Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 2012 году на счетах корпорации «Эппл» было больше средств, чем у американского правительства.

Еще   [X]

 0 

Месть негодяя (Мамаев Михаил)

«Завтра улечу в чужой город и там осяду. Такая у меня работа – время от времени отчаливать и оседать на несколько месяцев вдали от дома. Не всякому это подойдет. Особенно, если больше всего на свете боишься потерять любую дорогую для сердца мелочь, заполняющую равнодушную пустоту вокруг. Я не боюсь. И у меня таких мелочей нет. <…> Я долго, терпеливо перестраивал, перекраивал и перетряхивал жизнь прежде чем привел ее в боевой походный строй. Теперь она мобильная, компактная и надежная, как проверенный временем и многочисленными офицерскими командировками старый отцовский чемодан, защищенный от ударов судьбы двумя блестящими английскими замками и прочными, как гильзы от орудийных снарядов, железными набойками по углам…»

Год издания: 0000

Цена: 89.9 руб.



С книгой «Месть негодяя» также читают:

Предпросмотр книги «Месть негодяя»

Месть негодяя

   «Завтра улечу в чужой город и там осяду. Такая у меня работа – время от времени отчаливать и оседать на несколько месяцев вдали от дома. Не всякому это подойдет. Особенно, если больше всего на свете боишься потерять любую дорогую для сердца мелочь, заполняющую равнодушную пустоту вокруг. Я не боюсь. И у меня таких мелочей нет. <…> Я долго, терпеливо перестраивал, перекраивал и перетряхивал жизнь прежде чем привел ее в боевой походный строй. Теперь она мобильная, компактная и надежная, как проверенный временем и многочисленными офицерскими командировками старый отцовский чемодан, защищенный от ударов судьбы двумя блестящими английскими замками и прочными, как гильзы от орудийных снарядов, железными набойками по углам…»


Михаил Мамаев Месть негодяя

   Сюжет этой книги основан на реальных событиях. Но я не пытался точно воссоздать их, а дал воображению некоторую свободу. Выражаю сердечную благодарность тем, кто, вольно или невольно, так или иначе вдохновил меня на это. В то же время, приношу искренние извинения каждому, чье имя, фамилия, внешность, черты характера, род занятий и т. п. могут, полностью или частично, не желательно обнаружиться у отдельных героев сего текста. Вряд ли эти совпадения случайны, но, смею вас заверить, не имеют злого умысла.
Автор

Чемодан (пролог)

   Завтра улечу в чужой город и там осяду. Такая у меня работа – время от времени отчаливать и оседать на несколько месяцев вдали от дома. Не всякому это подойдет. Особенно, если больше всего на свете боишься потерять любую дорогую для сердца мелочь, заполняющую равнодушную пустоту вокруг. Я не боюсь. И у меня таких мелочей нет. Да и стараюсь не заполнять пустоту мелочами, несмотря на то, что пустота, по-моему, именно этого обычно от нас и ждет (может, именно поэтому с годами мы и сами имеем обыкновение становиться мельче и мелочнее). Я долго, терпеливо перестраивал, перекраивал и перетряхивал жизнь прежде чем привел ее в боевой походный строй. Теперь она мобильная, компактная и надежная, как проверенный временем и многочисленными офицерскими командировками старый отцовский чемодан, защищенный от ударов судьбы двумя блестящими английскими замками и прочными, как гильзы от орудийных снарядов, железными набойками по углам. Мне почему-то кажется, точно такой чемодан был у Чкалова, когда он полетел в Америку через Северный полюс, и у Жукова на Халхин-Голе и на Главной Войне, и у Гагарина, когда он стартовал в командировку в космос… Лично я последние лет пять путешествую с прочной, спортивного вида сумкой всемирно известного итальянского бренда, на крупных металлических молниях и из художественно потертой мягкой коричневой кожи. Но если бы мне вдруг приказали покинуть Землю навсегда и разрешили взять с собой всего один предмет багажа, я бы, пожалуй, взял чемодан моего отца. Наверное, потому что в критические минуты до сих пор стараюсь быть похожим и на Чкалова, и на Жукова, и на Гