные, есть такие, где фантастика играет главную роль, и такие, где она выполняет лишь роль причудливой канвы, по которой вышит сюжет совсем не фантастический. Но истории, собранные под этой обложкой, объединяет одно – они о людях: фантастической отваге, сказочной доброте, невероятной стойкости и героизме. О том нереальном, что было реальностью наших прабабушек и прадедушек в сороковые годы. И магия тут совершенно ни при чем.

Ник Перумов
Течь тебе кровью

   Если бы еще армия могла наступать так же невозбранно…
   Растянувшаяся на сотни километров вдоль могучей реки линия фронта тоже готовилась к ночи. Заступала в боевое охранение свежая смена, ночные наблюдатели вылезали из глубоких блиндажей, позевывая и потягиваясь – весь день они спали, ничуть не тревожимые даже грохотавшей канонадой.
   Сейчас наступало их время.
   Обычные солдаты тянулись к кухням, где могли. Где нет – к кухням отправились котловые команды. Все знали – там, за Днепром, солдаты в фельдграу точно так же собираются ужинать. Армии стояли тут уже достаточно долго, чтобы нехитрый фронтовой быт успел устояться, а дикая мешанина людей, лошадей, машин, орудий, танков и всего прочего, потребного ненасытному молоху фронта, обрела некую внутреннюю упорядоченность – хотя, разумеется, упорядоченность эта не имела почти ничего общего с уставной.
   Была осень, и серые языки туч, протянувшиеся на все небо, не скупились на дожди, но последние несколько дней выдались на удивление сухими. И армия, упершаяся лбом в днепровскую стену, радовалась – радовалась искренне, искренне же забывая, что совсем рядом с каждым из облаченных в шинели людей стоит смерть, равнодушная и ждущая.
   Как ни странно, к этому тоже привыкаешь.
   Левый берег Днепра, низкий и топкий, исчертила паутина траншей, раскинувшихся словно кровеносные жилы. К самой воде спускались крытые ходы секретов, тщательно замаскированные всем, что попалось под руку.
   Сцена была готова. Днепр ждал.
   – Течь тебе кровью.
   Женщина в просторном белом балахоне, ниспадавшем до самых пят, стояла по щиколотку в осенней воде. Захоти кто-нибудь написать картины «Ведьма на днепровском берегу» или, скажем, «Заклинательница воды», то, честное слово, не нашел бы лучшей модели.
   Другое дело, что картина бы у него получилась исключительно реалистическая. Даже соцреалистическая.
   – Течь тебе кровью, – повторила женщина. Если издали глядеть – согбенная старуха, седые нечесаные космы свисают неопрятными сосульками, щеки ввалились, нос торчит, как у покойника. Лицо продолговатое, некрасивое, как говорится, ночью приснится – спать не сможешь. Она поворотилась к днепровскому простору, вытянула руки, раскрыв ладони вечереющему небу.
   И сама она, в нелепом белом одеянии, была сейчас как на ладони. Наблюдатель с той стороны реки заметил бы ее тотчас, резко выделявшуюся на стремительно темнеющем фоне.
   – Течь тебе кровью, – в третий раз бросила заклинающая. И уронила руки.
   От ее ног к противоположному берегу воду прочертила стремительная линия, словно от невидимой лески. Пробежала и исчезла, скрылась без следа, только тяжкий вздох пронесся над холодными днепровскими заводями.
   Метрах в двадцати за спиной женщины тесным кругом стояло полдюжины военных – пятеро в простой, даже замызганной, полевой форме без погон, на плечи наброшены бесформенные, видавшие виды ватники; местами грубо заштопанные, местами – прожженные. На головах выгоревшие чуть не добела пилотки, не слишком подходящие по погоде. Ни наград, ни нашивок – ничего. Так мог одеться разве что какой-нибудь нестроевой обозник.
   Шестой же, надменного вида высокий старик, с худым и хищным лицом и кустистыми бровями над столь же впалыми, как и у заклинательницы, щеками, напротив, облачен был в генеральскую форму, с лампасами; грудь его украшал полный иконостас орденских планок. На мягкие сапоги старый генерал надел нелепо и странно выглядящие галоши. Вид он имел брюзгливый и недовольный. На хрящеватом носу устроились круг-лые очки; генерал, впрочем, частенько их снимал, вглядывался вдаль, не щурясь, так что могло показаться, что очки эти ему нужны совсем по другим причинам.
   Заклинательница медленно повернулась, словно слепая, двинулась прямо к военным. Пятеро в замызганных ватниках переглянулись, но генерал – генерал-полковник, если судить по звездам, – не пошевелился, и его свита не рискнула даже переступить с ноги на ногу.
   Женщина шагала, словно сомнамбула, мокрый подол ее балахона волочился по жухлой осенней траве. Под запавшими глазами легли глубокие синюшные тени, губы побелели, в лице не осталось ни кровинки.
   Никого вокруг она словно и не замечала.
   Генерал-полковника и его свиту она миновала, даже не покосившись в их сторону, продолжая идти по прямой.
   И только когда она удалилась от них шагов на тридцать, старый военный резко кивнул. Один из его спутников ответил столь же коротким и молчаливым кивком, вскинул правую руку и быстро опустил, явно подавая какой-то сигнал. Из кустов вдалеке выскочили три фигурки, бросились к бредущей женщине, накинули ей одеяло на плечи.
   Заклинательница остановилась.
   – Чай для нее не забудьте, Игорь Петрович, голубчик, – скрипуче сказал генерал. Тон его казался вполне мирным и чуть ли не дружелюбным, но проворство, с каким один из свитских кинулся к женщине и окружившим ее солдатам, говорило, что слова генерал-полковника следовало принимать к совершеннейшему исполнению и притом немедленно.
   – Вольно, господа-товарищи. – Генерал окинул взглядом оставшуюся с ним четверку. Обращение его не имело с уставным или хотя бы принято-армейским ничего общего. – Высказывайтесь. Начнем с вас, Семен Константинович, как самого младшего…
   Коренастый военный средних лет, с красноватым полным лицом – таких на фронте обычно за глаза зовут «кладовщиками» вне зависимости от звания и должности – поспешно вытянулся, несмотря на отданную только что команду «вольно».
   – Товарищ генерал-полковник…
   – Отставить, – сварливо сказал тот. – Здесь все свои, Семен Константинович, сударь мой.
   – Виноват, ваше высокопревосходительство, Иннокентий Януарьевич. Я, признаться, впечатлен. Однако предсказать результаты едва ли удастся так просто. Воздействие, несомненно, труднокатегоризируемое. Я пытался на ходу сделать разложение – по Маркину, по Самсонову и…
   – И по мне, – деловито, без эмоций закончил старик в советской генеральской форме, но требовавший, чтобы среди «своих» к нему обращались «ваше высокопревосходительство».
   – Так точно-с, господин генерал-полковник. И по вам.
   – Разумеется, ничего не получилось, – сухо обронил Иннокентий Януарьевич.
   – Виноват, ваше высокопревосходительство!
   – Оставьте, голубчик. – Старик вяло отмахнулся. – Я тоже раскладывал. И тоже ничего не получилось. Тут, боюсь, интегрировать надо, без предварительного разложения… Что сказать хотите, Михаил Станиславович?
   Высокий широкоплечий офицер, в котором за версту читалась гвардейская выправка, тоже далеко не молоденький, однако державшийся очень прямо, отчеканил:
   – Интегрировать придется компоненты с самое меньшее пятью неизвестными…
   – Если не с шестью, – перебил его третий из свиты генерал-полковника, с роскошными усами, сливавшимися с не менее роскошными бакенбардами, которые так и тянуло назвать «гусарскими».
   – Верное наблюдение, Севастиан Николаевич, – суховато-официально кивнул старик. – С шестью, скорее всего.
   – Однако эта неопределенность – пять переменных или шесть – в свою очередь, создает при интегрировании…
   – Это вообще не интегрируется, господа, – негромко сказал четвертый офицер, с густой окладистой бородой, донельзя похожий на старого казака с картины о войне 1812 года. – Прошу прощения, Иннокентий Януарьевич, что перебиваю.
   Старик на миг нахмурился, губы его шевельнулись.
   – Нет, голубчик, вы правы. – Все остальные, было подобравшиеся, похоже, дружно выдохнули с облегчением. – Правы, Феодор Кириллович. Не интегрируется. Но это и хорошо, что не интегрируется. Мне, признаться, так и ощущалось.
   – Дикая магия? – предположил коренастый Игорь Петрович.
   – Она наговор накладывала, – усомнился казак Феодор Кириллович. – Наговоры дикими не бывают. Дикое – это сами знаете у кого. Реликты, вроде мшаника. Или у водяных форм нелюди.
   – Нет здесь никаких водяных, – заметил «гвардеец». – Прочесано вдоль и поперек. Не любит нелюдь фронта, что и говорить, уходит сразу. Вот и отсюда давным-давно ушла.
   – Не отклоняйтесь от темы, господа, – поморщился Иннокентий Януарьевич. – А нелюдь я, судари мои, вполне понимаю. На их месте я б тоже давно ушел… – Сухие губы чуть растянулись в подобии улыбки.
   Все пятеро свитских переглянулись.
   – Что ж, я вижу, содержательных идей пока не наблюдается, – не без сарказма заметил старик. – Прискорбно, господа, прискорбно. От магов, выпускников Пажеского корпуса, я, признаться, ожидал большего.
   – Иннокентий Януарьевич… ваше высокопревосходительство… – умоляюще заговорил казак. – Ну как же тут, в поле-то, справишься? С голыми руками? Что могли – сделали.
   – Возвращаемся в штаб армии, – отрывисто и недовольно бросил генерал. – А то охрана наша там уже волнуется.
   «Гвардеец» сощурился.
   – Волнуется, точно. Уже сюда бегут. «Товарищ член Военного совета фронта, нельзя вам тут, опасно!..» Тьфу, пропасть! Большевички, хамло, одно слово…
   – Бросьте, Мишель. Не начинайте снова, мы все знаем, что большевиков вы не любите. Но сейчас…
   – Так точно, ваше высокопревосходительство! – Мишель по всем правилам прежнего воинского этикета щелкнул каблуками, несмотря на густую траву.
   – Будет, будет вам, голубчик. Не забывайте, есть вещи поважнее вашей к большевикам неприязни.
   – Виноват! – отчеканил гвардеец.
   – Кто здесь виноват, а кто нет – это уж я решаю, – змеино усмехнулся Иннокентий Януарьевич. – Вот потому и говорю – не виноватьтесь. Начнете, когда я скажу.
   – Однако она нас и в самом деле прикрыла, – заметил круглолицый Игорь Петрович. – Я следил – ни одной поисковой петли, даже близко не прошли. Словно глаза отвела германцам.
   – Фашистам, Игорь Петрович, фашистам. Уж три с лишним года воюем, пора бы и привыкнуть.
   – Так точно, Иннокентий Януарьевич, фашистам. Но отвела.
   – И тоже непонятно, как она это сделала, – заметил молчавший некоторое время усач Севастиан Николаевич. – Тоже не классифицируется.
   – Ни по классовой теории, ни по буржуазной, – хохотнул гвардионец Мишель. – Не признает магия никаких классов, и социального происхождения не признает тоже…
   – И даже на форму мою не клюнули, – кивнул Иннокентий Януарьевич. – Хотя, если вспомнить, третьего-то дня как быстро накрыли!
   – Рискуете вы собой непомерно, ваше высокопревосходительство…
   – Мишель! Мы не при дворе. Не нужно вот этого, я и так знаю, что на вас всех могу положиться. Скажите лучше, вы это заклятие отведения глаз вообще заметили?
   – Разумеется, ваше высокопревосходительство! – гвардеец аж возмутился. – Заметить заметил, но расшифровать… Да и никто здесь не смог, как я понимаю.
   – Верно, – задумчиво уронил генерал-полковник, глядя, как трое солдат хлопочут вокруг заклинательницы, державшей в руках дымящуюся кружку с чаем так, словно понятия не имела, что это такое и что с ней надлежит делать. – Эй, братец! Ты, ты, сержант. Подите-ка сюда.
   Этот сержант разительно отличался от свиты Иннокентия Януарьевича – прежде всего молодостью, ловко пригнанной формой, сапогами, что явно были еще сегодня утром надраены до зеркального блеска и до сих пор еще сохраняли его остатки, несмотря на беготню по приднепровским низинам. На груди – колодочки, медали «За отвагу», «За боевые заслуги»; за плечом вороненый ствол ППШ.
   Сержант, как полагается, перешел с бега на строевой шаг, немного не достигнув начальства, зачастил, как из пулемета:
   – Товарищ член Военного совета фронта, старший сержант Петров Сергей по вашему прика…
   – Достаточно, братец. Эту гражданочку доставить в целости и сохранности прямо в наше расположение при штабе армии. Чаем поить! Горячим и сладким. Пока она там – глаз с нее не спускать, дежурить поочередно. Как только заметите хоть что-то необычное – немедленно ко мне. Ну, вы знаете.
   – Так точно, товарищ член!..
   – Достаточно, братец, я же сказал.
   Сержант торопливо откозырял и махнул двум другим солдатам, поддерживавшим заклинательницу под руки.
   – Идемте, – повернулся Иннокентий Януарьевич к своей свите.
   За пеленой низких облетевших кустов на узком и мокром проселке их дожидались машины с охраной. Очень сердитый старший лейтенант в фуражке с малиновым околышем торопливо побежал им навстречу.
   – Товарищ член Военного совета!.. Ну как же так можно? Товарищ Жуков… то есть, виноват, товарищ Константинов[2] приехали, они голову с меня снимут, не посмотрят, что мы по другому ведомству!..
   – С товарищем Георгием Константиновичем мы уж как-нибудь сами разберемся, Илья, – прокряхтел генерал-полковник. – Не тряситесь так, дружочек.
   – Нет-нет, товарищ член Военного совета, так нельзя! Я, как ваш начальник охраны, не могу допустить такого нарушения всех инструкций, и потому…
   Досадливо поморщившись, Иннокентий Януарьевич прищелкнул пальцами, и старший лейтенант подавился на полуслове. Взгляд его обессмыслился, голова мотнулась из стороны в сторону; казалось, он вот-вот рухнет.
   Гвардеец Мишель и казак Феодор Кириллович шагнули к нему, подхватили.
   – Ничего не поделаешь, – недовольно бросил старый маг. – Порой они совершенно несносны, эти ребята из нашей же с вами собственной конторы… Возвращаемся в штаб, господа-товарищи, – с легкой брюзгливостью докончил он. – Разбираться… с этой гражданочкой. Как раз, если вы, Севастиан Николаевич, все правильно подсчитали, результаты ее, так сказать, усилий должны подоспеть. Или, во всяком случае, не сильно запоздать.
* * *
   Штаб армии устроился в самом сердце маленького приднепровского городка, по какой-то случайности пощаженного войной. Ни наши войска, отходя в сорок первом на восток, ни немецкие, отходя сейчас, в сорок третьем, на запад, его не обороняли. Бои гремели севернее или южнее, а здесь все оставалось тихо.
   Как член Военного совета фронта, приехавший в штаб одной из армий, Иннокентий Януарьевич вытребовал себе и своей свите отдельное помещение, и не частный домик, а пустую сейчас школу. Охрана – целый взвод автоматчиков – располагалась на первом этаже, а на втором – сам старый маг с пятью остальными офицерами.
   Они все сняли полинялое, выгоревшее и прожженное, надев обычную форму. Все носили полковничьи погоны, грудь каждого украшал внушительный набор орденских колодок; и по одному взгляду на них можно было б и впрямь бросить что-то вроде революционно-презрительного «золотопогонники» или там «белая кость», если не старое-доброе «контра недобитая».
   У всех – былая выправка, какую не обретешь на «краткосрочных курсах комсостава» или даже в «академии красных командиров». Такое вбивается с детства, со строевых занятий будущих пажей. Гвардеец Мишель выделялся даже на их фоне – хоть сейчас снимай в роли какого-нибудь «беляка» в очередном революционном фильме.
   За окнами уже окончательно сгустилась ночная тьма. Парты составили в угол, принесли матрацы, расстелив их прямо на полу. Свита Иннокентия Януарьевича не жаловалась. Сам генерал-полковник обосновался в бывшей учительской. Казалось, ему не писаны никакие уставы и правила.
   – Георгий Константинович очень-очень нетерпеливый человек, – с деланой усталостью в голосе проскрипел старый маг, входя в двери. Пятеро свитских поспешно вскочили. – Вольно, господа, вольно. Прошу садиться. Чай и что-нибудь к нему сейчас накроют. Все-таки исполнительность у большевиков на высоте, что уж там говорить. Как вспомню лето семнадцатого, всеобщий развал… так особенно ценить начинаешь.
   Офицеры переглянулись. Выражение у всех было мрачным – похоже, они как раз и вспомнили то лето.
   – Впрочем, господа, к делу. Георгий Константинович желает знать, как скоро наши с вами усилия дадут эффект… на том берегу. Он не собирается, как он выразился, жертвовать целой армией, бросая ее на неподавленную оборону. А у фашистов, – он сделал ударение на последнем слове, – там столько наготовлено, что, боюсь, никаких снарядных запасов наших не хватит. И по крайней мере четыре группы боевых магов в резерве. Да, не «зигфриды», но тоже неплохи. Букринский плацдарм, где у нас никакого успеха и только большие потери, – выражение Иннокентия Януарьевича осталось бесстрастным, похоже, «большие потери» его нимало не волновали, – повториться не должен.
   Свита почтительно безмолвствовала. Старый маг окинул их взглядом и, похоже, остался доволен увиденным, потому что продолжил не без нотки самодовольства в голосе:
   – Задача, господа, у нас простая. Чтобы не вышло ни Букрина, ни, прости господи, «наступления Керенского». Георгий Константинович, – вновь тонкая, ядовитая улыбка, – не любит вдаваться в специфические подробности. Ему важен результат. Он координирует стратегическую операцию нескольких фронтов, и мы, мелкий служилый люд, должны ответственному товарищу помочь. Вы, Мишель…
   – Да, ваше высокопревосходительство?
   – Ваши маячки на том берегу – насколько надежны?
   Плечистый гвардеец по привычке вытянулся.
   – Самое меньшее за еще двадцать четыре часа я ручаюсь, Иннокентий Януарьевич.
   – Нам, господа, нужен результат… положительный результат, не позднее чем наступающим утром. Ночь уже началась, времени мало. Усилия нашей подопечной должны себя явить. Итак, какие есть предложения, как говорят у большевиков, «по ведению собрания»?
   Офицеры вновь переглянулись, и Мишель сдержанно кашлянул в кулак.
   – Помня товарища Жу… то есть товарища Константинова еще по Халхин-Голу, могу сказать, что результат ему нужно явить.
   – Предложение, воистину подкупающее своей новизной, а также проработанностью механизмов воплощения, – поджал губы старый маг. – Конкретнее, Мишель, прошу вас, голубчик.
   – Конкретнее… Товарищ Константинов должен увидеть, что наступать здесь не следует. Я расставил маяки, но мнение мое, господа, не изменилось. Германскую оборону тут на ура не возьмешь. Да и не на ура тоже. Поэтому…
   – Погоди, Михаил, ты что же, нам предлагаешь очки втирать начальству? – резко перебил его бородатый Феодор Кириллович.
   – Большевистскому начальству, Феодор, не забывай, – осклабился гвардеец. – Чем мы тут два десятка лет почти занимаемся?
   – Мы не вредители, – аж покраснел тот. – Мы Родине служим, не начальству! Забыл, зачем мы сюда возвращались в двадцать пятом?
   – Спокойно-спокойно, сударь мой, – надменно бросил Мишель. – Мы дело делали. Для Родины, прав ты, для России, для народа русского. А начальство – оно начальство и есть. Мы всегда ему глаза отводили, если результат того требовал. Ну и чтобы лишние вопросы б нам не задавали, но тут уж Иннокентию Януарьевичу спасибо.
   – Подлиза, – беззлобно ухмыльнулся Игорь Петрович.
   Сам же старый маг прислушивался к пикировке своих свитских с благодушной улыбкой на тонких губах, никак не вмешиваясь.
   – Ничего не подлиза. Объективный факт, – ухмыльнулся в ответ и Мишель. – Теория Маркса всесильна, потому что она верна, и тут как раз такой случай, верно ведь, Иннокентий Януарьевич?
   – Мишенька, голубчик. – Старик скрестил руки на груди. – Не отвлекайтесь. Что вы предлагаете, только конкретно?
   – Дать товарищу маршалу, представителю Ставки, то, что он желает увидеть, конечно же, – пожал плечами Мишель.
   – То есть таки втереть очки? – резче, чем следовало, спросил Феодор Кириллович. – Липу подсунуть? Лживое донесение составить? А потом наши же русские солдаты из-за этого гибнуть должны?!
   – Милостивый государь Феодор Кириллович. – Мишель с истинно гвардионским скучающе-недовольным выражением воззрился на сотоварища. – Что-то вы, любезнейший, похоже, речей нашего зама по политчасти переслушали. Кто сказал, что из-за нашей липы должны русские солдаты погибать?
   – А как же вас еще понимать, милостивый государь? – возмутился бородач. – Что еще случается, когда в штаб филькину грамоту шлют?!
   Остальные офицеры с тревогой воззрились на Иннокентия Януарьевича, однако старый маг лишь продолжал загадочно улыбаться.
   – Вы, Феодор, словно первый день на фронте. Словно и с германцами не воевали, и с солдатскими комитетами летом семнадцатого дела не имели. Что от нас требуется? Немецкую оборону прорвать. А коль большевикам так уж неймется и они нас под микитки расталкивают, времени не дают, потому что «срока горят», – передразнил он кого-то, быть может, как раз того безымянного «зама по политчасти», – то нужно сделать так, чтобы они как раз и уверовали, что мы с вами – и вами, господа, конечно же, – задачи свои выполнили на ять и что русского солдата здесь в атаку гнать не следует.
   Тут, похоже, ему удалось удивить всех, и даже Иннокентия Януарьевича.
   – Не следует! – возвысил голос Мишель, гордо выпрямляясь. – А следует, господа, осуществить наш с вами старый замысел. Да-да, тот самый. Когда три или четыре человека сумеют устроить с немецкой обороной такое, что и знаменитым «ночным ангелам» Потемкина бы не приснилось.
   Остальные свитские как-то враз отвернулись в явном смущении. Кто-то кашлянул, кто-то почесал затылок – в глаза Мишелю не смотрел ни один.
   – Ну вот не надо, господа, не надо! – гордо объявил гвардеец. – Мы все и ротами командовали, и батальонами, и полками. Сколько людей поляжет, если атаковать, как по уставу положено, после магоартподготовки? У немцев здесь оборона будь здоров, прикроют зонтиком, часть снарядов отведут, часть в воздухе подорвут – сами ведь знаете! Не ботфортом трюфеля там хлебают, чего уж там. В других местах – знаю, по-другому никак. Но здесь-то есть мы!
   – А этих троих-четверых, вы, достопочтенный Михаил Станиславович, лично готовить станете? – осведомился Игорь Петрович, сердито хмурясь. – Сами в глаза им глядеть будете?
   – Одному мне, к сожалению, не справиться, – сухо отрезал гвардеец. – Вы, господа, это прекрасно знаете. Но что вас смущает? Что столь малой кровью победить можно? Не сотни убитых, не тысячи раненых – а всего трое-четверо погибших?
   – Господа, господа, – поморщился молчавший до этого Семен Константинович, утирая пот с красного лица. – Чего вы, право слово, точно нежные смолянки, спорите. Не мы это придумали. У япошек такое в порядке вещей, да и еще у множества племен и народов, особенно на Среднем Востоке. Успокойтесь, Феодор Кириллович, не сверкайте оком ни на Мишеля, ни на меня. Ну да, трудно человека на смерть посылать. Когда батальон в атаку поднимаешь, на пулеметы, тоже ведь знаешь, что обратно хорошо если половина вернется. Тут только то и спасает, что, мол, сам лично никого не приговорил. У каждого, дескать, есть шанс вернуться. А тут шансов нет.
   – Сие недостойно воина русского! – отчеканил Феодор Кириллович с пафосом. – Да, правы вы, Семен Константинович, и я тоже батальон в атаку поднимал, тогда, в Брусиловском прорыве. Многие там и останутся, да. Но кто именно – Господня воля, не твоя. И на какое бы опасное задание разведку ни посылал – всегда был шанс вернуться. И возвращались. Хотя бы один.
   – Сантименты все это, господа, – поморщился Мишель. – Товарищ Константинов прав, когда нас торопит, на Букринском плацдарме армия кровью умывается.
   – Ну так сам и иди тогда! – не выдержал Феодор, переходя в запале на «ты». – Сам иди, Михаил! А то других-то посылать…
   – Надо будет, пойду, – с гвардионским фатализмом пожал плечами тот, нимало не обидевшись. – Но пока что пользы России больше живым принесу, чем мертвым.
   – А другие, значит, менее полезны, да? Их в расход можно?!
   – Можно, Федя, можно, – холодно сказал Мишель. – Один боевой маг при удаче танковый полк германцев остановит. «Ночные ангелы» в сорок первом, я слыхал, и более задерживали тогда, под Смоленском. Один толковый артиллерист на переправе тоже целую колонну заставит встать. Один толковый танкист… А ежели ты только и можешь, что мордой вниз в окопе лежать с мокрыми штанами да в белый свет как в копеечку палить, боясь высунуться да прицелиться, – так грош тебе цена как солдату. Иди тогда и… принеси пользу другим способом.
   – Нельзя так судить!.. – горячо начал было бородатый Феодор, но его прервало деликатное покашливание.
   Иннокентий Януарьевич осторожно кхекал в сухой кулачок, поднесенный к губам.
   – Кхе-кхе, грх. Прошу прощения, господа-товарищи. Все высказались? Может, кто-то еще хочет о морали да нравственности поспорить? Нет, я понимаю, русский человек и в смертный час спорить станет, а доброугодны ли дела мои были, так что я не удивляюсь. Но давайте споры отложим. Товарищ Константинов действительно нас торопит очень, армия на букринском пятачке действительно кровью истекает, того и гляди германцы их в Днепр сбросят, а у нас все тихо. Самое время ударить. Как дождемся доклада, как поведает нам Мишель, что его маячки углядели, так и решим. Вернее, господа, я решу, так уж и быть, а вы будете исполнять полученные указания.
   В голосе старого мага вдруг зазвенел металл.
   – Так точно, ваше высокопревосходительство! – вновь вытянулся Мишель. Остальные тоже подобрались.
   – Поэтому ждем, господа, – распорядился Иннокентий Януарьевич. – Ждать, впрочем, не так и долго осталось. До утра-то уже рукой подать. И кстати, чай уже должны были у меня накрыть. Прошу вас, господа, прошу. Чай, кстати, настоящий цейлонский, ленд-лизовский, от наших лондонских, гм, друзей… Так что не побрезгуйте откушать.
* * *
   На правый берег Днепра, крутой и высокий, пали первые отсветы осенней зари, холодной и неяркой. Ночь прошла спокойно, и ландсеры, солдаты в фельд-грау, благодарили бога, что большевики решили сегодня не тратить ни снарядов, ни заклинаний. Шла смена дозорных, растапливались кухни, а в штабах дежурные уже готовились доложить утренние сводки. На Букринский плацдарм, где большевики которую уже неделю пытались прорвать оборону воинов фюрера, требовалось отправить сводную бригаду – оперативные резервы показывали дно, со спокойного участка фронта уже забрали все, что возможно.
   И никто бы не смог сказать, где именно уткнулась в закатный берег посланная заклинательницей незримая «леска».
   А она уткнулась – и пропала, утонула в сухом камыше, облетевших кустах, склонявшихся над осенними водами. Уткнулась, канула без следа, замерла, словно мышка-полевка под коршуном – ни писка, ни шевеления.
   Но сейчас, когда над Днепром занимался рассвет, незримое ожило. Колыхнулись стебли пожухлой травы, дрогнули нагие ветки, словно кто-то невидимый осторожно пробирался сквозь приречные заросли. Как будто бесплотная рука чертила бестелесным же пером, проводя от реки прямую линию.
   Отскочил в сторону камешек, сломалась сухая ветка. Незримое поднималось и поднималось, шло вверх по крутому днепровскому скату, туда, где за гребнем и тянулись немецкие окопы с траншеями.
   И где-то в стороне, в глубокой яме под корнями вывороченной старой сосны, незримому что-то отозвалось. Маг ощутил было мгновенное шевеление, короткий родившийся импульс, скользнувший точно так же, по траве и опавшим хвоинкам обратно, к реке.
* * *
   – Есть! – аж подскочил гвардеец Мишель. – Прошу прощения, господа, – вдруг смутился он. Ну да, не к лицу полковнику советской армии, а ранее – штабс-капитану Вооруженных Сил Юга России, а еще ранее – поручику лейб-гвардии Волынского полка, этак подскакивать, когда сработали его маяки, тщательно и с немалым риском упрятанные на той стороне Днепра.
   – Карту! – сухо бросил Иннокентий Януарьевич, привставая из-за учительского стола.
   Бородатый Феодор Кириллович не без лихости прищелкнул пальцами. Карта сама по себе вырвалась из планшета, затрепетала в воздухе листами-крыльями, разворачиваясь, и послушно легла пред светлыми очами высокого начальства.
   – Лихачишь, – несколько неодобрительно проворчал Игорь Петрович. – Твой бы телекинез – да на Курской б дуге…
   – Твоими б устами да мед пить, – отмахнулся бородач. – Сами ведь знаете, – вернулся он к принятому среди свитских «вы», – не остановить мне с ходу ни снаряда, ни даже пули. Вот карту могу… Да и только.
   – Был у нас в полку, – объявил вдруг Мишель, – тоже один маг-перемещатель. Ловок был, зараза, на спор как-то одной даме под подол мышку перенес, да и запустил…
   Свитские ухмыльнулись, кто-то коротко хохотнул.
   – Но не про то речь, господа. Все б с ним было хорошо, кабы не начал он в картах мухлевать, себе из колоды что нужно подтягивать.
   – И что ж вы с ним сделали? – полюбопытствовал Игорь Петрович.
   – Что, что… Что положено. Сперва канделябром, потом суд чести. В отставку спешно вышел, по состоянию здоровья. Здоровья у него, скажу я вам, господа, и впрямь поубавилось, так что и врать почти не пришлось.
   – Ну, я и с колодами не умею, – вздохнул Феодор. – Вот только с такими вот…
   – Посмеялись, господа-товарищи, и довольно, – оборвал свитских старый маг. – Докладывайте, Мишель.
   Тот сощурился, словно глядя куда-то вдаль, сквозь беленые стены классной комнаты.
   – Три сосны… развилка… валун… пулеметное гнездо… дзот… А, дьявол, карандаш дайте, черти!
   Феодор Кириллович всунул ему в пальцы красно-синий карандаш, заточенный с двух концов.
   Даже не бросив взгляда на расстеленную карту, Мишель принялся вслепую, лихорадочно наносить значок за значком. Смотрел он по-прежнему куда-то вдаль.
   – Ну, сильна баба-то оказалась, – вполголоса бросил усач Севастиан. – Эк заслала-то!.. Мои-то все перехватывались…
   – Да и у Мишеля сколько маяков сожгли, пока те, что есть, забросить удалось, – кивнул Феодор.
   – Она там не только наживку пустила, – вполголоса заметил молчаливый Игорь Петрович. – Остальное, неинтегрируемое.
   Старый маг только остро взглянул на него и резко, отрывисто кивнул.
   – Именно. Она вошла в транс, достаточно глубокий, чтобы ничего не помнить. И это, господа, нам на руку.
   Гвардеец Михаил Станиславович меж тем лихорадочно испещрял карту многочисленными значками, ловко переворачивая карандаш, так, что синие росчерки мешались с красными. Глядел он по-прежнему куда-то сквозь стену абсолютно пустыми, ничего не выражающими глазами, рот приоткрылся, на висках проступил пот.
   – Эк крутит Мишеля-то, – покачал головой усач Севастиан.
   – Его-то крутит, а вот что мы будем делать со всей этой прелестью? – кивнул на карту Семен Константинович. – Понятно, почему германцы отсюда войска снимают. Настоящие мастера оборону ставили.
   – Кто-то из птенцов гнезда Эрлихова, – проскрипел Иннокентий Януарьевич, тоже не отрывавший взгляда от пляшущего по бумаге карандаша. – Смотрите, как все продумано. Каскад. Каскад с плавающим фокусом, с возможностью экспоненциального усиления… Это повесомее «Лейбштандарта «Адольф Гитлер» будет.
   – И товарищ Константинов хочет здесь малой кровью прорваться? – покачал головой бородатый Феодор.
   – Именно здесь и можно, любезный, – с холодком бросил старый маг, не глядя на казака. – Нас они тут не ждут. Подкрепления все шли на Букрин, здесь ни танков, ни авиации. Ну, а ваш покорный слуга, хе-хе, известный мясник и палач, хо-хо, занимается, как известно, выкорчевыванием крамолы, а никак не боевыми операциями, и нашим визави за Днепром это отлично известно.
   При словах о «выкорчевывании крамолы» четверо свитских как-то неуютно переглянулись, за исключением Мишеля, по-прежнему рисовавшего свои значки и дошедшего уже почти до самого края карты.
   – Ваше высокопревосходительство… – негромко и словно б в смущении проговорил Игорь Петрович, разводя руками.
   – А что ж тут такого? – старый маг вскинул кустистые брови. – Крамолу – корчуем! Врагов первого в мире, хе-хе, государства рабочих и крестьян – разоблачаем! Не без вашей помощи, мой дорогой, не без вашей помощи.
   Игорь Петрович только вздохнул и отвернулся.
   – Все для пользы дела, господа, – строго, но и не без гордости объявил Иннокентий Януарьевич. – Нравятся мне этим большевики, решительный народ. Уж делать, так делают. А вот, помнится, в семнадцатом господин Керенский, доброго ему здоровьичка, болезному, миндальничал, тянул, тянул, тянул… ни на что сподобиться так и не смог. Как сейчас помню, прихожу к нему с бумагами, дескать, господин председатель правительства, большевика Ульянова арестовать необходимо немедленно! А тот знай себе только: «Ну да, ну да, ищите, но смотрите, без эксцессов, популярность социал-демократов в рабочих кварталах…» – Он махнул рукой. – Нет, господа, сейчас такого допустить нельзя, и мы, – он сделал ударение на «мы», – мы этого не допустим. О, Мишель! Вы никак закончили, неутомимый вы наш?
   Гвардеец тяжело дышал, опираясь о стол обеими руками и низко уронив голову. На неутомимого он сейчас никак не походил.
   – Т-так точ-чно, ваше высокопревосходительство. – Гвардейская выучка, тем не менее, взяла верх. – Закончил. Маяки все. Но и сильна ж эта баба, будь я неладен! Дикая магия, точно. Водяница, ундина, русалка, мавка – как хотите, так и зовите.
   – Ундина, значит, – многозначительно хмыкнул Иннокентий Януарьевич. – Дикая магия, значит? Вот и отлично. Она-то нам и сгодится. Будет Георгий Кон… то есть товарищ Константинов, – он ухмыльнулся, – премного доволен.
   Свитские безмолвствовали, только бородатый Феодор протянул молча Мишелю плоскую фляжку. Тот благодарно кивнул, сделал добрый глоток, крякнул.
   – Казачий полк всегда знает, где лучшей выпивкой разжиться. Это вам не наркомовские сто грамм.
   – Какой там казачий… – начал было бородач, но гвардеец только рукой махнул.
   – Не притворяйся, Федя, «красным командиром», плохо у тебя это выходит, друг мой.
   – Разговорчики, – недовольно свел брови Иннокентий Януарьевич, и разговорчики действительно мигом стихли. – Бабу эту и пустим.
   – Ее? – с оттенком беспомощности переспросил Феодор. – Ваше высокопревосходительство… Иннокентий Януарьевич… Она ж женщина как-никак…
   – Она большевичка, – фыркнул Мишель. – Ей сам бог велел. За родину, за партию, за товарища Сталина…
   – Все лютуешь, Миша, – покачал головой казак. – Все Крым забыть не можешь?
   – Чего я уж им забыть не могу, Федя, это дело мое, приватное, – отрезал гвардеец. – Но с Иннокентием Януарьевичем согласен. Баба эта пострашнее «ангелов» выйдет, коль вразнос пустить.
   – Вразнос… – казак вздохнул, покачал головой. Остальные свитские тоже угрюмо понурились.
   – Эх, воспитание дореволюционное, – криво ухмыльнулся Мишель. – С волками жить – по-волчьи выть, господа. Мы в Россию большевистскую вернулись? Вернулись. В Красной Армии нерушимые ряды вступили? Вступили. Полковничьи погоны носим, пайки особые получаем? Квартиры старые в Москве да Петрограде вернули, бронь от уплотнений выхлопотали? Вернули, выхлопотали. Ну так отрабатывать пора. По-ихнему, по-большевистски. Без сомнений и колебаний. Надо на смерть человека послать – пошлем. Надо батальон, полк, дивизию – тоже пошлем. Мы-то тогда мямлили, колебались, ни туда ни сюда, а они свою линию гнули – вот и победили. Вот и носим теперь, господа-товарищи, погоны без вензелей.
   – Так погоны-то почти такие же, Мишель, – не выдержал молчаливый усач Севастиан. – Разве что звез-дочки побольше. Да и остальное… Школы, как встарь, форма та же, грамматика с арифметикой те же самые. Словесность… ну, да, иная. Раньше пели «так за царя, за Русь, за нашу веру», а теперь – «так за Совет Народных Комиссаров». А музыка та же, да и слова не шибко поменяли! Строчку одну всего!
   Гвардеец только отмахнулся.
   – Вы, господа, мое мнение знаете. Сейчас большевики нужны, чтобы Россия не исчезла. Кость сломанную в жесткий гипс заключают, который подчас и железными винтами скреплять приходится. Но не ждите, чтобы я и гипс, и винты полюбил бы нежной любовью.
   – Побеседовали, уважаемые? – сварливо осведомился Иннокентий Януарьевич, резко оборвав все и всяческие разговоры. – Тогда, господа, слушайте мою команду. Оборону прорывать будем здесь. Я об этом товарищу Константинову отпишу немедленно. Время – завтрашняя ночь. За день, господа, заклинательницу эту доведите мне до кондиции. Чтоб ни сомнений, ни колебаний. Как вы это сделаете – на месте разберетесь, по мелочам вам указывать не стану. А я пока еще одного человечка в пару к ней поищу. Бабенка эта хороша, спору нет, но есть у меня одна мыслишка, так, пустячок некий, как эффект получить еще больше, чем даже Мишель рассчитывает. Потому что вразнос-то она вразнос, да у немца тут всякого богатства припасено. Так что… На всякий случай… сами знаете – с товарищем Константиновым шутки плохи. Защита у него стоит такая, что пальцами уже не прищелкнешь, как с моим Илюшенькой. Спецы ставили, – губы его брезгливо скривились. – И я до них пока что не добрался, господа, да-с, не добрался, поэтому соблюдаем осторожность. Ну-с, а теперь за дело. Мишель, Сева, Феодор, Игорь – вы с бабенкой разбирайтесь, а вы, Семен, со мной пойдете.
* * *
   Старший сержант Сергей Петров считался родившимся в рубашке. Школу он закончил как раз перед двадцать вторым июня, двадцать четвертого уже стоял в бесконечной очереди добровольцев перед военкоматом, а в августе уже воевал.
   И всякий раз выпутывался из, казалось бы, совершенно безнадежных ситуаций.
   Его дивизия угодила в котел под Киевом и почти вся там осталась – Серега вывел свой взвод после того, как погиб их лейтенант, оказавшийся единственной потерей.
   Новую часть перебросили на Западный фронт, как раз к немецкому наступлению на Москву; новый котел, на сей раз – вяземский, и вновь Сереге везет. Вокруг него, ефрейтора, сбивается кучка отчаянных и злых, ночью штыками и гранатами прокладывает себе дорогу через немецкий заслон и вновь выходит к своим, притащив два трофейных пулемета.
   Серегу отправляют на курсы младших лейтенантов, куда он отчаянно не хочет – как же так, Родину защищать надо, а тут за парту! Но приказ есть приказ, ничего не поделаешь; эшелон, однако, попадает под налет, бомбы ложатся рядом, никто не погиб, но паровоз разнесло. Документы к тому же очень удачно потерялись, и, пока суд да дело, немцы опять в наступление поперли, так что сержант Петров дерется с ними уже в излучине Дона. И снова окружение, прорыв, отход, приказ 227, «ни шагу назад!», и Сергей с остатками роты отражает отчаянный натиск фрицев уже в самом Сталинграде. Дом накрывает тяжелая артиллерия, под обломками остаются почти все его товарищи, а Серега ухитряется выползти.
   Вот тогда-то его и приметил сам товарищ Верховенский. Генерал-лейтенант в ту пору, член Военного Совета Сталинградского фронта. Приметил – и взял в свою охрану. Правда, не в самую ближнюю, которой командовал старлей Илья Загиблый, носившую малиновые околыши. Нет, во второй взвод – армейских автоматчиков. Как уж товарищ генерал-лейтенант это себе устроил, по каким штатам все это проходило – Серега уразуметь не мог. Да и не его ума это было дело.
   Служба, впрочем, оказалась хоть и сытая, но скучная. Нет, товарищ член Верховного Совета по тылам не отсиживался, лазил по-над передовой, но вот стрелять было уже не в кого.
   По счастью, и арестовывать никого не приходилось – этим занимались молодцы Загиблого. Между двумя взводами, особистов и армейцев, приязни особой не имелось, хорошо еще, что до мордобоя не доходило.
   Честно говоря, больше все это походило на прислугу. Денщиков Серега презирал – он, сын трудового народа, комсомолец, он боец, не из худших, и «За боевые заслуги» есть, и «За отвагу» в сорок втором так просто не вручали, а состоит при пожилом генерал-лейтенанте (сейчас уже генерал-полковнике), который, болтали, контре всякой служил, чуть ли не самим министрам-капиталистам во главе с Керенским, тем самым, что в женском салопе от Красной Гвардии в Октябре удирал.
   Не раз и не два подавал Серега рапорты, прося направить его в боевую часть, да только оставались они все без ответа. Вернее, с одним-единственным ответом – «Отказать».
   Так вот и шла служба – не служба, а насмешка одна. Друзья-приятели все воюют, кровь проливают за Родину, а он, словно квартирмейстерская команда, все с хозяйственными поручениями бегает. Из автомата уже и забыл, когда последний раз стрелял.
   Хотя да, не поспоришь – заботился товарищ генерал о своих людях по первому разряду. Чтобы какое довольствие задержали, не выдали или выдали не первого сорта – ни в жисть.
   Но все равно – скучно. Недостойно. Пусть тому радуются Загиблый и его мордовороты, что скоро в двери проходить не смогут, такие хари наели. Он, Серега Петров, тверич, боец Красной Армии, на фронте воевать должен, а не сапоги ваксить по два раза на дню.
   И сейчас сидел он с еще двумя бойцами своего отделения, как было приказано, не спуская глаз с «гражданочки», которую товарищ генерал-полковник препоручил их заботам.
   Гражданочка та, ясное дело, была не простая. Магичка, заклинательница, а может, ворожея. Когда сам служишь у могущественного мага, волей-неволей насобачишься в этих делах, хоть немного, а все-таки. Порой Серегу завидки брали, что у него самого – никаких способностей, но тут уж ничего не поделаешь, у кого есть – у тех есть. Да и то сказать, как на тех же магов-некромантов посмотришь, что с погибшими да похороненными (ну, или непохороненными) дело имеют, так и убежать захочешь от всей этой магии, глаза закрыв и уши зажав.
   Заклинательница только на первый взгляд казалась жуткой, уродливой старухой, какой Серега ее увидал на днепровском берегу. Привезли ее откуда-то люди Загиблого, и выглядела женщина тогда совершенно безумной. Потом, правда, несколько оклемалась, и товарищ генерал-полковник даже добился, чтобы она что-то там на берегу Днепра учудила. Что именно – Серега не знал, правда, пока она там волшебничала, его по спине словно ледяным гребнем проводили. Ох, не к добру все это выходило, не к добру.
   Теперь же, исполняя приказ, он исправно поил «гражданочку» горячим чаем, не забывая подсыпать в стакан по три ложки сахару. Сахару у них было, как говорится, хоть задницей ешь. И пиленого, и песку. На зависть многим другим.
   Сейчас, придя в себя и завернувшись в одеяло, заклинательница оказалась отнюдь не косматой ведьмой, а, напротив, молодой девчонкой, моложе самого Сереги, только вот все волосы были как снег. Со щек сошли морщины, исчезла желтизна, и вот вам, пожалуйста, – дивчина гарна, хоть сейчас приодень да на танцы.
   – Все-все, не могу больше, – наконец взмолилась она, отодвигая очередной стакан. – Сейчас лопну, товарищ боец.
   – Тащ генерал сказали, мол, должна пить чай горячий да сладкий! – придвинул стакан обратно к ней один из Серегиных бойцов, Василь Годына, немолодой уже пулеметчик. – Вот и пей.
   – Да я уже столько выпила… Лучше б поесть дали, коль такие заботливые.
   – Василь!
   – Есть, тащ старший сержант! – Василь, не мешкая, вытащил палку копченой колбасы, щедро нарезал, пододвинул вместе с белым хлебом. – Рубай, гражданочка.
   У той расширились глаза – оно и понятно, как выглядят белый хлеб с копченой колбасой, простой народ здесь, где еще совсем недавно фрицы стояли, давно забыл.
   – Ешь-ешь, – отечески приговаривал Василь, видя, как девушка за обе щеки уплетает бутерброд. – Бери еще, не стесняйся. У нас этого добра хватает.
   – А кто ж вы такие? – с набитым ртом спросила она. – Люди с голоду пухнут, а у вас – колбаска!
   – Нам положено, – с важностью заявил Василь. – Потому как у нас задания особые, секретные.
   – А, ну если секретные… – протянула она. И потянулась за добавкой.
   – Смир-рна! – гаркнули в этот момент за дверью, и Серега едва успел вскочить, когда в бывший класс вошли четверо полковников, что всегда держались вместе с товарищем Верховенским, не то его порученцы, не то еще что-то.
   – Вольно, – бросил самый высокий из них, Михаил Тульев. Его Серега не любил – полковник вечно смотрел на него так, словно и не видел. Глядел сквозь. Не существовал для него Серега Петров, вот ведь какая история. – Все свободны. Прошу покинуть помещение, сержант, и обеспечить охрану – с той стороны. Все ясно? Исполняйте.
   Делать нечего, с полковниками не поспоришь. Серега, Василь и еще один боец торопливо откозыряли и отправились «обеспечивать охрану с той стороны», то есть, попросту говоря, вымелись вон.
   Последний из полковников, бородатый Федор Кириллович Белых, проводил Серегу подозрительно-пристальным взглядом, нахмурив брови. Впрочем, никаких грехов за собой старший сержант не числил, а все пятеро офицеров, состоявших при члене Военного Совета, в дела его охраны не вмешивались и никаких приказов никогда не отдавали.
   – Че эт они с ней делать-то собрались? – поинтересовался Василь, когда дверь за ними закрылась. – А, тащ сержант?
   Серега пожал плечами. Отчего-то в груди стало стесненно, холодно и нехорошо. Чуйка заиграла, как он сам это называл. А еще ему отчего-то захотелось оказаться как можно дальше от этой классной комнаты. На передовой, пусть даже и под фрицевской атакой.
   Что-то очень нехорошее должно было там случиться. Но Василю об этом знать, конечно же, не стоило.
   Да и ему, Сереге Петрову, тоже.
* * *
   – Ну-с, голубушка, – Мишель глядел на заклинательницу, что вся подобралась и сжалась, плотнее закутываясь в одеяло. – Могу сказать, очень вы нам помогли. Красной Армии помогли то есть.
   Девушка нервно дернула плечом. Соседство с четырьмя немолодыми полковниками ее явно пугало.
   – Как могла… Как умела…
   – Да, милая, – ласково сказал Феодор Кириллович. – А как именно сумели-то? «Течь тебе кровью» – это откуда?
   – Да ниоткуда, – нехотя выдавила заклинательница, опуская глаза. – Само пришло. Оно у меня такое… дикое…
   – Дикое, понимаю, – согласился казак. – А скажите, сударушка…
   – Я не сударушка, – нахохлилась девушка. – Меня Коригиной звать.
   – Очень хорошо, а меня – Белых, – снова кивнул Феодор. – А звать-то вас как, товарищ Коригина?
   – Венера, – отвернувшись, буркнула та.
   – Красивое имя какое.
   – Старорежимное!
   – Какое ж оно «старорежимное»? Венера – римская богиня любви и красоты, она при всех «режимах», голубушка, таковой и пребудет. И при князьях, и при императорах, и при генеральных секретарях.
   – Да и неужто какой-нибудь Даздрапермой лучше было бы? – искренне удивился Мишель.
   – Да уж все лучше, чем Венерой! Меня в школе «венькой» дразнили. А кто такие «веньки», вы знаете, товарищ полковник?
   – Не знаю, – покачал головой Мишель.
   – Венерические – вот кто! Сифилитики! – сжала она кулачки от ярости.
   – Так это дураки всякие необразованные болтают. Тебе-то зачем на них внимание обращать, Венера?
   – Коригиной зовите лучше, товарищ полковник. Задание-то я как, выполнила?
   – Выполнила преотлично, – кивнул Феодор Кириллович. – Только нам вот теперь знать нужно, как именно ты это сделала?
   – Именно что?
   – Заставила всю фашистскую магическую снасть тебе ответить. На твой зов откликнуться.
   – Н-не знаю, – опустила голову Венера. – Старалась увидеть их всех. Просто увидеть. И чтобы они все бы сдохли. Чтобы их ветром ли, бурей ли, снегом ли аль дождем в Днепр бы смыло, и чтобы он тогда бы кровью потек.
   – Ага! А как ты это делала, значит, сказать не можешь, товарищ Коригина?
   – Не могу, – огорченно покачала она головой.
   – А не против ли ты, – вступил Игорь Петрович, – чтобы мы тебе слегка помогли? Помогли бы понять, как именно ты все это делаешь? А то нам из штаба армии про тебя бумагу прислали, мол, есть такая в сто двадцать шестой дивизии, самородок, из партизан. Нигде не училась – верно?
   – Как это «нигде», товарищ полковник? Я комсомолка, я школу закончила, в ФЗУ начала, а тут немцы пришли…
   – И ты, значит, осталась на оккупированной территории?
   – Угу, – горестно кивнула она. – Но я не просто так! Я с фрицами не якшалась, не то что некоторые!
   – И про это знаем, – пошелестел бумагами из планшета Игорь Петрович. – Была в комсомольском имени Тараса Шевченко городском партизанском отряде. Диверсии, покушения…
   – Угу! – гордо вскинула она голову. – А фрицы так ничего и не заподозрили!
   – Да, так и не заподозрили, что у них под носом дикий маг орудует… Наверное, на ундин думали. Или на мавок.
   – На мавок? – захлопала она глазами. – То ж суеверия поповские! Нет никаких мавок, их царские маги придумали, чтобы трудовой народ в покорности держать! Нет мавок, а есть только эти, как их, флуктуации некротические… Не смейтесь, товарищ полковник, я учусь еще только! Книги читать начала, про магию то есть!
   Полковники выразительно переглянулись.
   – Молодец-молодец, придумали мавок царские маги, только ты не волнуйся. В общем, дикая у тебя магия, товарищ Коригина, никаким правилам не подчиняющаяся. Вот и надо нам, сотрудникам спецотдела при штабе фронта, с тобой разобраться. Чтобы решить, как и где ты, товарищ Коригина, лучше всего сможешь Родине помочь.
   – А, ну, так если нужно… – Она по-прежнему глядела на них затравленной зверюшкой.
   – Будет немного неприятно, – предупредил Феодор Кириллович.
   – А… а больно сильно? – вдруг жалобно и совсем по-детски спросила она. – Я просто боли боюсь ужас как. Пока наши не пришли, загадала специально, наговор бабкин взяла, на себя приспособила – коль схватят меня, так чтобы сразу… и всех фрицев бы с собой захватить. Не выдержала б я пыток, знаю, не по-комсомольски так говорить, но не выдержала бы…
   – Больно немного будет, – вздохнул казак. – Но ты не бойся, это быстро пройдет. Ну, чего побелела-то? Ты ж сама говоришь, комсомолка, дескать!
   – Т-только с-скорее… А то разревусь…
   Мишель зло отвернулся, на скулах у него заиграли желваки.
   – Давайте, го… товарищи. Сканируем. Все вместе. На счет три…
* * *
   Сергей и его двое бойцов аж подскочили, когда из-за закрытой двери вдруг вырвался глухой вой. Не стон даже, не крик, именно вой, словно в нестерпимой муке закинул окровавленную морду к небу дикий лесной зверь.
   Довелось ему как-то еще мальцом в тверской деревне видеть, как забивали обозленные порезанным скотом мужики попавшуюся наконец в капкан матерую волчицу, предводительницу стаи. Забивали, посадив на привязь, тяжелыми дубинами.
   И сейчас точно такая же волчица, только чуть моложе, не успевшая оставить потомство, погибала той же лютой смертью.
   Не помня себя, Серега рванулся к дверям – и тут на плечо его легла тяжеленная рука, словно из сплошного камня.
   Его аж к полу пригнуло.
   Товарищ член Военного Совета, генерал-полковник Верховенский стоял, положив Сереге на плечо руку, и пристально, очень пристально глядел ему в глаза. Да так глядел, что у старшего сержанта подкосились ноги.
   Ноги подкосились, и даже уставного «Здравия желаю!» он из себя выдавить не смог.
   – Вот ты-то, голубчик, – проговорил товарищ генерал-полковник, – ты-то мне и нужен. Пойдем-ка.
* * *
   Они сидели впятером в пустом классе, слабо освещенном трепетным огоньком керосинки, под глядевшими из сумрака портретами Гоголя и Толстого – и говорили, говорили, говорили.
   Четверо уже немолодых, огрузневших (ну, кроме Мишеля) полковников и молоденькая «гражданочка», она же товарищ Коригина, очень не любившая собственное имя Венера.
   На щеках у нее остались размазанные следы крови – кровь хлынула, когда сканирующее заклятие вошло в полную силу и стало разматывать, распутывать по ниточке весь причудливый ковер способностей заклинательницы, тщась понять механизмы и причины ее «дикой магии».
   Она кричала, о, да, как она кричала! И Мишель с Феодором наваливались на нее, прижимая к столу, потому что билась товарищ Коригина с такой силой, что от стула вмиг остались одни щепки, а пошедшая вразнос «дикая магия» грозила обратить в такую же щепу и всю школу.
   Потом Венера сидела опустив голову, а бородатый Феодор Кириллович прикладывал ей лед к переносице, уговаривая «сударушку» «не держать на них сердца». Товарищ Коригина слабо икала и на старорежимную «сударушку» уже не вскидывалась.
   – А говорили – немного совсем больно будет… – бубнила она себе под нос, водя окровавленным пальцем по столешнице.
   – Ну, прости, прости уж нас, сударушка, – приговаривал Феодор. – Никак без этого нельзя, нельзя никак. Дикая в тебе магия, понимаешь? Волю ей дай – и Днепр на самом деле кровью потечет. Только не германской, а нашей.
   – А что ж доселе не потек? – резонно заметила Венера. – Сколько я фрицев приквасила-защурила, пока они тут у нас два года изгалялись, – и ничего!
   – Верно, сударушка. А вот не замечала ли ты, что слов тебе становится нужно все меньше, а вот последствия от них – не в пример больше? И что уже и там проявляется, где ты б не хотела? – остро взглянул на нее бородатый казак.
   – Ы-ых, – растерялась Венера. – Ну… было немного… Но дак фрицы ж вокруг были, они одни…
   – Вот потому-то ты почти этого и не замечала, – с ласковой убедительностью проговорил Феодор. – А теперь дело другое. Ты, товарищ Коригина, уже не просто партизанка Венера…
   – Пфффыр!
   – Ну, не фыркай, не сердись. Не просто член городского партизанского имени Тараса Шевченко отряда, а боец Рабоче-Крестьянской Красной Армии! Понимай разницу, сударушка.
   – Ну, так теперь-то все? – с надеждой спросила она. – Все вы узнали, товарищи полковники?
   – Узнали все, – кивнул усатый Севастиан Николаевич. На Венеру он глядел сурово, безо всякого выражения. – Теперь вот будем тебя к твоему заданию готовить.
   – К заданию? – разом приободрилась товарищ Коригина. – Какому?
   – Ответственному, товарищ боец, – отрезал Севастиан. – За линией фронта, в тылу врага.
   – В тылу врага-а? – глаза ее расширились. – Я готова! Хоть сейчас! Что делать надо?
   Трое офицеров почему-то разом повернулись к молчавшему Мишелю.
   – Ты, товарищ боец, уже показала нам почти всю систему гер… то есть фашистской обороны на правом берегу, – кашлянув, начал гвардеец каким-то неестественным, скованным голосом. – Надо теперь ее на ноль умножить. Понимаешь?
   – В разведку то есть? – понимающе кивнула товарищ боец. – Это можно. Я ж тут все берега излазила, и правый, и левый.
   – В разведку, ага, – кивнул Мишель. – Только это опасно очень. Не вернуться…
   – Пхы! Да кто ж того не знает, что опасно! – снова фыркнула Венера. – Вы, товарищ полковник, меня не пугайте. Война, фрицев гнать надо! А я тут все тропки знаю, как уже сказала. Не волнуйтесь, товарищ полковник, сделаю все и в лучшем виде. Они ничего и не заметят.
   И четверо полковников переглянулись снова.
   Севастиан Николаевич опустил глаза и забарабанил по столу пальцами. Игорь Петрович плотно сжал губы и откинулся на спинку жесткого школьного стула, скрестив на груди руки, словно от чего-то отстраняясь и отгораживаясь. Феодор Кириллович горестно потупился, вцепившись всей пятерней в густую бороду.
   И только Мишель смотрел Венере прямо в глаза, не отводя взгляда.
   – Дело в том, товарищ боец, что с этого задания ты не вернешься.
   – Не вернусь?! – захорохорилась было товарищ боец, но Мишель вскинул руку, резанул взглядом, и она осеклась.
   – Не вернешься, – ровным голосом продолжал он, – если не исполнишь все в точности, как мы тебе говорим. Понесешь с собой дозорное заклинание, очень мощное, очень сложное, оно нашу артиллерию, штурмовики, бомбардировщики на цель наводить станет, когда время придет. Ошибешься хоть в малом – от тебя и мокрого места не останется, но не это даже и главное! Много у России-матушки бойцов, даже и таких, как ты, с магическим даром. Не в тебе дело, каждый из нас за Родину жизнь отдаст, не дрогнет – а в тех, кто поляжет, коль ты приказ не выполнишь. Потечет Днепр кровью, ох, потечет! Нашей кровью, русской.
   – Да неужто я не понимаю, товарищ полковник! – засверкала глазищами Венера. – Я советский человек, комсомолка, партизан! Мокрым местом меня не напугаешь! Надо будет – голову сложим, за Родину падем, смертью храбрых!
   Мишель только дернул щекой.
   – Ну так вот, товарищ боец, времени у нас в обрез. Ночью идти тебе на тот берег.
   Наступило молчание.
   – У-уже? – совсем по-детски спросила Венера, и Севастиан Николаевич забарабанил по столу с удвоенной энергией.
   – Уже, – отрезал Мишель. – Так что за работу, го… товарищи офицеры. Будет больно, товарищ боец. Готовься.
   – Ы-ы-ы… Опять?.. Опять больно?
   – Не ной! Ты красноармеец или барышня кисейная, дореволюционная?!
   – Б-боец…
   – Тогда не раскисай! – рыкнул Мишель. – Ну, чего смотрите? – бросил он остальным. – Сказал же уже – за работу!
* * *
   – Ну-с, товарищ старший сержант Петров. – Генерал-полковник, член Военного совета фронта, обходил замершего Серегу кругами, словно манекена, наряженного во что-то невиданное. – Посмотрим на тебя, братец, посмотрим… Что скажете, товарищ полковник?
   – Несомненно, товарищ член Военного совета. Подходит. По всем показателям. Вы, как всегда, правы были, когда его приметили…
   – Я, дорогой Семен Константинович, всегда прав, – сухо обронил старый маг. – Потребуется слегка пообтесать, подделать кое-что… Ну и нагрузить, нагрузить, само собой.
   И он вновь принялся нарезать круги вокруг Сереги.
   – Разрешите… – не выдержал тот, однако товарищ генерал-полковник так сверкнул на «братца» глазами, что старший сержант враз прикусил язык.
   – Хороший нагруз выйдет. В самый раз. – Сухая старческая рука крепко схватила Серегу за подбородок, бесцеремонно повернула вправо-влево. – Рот открой, братец. Шире. Еще шире. Так, теперь дыши глубоко… А теперь не дыши. – костяшки стукнули Сереге по груди. – Да, в самый раз. Вольно, братец. Будешь здесь сидеть, ждать. Вот полковник за тобой, братец, присмотрит, начнет, э-э-э, подготовку. А я пойду, проверю, как там твоя напарница.
   Живот у Сереги сжался. Сжался отвратительно и постыдно. Так скверно ему было только под обстрелами в Сталинграде, когда справа и слева от него гибли один за другим товарищи, а он оставался невредим.
   Старый маг ушел; а Серега с полковником из свиты члена Военного Совета остались в бывшей учительской.
   Полковника этого Серега, понятно дело, знал достаточно хорошо. Был Семен Константинович Шереметьев спокоен, выдержан, вежлив, но холоден. А больше… больше и ничего. Как, впрочем, и остальные четверо. Ничего не мог сказать про них Серега – ни плохого, ни хорошего. Словно и не люди, что и выпить могут, и по матушке приложить. Никогда и ничего. Всяких полковников доводилось встречать Сереге Петрову за два с лишним года войны, а вот таких – нет.
   – Разрешите обратиться, тащ полковник! – не выдержал он.
   – Обращайтесь, старший сержант, – ох, до чего ж нехорошо глядел этот полковник на Серегу! Словно он – не он, а червяк какой-то, которого надо на крючок насадить да в омут закинуть.
   – На задание надо будет идти?
   – Верно, – кивнул полковник. Подошел вплотную к Сереге, разминая пальцы, словно намеревался двинуть ему в челюсть, так, что сержант аж попятился слегка.
   – Не бойся, братец, – сухо сказал Шереметьев. – Товарищ генерал-полковник велел тебя подготовить… А остальное он сам тебе скажет. Задание тебе будет, да. Ты ведь, помнится, все просил тебя в действующее подразделение отправить, на передовую? Ну, так вот, могу тебя поздравить, братец, отправишься. И даже еще дальше. Стой смирно, не вертись. Чего дергаешься?
   – Щекотно, товарищ полковник, ой, виноват, ха-ха, щекотно!
   – Где? В животе, небось?
   – Так точно, тащ полковник!
   – Так и должно быть, везунчик. – Шереметьев хмыкнул, и, подобно генерал-полковнику, принялся ходить кругом Сереги, ну точно, как кот ученый по златой цепи.
   Ходил он долго, так, что Серега, хоть и была команда «вольно», начал незаметно переминаться с ноги на ногу. Щекотка кончилась, но зато живот сжался так, словно Сереге вот-вот предстояло оказаться под судом военного трибунала.
   – Что, боишься? – буркнул полковник, не прекращая своих манипуляций, от которых старшего сержанта бросало то в жар, то в холод, то начинало колоть в боках, то стискивало виски, словно струбциной.
   – Так точно, тащ полковник, – признался Серега. – Что-то… нехорошо мне. Стыдно, знаю.
   – Не стыдись, – все так же ворчливо отозвался тот, не глядя Петрову в глаза. – Дело сложное, задание не из простых, так что я сейчас все делаю, чтобы… чтобы ты приказ успешно выполнил.
   – Приложу все силы, товарищ полковник! – счел за лучшее гаркнуть Серега. Оно и в самом деле – посылают на боевое задание… Разве не этого он добивался, когда слал по команде рапорт за рапортом? Ведь не в тыловики ж просился, не в обозники, не в инвалидную команду – на передовую, потому как сколько ж можно ему, старшему сержанту с настоящими боевыми наградами, в халдеях состоять?
   Шереметьев молча кивнул. Взгляд его оставался непроницаем.
   – Ну, вот и все, братец. Теперь идем, товарищ генерал-полковник вам с напарницей задание разъяснит.
* * *
   В том же самом месте, где бросила самое первое «течь тебе кровью!» заклинательница, вновь собрались почти те же самые люди. Вновь угасал закат за Днепром, вновь тянулись от прибрежных круч длинные тени.
   Только теперь в бесформенном ватнике без погон был и сам товарищ член Военного совета фронта. Охрана вновь осталась далеко позади, на проселке.
   Товарищ Верховенский отозвал Серегу Петрова в сторону.
   – М-м-м… Вот что, братец. – Он задумчиво пожевал губами. – Задача тебе, не сомневаюсь, ясна?
   – Так точно, товарищ член Военного совета!
   – Вот именно, – генерал-полковник дослушал формальное до конца. – Но тут такое дело… деликатное. Напарница-то твоя, сержант, она… проживала на временно оккупированной территории. Утверждает, что партизанка, но ты-то парень боевой, всякого повидал, сам знаешь, кто у нас зачастую в партизаны записывается…
   – Товарищ генерал-полковник, да как же так? – растерялся Серега. – Мне с нею в тыл врага идти, а она, получается…
   – Пока еще ничего не получается, братец, – строго сказал маг. – Доказательств у нас нет. Но бдительность должна быть на высоте, всегда! Ну, чего спросить хочешь?
   – Виноват, товарищ генерал… Но как же вы ей тогда задание такое доверяете?
   – А думаешь, братец, у нас потерь среди магов нету? Есть, и еще какие. Вот и приходится использовать тех, кто под рукой. Так что смотри, братец, смотри в оба! И при малейшем подозрении – применяй оружие на поражение.
   – А… а как же задание?
   – Задание заданием. Если напарница твоя – честный советский человек, преданный нашей Родине и делу Ленина – Сталина, ей ничего не грозит. Ну, кроме фашистской пули. А вот если она – двурушница, если задумает к фашисту переметнуться, то невыполненное задание – ничто по сравнению с тем ущербом, что она нам нанести может. Поэтому, старший сержант, надеюсь на тебя. Надеюсь, что не зря тебе и «За отвагу» вручали, и «За боевые заслуги».
   – Никак нет, товарищ генерал, не зря! Буду глядеть в оба!
   – Вот-вот, братец. Гляди в оба. А пока что давай-ка в лодку. – Старый маг похлопал Серегу по плечу и отошел – к той группке, что окружала заклинательницу.
   Делать нечего, старший сержант зашагал к узкой и утлой лодочке, что пряталась под низким берегом. Забрался в нее, поплевал на ладони, взялся за весла – мол, все готово.
* * *
   – Ну что, товарищ боец, готова к выполнению задания Родины?
   – Так точно, товарищ генерал!
   – Храбришься? Это правильно. Задание у тебя наиважнейшее. Нельзя, чтобы оно подверглось бы влиянию каких-нибудь случайностей.
   – Каких же, товарищ генерал?
   – Время сейчас, товарищ боец, сама знаешь какое. Фашисты отчаянно за Днепр цепляются, думают, нам их с этих круч никогда не скинуть. Бахвалятся, мол, не прорвать большевикам нашу оборону. А оборона и впрямь знатная. У Букрина наши бьются, бьются героически, да пока никакого успеха.
   – Ой…
   – Вот потому-то твое задание, боец Коригина, так важно. И нельзя, как уже сказал, чтобы из-за чьей-то халатности, безалаберности, разгильдяйства или шапкозакидательства оно бы оказалось сорвано. Поэтому, товарищ боец, смотри в оба за старшим сержантом. Он парень неплохой, боевой и бывалый, но ветер в голове. Вообразил себя везунчиком, мол, я во всех щелоках мытый, огонь, воду и медные трубы прошел, у других головы давно в кустах, а у меня, эвон, грудь в крестах. Все понятно, товарищ Коригина?
   – Да-а…
   – Вот и отлично. Дело делай как приказано, но ежели хоть заподозришь, что сержант может своим безрассудством поставить задание под угрозу – действуй немедленно. Ты знаешь, товарищ боец, наши с тобой жизни – это ничто. Знаешь ведь?
   – Знаю, – замирая, выдохнула она.
   – Вот и отлично, – сухо кивнул генерал-полковник. – Давай, твой напарник тебя уже в лодке ждет. Ну, удачи тебе, боец.
   – С-спасибо, товарищ генерал…
* * *
   Чуден Днепр при тихой погоде. Чуден утром, чуден днем, и вечером, и ночью. Чуден, даже когда берега его исполосованы, словно ударами кнута, бесконечными линиями траншей, всюду уродливые оспины снарядных воронок, паутины колючей проволоки, дремлющая смерть минных полей, где ждущие своего часа гибельные сюрпризы снаряжены, кроме обычной взрывчатки и осколков, еще и магическими «подарками».
   Чуден он был и тем предночным часом. Серега греб, стараясь как можно меньше плескать веслами. Старался, хотя заклинательница и уверила его, что она-де фрицам глаза отвела, уши заложила, никто их не увидит и не услышит.
   «Подозрительно, – думал Серега. – С чего это вдруг такая непроницаемость, словно шапка-невидимка?» Он, слава богу, не вчера родился, недаром столько отслужил в ближней охране очень сильного мага. Кабы все было б так просто, так зачем тогда их разведка? Накрывай колпаком своим целый десантный батальон да саперов-понтонеров, танкистов-артиллеристов с боевыми магами, и вся недолга!
   Уж нет ли тут и впрямь какой измены? Товарищ генерал-полковник, член Военного совета фронта, так просто словами бросаться не станет. И уж раз сказал он ему, старшему сержанту Петрову, такое – значит, имел веские основания.
   Серега наваливался на весла, стараясь не очень пялиться на заклинательницу.
   Они плыли уже в глубоких сумерках, лица ее под низким капюшоном было не разглядеть, но Серега готов был дать честное комсомольское, что сидит напротив него сейчас не молодая девчонка, а древняя старуха. Сидит, перебирает какие-то узелки костистыми высохшими пальцами, шепчет что-то, бормочет, и тьма вокруг их лодчонки словно бы делается еще гуще и непрогляднее.
   Плещет о борта днепровская волна, сносит лодку сильным течением, а вокруг – мертвая тишина. Ни наши не стреляют, ни фрицы. И не только не стреляют, они и ракет осветительных не вешают, хотя раньше что ни вечер – «люстры» в небе одна за другой, не переставая.
   Уж не ждут ли их и в самом деле на том берегу? Уж не приготовили ли им фрицы теплую встречу?
* * *
   – Какая изоляция, господа, какая потрясающая изоляция! Нам бы под Орлом осенью девятнадцатого такую, нипочем бы не отступили, в капусту покрошили бы краснозадых…
   – Мишель! Не забывайтесь, – строго бросил Иннокентий Януарьевич. – Уж вспомнили б тогда Восточную Пруссию, Танненберг, Вторую армию…
   – Самсоновская катастрофа, ваше высокопревосходительство, была катастрофой только одной армии. За нами целый фронт стоял. А вот в девятнадцатом, как ударили по нам, так плечо подставить уже и некому было. Покатились на юга… сперва к Новороссийску, потом в Крым, а потом из Крыма. Не помешало б нам и там такое прикрытие, как есть не помешало бы…
   Шестеро людей застыли в приречных зарослях. Не горит костер, сняты часы, кольца, погоны, выложены из карманов портсигары и перочинные ножи. Даже вместо ремней и портупей, смешно сказать, брезентуха какая-то без пряжек.
   – Можете показать их нам, Мишель? Или демаскируем?
   – Так точно, ваше высокопревосходительство, показать можно, маскировку не нарушим. – Гвардеец что-то прошептал, проделал несколько неразличимых жестов, и прямо под ногами старого мага и его свиты засветилось что-то вроде небольшого оконца.
   Иннокентий Януарьевич коротко кивнул.
   – Давайте пояснения, Мишель. Поводок – это ведь ваша затея.
   – Моя. – Могло показаться, что гвардеец ответил с секундным колебанием и не столь твердо. – Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Они сейчас должны подняться на левый берег, прямо по гребню высоты. Там у германцев передовой рубеж. Они должны пройти и оставить гостинец. Если мы все верно рассчитали – а я не сомневаюсь, что это именно так, – неприятель их не увидит и не услышит. Оттуда урочищем спустятся вниз. На западных склонах там и блиндажи накопаны, и все прочее. Противотанковая артиллерия, самоходные орудия… Наша пара оставит им еще два гостинца. Потом самое трудное. Надо пройти почти пять километров через сплошной пояс траншей и минных полей, оставляя малые подарочки, пока не доберутся до Чертова Лога. Там узел обороны 246-го пехотного полка, там боевая группа Отто Кариуса, 502-й тяжелый танковый батальон[3]. Их до сих пор не сняли отсюда и не перебросили под Букрин.
   – Значит, они нас тоже тут ждут…
   – Скорее всего, оставили «пожарную команду» на весь стокилометровый фронт, остальные резервы все под Букрином. Вот там-то ребята наши и положат самый главный гостинец, корзинку с пирожками, и…
   – И мы откроем ровную дорогу в Заднепровье, – спокойным голосом закончил генерал-полковник.
   – Именно так, ваше высокопревосходительство. Но… для достижения гостинцами полной эффективности…
   – Я принял меры, Мишель, – отрезал старый маг.
   – Виноват, ваше высокопревосходительство, но… дерзну заметить, неужели они не раскусят столь нехитрую комбинацию? Не поделятся друг с другом, что вы им говорили?
   – Мишель, дорогой мой. За кого вы меня принимаете? – холодно усмехнулся Верховенский. – Разумеется, они поделятся. Разумеется, они скажут, что сержанту я велел смотреть за ведьмой, потому что она в оккупации была, а ведьме приказал следить за сержантом, потому что он сорвиголова и может очень даже просто угробить всю операцию! Разумеется, иначе и быть не может!
   Свитские переглянулись.
   – Фомы неверующие, – снова усмехнулся старый маг. – «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю», – по памяти процитировал он. – Увидите. Все узрите сами.
* * *
   Ночь разворачивалась вокруг них, словно мягкий плащ. Все утонуло во мраке, и луна, и звезды, и стояла вокруг такая мертвая тишина, что Серега засомневался даже, на этом ли они еще свете или неведомым образом очутились уже на том? Что, понятное дело, вышло б несколько обидно.
   Заклинательница вела его уверенно, словно шагая давно знакомой тропой. Она проскальзывала неприметными разрывами в облетевших, но густых зарослях, обходила ямы, рвы и воронки, и вообще, похоже, не слишком в нем нуждалась.
   «Нет, не зря боится товарищ генерал, что сбежит к немцам сучка, – решил про себя Серега. – Иначе-то на кой меня посылать? Эвон, по зарослям, как по ровному, чешет! Не-ет, наверняка знает товарищ генерал куда как поболее того, что мне сказал! Не хотел, наверное, чтобы глаз у меня замылился. Ну ничего, вы Серегу Петрова еще узнаете! Под Киевом не сгинул, под Вязьмой уцелел, в Сталинграде выжил, и здесь вы меня не достанете!»
   Так, в тишине и молчании, добрались до вершины холма. Здесь когда-то высились древние дубы – Серега хорошо помнил карту, – но от них остались только щепки да жалкие огрызки пней.
   Здесь начинались немецкие траншеи и окопы. Начиналась колючка. Начинались мины. Начиналась серьезная работа, однако заклинательница лишь немного замедлила шаг.
   Серега взял ППШ на изготовку, повел стволом вправо-влево; спутница его внезапно замерла, резко обернулась, в упор воззрившись на него, и сержант, парень далеко не робкого десятка, чуть не выронил оружие.
   Что за морок ведьма эта наводит? На Днепре Серега впервые увидал ее сильно немолодой, изможденной, с седыми спутанными патлами, впалыми желтоватыми щеками, покрытыми сетью морщин. А потом – ррраз! – и все это исчезло, явилась взорам молодая девушка, за которой недурно было б и приударить. Теперь же…
   На него глядел череп, обтянутый даже не желтой – коричневатой – кожей, как у трупа. Глаза ввалились так глубоко, что, казалось, смотрят откуда-то из середины головы. Губы растянулись, кривые и длинные зубы, тоже неприятно-желтые, торчали, точно мертвые деревья на болоте. Руки, потянувшиеся к Сереге, выглядели костяными граблями скелета, настолько были иссушены и худы.
   Живой мертвец стоял перед сержантом, и Серегины пальцы от ужаса сами соскользнули со спускового крючка.
   – Идем-с-с-с-с… – Ведьма закончила слово неприятным, низким не то полусвистом, не то полушипением.
   Волосы стояли у Сереги дыбом, дыхание пресеклось, и ничего не видел он, кроме лишь освещенного невесть откуда взявшимся светом (Откуда? Как? Тучи на небе, ни звезд, ни луны!) лица мертвой колдуньи.
   – Идем-шшшш! – с напором повторила она, делая шаг к нему.
   «Онемел парубок, и ни руки не мог приподнять, ни сдвинуть ногу. А мертвая старуха оказалась уже совсем рядом, и глаза ее горели таким огнем, что ясно было любому православному, что только недавно вырвалась она из пределов ада, дабы вредить бедному люду», – вспомнились так некстати строчки Гоголя, когда-то так впечатлившие Серегу на уроке.
   Бежать. Нажать на спуск. Стрелять.
   Но старухины пальцы, крепкие как сталь, уже впились Сереге в запястье и потащили его вперед – прямо сквозь то место, где следовало пребывать немецким траншеям, пулеметным гнездам, минам и боевому охранению.
   А вместо всего этого – невесть откуда взявшиеся здесь, на днепровских кручах, старые полусгнившие кресты, покосившиеся, обвитые сухими стеблями. Сквозь облака пробился одинокий лунный луч, коснулся старой церквушки, тоже кособокой, темной и жуткой.
   – Не-сссс-сссмотрисссс нассссатсссс, – просвистела ведьма, но Серега, хоть и схваченный за горло ледяным ужасом, таки посмотрел.
   Блестел лунный луч на темной глади Днепра, скользил по неведомым лесам восточного Заднепровья, и, словно подчиняясь его властному зову, какие-то смутные тени шли и шли через великую реку, какие-то удивительные существа поднимались из непроглядных бучил, из придонных омутов – и тоже шли туда, к ним, на западный берег.
   – Не ссссмотри! – яростно прошептала ведьма и сильно рванула Серегу за руку, да так, что он едва удержался на ногах.
   «Ударила зубами в зубы…» – вдруг вспомнил опять Гоголя сержант. Но – сам собой шагнул за ней следом. А ведьма, шипя и что-то шепелявя, запустила костистые пальцы в широченные рукава балахона, что-то извлекла оттуда – порошок, махорка никак? – и широко размахнулась, рассыпая его окрест себя.
   – Дальшшшше! – бросила она прямо Сереге в лицо. – Ссссскорее!
   Ничего не понимая, безвольно, он потянулся следом за ней.
* * *
   Пятеро свитских Иннокентия Януарьевича, онемев, глядели на разворачивающееся перед ними зрелище. Сам же старый маг самодовольно усмехался, скрестив руки на груди и явно наслаждаясь растерянностью своих полковников.
   – Постойте, как же это так… – пробормотал наконец Мишель. – Кто ж она такая? Мертвяк? Да нет, ерунда, быть такого не может…
   – Ну-с, господа бывшие пажи, не выжил еще из ума ваш старый учитель магии? – с сухеньким смешком поинтересовался его высокопревосходительство.
   – Никак нет, – покачал головой Феодор. – Знатно вы нам носы утерли, Иннокентий Януарьевич, что и говорить…
   – И все-таки я не понимаю… – начал Севастиан. – Она же… нет, не может же она…
   – А ведь вы, господа, в самом начале, когда мы все поняли, что ее магия «не интегрируется», сами ведь говорили, дескать, ундина, мавка, – забыли? А кто такие те же ундины, те же мавки? – Иннокентий Януарьевич обвел свиту пронзительным взглядом. – А, господа?
   – Утопленницы? – с неожиданной робостью предположил Мишель.
   – Ну, наконец-то, – ехидно бросил генерал-полковник. – Утопленницы. Мертвые. Нежить, господа. Нежить.
   – Но, ваше высокопревосходительство… – взмолился Севастиан Николаевич. – Она же не нежить! Точно! Мы ее сканировали, на винтики разбирали, если можно так выразиться!
   – Именно! – Иннокентий Януарьевич даже прищелкнул пальцами от удовольствия. – Она не утопилась. Не самоубилась. Ну же, господа! Все подсказки уже сделал!
   – Погибла, не замечая, что погибает, – мрачно сказал Мишель. – И была спасена ее собственной магией. Спонтанная денекротизация еще до того, как остановилось сердце.
   – Нет, друг мой, – покачал головой старый маг. – Близко, да, напрашивается, да – но такое вы бы заметили. Нет, господа, случай, бесспорно, очень редкий, но в истории магии описанный.
   – Влад Цепеш, – хлопнул себя по лбу Мишель.
   – Именно, дорогой. Казус Влада Цепеша, «вампира» в народных сказках. Не мертвого и не живого, не подозревавшего о себе – сперва – что он не живет, как все. Кровопития и все прочее – уже потом началось. Так и с нашей дорогой Венерой. Вы, любезные, обязаны были догадаться, едва завидев ее трансформации в самый первый вечер, на берегу. Из старухи – в девчонку. «Вия» что, все забыли?
   – Так это ж сказка, Иннокентий Януарьевич!
   – Сказка ложь, да в ней намек, – рассмеялся старый маг. – Николай Васильевич сам был изрядным чародеем, разбирался. А что сказки писал, так хотелось хоть немного от края той бездны отойти, в которую он по долгу службы должен был всматриваться. Так что наша Венера, да, не подозревает, что с ней… что-то не так. И это замечательно. Отличный запал выйдет.
   – Запал?
   – Да, Игорь Петрович, запал. Сильный, мощный – вам спасибо, вы четверо отлично с ней поработали – но запал. А вот сам заряд… Думаю, теперь вы понимаете, что у меня предусмотрены варианты на любой исход. Потому и этим двоим сказал друг за другом следить, потому и уверен, что скажут они об этом друг другу…
   – А если не скажут?
   – Если не скажут, – ухмыльнулся старый маг – ну точь-в-точь Кощей Бессмертный из известного фильма[4], – то все будет еще проще. Если в первом случае – так сказать, все случится сугубо добровольно, то во втором – добровольно-принудительно. Так что мы готовы к любому исходу, господа.
   – Да, ваше высокопревосходительство, – с непроницаемым выражением покачал головой Мишель, – поистине к любому.
   Иннокентий Януарьевич сощурился, окинул Мишеля пристальным взглядом и лишь пожал плечами.
   – Ну-с, господа, а кто скажет, что там сейчас?
   – Она его уводит, – негромко сказал Феодор. – Идут смертными тропами. По самому краю. А погосты, церквушки – это все ее конструкты. Сама не знает, наверное, как их возводит. Но сила потрясающая, Иннокентий Януарьевич… Жаль будет терять. Ее ведь можно вытащить обратно, она ведь не полностью нежить.
   – Можно, Феодор Кириллович, – строго сказал старый маг. – Но не вижу необходимости. Что нам надо? Прорвать оборону противника при минимальных наших потерях. Вот этого мы и достигаем. А потери, господа, действительно минимальные. Всего один человек и всего один некроконструкт, и без того мертвый. Все прочее я решительно отметаю как совершенно неуместные сантименты, офицера русской армии недостойные.
   – Красной Армии, – опять влез Мишель.
   – Как бы ни называлась, все равно – русская, – отрезал его высокопревосходительство. – Боевую задачу, нам товарищем Константиновым поставленную, мы, господа, выполним. Как положено славным выпускникам – и наставнику – славного же Пажеского корпуса.
* * *
   Ведьма тащила и тащила Серегу вперед, так, что он едва успевал перебирать ногами. Додревний погост вокруг, казалось, оживал – качались старые трухлявые кресты, иные валились, иные просто распадались грудой гнилушек. Плеть сухой ветки зацепила Серегу, он споткнулся – ведьма сердито рванула его вверх.
   – Не шшштой! Нельжжжя! И нажжад не шшшмотри!
   Он, конечно, все равно смотрел. Смутное движение, тени, очертания каких-то фигур, частью двуногих, наверное, человеческих, частью – явно звериных; шли они за сержантом и заклинательницей с самого Днепра.
   Ведьма уже почти волокла Серегу. Впихнула внутрь церквушки, швырнула на пол, словно куль с мукой, развернулась, захлопнула дверь, задвинула засов. Тяжело дыша, уставилась на него.
   Вокруг должна была бы царить полная тьма, но жуткое лицо ведьмы словно каким-то чудом освещал блеклый призрачный свет – наверное, чтобы страшнее было.
   – Ну, не помер, сержант? – Она менялась на глазах. Плоть молодела, стремительно разглаживались морщины, глаза уже не тонули в глубине черепа, и седые космы становились просто длинными прядями, белыми, но молодыми и густыми.
   Несколько мгновений – и на него вновь смотрела молодая девушка, да-да, та самая, за которой очень можно и приударить.
   – Да чуть не помер, чего уж там, – слабо махнул он рукой. – Предупредила б хотя бы уж, что ли…
   – Извини. Я сама не знаю, как оно так выходит.
   – Н-ничего. – Серега храбрился, изо всех сил заставляя голос не дрожать. – Слушай, а что это было? Ну, кладбище, церковь? Откуда? Здесь же немецкая оборона…
   – А кто ж его знает. – Она откинула капюшон. Обычная девчонка. И как она могла показаться ему старухой, и уж тем более – мертвой? – Просто, когда я что-то делаю такое, магическое, всякое-разное появляется. Ты не думай, оно настоящее только для нас с тобой.
   – Вот как? – Серегу, несмотря ни на что, это никак не радовало. Все равно подозрительная очень эта заклинательница. Что за ерунду она тут устроила? Не-ет, прав был тащ генерал, в оба надо за ней смотреть и не пугаться – мало ли кто как обличье сменить может?
   – Долго нам тут задерживаться нельзя. – Она глянула в узкое оконце возле дверей. Серега прислушался тоже – там нарастал множественный свист, словно целая стая била могучими крыльями.
   – Переждать надо, пока они пройдут. Ну, и пролетят.
   – Кто пролетит?
   – Как это «кто»? Нечистая сила, само собой!
   – А-а…
   Конечно, когда состоишь в охране такого мага, как товарищ Верховенский, насмотришься всякого, даже и невольно. Но никаких массовых пролетов нечистой силы член Военного совета фронта никогда не устраивал.
   – А она немцев сожрать не может, нечисть эта? – с надеждой осведомился Сергей.
   Венера помотала головой.
   – Не. У фрицев против них защита сильная, годная. Ничего не скажешь, умеют. Я пробовала, пока в отряде была. Ничего не вышло, сама чуть не попалась. Нечисть эта пролетит, в общем, и все.
   – А те, что за нами от Днепра топают?
   – О, заметил, сержант? Молодец. Не, те не такие вредные. Я с ними управляться умею. Хуже будет, если они или же те, крылатые, нам на голову Вия вызовут.
   – К-какого Вия?
   – Того самого. Гоголя читал, темнота?
   – Ч-читал… в школе….
   – Вот именно, что в школе, а Николай Васильевич один в один все описал. Сам, наверное, видел. Ну и, конечно, кончил не как Хома Брут.
   – Что, «поднимите мне веки» скажет?
   – Случалось… – Она вновь выглянула наружу. – Тогда тикать надо, и быстро, церковь эта только от обычной нечисти защитит.
   – А от Вия?
   – От него только твоя собственная сила сгодится. Так… пролетели, пора дальше двигать. Да не спи, сержант! Мне про тебя товарищ генерал сказали, дескать, ты парень горячий, глаз да глаз за тобой нужен, а тебя, эвон, за руку тащить приходится!
   – Ничего не приходится! – горячо запротестовал Серега, оскорбленный в лучших чувствах. – Думаешь, «За отвагу» и «За боевые заслуги» мне просто так дали, потому что глаза красивые?
   – Может, и потому, что красивые, – фыркнула она. – Может, в штабе писарица какая к тебе неровно дышала, вот и включила в списки!
   – Тьфу ты! – У Сереги почти уже вырвалось, что, дескать, мне про тебя товарищ генерал говорил, что ты на оккупированной территории была, и вообще, но вовремя прикусил язык. Не иначе разозлить меня хочет, решил он. – Хватит чушь молоть, рядовая Коригина! Сказала, что идти можно, – так давай пойдем. Нам еще до Чертова Лога добираться. А то и… – Серегу понесло; надо ж как-то отдариться за то, что перетрусил, покуда до этой церквушки добирались, будь она неладна, – а то и спросить можно, с чего это ты тут так мешкаешь!
   – Ага, тут не помешкаешь! – Она уперла руки в боки. – Думаешь, так просто тебя провести по-надо всеми минами, и колючками, и окопами, и траншеями! А ты тут чего удумал – скорее! Скорее только фрицам на зуб угодим! Думаешь, у них тут магов мало?
   – Ничего я не думаю! Давай, Коригина, пошли, раз эта твоя сила нечистая пролетела! Сама только что сказала, мол, пора, а чего ж теперь мешкаешь?
   – Погоди, сержант, забыл, что я про Вия говорила? – Она вновь замерла у окна. – Нечисть мелкая-то пролетела, да, а вот этот… А, вроде ничего. Пошли. Руку давай, горе ты мое! И на кой товарищ генерал тебя на мою голову навязал? Одна я б уже до самого Чертова Лога добралась и все, что надо, сделала б.
   Серега только зубами скрипнул.
   И дальше шли они не то по сказке, не то по яви. В лунном свете сержант замечал то какие-то обрезки траншей, то одиночные колья с петлями колючки, а то вдруг снова придвигались кресты, могилы, и – готов был поклясться Серега – мелькала та самая церквушка, которую они только что оставили позади, словно у нее выросли ноги.
   Угу, курячьи, словно у избушки Бабы-яги.
   Ничто их не остановило. Правда, заклинательница теперь то заставляла его замереть, согнувшись в три погибели, а то и бросившись ничком на землю, то, напротив, волокла за собой, впившись в запястье железной хваткой.
   Останавливалась, тяжело дыша, разбрасывала какой-то порошок. Она вновь постарела, правда, в живого мертвеца уже не обращалась. Их никто не остановил, никто не заступил дорогу. И от этого сержанту становилось совсем худо. Он воевал два года, похоронил бог ведает скольких друзей и однополчан, выживал множество раз только, как ему казалось, чудом, и знал, что фрицы таких ошибок не допускают. Никакие чары не позволят вот так гулять по немецкой обороне, не замечая вообще ничего, словно ее тут и не было.
   «Заманивает, ведьма фашистская», – снова подумалось ему. Как есть заманивает.
   И все-таки он то быстрым шагом, то просто бегом следовал за ней. Сила-то в ней немереная, эвон, как оборачивалась! Кто знает, простые-то пули ее уложат или нет, как того немецкого вервольфа в сталинградских руинах?
   Ночь словно сдавила ему горло призрачными пальцами. Он уставал, хотя вообще-то всегда гордился собственной выносливостью. А сейчас сапоги словно наливались свинцом, плечи гнуло к земле.
   Сколько часов они уже пробираются так? Луна застыла в зените, словно гвоздями прибитая. Ох, скорее бы. Скорее бы – что угодно.
* * *
   – Они так и не сцепились, ваше высокопревосходительство.
   – И ничего не сказали друг другу.
   – Верно, Мишель, верно, Семен, – проскрипел старый маг. – Но, как я уже сказал, я предусмотрел все мыслимые варианты. Деваться им некуда. Ведьма – детонатор. Сержант – заряд. Я таких… везунчиков давно примечаю. С тридцать девятого, с Халхин-Гола. Очень, очень хороший материал.
   – Выживальщики. Помнится, был у нас в полку…
   – Потом о вашем полку, Мишель. Они и впрямь хороший материал. Латентный потенциал, что помогал им спастись в совершенно, казалось бы, гибельных обстоятельствах, может – при определенных условиях – сделаться, так сказать, воплощенным.
   – Переход количества в качество, ха-ха.
   – Учили марксизм, учили, вижу, Мишель. Партминимум сдавать собрались?
   – Давно уж сдал, ваше высокопревосходительство…
   – Поздравляю, мой дорогой. Так вот, господа, вот этот переход нам-то и нужен.
   – Радикальное решение, ваше высокопревосходительство.
   – Schlager, so schlagen[5], как говаривает наш визави фельдмаршал Манштейн. Предпочитаю не рисковать повторными выстрелами. Ну что, господа, по-прежнему сомневаетесь? По-прежнему «как же можно на верную смерть отправлять»?
   Ему никто не ответил.
   – До Чертова Лога им еще где-то час, – сухо продолжал старый маг. – Конечно, лучше всего им сейчас таки сцепиться. Эффект все-таки будет несколько более выразительным. Но если нет – ничего страшного. Коридор просто получится чуть-чуть ýже. Не принципиально.
   Офицеры молчали. В круге бело-лунного света все шли и шли по грани меж живыми и мертвыми заклинательница и сержант. Шли по неведомой земле, не по днепровским кручам, среди крестов, среди бесконечного кладбища, точно средоточия всех погостов на свете. Словно от Волги и Дона до Днепра с Днестром все упокоища слились в одно, и все часовенки, церкви и церк-вушки точно так же сошлись в одной, не удалявшейся и не приближавшейся.
   – Заколдованное место, – сквозь зубы уронил Мишель.
   – Именно, – довольно кивнул сделавшийся подозрительно словоохотливым Иннокентий Януарьевич. – Заколдованное место. Молодец ваша Венера. Делает, как стежки кладет. Однако все идет даже лучше, чем я рассчитывал. Может, и Вий появится, хотя для нашего дела это не обязательно.
   – Вы, ваше высокопревосходительство, и это предусмотрели?
   – Конечно, Феодор. За кого вы меня принимаете? И Вия, и вообще всех, кто может тут появиться. Вплоть до самого Влада Цепеша, буде до этого дойдет.
   – А оно может? Виноват, ваше высокопревосходительство…
   – Ничего, Мишель, – снисходительно усмехнулся генерал-полковник. – Сегодня можно. Ну, совсем немного осталось.
* * *
   – Ну вот, сержант, дошли мы, – остановилась заклинательница после нескончаемой, как показалось Сереге, дороги через столь же нескончаемые заросли крестов и могильных оград. – Чертов Лог.
   Серега, тяжело дыша, рухнул прямо там, где стоял. Ноги подкашивались, в боку жгло. Он словно пробежал километров пятнадцать в полной выкладке, да еще таща под конец на плечах кого-то из слабосильных.
   А заклинательница-то, эвон, даже не запыхалась.
   – Теперь давай, что тебе генерал-то делать велел? – продолжала она, уперев руки в боки и глядя на него с явной насмешкой.
   Серега кое-как приподнялся. Бок болел нестерпимо, мысли путались.
   – Какой… еще…Чертов Лог? Не вижу ничего. Опять твои… погосты… – Он по-прежнему хватал ртом воздух, никак не в силах отдышаться.
   – А я тебе говорю – Чертов Лог! На карту глянь.
   – Чего на нее глядеть, если не сориентируешься?
   – Тьфу ты! Ну зачем тебя мне подсунули, а? Горячего парня, етишкина мать! На месте мы, говорю же!
   – А чем докажешь? – упрямился Серега.
   – Ррррр! – аж зарычала она. – Только мне с тобой маяться сейчас!
   Серега как сидел, так и не шелохнулся. Только оперся рукой оземь – и от ладони к плечу вдруг болезненно отдалось, словно кто-то… кто-то…
   – Сюда идут! Ложись, дуреха!
   Он привычно бросился ничком, приложился к автомату, повел стволом.
   Она помедлила, но тоже опустилась на колени рядом.
   – Точно?
   – Тихо ты! И ложись! Идут, говорю тебе!
   Трое. Три пары ног. И шаги отдаются у Сереги в ушах таким грохотом, словно те специально топочут.
   – Т-точно? – уверенности у нее явно поубавилось.
   – Да говорю же! Эвон, не видишь, что ли?!
   Лунный луч услужливо осветил три человеческих фигуры, спокойно и даже как бы с ленцой пробиравшихся меж покосившихся крестов.
   – Ой… – было выдохнула она, но миг спустя вгляделась, презрительно хмыкнула: – А, это… было б чего пугаться. Немецкий дозор. Они нас не увидят и не услышат. Мимо прошагают.
   Серега, сощурившись, держал фрицев на мушке. Шли они прямиком на них, перебрасывались негромкими фразами и на дозор никак не походили. Во всяком случае, ни винтовок, ни автоматов. Офицеры? Сроду офицеры по трое в дозор не ходят. Да и почему они этих немцев видят, а никаких других – нет?
   – Лежи тихо, – прошипела меж тем заклинательница. – Тихо лежи, и все хорошо будет. А если нет – дай мне с ними заговорить. Я тут партизанила. Я знаю.
   «Ага, знает она», – с подозрением подумал Серега. И – потихоньку, незаметным движением – постарался высвободить финский нож на правом бедре. Мало ли что, не зря же ведь предупреждал его товарищ генерал-полковник!
   Немцы приближались, и больше они уже не переговаривались. Напротив, каждый шаг делали сторожко, встав спинами друг к другу, так, что получилось нечто вроде треугольника.
   «Заметили что-то, – подумал Серега. – Вот только что? Едва ль все эти кресты, которых здесь, на правом берегу Днепра, отродясь не бывало, иначе б так беззаботно в самом начале не чапали. Ы-ых, срезать бы их одной очередью, но нет, нельзя. Тревогу нельзя поднимать, пока задание не выполнено».
   – Лежи, – повторила Венера. – Лежи, они пройдут…
   Но трое немецких офицеров, как на ладони видных в лунном свете, шли прямо к ним, впрочем, уже даже не шли, а пробирались. За пистолеты никто из них, однако, не взялся.
   «Маги», – вдруг понял Серега. Понял той самой своей чуйкой, что раз за разом помогала выжить.
   – Сейчас… сейчас… – вдруг прошипела сквозь стиснутые зубы заклинательница. – Глаза им отвести надо…
* * *
   – Не срабатывает, ваше высокопревосходительство. – Мишель резко опустил планшетку с картой, на которой только что при свете фонарика, прикрытого от излишне любопытных взглядов с правого берега плащ-палаткой, только что рисовал карандашом какие-то знаки. Знаки не слишком походили на известные всякому штабисту тактические обозначения и слишком сильно – на пугающего вида изломанные, кривые руны, явно недобрые. – Не срабатывает. Повод не тот. Они друг другу верят.
   – Вижу, – процедил сквозь зубы Иннокентий Януарьевич, и от холодного его голоса свитских, прошедших огонь, воду и медные трубы, продрало морозом по коже. – Давайте принудительную, Мишель. Не хотелось бы к этому прибегать, но…
   Похоже, старый маг не желал признавать собственных ошибок.
   – Если совсем принудительно, радиус разлета недостаточен и эллипс получится… – осторожно начал бородатый Феодор, на что генерал-полковник лишь досадливо дернул подбородком.
   – Я готов помочь, если что. – Мишель вдруг опустил карту, встал навытяжку. – Разрешите отправиться, ваше высокопревосходительство? Если Венеру нельзя… инициировать с нужной интенсивностью последствий и достаточно широким радиусом поражения, я готов сам. Как и говорил.
   – Мишель! – Холодный голос Иннокентия Януарьевича хлестнул, словно плетью. – Прекратите истерику, вы – боевой офицер! Грудью на амбразуру будете кидаться, когда я прикажу, и не ранее, понятно?!
   – Над честью моей… – строптиво начал Мишель, но Иннокентий Януарьевич вдруг проделал что-то очень странное, за плечами у него словно развернулись полы черного плаща, трепещущего на яростном ветру, на челе возникла бледная корона, черты лица еще больше заострились, глаза засверкали. На краткий миг проявила себя жутковатая сила, даже не сила, а силища, – и вновь спряталась.
   Наступило молчание.
   – Виноват, ваше высокопревосходительство, – не-громко и очень серьезно проговорил Мишель. – Но если инициацией Венеры не удастся проделать достаточного прохода и вы запрещаете мне вмешиваться, то, может, вернуть нашу пару обратно? Какой смысл тратить столь ценный материал напрасно? Товарищ Константинов, в конце концов, подождет.
   – В последнем я сомневаюсь, – холодно сказал старый маг. Все следы недавней вспышки уже исчезли.
   – Всегда можно попробовать тандем, – предположил Севастиан Николаевич. – Наша посланница, гм, начнет. А мы все впятером продолжим. Если мои подсчеты верны, то германские боевые маги самое меньшее минут семь-восемь, а то и все девять будут не в состоянии нас заблокировать.
   – Ерунда, – с прежним льдом в голосе отрезал Иннокентий Януарьевич. – Господа, прошу вас помнить: цель наша – не красиво умереть, а выполнить боевую задачу. Важнейшую боевую задачу, позвольте заметить.
   – Не вижу в данный момент способов ее выполнения! – возразил Мишель. – Если требуемой мощности нам не достигнуть, то операцию предлагаю свернуть. Слишком слабое воздействие немцев только растревожит, подбросят сюда еще резервов – и прощай, уязвимое их место. Лбом пробивать придется, как на Букрине. Или – вернуть ведьму нашу обратно, пока не поздно, дать ей… помощь. И ближе к утру попробовать снова. Ее по-прежнему можно еще вытащить, Венеру нашу, трудно, но можно. В Испании, в тридцать шестом, видел я, как Санта-Эсперанца это проделывала.
   – Здесь вам не Испания, полковник, и вас в отличие от коллеги Эсперанцы заменить некем, – все так же холодно сказал Иннокентий Януарьевич. В голосе его не осталось и следа растерянности. – Поэтому не порите чушь, Мишель.
   – Но девушка-то уникальная, – не сдавался Мишель, несмотря на остерегающие взгляды остальных свитских. – Может, поберечь? Для самого главного боя… А здесь уж по старинке. Просачиванием, скрытым накоплением сил…
   – Прекратите, – старый маг уже не смотрел на него. Острый подбородок вздернулся, глаза были закрыты. – Как уже было сказано, я предусмотрел все варианты. И, повторяю, наше с вами дело – в главном бою, буде таковой случится, не умереть, а победить. Поэтому помолчите, Мишель, коль не можете сказать ничего умного. К объекту нашему вы, дружочек мой, испытываете явно не те чувства, что положено.
   – А какие положено, Иннокентий Януарьевич? – словно студент профессора, спросил вдруг Игорь Петрович.
   – Никаких не положено! – отрезал Верховенский. – Вообще никаких! Сие есть предмет работы нашей, а не существо, неважно даже, живое или неживое! Так и только так успеха добьемся!
   Бородач Феодор Константинович ухватил набычившегося Мишеля за рукав, но тот лишь досадливо отдернулся.
   – Нельзя так, Иннокентий Януарьевич. Не по-русски это, не по-гвардейски. Гвардия под Стоходом[6] за спинами крестьянских девок, что колдовать умели, не пряталась. Шла и умирала…
   – И умерла! – вдруг вскинулся старик, словно кобра, казалось – у него вмиг отросли клыки. – И умерла она, гвардия русская! Сколько тысяч за несколько дней потеряли в тех болотах?! Не потому ли вам, Миша, из Крыма потом бежать пришлось, а затем возвращаться из Парижа, где нищенствовали, под мое крыло, под мое слово? Потому что легла тогда под Стоходом русская гвардия и некому оказалось смуту остановить?!
   Гвардеец заскрежетал зубами.
   – А потому, Мишель, успокойтесь, – с прежним холодком, негромко бросил старый маг. – Ни жизнь ваша, ни честь тут ничего не значат. Нам надо немца с западного берега сбросить, и, клянусь, я его сброшу! Не желаете помогать – превосходно, убирайтесь с глаз долой, а завтра представите рапорт об отпуске по болезни. Я подпишу. Ну? Выбирайте, быстро!
   – Миш-ша! – шипение у Феодора Кирилловича вышло угрожающее, но в то же время и странно-просительное.
   – Хорошо-хорошо! – отвернулся Мишель. – Я помогу. Всем, чем смогу. Вот только не знаю чем. Все мои предложения вы, Иннокентий Януарьевич, отвергли…
   – Давно бы так, голубчик, – невозмутимо кивнул старый маг. – Предложения отверг, да. Потому что все они никуда не годились. Так что начали, господа! Напряженность повышаем по Верховенскому, то есть мне, код «филин». Три наката, четвертый – детонация. Все просто. Не волнуйтесь, что мощности не хватит, – задействуем кое-какие резервы. Вскроем заначку. Дикая магия на то и дикая. Не зря же мавки отсюда поуходили…
   Самый глухой час ночи был на исходе. Утих даже сырой днепровский ветер, но в небе, прояснившемся к похолоданию, почему-то не было видно ни звезд, ни луны. Шестеро магов застыли у самой воды. Их еле слышному шепоту вторили склонившиеся ракиты, прибрежная трава, еще державшиеся сухие листья.
   Магия пожирала все вокруг – звуки, оттенки, голоса темноты. Что-то немыслимое творилось на берегу, хищное, злое – и ночь над Днепром жадно прислушивалась. Кто-то из ее обитателей, наверное, мнил разжиться добычей, кто-то, напротив, стремился убраться как можно дальше от недобрых мест. Что им людские беды и горести? – иным так и вовсе праздник. Есть чем поживиться.
   Маги работали.
* * *
   Серега лежал, не отрывая глаз от осторожно и неторопливо пробирающихся немцев. Ясно уже, что не простой они дозор и что чуют залегших впереди врагов. Так скрадывают зверя, так его тропят, но не идут на возможную засаду.
   – Фрицы думают – тут вовкулак вросший, – едва шевельнула губами заклинательница.
   Серега не стал уточнять, куда «врос» этот самый «вовкулак». Просто выдохнул сквозь судорожно стиснутые зубы и продолжал держать всю троицу на мушке.
* * *
   – Она набрасывает маскирующее заклятие, – в тон старому магу уронил Семен. С обычно красноватого его лица сбежал весь цвет.
   – Уходит под зонтик, – подхватил Феодор. – Да какой плотный!..
   – Мавкина магия, – сквозь зубы процедил Игорь Петрович. – Не удержать, ваше высокопревосходительство!
   – И не старайтесь! – Старый маг прикрыл глаза, сухие пальцы его быстро и неприятно шевелились, словно паучьи лапы.
   Тьма вокруг сгустилась так, что, кажется, ее можно было потрогать.
   – Немцев удерживайте, – миг спустя распорядился Верховенский. – Удерживайте, кому говорю!
   – Не… удержать… – просипел Севастиан, словно ему сдавило горло. – Слишком… сильна… нежить…
   – Тогда брось! – мгновенно нашелся Иннокентий Януарьевич. – Все остальные разом, по счету четыре, роняем все действующие чары и дистанционно детонируем! Один… два… три…
* * *
   С троицей немецких офицеров, только что сторожко подбиравшихся к затаившимся заклинательнице и Сереге, творилось что-то неладное. Они словно выцвели, потускнели, посерели, превращаясь в подобие бледной, скверной кинохроники. Плоские, как на экране, они вдруг подернулись рябью, застыли на месте в нелепых позах.
   Серега так и вытаращил глаза.
   – Это ты их так?
   – Тишшшше! – прошипела заклинательница. Лицо ее вновь желтело, стремительно старилось, покрываясь морщинами, а глаза уходили в глубь черепа. – Нет, не я. Кто-то… другой…
   «Да они ж ненастоящие, – вдруг понял Серега. – Картинка, кем-то сюда посланная, кем-то наведенная».
   И разом, в ту же секунду, та самая чуйка, выручавшая его и под Киевом, и под Москвой, и в Сталинграде, властно потянула его за руку. Куда угодно, сказала она ему, только прочь отсюда. Прочь, прочь, как можно скорее, бросай все, забудь про ведьму, про задание, про все, беги, спасайся!
   Никогда еще он не ощущал столь жуткого и необоримого желания оказаться где угодно, только не там, где был сейчас. И никогда не звучало у него в голове этого голоса, мол, бросай других, оставь их, причем немедленно!
   И настолько силен и властен был этот голос, что Серега, словно сомнамбула, потянулся встать, механически волоча за собой автомат.
   – Эй! Ты куда?!
   Ведьма была рядом, жуткая, неживая, ходячий мерт-вец. И от нее действительно разило тлением – как он мог раньше не замечать, не чувствовать?
   Нежить. Мертвяк. Упырь…
   Беги, Серега!
   Ноги сами понесли его прочь. В груди вдруг сделалось горячо-горячо, он словно враз очутился в раскаленной бане, и каждый глоток воздуха обжигал, отзываясь нестерпимой болью.
   Земля метнулась навстречу адской сковородкой, он со всего размаха приложился щекой, взвыл от ожога, покатился – на нем уже дымилась форма.
   Кто-то огромный прыжком кинулся на него сверху, прижал к земле, дохнул в лицо смрадом гниющего мяса. Желтые кривые зубы клацнули у самых глаз, костлявая ладонь с размаху ударила по щеке.
   Только тут он вдруг ощутил, что испепеляющий жар куда-то исчез, на нем ничего не горит, сам он валяется на спине, мордой кверху, а верхом на нем в совершенно недвусмысленной позе сидит ведьма.
   Нет, не ведьма – снова Венера. Тяжело дышит, лицо покрыто пóтом.
   – Я… я уже все… – только и смог выдавить Серега. – Я в порядке…
   – В каком еще порядке! – прошипела она, слезая с него и сердито одергивая подол. – Что с тобой было?
   – Н-не знаю, запылало внутри словно все, а потом и снаружи…
   – Угу. Нас убить хотели.
   Это, в общем, новостью быть не могло, особенно для тех, кто находится за линией фронта, на вражьем переднем краю.
   – Фрицы? Те трое?
   – Те трое?! Да окстись, это ж мираж был! Мастер наводил, даже я поверила… А когда стала, как в отряде привыкла, глаза этим «фрицам» отводить, так они и спеклись – иллюзия!
   Серега ничего не понимал.
   – Какая еще иллюзия? Кто спекся?
   – Ты, сержант, по жизни такой тупой или только сейчас прикидываешься?
   – А ты не обзывайся, а толком говори! – обиделся Серега.
   – Если хочешь хотя б в младшие лейтенанты выбиться, головой надо думать, – нахально бросила она. – Ты у нас везунчик, так ведь?
   – Мне-то откуда знать?
   – Правильно, откуда тебе знать, ты ведь не маг. Вот сейчас, когда ты горел, а я тебя того, с ног сбила да тушила, я в тебя заглянула. Сила в тебе есть, сержант, только ты сам про это не знаешь. Сила не простая, она, видать, ничего иного не может, как житуху твою спасать, когда судьба на хвост садится. Обычно-то она глубоко зарыта, так глубоко, что никто и не догадается. Или… один-то, похоже, догадался.
   – Это кто же? – ничего умнее у Сереги не получалось.
   – Ты совсем дурак или как? Тот, кто нас сюда отправил! Генерал твой!
   – На измену тебя прошибло, ведьма?! – вырвалось у сержанта. – Слышали, знаем! Кидала нам фашня листовочки всякие, мол, политрук – твой враг, он стреляет тебе в спину!
   – Не, точно, дурак, – вздохнула заклинательница. – Выживальщик хренов. Совсем удача глаза застила, последнюю соображалку отшибла? Откуда этот жар, что чуть тебя не спалил?
   – Мне-то почем знать? – слабо отбивался Серега. – Ты волшебничать умеешь, ты и смотри. А меня чего спрашивать?
   – А ты что же, ничего не почувствовал? – подозрительно спросила она. – Не увидел, откуда прикатило?
   – Не, с чего ради? И раньше никогда ничего не видел! И хватит плести, что я какой-то там… какой-то… везло мне просто, поняла? Просто везло! Иначе, будь ты права, так давным-давно забрали б меня и куда-нибудь к фрицам в тыл бы закинули, коль я такой выживальщик!
   – Надо же, – ехидно изумилась ведьма, – никак мозги прорезались! И откуда что взялось-то вдруг? Ну, любезник, а дальше как, сам догадаешься? Именно что взяли б тебя, обнаружь любой фронтовой маг такую особенность, взяли б и в разведгруппу, радистом.
   – Откуда знаешь?
   – Видела, – отрезала Венера. – Забрасывали их к нам, да фрицы тоже не лыком шиты, почти всех повязали. Двое только до нашего отряда и добрались… Ну, спасли, спрятали, все такое. Вот и знаю. Ох и пригодился б им такой везунчик, как ты, ох, и пригодился бы!
   – Ну и что? К нам-то это какое отношение имеет?
   – А самое прямое. Ты при штабе все время крутился, тут магов – до хренища. А ни один ничего не заметил, не заподозрил. Сила твоя укрыта, что верно, то верно, да только это я говорю, не маг столичный, в академиях обучавшийся. Но генерал-то ваш… – Венера поежилась. – Страх один, а не генерал! Кощей Бессмертный, да и только!
   – Ты язык-то придержи!
   – Не вскидывайся, не вскидывайся. Не убудет с твоего генерала. Тем более что это он, говорю ж тебе, нас прикончить хотел.
   – Не докажешь.
   Венера вздохнула.
   – Не докажу.
   – Ну, так и помалкивай тогда.
   Заклинательница послушно замолчала.
   – Э-э… Венера?
   – Да?
   – А дальше-то нам что делать?
   – Ты мне молчать велел, товарищ старший сержант, вот я и молчу.
   – Хорош, а? – с тоской попросил Серега. – Что делать-то будем? Задание выполнять-то надо?
   – Если хочешь задание выполнить, – с убийственным спокойствием сказала Венера, – задание генерала своего, так ничего делать тебе и не нужно. И мне тоже. Нужно, чтобы они нас убили, вот и все. Тогда тут рванет так, что ничего не останется.
   – Врешь ты все! Не мог товарищ генерал такого нам приказать! – в отчаянии возмутился Серега. – Не приказывают у нас с собой кончать! Не приказывают – и все тут!
   – Ну, не веришь – значит, не верь! – прошипела Венера. – Да только по-иному-то не выходит.
   Серега замолчал. Мысли путались. Нет, конечно, всякое на войне случалось, всякое повидал, и как ребята со связками гранат под фрицевские танки бросались, и как раненые себя подрывали, чтобы только в плен не сдаваться, и как амбразуры собой закрывали; а в газетах читал, как летчики подбитые машины на таран вели, хотя могли бы спастись, с парашютом выпрыгнуть…
   Но никто никогда не отдавал приказа, иди, мол, солдат Петров, с гранатой и взорвись вместе с танком. «Уничтожить любой ценой» – это да. Это он сам сколько раз слышал.
   Но чтобы посылать именно с тем, чтобы человек сам бы взорвался, – не было такого. Даже в сорок первом. Были задания опаснейшие, были гибельные. Были такие, что никто с них не возвращался.
   Но никогда смертников никто не посылал. Словно запрет какой-то действовал.
   Про самураев, припомнил Серега, такое и верно рассказывали. Даже в кино показывали – в фильме «Победа на Халхин-Голе». Его Серега еще до войны видел, в память запало накрепко.
   «Значит, моя очередь теперь?» – отрешенно подумал он. Подумал именно отрешенно, словно не с ним все это творилось, а с кем-то на белом экране, а сам он сидит, лузгая семки, сдвинув кепку-малокозырку на затылок, и смотрит новое кино, цветное и звуковое. «Форсирование Днепра»…
   – Ничего я тебе не докажу, – говорила тем временем Венера. – И верить мне не призываю уже, вижу, не пронять тебя. Но и дóхнуть тут просто так, без пользы…
   – Как это «без пользы»? – тихо сказал Серега. – Как это «без пользы»? Сама ж сказала, снесет оборону у фрицев. Оборону снесет, наши пойдут, наконец, за Днепр. Кровью не умывшись. Не как у Букрина…
   Ведьма глядела на него, криво усмехаясь.
   – Нельзя мне умирать, – резко сказала она. – Дел у меня еще много. Я живая куда больше пользы принесу, чем мертвая. Я тебе не граната – швырнул, взорвалась, если надо – кидай следующую. Я умереть за Родину могу, но по своей собственной воле. Такой вот у меня заскок, сержант.
   – На войне идешь и приказ выполняешь, – прежним голосом сказал Серега. – Бывает, что и умереть надо. Двум смертям не бывать…
   – А одной не миновать, – докончила ведьма. – Вот я и хочу сама себе смерть выбрать. А генерал твой – дурак набитый, вот и весь сказ. Вызови он добровольцев, вручи он нам хоть какую бомбу магическую, вели он, мол, хоть какой ценой, но донесите до Чертова Лога, потому как иначе не взломать нам фрицеву оборону, – неужели мы б отказались бы? Тем более с тобой, таким удачником-выживальщиком? И вызвались, и пошли бы, и бомбу бы донесли, вот ведь какая история…
   – А что ж товарищ генерал нам такого не поручил? – глуповато спросил Серега.
   – А черт его знает! Может, не верил. Может, думал, что спасуем мы. Испугаемся, не донесем ценный груз, бросим где-нибудь под кустами… А может, фрицевским магам у него веры больше – дескать, засекут, обнаружат раньше времени, и все…
   – Бомбу и самолет может. Люди-то зачем?
   – Ну кто ж их знает, бомбы ваши? Может, такие есть, какие на самолете поднимать нельзя.
   – Чепуха. Нет таких бомб. Иначе фрицы ничего б не оставили ни от Москвы, ни от Ленинграда…
   – Хватит, а? – Венера уселась прямо на землю. – Есть бомбы, нет… какая разница? Генерал твой нас сюда умирать отправил. Не задание опасное исполнить, не языка взять или мост взорвать, когда, как мой дед говаривал, или грудь в крестах, или голова в кустах – а на смерть. Мы эта бомба, говорю ж тебе! Ты, вернее. Ты – бомба, я… ну, наверное, тоже бомба, только не столь сильная. Скорее уж – запал, как у гранаты ручной. Ну, решай теперь.
   – Чего ж решать? – тихо сказал Серега. – Раз надо, значит, надо. Если мы с тобой можем нашим дорогу открыть – значит, откроем. Никуда я отсюда не пойду. А ты… ты как хочешь.
   Венера несколько мгновений смотрела на него, без выражения, мертвыми глазами.
   – Вот и отлично. Пойду я, пожалуй. Пока партизанила, кучу фрицев перебила, всем хороша была. А наши пришли – и пожалуйста, враз на смерть погнали. Нет уж. Своей головой думать приучилась. Еще не одного фрица к праотцам спроважу. А ты сиди, удачник-выживальщик. Недолго ждать осталось.
   «Товарищ генерал ведь говорил… Товарищ генерал предупреждал…» – слабо шевельнулось в голове у Сереги, но руки за автомат так и не взялись.
   – Бывай здоров, сержант. А я похожу, посмотрю, глядишь, чего и надумаю.
   Серега не ответил.
* * *
   Самый глухой час ночи миновал, вновь задул холодный ветер, шевельнул край плащ-палатки, прошелестел в тростниках у берега. Утро было близко – но лучше б ему было вовсе не наступать.
   «Летучая мышь» под потолком палатки давала мало света. В темноте едва-едва угадывались лица полковников. Сам Иннокентий Януарьевич сидел, плотно сжав губы и медленно помешивая ложечкой чай. Воду он вскипятил сам, мимоходом, слегка шевельнув пальцами, словно и забыв про всю и всяческую маскировку.
   Бледные длинные пальцы плотно обхватывали подстаканник, словно гранату.
   – Ваше…
   – Помолчите, Мишель. Я размышляю.
   Тишина.
   – Повторяю, ваше высокопревосходительство, я готов пойти. Добровольно. Хоть сейчас. Еще не поздно…
   – И я тоже.
   – И я.
   – И я.
   – Мы все готовы.
   – Не можете сказать ничего умного – молчите, – брюзгливо ответил товарищ генерал-полковник. – Никто никуда не пойдет. Ни у кого нет такого запаса, как у нашего сержанта Сергея.
   – Она отбила наш удар…
   – Мишель, вы поистине невыносимы. Страдаете недержанием речи?
   – Ваше высокопревосходительство! – взмолился высокий гвардионец. – Ну, неможно так сидеть-то! Ночь скоро минет, наступление начинать надо! Или что другое делать!
   – Ну, хорошо, – с видом доведенного до крайности страдальца вздохнул Верховенский. – Венера, наша мавка, удар отбила, это верно. Жаль, жаль, что не нашли мы ее до войны, хорошего мага бы вырастить успели, ну да ничего не поделаешь. Но сейчас нам остается только ждать. Когда нежить остается цела после такого потока силы, что с ним происходит? Он рассеивается, поглощается или отражается полностью?
   – Теорема Верховенского-Саттера, – слабо улыбнулся бородатый Феодор Кириллович. – Граничные условия Яблокова-Лернера-Гришина.
   – Рассеивается, конечно же, – пожал плечами Игорь Петрович. – Почти полная диссипация, изменение частоты биений природного фона…
   – Именно, господа. Изменение частоты биений природного фона. Говорил же я вам, что и на такой случай у меня план найдется?
   Наступило молчание.
   – Вы, ваше превосходительство, гений. Хоть и злой.
   – Спасибо, Мишель, дорогой, это лучшая похвала. Именно что злой. В наши времена добрые как-то не выживают. Так что ждем. Если я прав и рассеяние даст должный эффект…
   – А если нет? – после паузы рискнул Мишель.
   – А если нет, – ровно и холодно ответил Иннокентий Януарьевич, – за линию фронта пойдем мы все.
* * *
   Серега не знал, сколько прошло времени. Он все ждал, ждал последнего гибельного удара и никак не мог дождаться. Наплывал серый туман, в нем тонул наведенный Венерой морок, все эти кресты, ограды и прочий кладбищенский антураж.
   Что делать? Ползти? Бежать? Спасаться? Эх, а ведьма-то сбежала-таки. Слабаком ты оказался, старший сержант, даже расстрелять ее не смог за отказ выполнять задание.
   К нему все увереннее и настойчивее подбирался холод. Луна закатывалась, восток начал светлеть. Скоро и утро. Сквозь тишину стали пробиваться привычные всякому фронтовику звуки – далекая-предалекая канонада, редкие выстрелы выше и ниже по Днепру; а вот и зарычали моторы, на сей раз совсем близко.
   Немцы. Выдвигаются куда-то, и даже не очень скрываются.
   «Ну не медлите уж, пожалуйста, а?» – про себя попросил он своих. Решили взорвать – так взрывайте. Я вот не герой, нет, никак не герой. Вдруг не выдержу, сбегу, как эта ведьма?
   Неподалеку в рев моторов вмешался еще какой-то звук, совсем низкий и басовитый. Видать, фрицы запустили что-то особо мощное.
   Несколько минут Серега просто сидел и слушал. Но затем звуки из внешнего мира вновь стали тонуть, угасать, зеленоватую полоску рассвета вдоль восходного горизонта словно задернули занавеской, вновь воцарилась темнота, даже луна канула. По всем сторонам опять поднимался надоевший уже лес старых покосившихся крестов.
   Ведьма возвращалась. И притом очень быстро.
   – Сержант! Эй, сержант! Везунчик!
   – Чего тебе? Чего разоралась? – злым шепотом одернул ее Серега.
   Венера бросилась наземь рядом с ним. Она вновь стремительно старела, превращаясь из молоденькой девчонки в древнюю чародейку.
   – Слушай сюда, удачничек, – прошамкала она. – Похоже, свезло нам с тобой, свезло крупно! Глянь, кто пожаловал! Да не высовывайся так! Дай круг сперва очерчу…
   Среди крестов медленно тащилась одинокая фигура, издалека казавшаяся закутанной в какой-то причудливый плащ.
   – Эт-то кто еще такой?
   Фигура брела словно на ощупь, то и дело натыкаясь на могильные кресты, опрокидывала их, ломала, но, ничего на замечая, шагала дальше с неумолимостью танка.
   Приземистый, косолапый, с длинными, до земли, руками. Даже в темноте видно было, как он черен. Или не видно, или это Серега просто знал, что оно именно так?
   А это что? Что за свита появилась у него за спиной? Что за твари и тварюшки, с красными глазами, с красными распахнутыми пастями, с рогами, на которых тоже пляшут алые огонечки?..
   – Дождались, – выдохнула ведьма, древняя старуха, почти живой труп. – Вий-батюшко. Как писал Николай Васильевич, «над всеми гномами подземными начальник». Вилы несут железные, веки ему поднимать…
   Серега сглотнул. Ну да, с генералом всякого повидать довелось. Но такого…
   Нечистая сила шествовала торжественно, властно, гордо. Ну, ровно первомайская демонстрация.
   – И что теперь-то? – выдавил Серега. – Они ж к нам тащатся…
   – Угу, – кивнула ведьма. – Ну, вот и посмотрим, милок, насколько хороша твоя сила, превозможет ли гостей незваных…
   Свита Виева на первый взгляд насчитывала несколько сотен тварей. Иные поднимались в воздух на перепончатых крыльях; иные катились по земле, словно футбольные мячи; третьи ползли, подобно панцирным черепахам, сокрушая все на своем пути.
   – Т-ты ж говорила… – только и выдавил Серега.
   – Ну да, – спокойно сказала ведьма, сейчас – уже совершенный живой труп. – Никакое заклинание Вия не остановит, все обереги он своим взглядом разрушит. Только твоя собственная сила и превозможет.
   – А… а ты-то… сама-то… сейчас… – запинаясь, пролепетал старший сержант.
   – А чего я? Мое дело – сторона. Выведу вот Вия к немцам, а дальше уж как карта ляжет.
   – В-выведешь? Это как?
   Ведьма воззрилась на него глубоко провалившимися буркалами. Внутри черепа слабо мерцала пара желтых огоньков.
   – А вот так и выведу, – раскрылся безгубый рот. – А ты смотри, везунчик, смотри, как я, партизанка Венера Коригина, Вия додревнего на фрицев натравлю. Вий – это тебе не мелкая нечистая сила, тут никакие фашистские заклятия не помогут…
   – Партизанка? Коригина Венера? – не выдержал Серега. – На себя глянь! Труп трупом!
   – Мало ль что тебе блазнится, счастливчик. – Ведьма беззаботно отмахнулась костлявой кистью, по которой можно было б изучать анатомию. – Ляпнет же такое! Ну, смотри теперь, как я Вия поведу, да гляди, от меня не отставай, но и не высовывайся!
   Серега не успел сообразить, как это ему предстоит разом и «глядеть», и «не отставать», да притом еще и «не высовываться», как ведьма вдруг встала во весь рост и шагнула навстречу Вию и его свите.
   – Вию, господине! – голос ее резанул нежданным визгом. – Прииде, господине, до мене!
   Серега аж дышать перестал.
   А ведьма шагала и шагала навстречу Вию и его свите, шагала легко и свободно.
   – Прииде, господине, до мене!
   «Это по-каковски она? Ни по-русски, ни по-украински…»
   Вий остановился, повел круглой, покрытой густыми волосами башкой из стороны в сторону. Несколько тварюшек поменьше подскочили к нему, что-то запищали неразборчивое; сам же Вий с шумом втянул ноздрями воздух.
   И – пошел себе дальше, прямо к Сереге.
   Ведьма зашипела, кинулась в сторону, явно намереваясь увести Вия прочь от сержанта.
   – Вию, господине! Прииде до мене! До мене! Тебе, Вию, господине и пане, прикликаю!
   Вий фыркнул, громко, словно лесной кабан. И продолжал идти, куда и шел, прямо к сержанту.
   – Вию! – взвыла ведьма, и Серега различил нотки паники. – Вию, пане! Зачем до мене не ходишь?! Зачем путь отворачиваешь?!
   Вий остановился. В свете вдруг проглянувшей луны сержант увидал его лик – жуткий, изломанный, словно выгнутый из кровельного железа. И опущенные до самой земли веки. Да-да, те самые.
   – А ты почему не со мной? – сказал Вий вдруг замогильным, низким, рокочущим басом. – Тут твое место, со мной, ведьма. Иди ты ко мне! В моей свите тебе самое место! Не носит тебя больше земля, мертвая ты!
   – Ме… – подавилась ведьма. – Как мертвая?! Лжешь ты, тварь подземная! Живая я! И ты силы моей послушаешься!
   – Послушаюсь, как же, – прогнусил издевательски Вий, и вся свора его тотчас разразилась угодливо-визгливым хохотом. – Мертва ты, чаровница! Заждалось тебя царство посмертное! Со мной тебе ходить, ведунья!
   Ведьма только помотала головой, словно на слова уже не хватало сил. Мотала и пятилась, согнувшись в три погибели, словно солдат под обстрелом.
   Серега только и мог что прижиматься к земле, ни жив ни мертв.
   Венера – по-прежнему жуткая старуха, ходячий труп – оказалась рядом, бросилась ничком наземь, плечи затряслись. А Вий все надвигался и надвигался, неумолимо, никуда не торопясь.
   – П-послушай… – Серега осторожно тронул спутницу за плечо. – Ноги уносить надо. Или…
   – М-мертвая… – вырвался сдавленный всхлип. – Как же так? Почему? Отчего?
   – Да брешет эта нечисть! – горячо выдохнул сержант. – Ты кому веришь-то? Твари адовой?!
   – Вот она-то и не соврет никогда… Была б я живая, он за мной бы двинул, свита б его… Не пройдет Вий мимо живых, отвернуть не сможет. Вот и сейчас к тебе тянет…
   – Так бежим тогда! Бежим, Венера!..
   – Нет, – тихо сказала ведьма. Села, обхватив коленки под белым балахоном-саваном. – Прав был генерал твой, только тебя зря сюда отправил. Беги, Сережа. Беги, хороший мой. А я… сама. Запал он запал и есть. А что ему взрывать – уже без разницы. Беги, Сереженька. И… того… до Победы доживи.
   – С ума сошла!.. – только и успел выдохнуть сержант, но Венера уже шла навстречу Вию. Шла, по-прежнему согнувшись, выставив пальцы, словно когти.
   Вий осклабился, показывая железные зубы.
   – Поднимите мне веки!
   – Воля твоя, Вию, господине, – услыхал Серега негромкой голос Венеры. Венеры, не ведьмы. – Мне позволь, коль в свиту свою зовешь-манишь.
   «Беги, сержант», – раздалось в самом ухе.
   И Серега побежал.
   Венера шла навстречу Вию и больше не сгибалась. Исчезали седые космы, выпрямлялись плечи, и последние шаги сделала уже не ведьма, но – молодая девчонка, партизанка, комсомолка Коригина.
   Вий остановился, повернул к ней голову, широкий рот расплывался в ухмылке.
   – Ко мне иди, ведунья. У меня тебе самое место. Ни на небе, ни под землей – тут, у меня тебе ходить отныне, души живые губить. Ну, давай же – на колени встань да…
   Что еще хотел потребовать Вий от новообретенной свитской, Серега так и не узнал – потому что Венера гибким молодым движением вцепилась Вию в веки, рванула их вверх, рванула что было силы, впиваясь в страшилище, обвиваясь вокруг него так, что не оторвешь.
   Беги, Серега.
   И последнее, что он видел и слышал, – как взвыл уже сам Вий, как впились в плечи Венеры его железные пальцы, но поздно, слишком поздно, открылись веки, и мертвящий взгляд Вия скрестился с горящим взглядом заклинательницы.
   А потом земля встала дыбом, и больше Серега уже ничего не помнил.
* * *
   В скудно освещенную палатку возле днепровского берега вдруг ворвался Мишель.
   – Смотрите, господа, смотрите!
   Остальные четверо полковников разом кинулись к выходу, так, что получилась даже давка. Иннокентий Януарьевич Верховенский остался сидеть, где сидел, лишь еще выше задрал голову, а губы его сжались в тонкую и плотную белую линию.
   Над западным горизонтом, над заднепровскими кручами, куда уже тянулись первые лучи рассвета, стремительно рос, тянулся вверх, к облакам, рыже-черный гриб чудовищного взрыва. К нему прибавился второй, третий, четвертый – к Днепру катились волны пламени, поглощая на своем пути все – капониры и блиндажи, пулеметные гнезда и батарейные позиции, танки и орудия, снаряды, цистерны с топливом, минные поля, полосы колючей проволоки – все.
   И деревья, и холмы, и днепровские плавни – все утонуло в огне, все сделалось его добычей. Даже по речной глади растеклись его жадные, ненасытные языки, обшаривавшие все в поисках поживы.
   Днепр потек кровью. Широко, от берега и до берега, воды его покраснели, и восходные лучи отпрянули словно в ужасе.
   Содрогнулась под ногами земля, тяжело вздохнули подземные глубины, овраги и балки, пещеры и тайные ходы. Логовища и укрывища, подвалы – а в старых домах поблизости, что были еще целы, кое-где просели потолки, пообсыпалась штукатурка, а иные стены так даже и вовсе потрескались.
   А взрывы все следовали и следовали и не кончались, и непонятно уже было, что там могло рваться.
   Иннокентий Януарьевич выпрямился. В палатке он оставался один, и никто не видел, как вновь сгустилась тьма за его плечами, а тонкие губы растянулись в улыбке злого удовлетворения.
   От полыхавшего в Заднепровье пожара сделалось светло, точно днем.
   Стремительной рысью примчался один из порученцев, торопливо, захлебываясь, принялся докладывать.
   – Товарищ генерал! Товарищ член Военного совета! Товарищ Константинов на связи! Требует вас сей же час к аппарату!
   – Георгий Константинович – очень-очень нетерпеливый человек. – Верховенский сцепил тонкие длинные пальцы, принялся их рассматривать с таким вниманием, словно от этого зависела его жизнь. – Что ж, успокоим товарища представителя Ставки. Его приказ выполнен. Путь за Днепр открыт. Можно начинать переправу.
   Старый маг криво усмехнулся, повел зацепеневшими плечами. Вышел из палатки, глянул, прищурившись, на бушующую на том берегу огненную бурю.
   – Говорил же я вам, – бросил он на прощание своей свите.
   И зашагал следом за порученцем – туда, где на проселке осталась охрана и в числе прочих – машина со «средствами спецсвязи», как это именовалось в официальных бумагах.
   Мишель смотрел вслед Верховенскому со странным выражением.
   – Не подвела нас Венера. Товарищ боец. Комсомолка Коригина…
   Феодор Кириллович встал рядом, коснулся плеча гвардионца, тяжело вздохнул.
   – Можно ее было вытащить, Федя. Можно было.
   – Миша… Прав Иннокентий Януарьевич, она ведь уже того, нежить… Была.
   – Не необратимо, – тяжело уронил Мишель. – Можно было хотя бы попытаться. Я видел – один раз – как вернули такого вот…
   – Кого ж это? – наморщил лоб бородач.
   – Угадай, – отвернулся волынец. Феодор Кириллович пошевелил губами, возвел глаза к небу, где по низким облакам по-прежнему плясали отблески чудовищного пожара, потом вдруг охнул.
   – Постой… неужели… самого?
   – Понимай как хочешь, – огрызнулся гвардеец.
   Но Феодор Кириллович не обиделся. Только долго еще после этого качал головой.
* * *
   – Э, Петро, а тут-то кто? Человек никак?
   – Точно, Михалыч, и живой притом!
   – Наш? Аль немчура?
   – Наш вроде… точно наш. Тяни давай!..
   – Эй, парень! Слышишь меня?
   – Да он контужен, точно…
   – Крови нет? Не ранен?
   – Нет вроде… Завалило, а так цел.
   – Ну, паря… В рубашке ты родился, точно тебе говорю…
   Серега болтался, как кукла, в чьих-то руках, глядел в небо – светлое, яркое, дневное. Словно в немом кино видел он идущую мимо технику, танки и самоходки, видел, как топала пехота, – и думал, что скажет генералу.
   И что с генерала спросит.

Алекс де Клемешье
Светлые мальчики

   Мне казалось, что медик-недоучка куда менее востребован в окопах, нежели боец с винтовкой. В конце концов, хорошее знание анатомии, на мой взгляд, не делало из меня, студентки-второкурсницы, медика.
   Мне казалось, что госпиталь отделен от линии фронта примерно тем же расстоянием, что Земля от солнечного пекла.
   Так вышло, что я ошиблась по всем пунктам.
   Хмурый усатый комиссар в военкомате, внимательно просмотрев мои документы и выписав нужные данные на отдельный листок, задал всего пару вопросов:
   – Институт физкультуры… Это что же – гимнастка?
   – Бегунья. На длинные дистанции. Призер всесоюзных…
   Он нетерпеливо шевельнул кистью, давая понять, что мои спортивные достижения его не особенно волнуют.
   – Какую специализацию выбрали? Тренерскую?
   – Специалист по врачебному контролю над занимающимися физической культурой.
   – Спортивный доктор, стало быть… – раздумчиво проговорил он, одновременно делая пометки на листке, затем черканул там же свой вердикт, поставил размашистую подпись и отправил в пятую комнату.
   Так я и попала в санитарный взвод, пройдя ускоренный курс медицинских сестер. Батальон, в который я прибыла в составе пополнения, уже успел пройти крещение огнем, побывал в самых первых боях под Вязьмой, а теперь был оттянут во второй эшелон обороны – для до-укомплектации и подготовки позиций, обеспечивающих прикрытие отступающим частям Красной Армии. Враг рвался к Москве; вышколенные фашистские дивизии стремились занять такое положение, откуда удобнее всего будет молниеносно атаковать последние рубежи, заслоняющие столицу. Одним из самых «лакомых» направлений для сокрушительного удара немцам виделась трасса, соединяющая Волоколамск и Москву. Вот на подступах к Волоколамску, в крохотном райцентре, и расположился наш стрелковый батальон.
   Собственно, пополнение – это несколько санитарок, я и почти сто человек новобранцев – целая рота мальчишек, вчерашних студентов, ни разу до нынешней осени не державших в руках оружия. Неутешительная характеристика, правда? Но ситуация на тот момент складывалась настолько нехорошая, что на передовой были рады любому подкреплению. По такому поводу командир приказал выстроить весь батальон, произнес пламенную речь, распорядился поставить нас на довольствие и обеспечить теплой одеждой: начало октября в тот год выдалось на редкость холодным, со дня на день ждали заморозков и первого снега.
   Выданный мне ватник оказался настолько велик, что первый вечер ушел на то, чтобы укоротить его, подшить и заузить рукава, – впрочем, не я одна занималась этим.
   Назавтра был банный день, а после – одобренный начальством вечер знакомства и отдыха. Наверное, выглядит диковато? Враг совсем рядом, рвется и рвется вперед, занимая один за другим населенные пункты на пути к Волоколамску, а советские солдаты, защитники Отечества, чаи гоняют да патефон с барышнями слушают? Возможно, командование таким образом пыталось развеять нервозность, очевидную из-за неутешительных новостей с фронта. Возможно, задачей было сплотить личный состав за счет непринужденного, нестроевого общения. Могу сказать, что обе эти цели были достигнуты. Новобранцы, обритые после бани наголо, лопоухие и тонкошеие, все казавшиеся мне в начале вечера на одно лицо, вдруг превратились во вполне конкретных Сережек и Сашек, Генок и Володек, и кто-то из них умел славно смеяться, кто-то играл на гитаре, как настоящий артист, а кто-то лучше прочих танцевал фокстрот. Единственное, что по-прежнему делало их похожими, – все они вдруг будто бы превратились в блондинов: вчерашние шатены, брюнеты, русоволосые и рыжие, лишившись вихров, теперь сияли в свете лампочек розовато-белой, незагорелой, по-мальчишески нежной и гладкой кожей затылков, и даже чернобровый Акоп Лалаян выглядел светленьким.
   Светлые мальчики… Такими они и запомнились мне; именно они, тонкошеие и лопоухие, вставали перед глазами всякий раз, когда нужно было ползти на передовую, в окопы и чистое поле, в гарь и месиво; именно их я уговаривала потерпеть и тащила на себе. Даже если лица и возраст были другими, даже если местность была другой, даже если кто-то в жизни не бывал под Волоколамском и не танцевал с нами в тот вечер – все равно для меня это были они, мои светлые мальчики…
   В следующие сутки мы по распоряжению батальонного доктора были уже до предела загружены работой – приводили в готовность будущие палаты и перевязочные материалы, кипятили и гладили простыни. В принципе, это была забота санитарок, а не медсестер, но я уже уяснила, что приказы не обсуждаются. Надо – значит надо. В центре городка была маленькая больница – туда планировалось отправлять самых тяжелых. Наш же импровизированный госпиталь располагался на окраине, поближе к позициям, в двухэтажном здании школы, и являлся скорее медпунктом для оказания первой помощи.
   События тех дней постепенно выветриваются из памяти, замещаются другими, куда более страшными впечатлениями и потрясениями, но некоторые эпизоды последних моих спокойных суток ярки и детальны, будто прокручиваемый кинофильм. Помнится, ближе к вечеру выдалась свободная минутка, мы с девчонками собрались в классной комнате наверху – сюда, освобождая помещения, перенесли все парты с этажа, а заодно поставили четыре койки по числу размещенных тут девушек. Немного освоившись в целом, я все еще поглядывала на своих соседок настороженно и с некоторой завистью: они втроем находились при батальоне со дня его формирования, они уже знали, что такое бой, они бинтовали настоящие раны и наверняка успели привыкнуть к виду крови. Я же, выбрав профессию спортивного врача и сама будучи спортс-менкой, об ушибах и растяжениях знала куда больше, чем об осколочных ранениях и контузиях.
   Нюра, полненькая деревенская девушка с широкими натруженными ладонями, принесла снизу только-только закипевший чайник, я расставила разнокалиберные чашки, достала заварку, Нина небрежно кинула на стол плитку шоколада, и только Лизка в противоположном углу класса продолжала трудиться – лихорадочно дорисовывала плакат, который к утру надлежало повесить в одной из палат. Плакат этот был нагрузкой, а вернее – персональным наказанием за вчерашнее. Непосредственно перед вечером знакомств политрук Михеев провел со всеми нами беседу о том, как надлежит вести себя советским девушкам в большой компании молодых солдат, о моральном облике сестер милосердия, о недопустимости всяческих амуров в прифронтовой полосе. «Не хватало мне, чтобы хоть из-за одной из вас мордобой в роте приключился!» – сказал он, итожа свой долгий монолог. А сегодня рано утречком дал Лизке ту самую нагрузку. «За что?!» – возмутилась она. «Много вчера улыбалась!» – отрезал политрук, и, хотя отдавать нам какие бы то ни было приказы права он, откровенно говоря, не имел, Лизка подчинилась. Не то чтобы грешок за собою чувствовала – ну, просто такая вот она, белобрысая и задорная, на таких всегда парни заглядываются, и она об этом знает. Она, может, и рада бы повода не давать, но стоит улыбнуться – и ребята сразу стайкой к ней устремляются.
   И вот что меня удивило: наша Нина – настоящая красавица по сравнению с ней, да и со всеми нами, а мальчишки ее вчера почему-то сторонились. Она и теперь сидела так, что выглядела не медсестрой, а киноактрисой. И форма-то у нее точно такая же, как у всех, моя даже новее, и чулки самые обычные, а положит ногу на ногу, откинется на спинку стула, затянется папироской – и глаз не оторвать. И не портят впечатления ни выцветшая слегка гимнастерка, ни несуразная юбка, ни массивные кирзовые сапоги. Но вот поостереглись вчера новобранцы пригласить ее на танец. Конечно, виной тому мог быть и возраст – на вид Нине было близко к тридцати, а может, и чуть больше. Но что-то не верилось мне, что только из-за этого ни один не рискнул к ней подступиться.
   Лизка, наконец, закончила и продемонстрировала нам свои художества: на большом ватманском листе аккуратными печатными буквами был написан указанный политруком абзац из устава: «Упрека заслуживает не тот, кто в стремлении уничтожить врага не достиг цели, а тот, кто, боясь ответственности, остался в бездействии и не использовал в нужный момент всех сил и средств для достижения победы». Прихлебывая горячий чай с шоколадкой, мы показали ей – здорово, молодец, садись уже рядышком! Лизка вытерла влажным полотенцем перепачканные гуашью пальцы, но что-то ее, видимо, не устроило, она сунулась в свою тумбочку и вдруг, надув губки, застыла.
   – Платьишко… – невпопад сказала она.
   – Чего там? – вытянула шею Нюрка.
   – Я говорю, когда шла в военкомат, верила, что война долго не продлится, что скоро все закончится, – вздохнув, посетовала Лизка. – Платьишко с собою взяла – думала, принаряжусь, когда повод будет, пройдусь по улице с молодым и красивым… Третий месяц с собою вожу.
   – А что же вчера не надела? – вздернув брови, поинтересовалась Нина; она снова курила, лениво откинувшись на спинку стула и едва заметно покачивая ногой.
   – Вчера – разве повод? – удивилась Лизка. – Это так, ерунда. Такие платья нужно надевать либо на большой праздник, либо для любимого. – Она вынула из тумбочки платье, расправила на вытянутых руках и, склонив голову набок, внимательно на него посмотрела. – Хотя…
   Забыв похвастаться перед нами, попозировать, вообще забыв, что в руках у нее нечто легкое и воздушное, она плюхнулась на мою койку, прижала кулачки к коленкам – платье, разумеется, мялось, но Лизка была слишком увлечена воспоминанием, чтобы обратить на это внимание.
   – Однажды я и впрямь надела его на свидание. Думала, для милого стараюсь. – Она хихикнула. – В прошлом мае дело было. Солнышко такое, вишни цветут… А у нас в городе есть скверик – три березки, две скамейки. Ну, вот там и договорились встретиться. Бегу-ууу! – ну, потому что опаздываю маленько. Гляжу – сидит уже, ждет. Дай-ка, думаю, сюрприз устрою, глаза ему из-за спины закрою ладошками. Ну, и крадусь, значит, потихонечку. А он переживает, бедный, ерзает – то на часы смотрит, то по сторонам, а назад-то оглянуться не догадывается. Костюм на нем такой хороший, причесочка… И ерзает, ерзает, места себе не находит. Я уж было совсем до лавочки-то подкралась… И тут он ка-а-ак пукнет!
   Я поперхнулась чаем и мгновенно покраснела, Нюрка взвизгнула от восторга – и давай хохотать в голос, Нина, недовольно морщась, быстро затушила папиросу и строго сказала:
   – Лизка, зараза такая, предупреждать надо! Я думала, ты про романти́к…
   – Ну, так и я думала, что у нас с ним романтический вечер будет! – охотно согласилась Лиза и сдунула со лба белобрысую челку.
   – И чего дальше было? – фыркая и обмахиваясь платочком, спросила Нюра.
   – Да ничего не было, – ответила Лизка, пожав плечами. – Я так и не смогла к нему подойти. – Она снова хихикнула. – Я ж впечатлительная: как представила себе, что мы с ним в кино сидим или под ручку идем, а у меня в памяти – как он ерзает на скамейке… Я ж не удержалась бы, принялась бы прыскать со смеху! А как ему объяснить? В общем, я бочком-бочком, да скорее оттуда, пока он не оглянулся. – Она убрала платье и, наконец, подсела к столу. – С тех пор его и не надела ни разу…
   Нюра собиралась еще что-то спросить, но тут с улицы, издалека, донеслось в плотно занавешенное окно:
   – Нина-ааа!!! Найдите Нину! Срочно вниз!
   Конечно же, мы сперва все дружно кинулись к окошку, отогнули светомаскировку – вот тогда-то я впервые и увидела немца. Четверо наших солдат в касках и с винтовками бегом тащили на растянутой плащ-палатке «языка» – раненого фашистского офицера. По узенькой, совсем темной по причине ранних сумерек перпендикулярной улочке, словно наперерез им, мчались командир батальона и начальник штаба. Но, конечно же, не наперерез, а просто тоже спешили в госпиталь – видимо, немец был так тяжело ранен, что следовало поторопиться.
   – Фффуххх, – надув щеки, Лиза отвернулась от окна и присела на подоконник.
   – Ты что? – Поскольку солдаты уже внесли немца внутрь, я тоже отлипла от стекла, поправила светомаскировочное полотно; Нины в классе не было – исчезла быстро и бесшумно, я даже не заметила.
   – Ребята на ту сторону ходят, только когда что-то намечается, – объяснила Лиза и на секундочку зажмурилась, помотала головой. – Я все жду-жду, когда наши-то в атаку пойдут… А мы отступаем, отступаем…
   Сердобольная Нюра, не зная, чем утешить, и не умея найти подходящих слов, просто погладила ее по голове большой ладонью.
   Той же ночью я долго не могла уснуть. Вдалеке погромыхивало, но отсюда было не понять, наши пушки ведут артобстрел или гитлеровские. Было боязно: а вдруг прямо сейчас начнется то, о чем говорила Лизка? Вдруг сейчас, сию минуту, на позиции наших мальчишек поползут танки, бросятся полчища врагов в зеленоватых шинелях?
   От шинелей мысль перескочила к взятому в плен немцу, а от него – к Нине. Слишком много накопилось мелочей, не дающих мне покоя. Почему Нина такая? Вроде дружелюбная вполне, но вот поморщилась вчера недовольно – а у меня аж сердце зашлось! Солдатики наши ее сторонятся… А шоколадка, брошенная на стол так небрежно, будто это пустой фантик от конфеты? А ее изящные позы, а горделивый поворот головы?
   Наши койки были поставлены попарно – Нюра и Нина спали по ту сторону штабелей из школьных парт, мы с Лизкой по эту, и я не утерпела, потянулась к соседке, потеребила жесткое казенное одеяло из серого войлока.
   – Лизок, спишь? – прошептала я и, дождавшись невнятного ответа, едва слышно проговорила: – Вот Нина – обычная медсестра, а паек у нее – офицерский. Почему?
   Лиза хмыкнула и приподнялась на локте, посмотрела на меня с сонной усмешкой.
   – Обычная? Ты это серьезно?
   Я хорошенько задумалась. Ну, может, и необычная – в ушах до сих пор стоял крик комбата, требующего Нину срочно, немедленно. Может, очень хорошая медсестра, раз именно ее вызвали в такой ответственный момент: как бы серьезно ни был ранен немец, минут через десять после исчезновения Нины в палате внизу его голос каркал вполне бодро – я же не утерпела, спустилась послушать, о чем его будет спрашивать командир батальона, но так ничего и не поняла. Ладно, пусть она такая прекрасная медсестра, что лучше всяких докторов умеет мгновенно привести пленного в чувство, но разве за это полагается офицерский паек? А может, у нее шуры-муры с комбатом, поэтому и зовет он ее по имени, а не «рядовой такая-то», и льгота ей выделена, и все остальные мужчины ее избегают? Тогда, разумеется, это совсем-совсем не мое дело.
   – Ты про паек-то не переживай. – Лизка плюхнулась обратно, зевнула. – Все равно она нам его отдает, подкармливает. Себе только папироски забирает.
   Я вспомнила, как красавица Нина, грациозно присев на подоконник, затягивается табачным дымом и выпускает его тонкой струйкой в сторону приоткрытой форточки – ну, актриса и актриса!
   – Странная она… – задумчиво шепнула я.
   – Еще бы! – снова хмыкнув, согласилась Лиза. – Пообщаешься с мертвяками – поди и не такой странной станешь.
   – Почему же с мертвяками? – немножко обиделась я за Нину. – Не все же ее пациенты умирают?
   Лизка прыснула и прикрыла рот уголком подушки, прислушалась – не разбудили ли соседок? – затем задорно глянула на меня, сверкнула хитрыми глазищами:
   – Да ты и впрямь не знаешь, что ли?! Не сказали тебе разве? Некромантка наша Нина, не-кро-мант-ка!
   Я даже не сразу поняла – некрологи, что ли, составляет? А потом вспомнила слово, и похолодела, и вытаращила в темноте глаза.
   Все мои знакомые маги, разумеется, ушли на фронт в первых рядах добровольцев – а как же иначе? Чародеи, которые обладают способностями, превышающими способности обычных советских людей, – разве не они должны быть примером для подражания, разве не на них возложена самая большая ответственность? Кто-то стал политруком и проводил с солдатами беседы перед боем, силой собственного сердца заставляя вчерашних учителей и комбайнеров, инженеров и столяров поверить в святость воинского долга. Кто-то попал в разведку и отводил глаза неприятелю, пока разведгруппа пробиралась по тылам. Кто-то в госпиталях, подобных нашему, заговаривал боль и помогал ранам поскорее затягиваться. Кто-то, умея проникнуть в чужие мысли, заставлял вражеского танкиста отвернуть в сторону, прямиком на минное поле. Их было мало, самых обычных и вместе с тем самых разных советских магов, и не всегда им удавалось то, ради чего они рвались на передовую, – ровно так же не каждому солдату, в руках которого винтовка, удается попасть точно, подстрелить наступающего фашиста. Но каждый старался как мог, в меру своих способностей, и то, что их объединяло, помимо попавшей в страшную беду родины, – цвет их магии.
   А тут – некромант. Черная магия. Древнее, дремучее, бесчеловечное колдовство. Я помнила, как в прошлом году одного старшекурсника исключили из комсомола и отчислили из нашего института за эксперименты с черной магией. Если бы мне кто-то сказал, что некроманты служат в частях гитлеровских войск, я бы ни на секунду не засомневалась в сказанном. Но чтобы в Красной Армии?!
   Позднее я не выдержу, решусь, подойду и, дрожа от страха, прямо спрошу у Нины, что она потеряла тут, на фронте, почему не скрылась в глухой тайге, как сделали сотни, тысячи заботящихся исключительно о себе темных ведьм и колдунов, почему не перебежала на сторону неприятеля при первой же возможности. С интересом оглядев меня и оценив мою смелость и комсомольскую прямоту, Нина небрежно, будто шоколадку на стол, с усмешкой кинет мне: «А ты думаешь, родину только вы любить способны?» Но это будет позднее, на следующий день, а тогда, ночью, во мраке классной комнаты, сжавшись от ужаса в комочек, я жадно слушала то, что мне рассказывала о Нине Лизка.
   Разумеется, ни один некромант не сумеет воскресить мертвого насовсем. Их колдовской уровень, их силы разнятся только тем, насколько давно умершего им удается вернуть к жизни и как долго продержать его «на этом свете». Нина, к сожалению, умела работать только со свежими трупами, именно поэтому так торопились наши разведчики: тот «язык» был не ранен, а убит, но убит меньше часа назад, и значит, имелся шанс, что медсестра-некромантка раскачает его, дабы получить ответы на интересующие комбата вопросы. А вот прошло бы больше двух часов – уже не факт, что вышло бы. Зато было у Нины другое достоинство: «держать» воскрешенного она могла долго. Ну, не бесконечно долго, конечно, все-таки мертвец остается «на этом свете» исключительно за счет жизненной силы самого некроманта, колдун буквально отдает трупу свою энергию, частичку самого себя, питает его, будто живая батарейка. Однажды под Вязьмой Нина, по Лизкиным словам, совершила настоящий подвиг: больше получаса «держала» не одного, не двоих, а сразу троих немцев. Для некроманта, если он не безумец, подобное расточительство попросту невероятно, поскольку восстановиться после такого бывает крайне проблематично. В итоге нужные сведения от убитых фрицев были получены, батальон успел перестроиться, и потому потери оказались не такими ужасными.
   Стал понятен и офицерский паек с шоколадом, и папиросы вместо махорки, стало понятно и то, почему накануне мальчишки сторонились такой красивой девушки, – еще бы! Она трупы оживляет, она мертвецам в голову проникает, она их «раскачивает» изнутри, подчиняет своей воле – мало ли как в этот момент ее собственная психика меняется? Да и потом – а вдруг и в сознание живых она тоже заглядывать умеет? Кому ж понравится…
   Внезапно успокоившись, несмотря на оставшиеся вопросы и невзирая на такое жутковатое соседство, я, наконец, быстро и крепко заснула.
   Утро началось с артиллерийской пальбы – немец пристреливал территорию. Канонада вяло прокатывалась по нашим позициям слева направо, по всей длине недавно вырытых окопов и траншей. Мины и бризантные снаряды взрывались то где-то далеко, то совсем рядом, буквально в трехстах метрах от окраины городка и нашего импровизированного госпиталя. Такая пристрелка означала, что вскоре на одном из участков фронта начнется массированная артподготовка, а после именно в этом месте вражеские войска пойдут на прорыв.
   Едва успев позавтракать, первая и вторая рота вы-двинулись на позиции в дополнение к отдежурившей всю ночь в передовых окопах третьей. Ближе к обеду в том же направлении потянулся обоз с боеприпасами, пайками и санитарным взводом.
   Позиции нашего батальона представляли собою три линии. Дальние траншеи проходили впереди, за рощицей. Слева к ним примыкали позиции стрелковой роты соседнего полка, справа мы были прикрыты естественной преградой – тянущимся от рощицы на целый километр глубоким логом. Где-то там, в конце лога, располагался артиллерийский дивизион, укрепивший правый фланг фронта. Вторая линия окопов была нам видна как на ладони – вот она, в пятидесяти шагах от рощицы, немного загнутая на фланге с таким расчетом, чтобы простреливалась не только опушка, но и грунтовая дорога, проходящая аккурат по границе расположения нашего батальона и соседей слева. Там, в окопах второй линии, сидели новобранцы – те самые обритые наголо мальчишки, с которыми мы танцевали и пели в вечер знакомства.
   Мы с девочками находились в третьей линии, неподалеку от командного пункта, в укрепленной и местами прикрытой накатами толстых бревен траншее. Чуть позади нас, за длинным стогом, пряталась санитарная конная фура – для доставки раненых в госпиталь, а совсем тяжелых – в больницу в центре городка. Вообще-то Нюрке полагалось быть при фуре, поскольку она со своей полнотой была бы плохой помощницей нам в полевых условиях – ни наклониться толком, ни проползти по-пластунски. Однако она так упрашивала пожилого фельдшера Кульманакова, что тот в итоге махнул рукой – чеши, дескать, отседова. «Не пойдут сегодня! – приговаривала Нюрка время от времени, убеждая не то нас, не то себя, и тайком крестилась. – Раз утром не поперли – днем точно не попрут!»
   А потом что-то случилось – я сама не поняла, как, когда и что именно. Просто вдруг махом сдернуло с полюшка между нами и второй линией траншей всю пыль, всю сухую траву; подпрыгнули вверх комья рыхлой холодной земли, вынутые наружу при окапывании, вздрогнули толстые бревна блиндажей, тугим толчком меня бросило на Нину и вниз, под ноги застывшей Нюре. И только потом в голову ворвался рев и грохот.
   Высунуться из укрытия казалось делом немыслимым, поэтому мы вчетвером, сидя на корточках на дне траншеи, зажали уши ладонями и крепко зажмурились. Снаряды падали так часто и так близко, что временами нас осыпало земляным крошевом, гороховой дробью стучали по каскам камешки, а мимо, по-над накатами бревен, практически на расстоянии вытянутой руки, со свистом и жужжанием проносилось что-то мелкое, жаркое, острое, смертоносное…
   Когда я читала в книжке или слышала от кого-нибудь фразу «Мне казалось, что это никогда не закончится!», я думала, что это такой речевой оборот, художественное преувеличение, вымысел. Я пропускала эти слова мимо сознания как не несущие буквальной смысловой нагрузки. Теперь я вжималась в осыпающуюся стенку траншеи, а в голове набатом било: «Это никогда, никогда, никогда не кончится!!!» И в то же время я отчетливо понимала, что лично для меня это может закончиться в любую минуту, вот прямо сейчас, на следующем вдохе…
   Когда все стихло (через час? через три? через неделю?), когда мы осмелились выглянуть, когда едкий дым и плотную пылевую завесу снесло ветром в сторону лога, взорам предстало исковерканное, измочаленное, изуродованное, неживое полюшко. Будто кто-то прошелся гигантской бороной… Я помнила, где еще недавно находилась вторая линия окопов, и только поэтому смогла угадать, куда нужно смотреть. Там, щедро присыпанные серой землей, повсюду лежали тела. Много, слишком много тел.
   Рядом всхлипнула Нюра, и я поняла, что тишины, показавшейся после артобстрела абсолютной, на самом деле не было. Правее, в командном пункте, кто-то ругался и отдавал распоряжения, связист пытался вызвать командира третьей роты, но связи не было никакой – ни с ротами, ни с комбатом, и кто-то уже, сильно топая, бежал в сторону городка – докладывать текущую обстановку в штаб батальона. Где-то вдалеке, и слева, и справа, продолжало ухать и утробно рокотать.
   – Скулит-то, скулит как! – стуча зубами, тоненько, едва слышно пискнула Лизка.
   Я не сразу поняла, о чем она, а потом расслышала – там, впереди, в двух сотнях шагов, неподалеку от рощицы, кто-то отчаянно вскрикивал: «А-ааай… А-ааай…»
   – Пошла! – выдохнула белобрысая девчонка, обвела нас безумными глазами и, пытаясь унять колотящую ее нервную дрожь, скороговоркой выпалила мне: – Платьишко! Ты, если что, возьми его себе, ты тощая, тебе впору будет…
   Сдунула челку, подпрыгнула, засучила ногами в здоровенных сапогах, перемахнула через бруствер и поползла.
   – Куда?! – ахнула Нюрка. – Без приказа?!
   – Дура, – сквозь зубы процедила Нина.
   Я обернулась в полной растерянности, не зная, что сказать и как поступить. Нина заметила мой беспомощный взгляд и мотнула головой в сторону ползущей по искореженной земле Лизы:
   – Это ведь плакат ей в голову засел. Помнишь?
   Я помнила. «Упрека заслуживает тот, кто, боясь ответственности, остался в бездействии». Я помнила эту фразу, я понимала ее смысл, я понимала, что Лиза сейчас без приказа, не боясь ответственности, рискует собственной жизнью, чтобы, возможно, спасти чью-то еще. Я не понимала только одного – как сейчас нужно поступить мне?! Остаться здесь или ринуться за нею следом?
   Нина, будто услышав мои мысли, медленно покачала головой – дескать, даже не вздумай.
   Я вновь высунулась из-за насыпи. Кто-то полз, казалось, прямо на меня. Неужели она возвращается? Но нет, это был незнакомый солдат, дочерна измазанный жирной грязью и копотью; через пару минут он свалился на дно нашей траншеи и ошарашенно заозирался.
   – Куда?! – выскочил из блиндажа политрук Михеев. – Стоять!
   – Оружие… – прохрипел солдат. – Оружие дайте! Винтовку заклинило… Дайте – и я обратно.
   – Будет тебе оружие, по пути подберем. – Подталкивая солдата, политрук и сам выбрался из траншеи; они и еще с десяток человек поползли по-пластунски туда же, где успела сгинуть Лиза.
   Третья рота – самая дальняя наша позиция, находившаяся прямо на пути врага, – так и не ответила, зато в рощице, буквально на опушке, раздался сухой треск немецких автоматов. В ответ грянул винтовочный залп, и сердце подпрыгнуло: значит, там, во второй линии, остались живые! Но – мамочки мои! – разве так звучит залп из сотни винтовок? Сколько же их там? Пятнадцать человек? Двадцать? И неужели… неужели остальных больше нет?..
   Почему же они не отойдут? Ведь здесь, в третьей линии, тоже находятся наши, несколько взводов, да и в городе, возле штаба, осталась резервная рота; здесь можно перегруппироваться, закрепиться и общими усилиями отбить атаку! Почему же?..
   – У них не было приказа отступить, – раздумчиво произнесла Нина, не то вновь прочитав мои мысли, не то просто озвучивая то, что беспокоило всех. – Третьей роты, судя по всему, уже не существует, теперь только они сдерживают фрицев на опушке… Сейчас туда ушел политрук, он их выведет.
   Не успела я выдохнуть, успокоенная ее словами, как слева зарычало, залязгало и вдруг рявкнуло – и снова между нами и рощицей взметнулись дымные, жуткие фонтаны. Вжав голову в плечи, но не в силах покинуть свой наблюдательный пост, я разглядела танки: две бронированные машины наискось двигались через левый фланг, выцеливая хищными стволами местоположение той горстки мальчишек, что сейчас огрызались на трес-котню десятков автоматов одиночными выстрелами и редкими винтовочными залпами. Откуда взялись танки, почему вдруг оказались так близко, почему молчат наши соседи, почему беспрепятственно пропускают их? Неужели и там больше никого нет?
   Страха во мне уже не осталось – его перемололо безысходное отчаяние. Сейчас эти бронированные чудовища отсекут уцелевшим солдатам путь к отступлению, расстреляют в упор, передавят гусеницами… Даже если Михеев доберется до них – куда отходить? Ах, если бы им удалось сдвинуться правее, нырнуть в глубокий лог! Но лог начинается от рощи, а ее уже заняли фрицы…
   Дула танков вновь плюнули огнем, вновь вздрогнула земля. Я попыталась различить на поле Лизку, политрука, хоть кого-нибудь – но тщетно. Только одинокий крик «а-ааай!» все еще доносился, слабея с каждой минутой.
   Внезапно мне на мгновение почудилось, что и нас уже отсекли, окружили – откуда-то сзади, с окраины городка, громыхнул сдвоенный залп. Обернувшись, я увидела, как группа солдат перекатывает с одной улочки на другую несколько пушек, прячет их за частоколом заборов и углами деревянных домишек. Наши. Невесть каким образом здесь очутившиеся, невесть куда направляющиеся, – может, это была та самая батарея, отступление которой мы должны были прикрывать. Отбившись от своих, потерявшись в суматохе боя, а может, спеша закрепить прорванный левый фланг, артиллеристы разглядели, в каком безвыходном положении оказалась пехота. Возможно, на свой страх и риск, не имея на то приказа, они задержались здесь, чтобы хоть как-то помочь. Перекатив пару орудий на новую позицию, они дали еще один залп в сторону танков, и тут же, развернув и опустив стволы, прямой наводкой вогнали снаряды в рощицу.
   Конечно, как бы мне этого ни хотелось, фашисты не бросились наутек. Треск автоматов стих буквально на несколько минут, а потом возобновился. Зато танки остановились, вращая башнями, выискивая нежданные огневые точки и не рискуя приблизиться на расстояние выстрела прямой наводкой. Я пыталась уследить, куда двинулись торопко менявшие позицию артиллеристы, но так и не увидела их больше – похоже, они сделали все, что могли, и продолжили свой путь неизвестно откуда неизвестно куда.
   Вот сейчас, в этот самый миг, когда враг обескуражен неожиданной огневой поддержкой и не знает, чего можно ждать еще, – ах, как было бы здорово прошмыгнуть, пересечь простреливаемую опушку, спрятаться на дне лога, и пусть хоть кто-нибудь попробует туда сунуться!
   – Твою мать! – послышалось снизу сдавленное ругательство.
   Неподалеку, привалившись спиной к стенке траншеи, сидела на корточках Нина. В ее позе не было ни малейшего изящества, глаза смотрели в одну точку; набычившись, она торопливо и зло затягивалась папиросой. Косо глянула на нас с Нюрой, коротко бросила:
   – Сидите здесь! И чтобы без приказа даже не думали высунуться. Понятно?
   Затем она одним рывком оказалась наверху, на насыпном бруствере, замерла на секунду, вжавшись в землю, оглядела полюшко и поползла.
   Конечно же! Конечно! Наверняка там, в окопах, помимо погибших и невредимых отстреливающихся солдат, есть раненые, много раненых! Ведь их же нельзя оставить на растерзание молотящих по позициям танков – вот потому-то и не отходят наши мальчишки, вот потому-то и стараются не выпустить из рощи автоматчиков! Значит, и мне нужно ползти туда, бинтовать, вытаскивать…
   – Назад!!! – заорал кто-то, заметив ползущую Нину. – Дура! Девочка, что ж ты делаешь?! Приказываю – назад!
   Куда там. Медсестра ползла так шустро, что уже через три минуты оказалась на том конце поля, возле припорошенного землей солдата. Повозилась возле него немножко – зашевелился! Живой! А она уже дальше, дальше. Вот еще один холмик, который отсюда и не казался даже распластавшимся человеком, – и снова замелькали Нинины руки, и снова шевельнулся раненый. Сердце ликовало – мне тоже, тоже надо туда, помогать ей! Вдвоем-то мы скорее управимся, а если еще и Лизка где-то там, невидимая отсюда…
   – Господи, грех-то какой! – выдохнула Нюра, в ужасе прижав ладони ко рту.
   Я совсем, совсем в тот момент не понимала, о чем она говорит, – вон же, вон наши мальчишки потихонечку поднимаются: третий, четвертый, пятый!..
   Зачем они поднимаются? Им же нужно отползать в сторонку, а не вставать во весь рост!
   И тут внутри все похолодело: они не сами поднимались – это Нина поднимала их, и наши мальчики, наши светлые мальчики, передергивая затворы винтовок навсегда, насовсем холодными пальцами, шли умирать. Второй раз.
   Надо сказать, на немцев это произвело куда большее впечатление, чем недавно случившийся внезапный орудийный удар. Убитые парни шли вперед, методично вскидывая ружья и стреляя в сторону рощи. Оттуда нестройно отвечали, и я видела, как дергаются от попаданий тела воскрешенных, но ни один снова не упал, ни один не сбился с шага. И если даже для меня эта картина была самой страшной из увиденных до и после, то чего уж говорить о фрицах, на которых наступали мерт-вые и вместе с тем бессмертные красноармейцы…
   Я сбилась со счета – двенадцать, тринадцать, четырнадцать. Они шли напрямик, выдавливая противника из рощи, давая возможность укрыться среди деревьев живым однополчанам. Слева сзади басовито застрекотало: я даже не обратила внимания, и только потом мне рассказали, что из центра городка на окраину перетащили без дела нацеленный в октябрьское небо зенитный пулемет, из которого начали обстреливать танки. Те постояли-постояли, повращали башнями – да и попятились потихонечку.
   Вы думаете, уцелевшие мальчишки, которым еще минуту назад некуда было деваться и которые не позволяли автоматчикам высунуться из рощи, воспользовались тем, что сотворила Нина? Как бы не так! Не успели еще танки отползти на безопасное расстояние, как до третьей линии донеслось боевое «Ура!», и повыскакивали из окопов вчерашние студенты, и бросились во главе с политруком Михеевым преследовать вышколенных немецких солдат…
   Батальон, потеряв более половины состава, в итоге сумел удержать позицию.
   Да, потом будут два месяца отступательных сражений. Да, потом будет оставлен Волоколамск, будет битва у деревни Крюково… Много всего будет. И однажды, три с лишним года спустя, я все же надену Лизкино платьишко, чтобы пройтись по весенним улицам… Но тот бой для меня стоит особняком.
   Весь следующий день мы вывозили убитых с полюшка на конной фуре. Я по-новому смотрела на Сережек и Сашек, я прощалась с Генками и Володьками, пытаясь запомнить каждого, – хотя, наверное, это произошло бы и без моего желания.
   Единственное тело, к которому я не смогла заставить себя приблизиться, – высохшее, словно мумия, тело медсестры Нины. Некромант, полчаса «державший» два десятка погибших солдат, выложившийся досуха, до последней капли жизненной силы, – это очень страшно.

Михаил Кликин
Обреченный на жизнь

   Так все и вышло.
   Ходили потом к припадочной Матрене и мужики, и бабы; спрашивали, когда война кончится, да что со всеми будет. Только молчала Матрена, лишь глазами кривыми страшно крутила да зубами скрипела, будто совсем ей худо было.
   Одному Коле Жухову слово сказала, хоть и не просил он ее об этом.
   – Уйдешь, Коля, на войну, когда жена тебе двойню родит. Сам на войне не умрешь, но их всех потеряешь…
   Крепко вцепилась припадочная в Колю; как ни старался он ее стряхнуть, а она все висла на нем и вещала страшное:
   – Ни пуля, ни штык вражеский тебя не убьют. Но не будет нашей победы, Коля. Все умрем. Один ты жить останешься. Ни народу не станет, ни страны. Все Гитлер проклятый пожжет, все изведет под самый корень!
   Никому ничего не сказал тогда Коля. А на фронт ушел в тот же день, когда жена родила ему двойню: мальчика Иваном назвали, а девочку – Варей. Ни увидеть, ни поцеловать он их не успел. Так и воевал почти год, детей родных не зная. Это потом, в отступ-лении, догнала его крохотная фотокарточка с синим клеймом понизу, да с въевшейся в оборот надписью, химическим карандашом сделанной: «Нашему защитнику папуле».
   Плакал Коля, на ту карточку глядючи, те слова читая.
   У сердца ее хранил, в медном портсигаре.
   И каждый день, каждый час, каждую минуту боялся – а ну как Матренино слово уже исполнилось?! Ну как все, что у него теперь есть, – только эта вот фотография?!
   Изредка находили его письма с родины – и чуть отпускало сердце, чуть обмякала душа: ну, значит, месяц назад были живы; так, может, и теперь живут.
   Страшно было Коле.
   Миллионы раз проклинал он припадочную Матрену, будто это она в войне была виновата.
* * *
   Воевал Коля люто и отчаянно. Ни штыка, ни пули не боялся. В ночную разведку один ходил. В атаку первый поднимался, врукопашную рвался. Товарищи не-много сторонились его, чудным называли. А он и не старался с ними сойтись, сблизиться. Уже два раза попадал он в окружение и выходил к своим в одиночестве, потеряв всех друзей, всех приятелей. Нет, не искал Коля новой дружбы, ему чужих да незнакомых куда легче было хоронить. Одно только исключение случилось как-то не нарочно: сдружился Коля с чалдоном Сашей – мужиком основательным, суровым и надежным. Только ему и доверил Коля свою тяжкую тайну. Рассказал и про Матрену, что никогда она не ошибалась. Хмуро смотрел на Колю чалдон, слушая; челюстью ворочал. Ничего не ответил, встал молча и отошел, завернулся в шинель и заснул, к стенке окопа прислонившись. Обиделся на него Коля за такую душевную черствость. Но на рассвете Саша сам к нему подошел, растолкал, проворчал сибирским басом:
   – Знал я одного шамана. Хорошо камлал, большим уважением в округе пользовался. Говорил он мне однажды: «Несказанного – не изменишь, а что сказано, то изменить можно».
   – Это как же? – не понял Коля.
   – Мне-то почем знать? – пожал плечами чалдон.
   В октябре сорок второго ранили Колю при артобстреле – горячий осколок шаркнул по черепу, содрал кусок кожи с волосьями и воткнулся в бревно наката. Упал Коля на колени, гудящую голову руками сжимая, на черную острую железку глядя, что едва его жизни не лишила, – и опять слова пропадочной услыхал, да так ясно, так четко, будто стояла Матрена рядом с ним сейчас и в самое ухо, кровью облитое, шептала: «Сам на войне не умрешь. Ни пуля, ни штык вражеский тебя не убьют».
   Да ведь только смерти не обещала припадочная! А про ранения, про контузии ничего не сказала, не обмолвилась. А ну как судьба-то еще страшнее, чем раньше думалось? Может, вернется с войны он чушкой ра-зумной, инвалидом полным – без рук, без ног; тулово да голова!
   После того ранения переменился Коля. Осторожничать стал, трусить начал. Одному только Саше-чалдону в своих опасениях признался. Тот выслушал, «козью ногу» мусоля, хмыкнул, плюнул в грязь, да и отвернулся. День ждал Коля от него совета, другой… На третий день обиделся.
   А вечером сняли их с позиций и повели долгим маршем на новое место.
* * *
   В декабре сорок второго оказался Коля в родных краях, да так близко от дома, что сердце щемило. Фронт грохотал рядом – в полыхающем ночью небе даже звезд не было видно. И без всякой Матрены угадывал Коля, что считаные дни остаются до того, как прокатится война по его родине, раздавит деревню его и избу. Мял Коля в жесткой руке портсигар с фотокарточкой и колючей горечью давился, бессилие свое понимая. Когда совсем невмоготу сделалось, пришел к капитану, стал просить, чтобы домой его отпустили хоть бы на пару часов: жену обнять, сына и дочку крохотных потискать.
   Долго щурился капитан, карту при свете коптилки разглядывая, вымеряя что-то самодельным циркулем. Наконец, кивнул своим мыслям.
   – Возьмешь, Жухов, пять человек. Займешь высоту перед вашей деревней. Как окопаешься да убедишься, что кругом тихо, – тогда можешь и семью проведать.
   Козырнул Коля, повернулся кругом – и радостно ему, и страшно, в голове будто помутнение какое, а перед глазами пелена. Вышел из блиндажа, лоб об бревно расшиб – и не заметил. Как до своей ячейки обмерзшей добрался – не помнил. Когда очухался немножко, стал соседей потихоньку окликивать. Чалдона Сашку с собой позвал. Москвича Володю. Очкарика Веню. Петра Степановича и закадычного друга его Степана Петровича. Поставленную задачу им обрисовал. Хлеба свежего и молока парного, если все удачно сложится, посулил.
   Выдвинулись немедленно: у Сашки-чалдона – винтовка Токарева, у Володи и Вени – «мосинки», у Петра Степановича – новенький ППШ, у Степана Петровича – проверенный ППД. Гранатами богато разжились. Ну и главное оружие пехоты тоже взяли, конечно, – лопатки, ломики – шанцевый инструмент.
   По снежной целине пробираться – только для су-грева хорошо, а удовольствия мало. Так что Коля сразу повел отряд к торной дороге. По укатанной санями колее бежать можно было – они и бежали кое-где, но с оглядкой, с опаской. Шесть километров за два часа прошли, никого не встретили. Деревню стороной обогнули, по лесовозной тропе на высоту поднялись, огляделись, место рядом с кустиками выбрали, окапываться начали, стараясь вынутой мерзлой землей снег не чернить. Сашка-чалдон под самыми кустами себе укрытие отрыл, ветками замаскировал, настом обложил. Рядом москвич Володя устроился: такие себе хоромы откопал, будто жить тут собирался – земляную ступеньку, чтоб сидеть можно было, сделал; бруствер по всем правилам; нишу под гранаты, выемку под флягу. Очкарик Веня не окоп сделал, а яму. Заполз в нее, ружье наверху оставив, вынул из кармана томик Пушкина, да и забылся, читая. Коля Жухов, в землю зарываясь, недобро на соседа поглядывал, но молчал до поры до времени. Спешил, до конца дня надеясь в деревню сбегать, своих навестить – вон она, как на ладони; даже избу немного видно – курится труба-то, значит, все в порядке должно быть… Петр Степанович и Степан Петрович один окоп на двоих копали; не поленились, к сосне, в отдалении стоящей, сбегали за пушистыми ветками; в кустах несколько слег вырубили, сложили над углом окопа что-то вроде шалашика, снежком его присыпали, на дне костерок крохотный развели, в котелке воды с брусничным листом вскипятили.
   – Жить можно, – сказал Петр Степанович, потягиваясь.
   Да и умер.
   Точно в переносицу, под самый обрез каски, ударила пуля.
   Охнул Степан Петрович, оседающего друга подхватывая, кровью его пачкаясь, кипятком обжигаясь.
   – Вижу! – крикнул из кустов Сашка-чалдон. – Елка! Справа!
   Выронил книжку Веня-очкарик, встал за винтовкой, да и сполз назад в яму, ее края осыпая, себя, умирающего, хороня.
   – Метко бьет, сволочь, – зло сказал Сашка, засевшего врага выцеливая. – Да и мы не лыком шиты.
   Хлопнул выстрел. Закачались еловые лапы, снег отряхивая; скользнула по веткам белая тень – будто мучной куль сорвался с макушки хвойного дерева. А секундой позже наперебой загрохотали из леса пулеметы, взбивая снежные фонтаны, срезая кусты.
   Понял Коля, что не поспеть ему сегодня домой. Наитием животным почуял, что пришло время страшной потери, предсказанной Матреной. За портсигар схватился, что в нагрудном кармане спрятан был. И во весь рост поднялся, врага высматривая, ни пуль, ни штыков не боясь.
   Ухнули взрывы – и в уши будто снегу набило. Провел Коля рукой по лицу, посмотрел на кровь – пустяки, поцарапало! Увидел за деревьями белую фигуру, взял на мушку, выстрелил. Из своего окопа выпрыгнул; не пригибаясь, к Степану Петровичу перебежал, из-под Петра Степановича пистолет-пулемет вытащил. Захрипел:
   – Огонь! Огонь!
   Справа и слева полыхнуло коротко; выплеснулась черная земля на белый снег, испятнала его, выела. Застучали по мерзлым комьям бруствера пулеметные пули. Одна ожгла Коле шею, но он будто от пчелы отмахнулся, ответил в сторону леса длинной очередью. Повернулся к Степану Петровичу, увидел, как у того глаза стынут и закатываются. Кинулся к москвичу Володе.
   – Почему не стреляете?!
   Тяжело ударило взрывом в бок, сшибло с ног. В ухе лопнуло; горячее и вязкое тонкой струйкой потекло на скулу. Поднялся, покачиваясь, Коля. Тяжело посмотрел в сторону леса, куда мальчишкой по грибы и ягоды ходил. Разглядел белые фигуры, на заснеженный луг выходящие. И так взъярился, так взбеленился, что в рукопашную на пулеметы бросился. Но и двух шагов сделать не смог, оступился, упал, лицом в горячий снег зарывшись, вдохнул его, глотнул.
   Успокоился…
   Долго лежал Коля, о несправедливой судьбе думая. Не должно так быть, чтобы солдат жить оставался, а семья его умирала! Неправильно это! Бесчестно!
   Встал он, сутулясь сильно. Мимо мертвого Володи, взрывом из окопа выброшенного, прошел. Сел на изрытый снег возле кустов измочаленных. Трех фашистов подстрелил, залечь остальных заставил. Увидел, как со стороны просеки, ломая березки, выползает железная чушка с крестом на горбе. Сказал громко, но себя почти не слыша:
   – Никогда припадочная Матрена не ошибалась.
   Сашка-чалдон, от земли и пороха черный, схватил его за руку:
   – В окоп давай! Чего, дурак, расселся?!
   Вывернулся Коля, отодвинулся от друга. Сказал сурово:
   – Да только насчет меня у нее ошибка выйдет…
   По-охотничьи точным выстрелом сшиб Сашка пытающегося подняться фрица, потянулся к приятелю, думая, что от контузии тот совсем одурел.
   – Если умру я, не станет в ее предсказании силы, – еще дальше отодвинувшись, пробормотал Коля.
   Близкий взрыв осыпал его землей. Пулеметные пули пробили шинель.
   – Только наверняка нужно… – сказал Коля, гранаты перед собой раскладывая. – Чтоб ни осечка, ни какая случайность… И тогда мы победим… Тогда…
   Он повернулся к другу, широко и светло ему улыбнулся:
   – Ты слышишь меня, Саня?! Теперь я точно знаю, что мы победим!
* * *
   Коля Жухов один пошел на фашистов – в полный рост, улыбаясь, с высоко поднятой головой. Спускаясь с холма, он расстрелял боекомплекты ППШ, ППД и двух «мосинок». Он лопатой зарубил немецкого офицера, не обращая внимания на ожоги пистолетных выстрелов. Потом Коля Жухов подобрал немецкий автомат и направился к вражеским пулеметчикам. И он дошел до них, несмотря на пробитую ногу и отстреленную руку. Коля Жухов смеялся, глядя, как бегут от него чужие солдаты.
   А когда за его спиной, ломая сухостой, наконец-то выросла стальная махина с крестом, Коля Жухов спокойно повернулся и поковылял ей навстречу, ничуть не боясь рычащего на него курсового пулемета. Делая два последних шага, Коля сдернул с себя избитую пулями шинель и выдернул чеки из закрепленных на груди гранат. Спокойно примерившись, лег он под широкую гусеницу. И когда она уже наползала на него, он вцепился в трак окровавленными пальцами и что было сил, хрипя от натуги, потянул его на себя, будто боялся, что какое-нибудь провидение остановит сейчас громыхающую машину.
* * *
   Воробей постучался в окно.
   Екатерина Жухова вздрогнула и перекрестилась.
   Дети спали; их даже недавние стрельба и взрывы за околицей не побеспокоили.
   Щелкали ходики.
   Потрескивал фитиль лампадки.
   Екатерина отложила перо, отодвинула бумагу и чернильницу.
   Она не знала, как начать новое письмо.
   Крепко задумавшись, она незаметно для себя задремала. И очнулась, когда в комнате вдруг громко скрипнула половица.
   – Его больше нет.
   Черная тень стояла у порога.
   Екатерина зажала рот руками, чтобы не закричать.
   – Он обманул меня. Умер, хотя не должен был.
   Черная тень подвинулась ближе к печи. Опустилась на лавку.
   – Все изменилось. Теперь живите. Вам теперь можно…
   Екатерина посмотрела на зыбку, где тихо спали Иван и Варя. Отвела от лица дрожащие руки. Говорить она не могла. Выть и причитать ей было нельзя.
   – Твой Николай не один такой. Их больше и больше. И я уже не знаю, что будет дальше…
   Черная тень, вздохнув, медленно поднялась, надвинулась. Огонек лампадки колыхнулся и погас – стало совсем темно. От неслышных шагов застонали половицы – ближе и ближе. Скрипнула тронутая невидимой рукой зыбка.
   – Знаю только, что теперь все будет иначе…
   Утром Екатерина Жухова нашла на лавке портсигар. Внутри была маленькая фотокарточка, в оборот которой навечно въелась сделанная химическим карандашом надпись.
   А чуть ниже ее кто-то приписал мужским незнакомым почерком – «Он защитил».

Надежда Трофимова
Косынка

   – Ты смотри, и правда! Дышит. Во дает.
   – Осторожней, осторожней! Сами не задавите!
   – Да не боись, чай, не безрукие, не безглазые… Ну-кась, подсоби… Вот так…
   – Точно в рубашке родилась. Весь дом в крошево – а на ней ни царапинки.
   – Балку, балку придержи. А ты, Василич, девчонку доставай. Да побережней: вдруг у нее все-таки поломано что-нибудь.
   – Ничего у ней не поломано – заговоренная она.
   – Скажете тоже. Нет таких загово́ров.
   – Ты, Вовка, молчи, коль чего не знаешь… Эхма! Принимайте ценный груз. По описи. Девушка – одна штука; коса русая – одна штука; платье ситцевое, пыльное – одно; кацавейка, порванная на плече, – одна; косынка голубенькая…
   – Эх, Василич, тебе б только балагурить… Погляди там, в завалах, никого больше нет?
   – Да кто тут еще будет-то… Вовка, слазь сюда, мож, у девицы нашей приданое какое осталось, заберем.
   – Василич!
   – По описи, Дмитрий Иваныч! По описи. Не боись, Вовка, лезь.
   – Лезь, лезь к нему, Вовка, ты уж половчее будешь. А Василич дело говорит: у нее могли там документы остаться. И карточки. Пригодится…
   – Хорошо, Дмитрий Иваныч!
   – Галя, что, как медмаг, скажешь? Жить будет? Я-то повреждений не вижу.
   – Будет. Контузия у нее. К вечеру оклемается. Можно и сейчас попробовать в чувство привести. Проверенным способом.
   – Галь, ты понежнее бы по щекам-то!
   – Румянее будет… Надо бы ей косынку развязать. А то таким узлом затянута… Ой!

   Я во все глаза уставилась на склонившуюся надо мной женщину – сразу и не поймешь, какого возраста. Сейчас – в войну, в блокаду – мы все стали похожи, и старухи, и молодухи. Хотя она все же старухой не была – серебристых прядей в тяжелой рыжеватой косе было не больше чем на треть.
   За ее плечом возникло другое лицо, мужское. Этот человек точно был немолод: волосы почти все седые, кожа на исхудавшем лице исчерчена жесткими морщинами, глаза… потухшие глаза. Даже на меня, судорожно вцепившуюся в руку женщины, потянувшейся к моему платку, он смотрел без удивления. А вот женщина была удивлена и несколько нерешительно оглянулась на него.
   – Очнулась? – спросил мужчина меня.
   Я кивнула. Все тело было напряжено, и открыть рот и ответить оказалось очень сложно.
   Мужчина, видимо, понял, потому что осторожно, по одному, принялся разжимать мои пальцы, сцепленные вокруг запястья женщины. Смотрел он при этом мне в глаза.
   – Помнишь что-нибудь? – спросил.
   Я снова кивнула. Потом помотала головой.
   Помню. Конечно, помню. Голубое небо, солнце, раскрашивающее яркими бликами стальные волны Невы, яркую июньскую зелень… Игоря в новой с иголочки форме, беззаботно смеющегося и уверяющего меня, что мне понравится в Москве. Ведь он там служит, и если я не передумала выходить за него замуж, мне придется поехать за ним. А я не передумала, просто я знаю, что буду очень скучать по этому городу. «Я добьюсь перевода сюда, и мы снова будем гулять в Летнем саду», – шепчет мне, словно великую тайну, Игорь, крепко обнимая. И мои плечи помнят тепло его рук…
   И объявление по радио я тоже помню.
   А потом…
   – Меня зовут Дмитрий Иванович, – представился тем временем мужчина. – Это Галя… Галина Семеновна. Мы из Куйбышевской больницы[7]. Добровольный спасательный отряд, если можно так выразиться. Ходим после обстрелов, проверяем завалы. Вдруг повезет… Тебя вот нашли. Как зовут-то?
   – Таня. – Как ни странно, голос не подвел.
   – Вот и славно, будем знакомы, Таня. – Дмитрий Иванович протянул мне руку.
   Я, чуть поколебавшись, протянула в ответ свою, и он крепко ее пожал.
   – Там кто-нибудь оставался? – деловито спросил он, все еще не отпуская мою ладонь.
   Я покачала головой:
   – Кажется, в квартире я была одна.
   – Почему вы не ушли в убежище? – спросила Галина.
   – Не успела. Задремала – и не сразу услышала сирену.
   – Ничего, главное – жива осталась. – Дмитрий Иванович похлопал меня по предплечью и, отпустив руку, встал. – Найдем тебе жилье. Ты где работаешь?
   – В библиотеке.
   Галина усмехнулась. Грустно.
   – Хорошая работа, – совершенно серьезно сказал Дмитрий Иванович. – Галя, найдем, куда пристроить?
   – Конечно.
   – Василич, ну что там? – оглянулся он куда-то себе за спину.
   – Ни души больше. А карточки вот, Вовка нашел, глазастый.
   – Хозяйке отдай.
   Огромный, похожий на добродушного медведя в помятой и свалявшейся после зимовки шубе, Василич подошел ближе и подмигнул мне. Из-за его спины шустро выскочил пацан лет тринадцати, но, увидев меня, почему-то смутился и мои карточки и документы протянул мне уже медленно и глядя куда-то в сторону.
   Я села, поправив платье на коленях, поблагодарила за находку. И подумала, что тетя Оля на моем месте бы сейчас расплакалась от радости: карточки же! Без жилья осталась – так хоть еда какая-никакая будет.
   А я только потрогала узел косынки на груди. «Обещай мне».
   – Пойдемте. – Галина взяла меня за локоть и помогла подняться на ноги. – Сами сможете?
   Голова закружилась только на пять секунд.
   Я кивнула – не быстро, но смогу.
   – А то давайте понесу, – предложил Василич. – Я не обижу, спросите хоть кого.
   – Я верю. – Я попыталась улыбнуться. Отчего-то сразу верилось, что такой человек, как он, не обидит. Но… – Я сама.
   А от помощи Галины, которая продолжала поддерживать меня за руку, я отказываться не стала. Так и пошли, прислушиваясь к болтовне Василича, вздумавшего поучать Вовку, рассказывая о том, что, бывает, ждет людей под завалами. Парнишка что-то бурчал в ответ. Как я поняла, он в поисковом отряде уже давно и сам собаку съел в этих делах…
   – Откуда это у вас? – едва слышным шепотом прервала мои мысли Галина, и ее пальцы коснулись кончиков моей косынки.
   Я вздрогнула.
   – Жених подарил.
   – Когда на фронт уходил?
   – Да. – Смысла скрывать правду я не видела, но и большего говорить не хотелось.
   – А он?..
   – Я не знаю, где он. Уже давно писем не получаю…
   Галина крепко пожала мою руку, мол, держись, девочка, и замолчала.

   Тем же вечером мне выделили комнатку в общежитии при больнице, а через неделю зачислили к ним в штат – в регистратуру. Я не очень-то хотела поначалу, но Дмитрий Иванович, услышав, что я хожу на работу на Петроградку, обозвал меня дурой и заявил, что это приказ.
   «Книжки твои никуда не денутся. А мне хорошие люди тут нужны. Да и тебе самой попроще будет».
   Проще – конечно. Я и сама последнее время думала, как зимой буду бегать на работу через Неву. Сейчас, в октябре, уже мороз и ветер, бывает, пробирают до костей, пока идешь по мостам. Что-то дальше будет…
   И вот нежданная оказия.
   – Почему вы мне помогаете? – удивилась я.
   – Всем подряд людям не поможешь. Хоть кому могу… – как-то скомканно ответил он и отмахнулся, мол, о деле лучше давай говорить.
   Хорошим человеком оказался он. Хоть и холодным и колючим с виду, а все ж хорошим. И я, чтоб не расстраивать хорошего человека, согласилась. А он все быстро устроил.
   Дмитрий Иванович был заведующим хирургическим отделением. После того как довоенное начальство оказалось частью отозвано на фронт, а частью – эвакуировано в глубь страны перед самым началом блокады, получилось, что старшим в больнице оказался он. Хоть и любил повторять, что в руководстве ни бельмеса не понимает и предпочел бы и дальше работать руками. Галина – его зам по магической части – только усмехалась на это и говорила, что он лучший из всех начальников, какие у нее были, а их было много. Впрочем, подробнее она никогда не рассказывала – не из болтливых девушка была.
   С Галей у меня отношения сложились странные. Вроде бы тоже хороший человек, чуткий, как врачу и положено. И справедливый – слова плохого от нее зазря не услышишь. И обо мне заботилась: поначалу каждый день приходила убедиться, что я хорошо устроилась на новом месте и теплых вещей у меня хватает. А все же чувствовалось в ней что-то не то.
   Я – наивная дурочка – не понимала, пока мои соседки по общежитию не собрались открыть мне глаза. Мол, Иваныч, мужчина нестарый и холостой, глаз на меня положил и потому добился моего перевода к нему. А Галка просто ревнует. Я, конечно, возмутилась – больше из-за себя и из-за Дмитрия Ивановича. Не было у него ко мне интереса. Я хоть и юная, и неопытная, но такие вещи и без всякого опыта чуются. (Вот про Игоря я сразу все поняла – хотя он тоже долго вокруг да около ходил, пока не решился признание сделать.) А Галина… Галина могла рассуждать так же, как и мои соседки, и ревновать. Как бы сказать ей, что я ей не соперница?.. Но о таком разговаривать я не умела. И повода не находилось.
   Да и времени.
   Когда вокруг сужала кольцо смерть, когда усталость, холод, голод косили с каждым днем все больше и больше народу, когда каждый день в больнице люди умирали не от болезней или ран, а просто потому, что покидали силы, когда нельзя было этого не замечать и начинало уже казаться, что во всем мире никакой другой – нормальной – жизни больше не осталось, – все мысли и тем более разговоры о какой-то глупой ревности казались сущей ерундой. Неужто Галина, которая очень близко к сердцу принимала каждую неспасенную жизнь, могла придавать значение чему-то еще? Мне в это не верилось. Однако…

   Меня взяли в спасательный отряд. Опять был налет, и еще несколько зданий на соседней улице превратились в руины. Как же это было больно: видеть вместо привычных с детства очертаний черные провалы и остовы стен, ощерившиеся осколками кирпичной кладки, обломками мебели и оконных переплетов…
   – Я не чувствую живых, – сказала Галина, сжимая свой магический амулет.
   Она всегда делала заклятье поиска, на его данные мы и опирались. Хотя Галя и предупреждала, что оно может быть неточным: все-таки она была магом от медицины, и не самым сильным (сильных-то всех еще в июне на фронт забрали).
   – Стойте!.. – внезапно добавила Галина, напряженно вслушиваясь во что-то, ведомое только ей. – Кажется, что-то есть на чердаке… Скорее всего, кошка. Но может быть и ребенок…
   Василич задрал голову, оценивая высоту пятиэтажного дома, у которого осталось неразрушенным – относительно – всего одно парадное, и покачал головой.
   – Кошка. Что ребенку там делать?
   – Испугался. Заигрался… Мало ли. Тань, сходим? – Галина посмотрела на меня.
   – Побереглись бы, девоньки, – возразил Василич. – Оно ж еще рухнуть может. Это кажется, что крепко стоит, а как оно на самом деле…
   – А мы легонькие, – ответила ему Галина. – Таня вон вообще пушинка. Вовка, и тот тяжелее будет.
   Вовка, с недавних пор устроившийся на завод, с ней согласился бы. Хотя если б был сейчас с нами, спасать котенка или ребенка помчался бы первым. И Игорь пошел бы. Обязательно. И Дмитрий Иванович – но он сейчас был в операционной. Да и Василич пошел бы – но он и впрямь слишком тяжел и не слишком ловок – от постоянного холода его колено, простреленное еще в Гражданскую, стало совсем плохо сгибаться. Вот и получалось, что, кроме нас, некому.
   – Пойдем, – согласилась я. – Посмотрим.
   – Я сейчас найду безопасный путь… – сказала Галина и жестом позвала за собой.
   Под неодобрительное покряхтывание Василича мы вошли в темный зев парадною.

   Осколки кирпичной кладки скрипели под ботинками, где-то хлопала наполовину сорванная с петель дверь. Тишина разрушенного дома. Я – в очередной раз – неосознанно просунула руку в ворот и сжала узелок косынки. Я обещала. И я дождусь. Значит, все будет хорошо.
   Галина заметила мой жест, остановилась, чтобы я поравнялась с ней.
   – Ты никогда ее не снимаешь? – тихо спросила она.
   Я покачала головой.
   – На ней какое-то волшебство? – продолжала любопытствовать она – видимо, чтобы хоть как-то сгладить тревожное чувство, не отпускавшее нас обеих на этой лестнице.
   – Не знаю, – честно ответила я. – Он перед отъез-дом сам завязал ее. И попросил, чтобы я обещала никогда не снимать. Мол, тогда он обязательно вернется ко мне. Я обещала, конечно. Но разве есть такое волшебство?
   – Такого – нет, – чуть подумав, ответила Галина. – А он сам из магических?
   – Да.
   – Где он служил? До войны.
   – НКВД, – ответила я, немного запнувшись. И приготовилась к тому, что Галина выкажет недовольство. Или посмотрит на меня с подозрением. Или…
   Но она просто кивнула со знанием дела:
   – Да, к ним в магслужбу отбирают лучших.
   И я не сдержала улыбку. Потому что Игорь действительно – лучший. И словно какая-то теплота разлилась внутри меня при одном воспоминании. Я дождусь, и он вернется. Кончится война, и все будет хорошо. Иначе просто не может быть. Холод и страх как будто расступились передо мной, и я быстрее зашагала по лестнице вверх.
   На чердаке было темно. Тусклые лучи скудного ноябрьского солнца высвечивали сквозь проломы нагромождения порушенных балок и искореженной кровли, прочее же было надежно укрыто темнотой.
   – Кажется, это все-таки кошка… – услышала я голос Галины за спиной.
   – Значит, спасем кошку, – отозвалась я, готовая сейчас помочь любому живому существу.
   – Вон там, – указала она.
   И я, пригнувшись, пошла в ту сторону. Мне даже успело показаться, что в темноте мигнули два ярко-зеленых огонька…
   Но в следующий миг лист жести под моей ногой прогнулся, и я, потеряв опору, покатилась куда-то вниз. В провал, оказавшийся глубиной в несколько этажей.
   Кажется, я закричала. И зажмурилась. И стала молотить руками и ногами по воздуху, словно по воде… Хотя успела подумать, что надо бы сгруппироваться – как учили на уроках физкультуры. Кажется. Я ничего не помню.
   Я даже не помню, как уцепилась за какую-то балку. Мне показалось, что она сама прыгнула ко мне в руки, а я только схватилась крепко-крепко. И висела, пока снизу не услышала крик Василича, что он меня поймает.
   Открыв глаза, я поняла, что вишу метрах в пяти над ним, стоящим на груде битого камня. Поймает? А если нет?.. Я подняла глаза и, оценив, сколько уже пролетела, отпустила руки. Как-нибудь не расшибусь.
   Не расшиблась. Поймал Василич. Сам кувыркнулся, конечно, костеря на чем свет стоит больную ногу. Я, запоздало вспомнив о ней, вскочила и стала извиняться. Но он только отмахивался, мол, главное, я жива, извинялся за бранные слова и тут же снова сыпал ими.
   Прибежала Галина. Тоже принялась ругаться, что я, безглазая, полезла не туда, куда она указывала мне. Перед ней я оправдываться не стала, только поинтересовалась, не нашла ли она там кого – на чердаке.
   – Людей там нет, – хмуро ответила она. – А кошки, если и были, разбежались после такого грохота. Идем-ка и мы в больницу, надо бы вас с Василичем осмотреть на всякий случай. Вот ведь потянуло нас сегодня на приключения…

   Потянуло. Да только не нас. Галину. Она же настояла и на том, чтобы я сегодня с ними пошла, и про «ребенка или кошку» она «узнала». И на чердаке вполне четко указала мне направление… Теперь вот идет быстро и спину держит прямо, как аршин проглотила, в мою сторону не смотрит. Что ж я ей сделала? Поговорить бы с ней… Но подходящие слова так и не шли на ум. А те, что шли, казались донельзя глупыми. Засмеет она меня, не дослушав. И толку-то…
   У самых дверей больницы меня уже осенило: надо с Дмитрием Ивановичем поговорить. Может, он и не догадывается, что у его помощницы на душе творится? Пусть бы лучше он с ней поговорил обо всем… Он же умный. У него должно получиться.
   И я, узнав, что он уже освободился и отправился к себе в кабинет, пошла к нему.

   Дмитрий Иванович сидел за столом, упершись лбом в сцепленные перед собой руки. Я даже подумала, что он спит, и решила уйти, но он поднял голову.
   – Приду попозже, – сказала я, не в силах смотреть в его измученные глаза.
   – Нет, – возразил он жестким, как обычно, тоном. – Ты не из тех, кто приходит поболтать. У тебя должно быть важное дело. Говори.
   – Дмитрий Иванович, я лучше потом…
   – Никак не забудешь мирную жизнь? Это там еще могло быть «потом». И то – не всегда. А сейчас, здесь «потом» не бывает. Говори, Таня. Слушаю.
   И я, чувствуя себя почему-то глупой школьницей, запинаясь через слово, рассказала ему обо всем. Про сплетни девушек, про странное отношение Галины ко мне… Только про сегодняшнее происшествие язык не повернулся рассказать. Не смогла я обвинить человека в попытке меня убить. Конечно, Дмитрий Иванович и сам бы догадался о том, чего я не сказала, если бы знал о произошедшем. Но, кажется, он еще не знал.
   Поэтому он просто недоверчиво покачал головой:
   – Ты считаешь, что Галя из глупой бабской мести пакостит тебе?
   Рассказать? Не рассказать?
   – Я хорошо знаю ее, уже не первый год, – продолжил он. – И знаю как человека, который выше всех подобных дел. И еще я знаю, что подозревать ее в ревности – совершенно беспочвенно.
   Я поджала губы: знаем мы, как мужчины наблюдательны в том, что касается женских чувств. И, кажется, он прочитал мои мысли.
   – Так же как тебя невозможно подозревать во влюбленности в меня, – он блекло улыбнулся и потрепал меня по плечу. – Я врач, Танечка. Старый врач. Я знаю людей несколько лучше, чем прочие… И к тому же… Это ведь именно она настояла, чтобы я взял тебя сюда. Каюсь, я пожалел тебя, когда мы вытащили тебя из-под развалин, но мало ли таких… А она подсказала мне, что можно устроить тебя к нам, дать и жилье, и работу понадежнее. И я сделал как она попросила.
   – Зачем?
   – Я уже тебе говорил, я…
   – Нет, зачем она попросила?
   – Вот тут ничего ответить не могу, – развел он руками.
   – Зачем же она тогда… – пробормотала я ошарашенно. И замолчала, чтобы не сболтнуть лишнего. – Простите, что отвлекла вас, – быстро попрощалась я и выскочила за дверь, пока проницательный Дмитрий Иванович не задал какой-нибудь вопрос.

   Надо бы найти Галину. Надо бы все-таки поговорить с ней. Надо бы узнать… Все лучше, чем маяться от неизвестности.
   Но не вышло. До самого позднего вечера то она была занята, то я. Наконец сестричка Леночка мне сказала, что видела ее заходящей в свой кабинет.
   Я пошла туда. К добру ли, к худу ли… Я увидела полоску света из-под неплотно прикрытой двери (а плотно она не закрывалась – дерево рассохлось, до войны еще надо было менять, но руки ни у кого не дошли, а теперь и не дойдут). А потом я услышала голоса. Но вместо того, чтобы уйти, подошла ближе. Говорил Дмитрий Иванович, и говорил непривычно горячо и сердито:
   – Ты понимаешь, что это подсудное дело? Сейчас, когда каждая пара рук на счету, ты затеваешь какие-то глупые игры, которых я не понимаю – и не хочу понимать! Я тебя просто предупреждаю…
   – Дмитрий Иванович, давайте я вам объясню, – тихо и спокойно предложила Галина.
   – Что? – Казалось, он не поверил, что может услышать что-то, стоящее внимания. Я тоже. Но все же прислушалась. Как и он.
   – Я должна была проверить одну свою догадку, – тем же тихим голосом сказала Галина.
   – Догадку?
   – Насчет Тани.
   – И что же с ней не так?
   – С ней все в порядке. Более чем в порядке. Она не болеет. Не страдает от истощения, хотя ест мало, как и все, спит тоже мало, работает много, но от усталости в обмороки не падает. И холод ей как будто нипочем. А еще она чудом остается жива, когда остаться в живых невозможно.
   – Скрытый маг? – удивленно спросил Дмитрий Иванович. Поверить в то, что в наше время остались люди с невыявленными способностями к магии, было сложно. В начале войны всех обязали еще раз пройти проверку, и тех, у кого обнаружилась хоть малейшая склонность, передали в распоряжение магического ведомства – там всегда была нехватка кадров, а в последние годы, с внедрением новейших машин, – особенно.
   – Нет, – сказала Галина. – У нее нет способностей. Есть у ее жениха.
   – Но его же нет в Ленинграде?
   – Он где-то на фронте. Но перед отъездом оставил ей один подарок. Косынку, которую она ни разу не снимала с тех пор, потому что пообещала ему.
   – Оберег… – догадался Дмитрий Иванович. – Но разве это возможно? Я плохо разбираюсь в магических тонкостях, но помню из общего курса, что обереги такой силы воздействия, как ты предполагаешь, – одна из высших ступеней магии. Простым смертным она недоступна.
   – Он не простой смертный. Он из НКВД.
   Дмитрий Иванович помолчал, обдумывая ее слова.
   – Хорошо, – наконец сказал он. – Пусть жених Татьяны служит в НКВД, пусть у него есть доступ к высшей магии… Пусть он сделал своей невесте такой… царский подарок. Тебе-то с этого что? И мне – коль уж я твой начальник и поневоле оказался втянут…
   – Вы не понимаете? – изумилась Галина. – Ах да, вы же не знаете тонкостей магии… Магия не зависит от личности человека – ни того, кто ее творит, ни того, на кого она направлена, только от свойств предметов, которыми при этом пользуются. Неважно, кто создал оберег, кто его носит. Эта косынка будет защищать любого, на ком она завязана. Даже не целая, даже если ее разорвать на полоски и каждую из них завязать кому-то вокруг шеи или руки, они будут оберегать – не так сильно, как целая вещь, но сейчас – и этого будет достаточно! Сколько людей можно спасти! Одной косынкой!
   – А что же Таня? – тихо спросил Дмитрий Иванович.
   – Ей тоже кусочек оставим.
   – Ты затем и зазвала ее сюда?
   Галина не ответила – наверное, кивнула, я не видела. Услышала только тяжелый вздох Дмитрия Ивановича.
   – Неужели вы не понимаете!.. – почти простонала Галина.
   – Понимаю. Только я никогда ей такого не скажу.
   – Я скажу сама.
   – Галя…
   – Я не буду ей приказывать. Я объясню. И попрошу. Если она порядочный человек, сама согласится.
   – Это подарок, Галя, – возразил Дмитрий Иванович. – Подарок жениха своей невесте. Это то, что касается только двоих.
   – Так было до войны, – заметила Галина. – Так будет после победы. Но чтобы победа настала, всем надо чем-то жертвовать. Он не имел права, – Галина понизила голос, – распоряжаться такой силой ради одной обычной девушки. Такие обереги делаются только для высших членов правительства. И ему может грозить трибунал. Но мы же не будем подставлять под трибунал хорошего человека из НКВД? Мы просто немножко исправим то, что он в пылу влюбленности забыл сделать.
   – Скажи ей это сама… То есть не это, а то, что ты говорила мне в начале… А последнее – я сделаю вид, что даже не слышал этих слов.
   – Думаю, она поймет. И осознает, как правильно поступить. Она же хорошая девушка. И она не виновата, что ее очаровал…
   – Галина! – Дмитрий Иванович одернул ее так резко и громко, что даже я вздрогнула – и внезапно сообразила, что стою и подслушиваю то, чего мне вообще слушать не следует, и надо поскорее уйти, пока никто не заметил.
   И побежала прочь.

   – Я буду очень скучать.
   – Я тоже. Но я вернусь. Обязательно вернусь к тебе.
   – Обещаешь?
   – Да. И ты мне пообещай кое-что…
   – Обещаю, я буду тебя ждать!
   – В этом я и не сомневался. Пообещай мне другое: вот эта косынка… Ты будешь носить ее, пока я не вернусь. И никогда не снимать.
   – А…
   – Никогда – значит никогда. Пусть истреплется, испачкается… мокнет… что угодно. Только не снимай. И тогда я обязательно вернусь.
   – А если… так получится, что…
   – Ну… тогда я не смогу ничего обещать наверняка.
   – Игорь. Ты смеешься надо мной?!
   – Ничуть. Я серьезно прошу тебя не снимать ее. И я сделаю все, чтобы вернуться.
   – Это какая-то магия?
   – Магия. Да. Я просто люблю тебя.

   Игорь улыбался тогда, но почему-то я все же поверила: надо сделать, как он сказал, и тогда он действительно вернется. Я много думала поначалу, что же значит на самом деле его подарок. Может быть, он сделал меня хранителем своего собственного оберега? Надежнее рук ему было бы не сыскать… Вот только простым офицерам личные обереги положены не были, и Игорь вряд ли стал бы делать его тайно. Это не в его характере. Скорее просто подарок… Предмет, который бы постоянно напоминал мне о нем.
   А выходит, это действительно мощный оберег, который защищал меня от всего. И ведь не скажешь, что Галина ошиблась. Она сама еще могла подумать, что ошибается: два раза на ее глазах я чудом оказалась жива, только два случая – это еще не закономерность. Но я-то знала, что таких случаев было больше. Я каждый раз невольно дотрагивалась до узелка и думала, что бережет меня любовь. А теперь поняла. Магия. Которую он мне подарил. Но все же…
   Зачем он это сделал? Зачем подверг себя такому риску? Ведь, чтобы изготовить подобный оберег, ему пришлось воспользоваться магическими установками, доступ к которым простым смертным заказан. Получается, он нарушил правила только ради меня? Почему же не поделился с другими людьми, с более достойными, чем я? Да, я его невеста, но я ведь самая обычная, ничем не выдающаяся девушка. Почему все мне?!
   Я чуть было не развязала платок, чтобы порвать его на лоскутки и отнести Галине, пусть она распределит… Но пальцы замерли.
   А что, если есть и вправду еще одно заклятье? Что, если я развяжу узел – нарушу свое обещание – и никогда больше не увижу Игоря? Что, если его жизнь действительно здесь, у меня в руках?
   Я сжала уголки косынки в кулаки, прижалась к ним лицом и заплакала.
   Что мне делать? Кто подскажет?
   Наверное, при встрече я как-то необычно смотрела на Галину, и она все поняла.
   – Таня, нам нужен твой платок, – сказала она, заглядывая мне в глаза.
   – А если я не соглашусь?
   Галина посмотрела на меня удивленно. Словно не понимала, как можно не согласиться.
   – Игорь сказал мне, что вернется, если я не буду снимать его.
   – Это неправда, – возразила она почти ласково, как мать, открывающая повзрослевшему ребенку, что Деда Мороза не существует. – Нет такого колдовства.
   – А ты откуда знаешь? – спросила я, чувствуя поднимающуюся во мне волну упрямства.
   – Я училась на факультете магии. Нам преподавали…
   – А ты уверена, что вас учили всему-всему? Ты уверена, что знаешь все о магии, больше чем тот, кого отобрали для службы в Главке в Москве?
   – Не знаю, – медленно ответила она. – Я думаю, что знаю далеко не все, что знают высшие маги из НКВД. Но знаю достаточно не только о магии, но и вообще о жизни. Он не себя хотел защитить этим подарком. А тебя. Понимаешь? Тебя. Он же тебя любит. Он же не какой-то там эгоист. Ты бы ведь не полюбила эгоиста, который думает только о себе.
   – Он не эгоист… – подтвердила я и еще крепче сжала пальцы на узле косынки.
   – Вот видишь. Он хотел просто позаботиться о тебе. Чтобы ты ждала его. Чтобы ты жила. Чтобы он был уверен, что ты будешь жива, когда он вернется. Кто знает, какими способами он сам собирался выживать, но тебя он обезопасил.
   Я вскинула на нее глаза. «Какими способами?» Я уже готова была признать правоту Галины, но эти слова словно ледяной водой окатили меня. Неужто она считает, что если человек служит в НКВД, то для него нет такого понятия, как честь?!
   А Галина словно не заметила моей реакции.
   – Таня, отдай платок! – говорила она со все больше возраставшим воодушевлением. – Он же может спасти многих! Хоть немного согреть в холод. Помочь не так сильно чувствовать голод, выстоять на работе после бессонной ночи. Надоумить перебежать на другую сторону улицы при обстреле… Я же не себе прошу – обещаю, я не возьму себе ни клочка. А вот Дмитрию Ивановичу дам обязательно – он и так на одном упрямстве, кажется, держится. А если с ним что-то случится… Я не знаю, как мы все тут будем. Василич тоже – с его ногой… Марья Пална… Лидочка с Людочкой… Если б я могла, я б сама каждому по оберегу сделала! Но я же не могу! Хоть убейся – не могу! А у тебя такое сокровище… А ты…
   – Я нарушу свое слово…
   – Не будь дурехой! Я же объяснила тебе, что там нет никакой магии, чтобы он вернулся! А все эти обещания – это все предрассудки, верить в которые для комсомолки – глупо!
   Я взялась за узел.
   Галя права – предрассудки. Глупо верить. Но почему же сердце верит, что стоит мне развязать узелок, нарушить обещание, и я больше никогда не увижу его. А если не увижу, то как мне жить?
   Я подняла глаза на Галину и чуть не отшатнулась. Та смотрела на меня, как голодающий смотрит на тарелку наваристого супа. Так, наверное, раньше нищие смотрели на золотые кресты. С вожделением и ненавистью.
   Она не верит. Она не верит мне, не верит в мою любовь, в любовь Игоря. Она видит только инструмент, такой же как скальпель или анальгин, необходимый в военном госпитале, расходный материал. Когда-нибудь он кончится и придется искать замену. Но какую замену найти мне? Мое тело – я чувствовала – было достаточно сильным, чтобы вынести еще многое, даже и без магической поддержки. А вот то, что внутри, то, что называют душой, то, что замирает и болит при мысли, что я больше никогда не увижу его, как выживет оно?
   Я подняла глаза на Галину, ожидавшую с нетерпением моего решения.
   Поняла: не могу – сейчас не могу – отдать ей то, что мне единственно дорого.
   – Я подумаю, – ответила я и пошла прочь.

   – Транспорта нет, – как-то днем сказал мне Дмитрий Иванович. – Только санки. Сходишь со мной на склад? Если удастся получить что-то из лекарств, лишние санки будут кстати.
   – Да!
   Идти не хотелось – температура за ночь упала еще на несколько градусов, и сейчас даже в больнице было очень холодно. А на улице еще и ветер. Но я постаралась вложить в голос больше энтузиазма – приказы не обсуждаются.
   Наверное, я переборщила. И Дмитрий Иванович решил уточнить:
   – Это не приказ. Просьба. Сейчас не время для приказов.
   – Разве? – От удивления вопрос вырвался у меня раньше, чем я подумала, что лучше бы промолчать. – Война же, – пояснила я.
   – Война, – согласился Дмитрий Иванович. – Каждый выживает как может. Сам. За себя. За тех, кого любит. Нельзя приказать человеку полюбить всех. Вообще всех. И идти на жертву ради них. Поэтому я не приказываю. Только прошу.
   – Я пойду с вами, – ответила я. И рука сама потянулась к косынке.
   – Не трогай ее, – Дмитрий Иванович опустил мою руку и пошел к выходу.
   Прошло почти две недели с того разговора, а я так и не сняла ее. Хотя каждый день думала, что надо. Что не имею права из-за своих бредней лишать других возможности почувствовать себя чуть лучше. Что раз Игорь, создавая этот оберег, думал не о себе, то и мне стоит взять пример и не трястись над своей жизнью. Что я смогу его дождаться и просто так – без всякой магии… Но не получалось. Никак. Я называла себя эгоисткой и трусихой. Корила за то, что думаю только о себе и живу только ради Игоря, а правильнее было бы жить ради всех… И руки тянулись к узлу. Но развязать его я так и не решилась.
   Галина со мной больше не разговаривала с тех пор. Ни об ее просьбе, ни вообще – только если коротко и по делу. Но смотрела каждый раз при встрече очень красноречиво, и я всегда избегала ее взгляда. Дмитрий же Иванович до сегодняшнего дня вообще никак не показывал, что что-то знает. Впрочем, с ним я виделась еще реже и все больше в рабочие моменты, когда он не отвлекался ни на что.
   Казалось, кроме работы, для него ничего не существует. Мы шагали по заметенным улицам, и я украдкой поглядывала на его лицо, почти полностью скрытое за шарфом, и видела его глаза – сосредоточенные. На одном: дойти. И вернуться. И спасти еще несколько жизней… Вот какая цель должна быть у человека сейчас. Не то что у меня, глупой: дождаться жениха.
   «А может, его уже и нет давно в живых», – вдруг подумалось мне. Я тут же отмахнулась от страшной мысли. Ну и что, что писем нет. Игорь предупреждал меня, что часто писать не получится. А если и получится, то письма могут затеряться где-то на военных дорогах, не прорваться через кольцо блокады… А потом – как прорвутся все разом! Я невольно улыбнулась, представив этот ворох конвертов. Самого Игоря, входящего ко мне следом… И поплотнее прижала к лицу шерстяной шарф: ветер разыгрался не на шутку.
   Мы прошли уже половину обратной дороги, когда на перекрестке взвыла сирена. Не успели.
   Дмитрий Иванович остановился, оглядываясь. С нашими тяжело нагруженными санками до бомбоубежища добежать было невозможно. Бросать с таким трудом добытые медикаменты тоже не хотелось.
   – Идем, – решил он. И кивком предложил мне идти первой. – Выбирай дорогу. Если Галя права, ты найдешь безопасный путь. Сама.
   Я остановилась и снова потянулась к косынке, спрятанной сейчас глубоко под теплой одеждой. Наверное, пришло время поделиться частью своей «удачи». Но Дмитрий Иванович нетерпеливо махнул рукой:
   – Иди. Я просто пойду рядом. Иди.
   И я пошла.
   Мы постарались ускорить шаг, хоть это было и глупо – лишний расход сил. Ни до больницы, ни до какого-либо укрытия нам все равно не успеть дойти.
   Мы и не успели. Авианалет начался.
   Гул с неба, визг падающих бомб. Грохот взрывов и рокот рушащихся строений. Казалось бы, за полгода можно было уже привыкнуть, но все равно первым возникало желание броситься куда-нибудь в укромный уголочек и завыть, вторя сирене, от страха.
   – Иди-иди, – повторял за моим плечом Дмитрий Иванович, подбадривая. – Иди, Танечка. Я за тобой…
   И я переставляла ноги в такт его словам. И вела его…
   Где упала и взорвалась бомба, я понять не успела – меня оглушило взрывной волной. А когда тьма и шум в голове рассеялись и я, встав на четвереньки, огляделась – пожалела, что не умерла: Дмитрий Иванович лежал ничком в нескольких метрах от меня, снег под ним был красный от крови.
   Руки и ноги едва слушались, но я все же шустро подползла к нему и принялась тормошить.
   Не может быть, чтобы он умер. Просто не может быть. Пусть это будет просто рана. По касательной. За время работы в больнице я узнала достаточно, чтобы понимать, что поверхностные раны, не задевавшие жизненно важных органов, могут очень обильно кровоточить. Пусть будет так…
   Я перевернула его на спину. Тулуп спереди был по-рван и окровавлен. Значит…
   Это ничего не значит. Я еще раз обозвала себя дурехой: мы сейчас все ходили закутанные, как матрешки; чтобы понять, насколько серьезна рана, надо снять одежду… Но на морозе? Я же не дотащу его на себе до больницы! Что делать?!
   Я в отчаянии прижала руки к груди… и вдруг со-образила. Косынка-оберег. Галя говорила, что она может лечить. Значит, надо…
   Я принялась разматывать шерстяной шарф, но пальцы путались в нем и не слушались. А когда я почти добралась до узла и поняла, что развязать его, ставший таким тугим с лета, не смогу, почувствовала прикосновение.
   – Не надо, – сказал Дмитрий Иванович.
   – Я сейчас…
   – Меня не спасти. Я врач – я знаю.
   – Нет.
   – Не спорь со старшими. Лекарства целы?
   Я оглянулась – мои санки лежали на боку, но коробки, крепко перехваченные веревками, не рассыпались. Его же санки стояли как ни в чем не бывало.
   – Целы.
   – Вези их.
   – Дмитрий Иванович…
   – Вези, они нужны людям.
   – Сейчас… Только я… Эта косынка… Галя говорила, она может помочь…
   Он поднял руку и коснулся моего локтя. И я замерла.
   – Не надо, – попросил он. – Ты обещала. Обещала не снимать ее. Не нарушай обещаний.
   Я покачала головой.
   – В этом нет никакой магии, – стала я объяснять. – Понимаете? Он попросил меня не снимать ее, чтобы защитить меня. Только меня. Я думала сначала, что это может спасти его. Но это не так. Ему это никак не поможет. А я…
   – Ты не права, – тихо перебил меня Дмитрий Иванович.
   – Почему? – удивилась я.
   – Ему нужно знать, что ты жива. Понимаешь? Чтобы самому жить. Чтобы сражаться. Чтобы находить в себе силы день за днем делать то, что должно. Я знаю, поверь – я был на многих войнах, и в Первую мировую… и в гражданскую. Потом…
   – Дмитрий Иванович, давайте я вас отвезу в больницу, и потом вы мне расскажете, где еще воевали!
   – Погоди. Дослушай, мне немного осталось… сказать. И дожить…
   Он часто, неглубоко и хрипло дышал, и я попыталась его остановить, сказать, что ему нужно поберечь силы, но он жестом попросил меня замолчать и продолжил – торопливо, сбивчиво, глотая окончания, чего с ним никогда прежде не бывало. Словно боялся не успеть.
   – Я раньше тоже не понимал, почему другие бойцы дерутся так яростно и так хотят вернуться к тем, кто остался дома их ждать. Мне в юности тоже казалось, что это не главное. Если есть такая цель, как сражаться за общую свободу, за революцию… А потом у меня у самого появилась семья. Жена… Двое мальчишек… Она не хотела уезжать отсюда. От меня. Но в августе стало ясно, что тут будет туго. Я уговорил ее уехать. Мне хотелось, чтобы у нее и у детей все было хорошо. Мне было бы спокойнее работать, зная, что они в безопасности… Я уговорил… И они уехали. Их поезд попал под бомбежку. И я понял, что больше не жду победы. Ничего не жду. Потому что мне нечего больше ждать. Не снимай косынку, Таня. Пусть ему повезет больше, чем мне.
   Я зажмурилась и яростно вытерла слезы, застывающие на ресницах инеем. Я не знала, что сказать в ответ.
   «Он прав, – твердил тихий голос внутри меня. – Именно для этого Игорь оставил тебе этот оберег».
   Но сидеть и смотреть, как умирает хороший человек, пусть даже и не видящий больше смысла жить?
   Я снова стала пытаться развязать узел, негнущиеся от холода и дрожащие от напряжения пальцы не слушались. А когда узелок наконец поддался, я поняла, что опоздала. Дмитрий Иванович уже не дышал.
   И все-таки заревела в голос.

   – А у меня вчера бабушка так умерла, – раздался за моей спиной детский голос. – Легла на снег и умерла.
   Я оглянулась. Рядом стоял ребенок лет пяти, закутанный в два платка поверх пальто и шапки, – сразу и не поймешь, мальчик или девочка, только огромные глаза на осунувшемся лице были видны.
   – Мы потом с тетей возили ее хоронить, – добавил ребенок. – На санках. Прошлой зимой бабушка меня возила на этих санках кататься с горки. А теперь я ее. Тетя почему-то очень плакала из-за этого.
   – А ты? – спросила я.
   Ребенок глянул на меня неодобрительно:
   – Что я – маленькая, что ли, чтобы плакать?
   Девочка, значит. Маленькая.
   – Мама, когда уезжала на фронт, сказала мне, – добавила девочка, – чтобы я хорошо себя вела и не плакала. И тогда она быстро вернется. Я очень стараюсь хорошо себя вести.
   – Как тебя зовут?
   – Катя.
   – Катя, ты мне поможешь отвезти его?
   – Да, – просто кивнула она и наклонилась, чтобы поднять веревку от санок.
   – Постой… – я сдернула косынку, разорвала ее на две половинки и повязала одну Кате вокруг шеи.

   – Что мы можем сделать? – спросила я.
   Мы с Галиной сидели на кухне, поили Катю кипятком. Две половинки косынки лежали между нами на столе. Галя, сжав перед собой руки в замок, смотрела куда-то в сторону. Пыталась не заплакать? У нее это получалось не хуже, чем у Кати. Одна я чувствовала себя кисейной барышней, у которой глаза постоянно на мокром месте.
   Я думала, что Галя скажет мне что-то вроде: «Вот если б ты меня послушалась…» И мне придется искать в себе силы не прятать глаза, что-то отвечать и не лепетать глупые детские оправдания… Но она не сказала ни слова, кроме тех, которые были необходимы – о том, что надо оформить все документы и что больнице теперь нужен будет новый главврач. А тело завтра отправят в крематорий вместе со всеми, кто умрет этой ночью.
   «А может, она и в самом деле любила его?» – подумала я, глядя на ее помертвевшее лицо.
   Может быть, когда-нибудь, когда войны больше не будет, я это узнаю… А здесь и сейчас любви больше нет. Есть только война. И трое замерзших людей женского пола, пытающиеся согреться кипятком.
   – Что мы можем сделать? – спросила я. – Косынка слишком маленькая. Ее не хватит даже на тех, кто сейчас в хирургическом отделении. А если разорвать ее на нитки, то от них, наверное, и пользы не будет никакой?
   – Да, – согласилась Галя. – Всю больницу ею не опутаешь.
   – Но что мне сделать тогда? Что ты хотела, чтобы я сделала? Ходила под обстрелами и выводила людей за руку из-под обломков?
   – Может быть… – ответила Галя. – У меня было много планов. Каждый день я придумывала новые способы… Она действительно слишком маленькая.
   – Я не маленькая, – возразила Катя, решившая, что речь идет о ней, и снова уткнулась в чашку.
   Мы с Галей, не сговариваясь, погладили ее по голове.
   – Пойти в школу? Или в детский сад? – спросила я. – Постараться сберечь детей? Они самые слабые… Раз мы не можем дать им еды, так хоть…
   Галя задумчиво пожала плечами.
   – Детей сейчас эвакуируют. По Дороге Жизни – ты же знаешь о ней? Надеюсь, что пока лед стоит крепко, успеют вывезти если не всех, то многих…
   – Дорога Жизни… – повторила я.
   Подняла глаза на Галю. И она тоже посмотрела на меня.
   – Но как им объяснить это? – спросила я, указывая на косынку. В том, что Галя правильно поймет меня, я не сомневалась.
   Она поняла.
   – Я найду способ.
   – Тети, можно еще чаю? – спросила Катя. – У вас очень вкусный чай. Мне мама такой делала, когда я была маленькой. А тетя не умеет. Даже бабушка не умела. Она говорила, что когда мама вернется, то снова сделает. Можно, пока мама не вернется, я буду ходить к вам пить чай?
   – Можно, – ответила я и завязала на ее ручке оторванную от косынки полоску.
   – Это зачем? – удивилась Катя.
   – Чтобы ждать. Носи, не снимая, и твоя мама обязательно вернется к тебе.
   Галя поставила перед Катей кружку с кипятком и, как мне показалось, усмехнулась.
   Но я на нее не смотрела. Я смотрела, как девочка разглядывает свою новую повязку и вертит ее, словно примеряясь. «Прости, Игорь, – думала я, – я не сдержала слова. Но я постараюсь дождаться тебя и без всякого оберега… А этой девочке…»
   – Точно вернется? – спросила Катя.
   – Точно, – кивнула я.
   – Тогда я покажу это тете, когда она снова скажет, что мама не прилетит назад.
   – Твоя мама летчица? – спросила Галя.
   – Нет. Она в службе ВНОС! – Видно, Кате очень нравилось это название, так смачно она его произнесла и дотронулась кулаком до собственного носа. – А бабушка как-то сказала, что она улетела. И сказала еще, что мы все, наверно, тоже скоро улетим за ней и там встретимся. А я сказала, что не хочу улетать никуда и пусть лучше мама прилетит обратно, ведь она обещала. А тетя сказала, что не прилетит. А бабушка велела ей замолчать и сказала, что неважно, в конце концов, где мы встретимся.
   – Боюсь, вы встретитесь не скоро, – сказала я, задумчиво разрывая косынку на узкие полоски, одна из которых уже не принесет счастья обладательнице.
   – Но ты, главное, жди, – неожиданно сказала Галя, садясь перед девочкой на корточки. – И тогда все будет хорошо. Таня вот тоже ждет, – кивнула в мою сторону.
   – А ты? – внимательно посмотрела на нее Катя, чутко, как все дети, уловившая что-то в ее голосе.
   – А я ждала… – Галя вдруг смешалась и отвела глаза. – Еще до войны… ждала, когда черная машина привезет обратно… Но, наверное, плохо ждала. Не дождалась…
   – Ничего, еще привезет, – уверенным голосом утешила ее Катя и погладила по руке. – Это сейчас война, поэтому машин нет. А после войны приедут машины. И черные, и красные, и разноцветные! И привезут!
   Галя взглянула на нее и не смогла не улыбнуться. Только быстро слезинку смахнула.
   – А ты кого ждешь? – Катя повернулась ко мне. – Тоже маму?
   – Нет, – я качнула головой. – Я жду Игоря.
   – А Игорь – это кто?
   Я на секунду смешалась, не зная, как лучше объяснить девочке. Друг? Жених?
   – Хороший человек, – вдруг вместо меня ответила Галя.
   – Можно я тоже его буду ждать? – Катя посмотрела на нее, потом на меня.
   – Можно, – разрешила я и улыбнулась Гале.
* * *
   Возвращаться хорошо туда, где тебя ждут. Люди не стены. Если хотя бы один человек выглядывает каждый день на улицу, не появится ли твоя фигура, прислушивается – не заскрипит ли песок под твоими сапогами, тогда стоит возвращаться, даже если и дома уже не осталось. Дом можно отстроить заново, стены покрасить, окна застеклить… Лишь бы только снова увидеть любимые глаза.
   Игорь знал, что Таня жива. Пусть он не получил от нее ни одного письма, да и сам не отправлял. Что уж тут поделать – служба в секретной части требует своих жертв, в числе которых полный запрет на переписку. Хотя спустя почти год после ухода на фронт, весной сорок второго, Игорь нашел способ послать ей весточку. Оказавшись на передовой, в окопе подружился с простым солдатом, и тот написал от своего имени письмо. Умная Таня должна была понять, если получила. Но получила ли? Игорь не знал этого еще целый год, пока до него – опять через третьих лиц – не дошла весть, что ее дома в Ленинграде больше не существует, а куда делась она сама – неизвестно. Вроде бы уехала по Дороге Жизни на большую землю. Но адреса не оставила. Главное, что она жива – он чувствовал это. Каждый раз, когда дотрагивался до своего жетона-амулета, висящего на шее. С его помощью он зачаровывал косынку, которая должна была беречь Таню, и с тех пор между ними оставалась, хоть и слабая, но все же связь. Косынка была завязана, и сердце под нею билось… А значит, есть к кому возвращаться.
   Таня, простая скромная милая девушка, которую Игорь повстречал за полтора года до войны, оказавшись в командировке в Ленинграде, стала для него тем светом, который ведет людей по жизни, в какой бы тьме они ни шли.
   Когда-то в юности таким светом для него была вера в коммунизм и дело партии. Он искренне хотел, чтобы светлое будущее для всех народов наступило как можно скорее. И когда его пригласили в НКВД, он только обрадовался, что на этой службе сможет принести больше пользы Отечеству и Партии. Там как раз создавался особый магический отдел, призванный максимально использовать все ресурсы, которые дает магия, в том числе и вновь открываемые наукой, и там были нужны способные люди, а результаты Игоря по всем тестам были неизменно одними из лучших. Настолько, что его звали даже в аспирантуру в недавно созданный НИИ Магии. Он приходил в восторг от того, как далеко буквально за несколько десятков лет продвинулась наука от бабушкиных загово́ров и обрядов лесных ведуний. Все было теперь подчинено точному расчету, а самодельные артефакты все больше и больше заменялись машинами, способными аккумулировать невозможную доселе магическую энергию. И всем этим управляли простые люди вроде него. Перспектива посвятить себя науке была прекрасна, однако его деятельной натуре хотелось приносить ощутимую пользу стране здесь и сейчас. И Игорь пошел служить в ведомство, охраняющее ее интересы. Хоть при этом и потерял часть своих прежних товарищей, почему-то вдруг охладевших к нему.
   Когда он наконец понял, насколько жизнь отличается от юношеских прекрасных грез, уходить было уже поздно. Из двух вариантов – заявить вслух о своем несогласии с некоторыми методами работы или остаться и продолжать по мере сил служить своей стране и стараться приблизить светлое будущее – Игорь выбрал последнее. Временами он думал, что был неправ, выбрав путь, ведущий в тупик, что надо было, не заключая сделок с собственной совестью, ярко и быстро сгореть, как некоторые его товарищи… Но пользы от этого не было бы никакой. И он продолжал идти. Как путник, заблудившийся в подземных катакомбах и уже отчаявшийся выйти на свет, начинает привыкать к тому, что мрак – естественное состояние.
   В тот момент он и повстречал ее. И жизнь вдруг снова обрела смысл – доселе неведомый, хоть это и могло показаться странным для почти тридцатилетнего мужчины. Игорь вдруг ощутил, что вот эта одинокая милая девушка и ее счастливая улыбка – то, ради чего ему хочется жить. И то, что может удержать его на краю пропасти, куда подталкивало все вокруг. Он подумал, что можно выскользнуть, обмануть… И если не получилось осчастливить все человечество, то стоит попытаться – хотя бы одного человека… Одну женщину.
   Однако пришла война и спутала все прекрасные планы. Игоря призвали в первые же дни, и все, что он успел, это зачаровать косынку-оберег. Так зачаровывали галстуки членам партии. Это волшебство требовало больших ресурсов. И если б кто-то узнал, как он воспользовался служебным положением, его ждал бы трибунал, а следом и расстрел. Но Игорю повезло, все осталось в тайне, и он счел это хорошим знаком. «Она дождется, и мы будем вместе», – повторял он себе.
   Ему нужна была эта уверенность – чтобы жить, чтобы бороться, чтобы оставаться человеком. Он иной раз завидовал простым рядовым солдатам: бежать в атаку с автоматом наперевес, или мчаться в танке по минному полю, или идти в лобовую атаку на истребителе – все проще, чем разрабатывать в штабе очередную тайную операцию и потом воплощать, скрываясь под чужими личинами, не имея возможности даже своим товарищам намекнуть, предупредить, становясь виновником их гибели. На счастье Игоря, многие офицеры-маги предпочитали именно тихую штабную и лабораторную работу, добровольцы идти на передовую – всегда были нужны. И он неизменно был среди первых. Некоторые его товарищи удивлялись: «Ты хороший магический инженер, ты мог бы заниматься расчетами в тылу…» «На эту работу и без меня желающих хватает» – отвечал Игорь и про себя добавлял: – Просто я должен выжить и вернуться к ней». И если бы кто-то услышал эти мысли, то решил бы, что он сошел с ума. А он честно признавался себе, что просто старается избегать сложных ситуаций, ведь на фронте все окрашено в два цвета: свой или чужой, друг или враг, герой или предатель… А чем дальше в тыл, тем неоднозначнее все становится и тем сложнее самому не ошибиться. А у него нет права на ошибку: он должен вернуться, потому что его ждут. Потому он и шел раз за разом в бой – уверенность в том, что лучшая девушка где-то там, далеко, его ждет, хранила надежнее любого щита.
   Так прошли долгие четыре года. Над Берлином теперь реяло алое знамя победы. И Игорь все чаще думал о том, как он вернется, как составит заклинание, которое приведет его точно к Тане. Как подаст рапорт на перевод в Ленинград, а лет через пять и вовсе выйдет в отставку… И все будет позади. Все уже почти позади, нужно лишь вернуться из Германии на родину.
   И все чуть было не сорвалось. Из-за нескольких немецких мальчишек. Игорь стал случайным свидетелем, как их арестовали, когда они смеялись над русским танком на берлинском перекрестке. Мальцы и сами испугались, когда осознали, чем может обернуться их веселье. А вечером Игорь услышал от товарища из штаба, что их приговорили к расстрелу.
   – К расстрелу? – переспросил он начальника особого отдела. Ноги сами привели Игоря к нему в кабинет.
   – Это вражеские диверсанты, – невозмутимо заметил тот.
   – Да им же едва ли двенадцать лет исполнилось! Они оружия-то в руках не держали!
   – Оружие бывает разное. И такое, что и ребенок может удержать. Вы, товарищ майор, кажется, прошли всю войну и должны были видеть подобные случаи своими глазами?
   – Видел. Только сейчас уже война кончилась. И этих мальчишек я тоже видел своими глазами. И слышал – я знаю немецкий язык – они обсуждали венок из одуванчиков, который наши солдаты надели на башню танка. Им казалось это смешным. И это было смешно. Нельзя же расстреливать детей за то, что им смешно!
   – Товарищ майор. – Особист поднялся. – Завтра приезжает главнокомандующий. Не хотите ли ему рассказать эту забавную историю, чтобы он тоже посмеялся? Несомненно, сейчас, когда мы в центре вражеской страны и враги еще не добиты, ему очень захочется повеселиться.
   Игорь шагнул назад. Намек был более чем ясен: скажешь еще хоть слово, помешаешь продемонстрировать высшему начальству, как мы активно добиваем врага, тоже станешь одним из объектов для демонстрации – диверсант в собственном лагере будет даже выигрышнее смотреться, чем стайка немецких подростков. И какой диверсант – три медали, два ордена, за каждый щедро заплачено собственной кровью. И эта тыловая крыса прекрасно это понимает, вон уже глазки блестят в предвкушении, и он уже готов обменять немецких мальчишек на советского героя…
   «Одно слово, и… Впрочем, нет», – одернул себя Игорь. Даже если он продолжит защищать мальчишек, даже если он позволит ради этого арестовать себя, их это не спасет. И стоит ли жертвовать собой ради какой-то эфемерной правды, от которой никому не будет толка? Кроме мимолетного удовлетворения, что не прошел мимо несправедливости, хоть и не смог в итоге ей помешать. Особист только порадуется его ошибке и наверняка использует ее, чтобы продвинуться по службе. Жаль, что его с собой на тот свет не прихватишь, – наверняка все дела обустроены так, что не уцепиться…
   Игорь опустил руку и задел ремень кобуры… И в течение следующих десяти секунд перед его внутренним взором пронеслось, как он всаживает в особиста пулю, а затем его арестовывают. И расстреливают. А где-то там, далеко, Таня, вернувшаяся в разрушенный Ленинград и так и не снявшая заветную косынку, будет пытаться найти хоть какие-то сведения о нем. И ждать, ждать, ждать… Ведь она же обещала.
   Игорь отдал честь, щелкнув каблуками, развернулся и вышел в коридор.

   В октябре лужи уже подернулись корочкой льда, и он весело хрустел под колесами автомобиля. Луж на дорогах Ивановской области было много, а вот радио не ловило совсем. Игорь ехал, вместо музыки прислушиваясь к этому странному аккомпанементу. Он ехал за Таней.
   Едва вернувшись в Россию, в Москву, он составил заклятье поиска. Оно быстрее подсказало бы ему, где находится обладательница платка, чем обычные справки, наведенные через официальные инстанции. И вернее. Заклятье показало, что искать надо в Ивановской области. Магический маячок был точно где-то там, хоть и очень слабый. «Наверно, косынка совсем прохудилась за четыре года», – решил Игорь и, выбив разрешение взять на пару дней служебную машину, поехал по следу.
   Маячок привел его под вечер в небольшой городок, к трехэтажному дому, стоящему в глубине большого сада за высокой оградой.
   «Детский дом», – прочитал Игорь надпись на табличке. Наверное, Таня, эвакуировавшись из Ленинграда с группой детей, осталась с ними тут. Она была библиотекарем, но могла бы заменить и учителя, и воспитателя. Он вспомнил, что она всегда любила детей и мечтала о своих собственных… которые бы уже были у них, если б не война. Возможно, она успела привязаться к кому-то из бедных созданий, потерявших в войну родителей, и потому сейчас работает здесь? «Мы обязательно усыновим его… или ее, – подумал Игорь, толкая тяжелую входную дверь. – Или даже нескольких. Когда я женюсь, мне выделят хорошую квартиру, места будет вдоволь».
   Игорь окликнул первого встречного мальчонку.
   – У вас же работает здесь Таня?.. Татьяна… Тетя Таня? – Он даже не представлял, как дети могут ее называть. – Передай ей, что Игорь ждет внизу.
   Мальчишка кивнул и убежал. А через минуту спустилась женщина. Не Таня. Другая. Пожилая. И представилась заведующей.
   – Вы ищете некую Таню? – спросила она.
   – Да, но она не ребенок. Ей сейчас должно быть лет… двадцать семь… – сказал и сам ужаснулся – сколько ж лет, прекрасных лет, отняла у них война! – Она из Ленинграда, должно быть, эвакуировалась вместе с детьми… Возможно, она там работала с ними. Я не знаю точно ничего, кроме того что она должна быть здесь.
   – Ее здесь нет.
   – Не может быть. – Игорь уверенно покачал головой и сжал в руке жетон-амулет. – Не может быть, чтобы я ошибся…
   – Но я, кажется, знаю, о ком вы говорите, – добавила женщина, и Игорь похолодел от прозвучавших в ее голосе печальных ноток.
   – Где мне ее найти? – спросил он.
   – Часть наших детей действительно из Ленинграда, – начала женщина. – Их привезли весной сорок второго. Голодных и изможденных…
   – Где мне найти Таню?
   – Их вывозили по Дороге Жизни, – продолжила заведующая, словно не слышала вопроса, – они попали под бомбежку. Все чудом выжили. А взрослые, которые с ними ехали, – не все…
   Игорь хотел еще раз повторить свой вопрос, но почему-то не смог.
   – И среди них была девушка по имени Таня.
   – Это не она, – возразил Игорь. – Она не могла…
   – С ней была девочка Катя, – продолжила заведующая. – Она сирота, до сих пор у нас живет – она рассказала нам про Таню. Что та много раз ездила с группами по Дороге Жизни. Сопровождала. В основном детишек. У нее были какие-то магические обереги, которые она раздавала всем, пока ехали по опасной зоне. А после собирала и возвращалась, чтобы проводить на большую землю еще одну группу. И они помогали, эти обереги. Детишки добирались благополучно… Но Тане самой не повезло.
   «Может, это не та Таня?» – подумал Игорь. А может быть, он сказал это вслух…
   – Катя говорила, – добавила заведующая, – что они с Таней очень ждали, когда кончится война и вернется Игорь… Кто он, откуда – я не знаю. Кажется, Катя и сама не знает о нем ничего, кроме имени. Но она постоянно повторяет, что они с Таней его очень ждали и, чтобы дождаться, постоянно носили на руках какие-то ленточки, похожие на обрывки от платка. Она рассказывала, что в дороге, когда началась бомбежка – та самая – и грузовик опрокинулся, ее ленточка порвалась и потерялась. И Таня повязала ей свою. И теперь Катя наотрез отказывается ее снимать. Сколько с ней спорили – бесполезно. Иначе, говорит, Игорь не вернется, а мне нужно его дождаться. Вас ведь Игорь зовут?
   – Да. Но я не знаю никакой Кати. Я, наверное, ошибся.
   И, развернувшись, он пошел к выходу.
   Почему-то вдруг вспомнились лица тех немецких пацанов, расстрелянных за смех… И ухмылка особиста, мол, я запомнил, как ты ко мне приходил… Он сейчас в Москве. И если вернуться и сразу, не заезжая домой, пойти к нему и всадить пулю между глаз. И еще нескольким мразям, просидевшим всю войну в тепле и сейчас ворошащим чужие личные дела, отыскивая, как бы еще доказать свое рвение начальству… И тогда можно будет сказать, что жизнь все же прожита не зря. И не жалко будет с ней расставаться.
   – Вы не хотите даже повидаться с ней? – раздался сзади, как будто издалека, голос заведующей. – С Катей?
   Игорь остановился.
   – Она так ждала вас. У нее вся семья погибла. Никого больше нет. Я ее позвала, когда услышала, что вы пришли. Скажите ей хоть пару слов. Пожалуйста.
   Игорь кивнул.
   Обернувшись, он увидел, как по лестнице спустилась худенькая девочка лет девяти. Замерла на мгновение, разглядывая его своими огромными глазами. А потом, не говоря ни слова, вдруг припустила к нему, а он инстинктивно нагнулся, чтобы она смогла обнять его за шею.
   – Я дождалась! Я дождалась! – повторяла она, цеп-ляясь маленькими пальчиками за толстое сукно шинели. – Ты все-таки вернулся. Ты точно-преточно такой, как говорила Таня! Я дождалась!
   Игорь немного неловко похлопал ее по спине, погладил растрепавшиеся косички, мимоходом подумав, что совершенно не представляет, как их правильно заплетать. И выпрямился.
   Катя медленно опустила руки.
   – Ты опять уходишь? – спросила она, и невозможно было разобрать, чего было больше в ее голосе: обиды, разочарования, тоски, обреченности или вырастающего за ними безразличия.
   – Мне нужно уехать, – ответил Игорь, снова опус-каясь перед ней на корточки. – В Москву. Мне нужно собрать документы. Без документов мне не разрешат забрать тебя с собой.
   – Насовсем? – уточнила Катя.
   – Насовсем, – кивнул он и посмотрел на заведующую. Та постаралась улыбнуться, но только лишь закусила губу. – Я заберу тебя насовсем, – подтвердил он, вставая. – Подожди еще немного.
   – Хорошо, – сказала Катя и подняла руку, запястье которой было обмотано старым лоскутком ткани, грязным настолько, что уже невозможно было понять, какого цвета он был в лучшие времена. – Я не буду пока развязывать.

   Игорь ехал назад и думал, какие документы ему нужно будет собрать в первую очередь и к кому обратиться в Москве, чтобы оформить опекунство над этой девочкой без лишней волокиты, – она и так прождала слишком долго. А все остальное было уже неважно.

Наталья Болдырева
Могильщик

   Ваня Кочетов, девятилетний сын кладбищенского сторожа, жил с матерью на отшибе, в маленькой хате на краю хуторского кладбища. Крохотное оконце Ванюшкиной спаленки смотрело прямо на ряд почерневших, покосившихся крестов. Приглядывать за могилами было некому. Отец ушел на фронт осенью сорок первого, но с июля сорок второго, после того как части 339-й стрелковой дивизии оставили свои позиции у Матвеева Кургана и откатились под валом перешедших в наступ-ление немцев аж к самому Краснодару, от отца не было ни слуху ни духу. Мать как могла подновляла оградки, Ваня рвал бурьян и колючий татарник, буйно цветущий на могилах, громким шепотом читал полустертые временем и непогодой надписи. Читать про себя он пока не умел. Немолодого, грузного и одышливого учителя немцы убили прямо на пороге школы. Хоронил его еще Ванькин отец. Когда немцы вернулись во второй раз, небольшое кладбище заметно разрослось. Фашисты расстреляли семью, прятавшую у себя раненого советского бойца, – убили всех, не пожалев ни женщин, ни стариков, ни детей, а солдата – едва державшегося на ногах от потери крови – повесили. С месяц он провисел на раскидистых ветвях ореха прямо под окнами бывшего сельсовета, пока не лопнула, не выдержав тяжести тела, веревка. Хоронили солдата тайком, ночью, рядом с остальными девятью казненными. Тут не было ни креста, ни имени. Чтобы невысокий, насыпанный слабыми женскими руками холмик не затерялся, в изголовье прикопали небольшой валун. Теперь, когда все завалило снегом, он пышным сугробом приподнимался над ровным белым кладбищенским саваном.
   Ваня шмыгнул носом, вытер верхнюю губу рукавом полушубка и принялся веником обметать от снега крест рядом. Здесь лежал Мишка Чеботарев.
   Мишка не был ему другом. У Вани вообще не было друзей.
   Однажды, когда война еще не началась, а они только оканчивали первый класс, Мишка за полночь постучал в окно Ванюшкиной спальни и попросился остаться у него до утра. Они сидели на кровати под одним одеялом, рассказывая друг другу страшные истории про чертей и нечистую силу. Ваня даже подарил Мишке карточку Чкалова, вырезанную из районной газеты и пришпиленную на шифоньер. Но на следующий день, когда радостный Ванюшка несся на уроки, Мишка поймал его в балке за ериком и, затащив в кушери, потребовал, чтоб Ванюшка ни слова никому не говорил о том, где Мишка провел ночь, и даже не думал подходить к нему в школе. Карточку Чкалова он сунул растерявшемуся Ване в карман. Догадаться было нетрудно: Мишка на спор вызвался переночевать на кладбище, но струсил и не хотел, чтобы кто-нибудь знал о его позоре. Ваня молчал, но карточку Чкалова спрятал надолго в стол. Она напоминала ему о Мишкином предательстве. Больше года прошло, прежде чем он снова нашел ее, чтоб опустить в Мишкин гроб. Пусть Мишка побоялся ночевать на кладбище. Пусть испугался насмешек. Ваня помнил, как бесстрашно смотрел Мишка в черное дуло немецкого автомата. Это Мишкина семья прятала у себя раненого бойца.
   Обозначив могилу, Ваня бросил веник на землю и присел под крестом, глядя в начавшее темнеть небо. Нужно было собраться с мыслями, прежде чем рассказывать Мишке последние новости. По району ходили страшные слухи. Городские, приезжавшие на хутор менять домашнюю утварь на хлеб и картошку, шепотом повторяли «Змиевская балка», и мать крестилась, в ужасе закрывая рот платком. Ваня и сам толком не мог сказать, что же случилось там, в Змиевской балке, и от этого становилось только жутче.
   Все еще не зная, как начать, Ванюшка снова шмыгнул носом и вздрогнул, когда рядом вдруг скрипнул под чьими-то шагами сминаемый наст. Раздалась невнятная немецкая ругань, и из-за крестов появился фриц – денщик немецкого офицера, разместившегося в хате бывшего хуторского атамана. Денщик был пьян и брел от могилы к могиле, путаясь в ногах и чуть не падая. Ванюшка замер, забыв дышать. Немец прошел было мимо, да остановился, пошатываясь, у крайнего креста. Бормоча что-то сквозь зубы, он приподнял полы шинели. Звякнула пряжка расстегиваемого ремня. Ванюшка задохнулся от ужаса, мигом вскочив на ноги. Волна ненависти захлестнула с головой, в глазах поплыли цветные пятна. Немец охнул. Поднял руку к лицу и рухнул вдруг замертво.
   Ваня сделал шаг, другой. Немец лежал, не шевелясь. Подойдя совсем близко, Ваня увидел ноги в обоссаных штанах и лужу крови, натекшую в снег там, где фриц ткнулся лицом в сугроб.
   Сломя голову Ванюшка бросился в хату. Влетел, забыв обтрусить снег с валенок. Рухнул на лавку у печи, стягивая с головы материн пуховый платок.
   – Мама, я фрица убил, – выпалил он, прежде чем она успела хотя бы нахмурить брови.
   Мать бросилась к нему, встряхнула за плечи.
   – Где? – требовательно спросила она, и Ваня слабо махнул рукой, показывая в окно.
   Она выскочила вон как была, в одной поддевке и чувяках, а Ваня медленно завалился набок. Его бросало то в жар, то в холод, а комната плавно кружилась перед глазами.
   До самого Нового года он метался в горячечном бреду, повторяя: «Мама, мама, я убил фрица», – и мать плотнее прикрывала дверь в спаленку. Немцы то ли отступали, то ли стягивали части к Сталинграду. По дорогам шли нескончаемые колонны солдат, грохотали гусеницами танки. В первых числах января в хуторе расквартировались румыны. Мать перебралась в Ванину комнатушку, и они теснились на одной кровати, как будто Ванюшка снова был маленьким и боялся спать один.
   Фриц и вправду умер, но только спустя три дня – от инсульта. Так сказал немецкий фельдшер. А тем вечером он сам поднялся на ноги, сломав обветшавший крест, и ушел, пошатываясь, прочь. «Не может быть!» – думал Ванюшка, лежа на постели и слушая, как красиво поют битком набившиеся в залу румыны. Он не знал, что случилось в тот вечер на кладбище, но твердо верил – это он, Ваня Кочетов, сын кладбищенского сторожа, убил фрица. Убил так же верно, как если бы выстрелил в него из отцовского нагана. Ваня места себе не находил, вновь и вновь вспоминая, как охнул и поднял руку к лицу фриц, но мать не хотела даже слышать об этом, а выйти на двор, поделиться с Мишкой, он пока не мог – не держали ноги. Зато в дверь часто заглядывал маленький, чернявый, похожий на цыгана румын Пеша. Он играл со скучающим Ваней в шашки и на ломаном русском языке рассказывал страшные румынские сказки. Мать поджимала губы, глядя на это вдруг зародившееся приятельство, но не говорила ни слова. Пеша будто не замечал материного молчаливого неодобрения, ходил за ней по пятам, помогая во дворе и на кухне.
   На ноги Ваня поднялся только под Рождество. Робко выглянул за порог своей комнатки. На материной кровати всхрапывал румынский солдат, другой беспокойно ворочался на полатях. По всей зале были раскиданы чужие вещи, на столе – разложен походный несессер. Толстый румын в одних подштанниках стоял перед зеркалом и кисточкой мылил двойной подбородок. На кухне громыхала посудою мать – варила кутью на вечер. Ванюшка тихонько шмыгнул мимо, сунул ноги в валенки, подхватил полушубок и выскочил на крыльцо. Зажмурился от яркого, слепящего солнца.
   – Ванья! – крикнули от сарая.
   Хекнув, Пеша вогнал топор в колоду и принялся подбирать наколотые дрова. Ванюшка вытер слезящиеся глаза кулаком, продел руки в рукава полушубка. Снега навалило еще больше. В воздухе, искрясь, тихо кружили редкие снежинки.
   – Далеко не ходи, – сказал Пеша, поднявшись на крыльцо с охапкой дров, – и шапку надень. Холодно.
   Ваня открыл захлопнувшуюся за спиной дверь, и румын кивнул благодарно.
   Ваня и не собирался ходить далеко. До Мишкиной могилы, не дальше.
   Он осторожно спустился с обледенелого крыльца и бегом, чтоб не увидела мать, помчался по двору до угла дома. Прошел мимо пустого свинарника, пересек вытоптанный солдатскими сапожищами палисад и дернул калитку, ведущую на кладбище. Та скрипнула, но не стронулась с места. Снаружи ее подпирал плотный слой слежавшегося снега. С тех пор как Ванюшка слег, тропинку на кладбище никто не чистил. Он еще чуть-чуть постоял у калитки, но когда мороз начал жечь уши, развернулся и побрел назад. У сарая Пеша все так же колол дрова. Только теперь он как-то по-особому, зло вгонял топор в полено. Поминутно оглядываясь, Ванюшка поднялся на крыльцо, зашел в сени, принялся обметать снег с валенок.
   – А ты что здесь делаешь? – Мать вышла из кухни, вытирая руки о передник. – А ну марш в хату! Горе мое.
   Ваня хотел было спросить, отчего Пеша стал такой злой, но, увидев, как хмурится мать, побоялся. Скинул полушубок на сундук и юркнул в дверь. Толстый румын все еще брился у зеркала. Тот, что спал на полатях, сидел теперь за столом, чистя пистолет. Увидев Ваню, он взял его на мушку и сказал: «Пуф! Пуф!»
   Румын у зеркала расхохотался, едва не порезавшись опасною бритвой, а тот, который храпел на кровати, поднял встрепанную макушку, обведя комнату осоловелым взглядом. Ванюшка пулей метнулся за занавеску, прыгнул в постель и накрылся одеялом с головой. Сердце мучительно сжалось, и Ванюшка вдруг понял, что Пеша никогда уже больше не придет играть с ним в шашки.
   Через три дня Пеша пропал без вести, а на четвертые сутки его нашли вмерзшим в лед у самого берега Дона.
   Румыны ушли из хутора в двадцатых числах, фрицы эвакуировались еще раньше. Где-то совсем уже рядом грохотали советские пушки. В день отъезда, когда на площади у бывшего сельсовета еще собирался обоз, в хату постучался дед Мирон – старый казак, в девятнадцатом году ушедший воевать с красными в армию Деникина и вернувшийся вдруг с немцами спустя двадцать с лишним лет.
   – А я к тебе, Настасья, – сказал он, присаживаясь на табурет и кладя на стол серую каракулевую папаху.
   Мать вытолкнула Ванюшку из залы, плотнее прикрыла дверь в спаленку. Он схватил с тумбочки стакан и, залпом выдув всю воду, приложил к стене слушать.
   – Ты, наверное, не помнишь, а я тебе годовалой еще на коленках качал, пока ты мене за бороду дергала.
   Мать молчала. Дед крякнул. Ваня живо представил себе, как он широченной ладонью оглаживает окладистую бороду.
   – Отец твой дюже хороший человек был. Разумный, работящий. Недаром его при советской власти комиссары дважды раскулачивали.
   Снова повисла долгая пауза. Было слышно, как громко тикают в зале ходики.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →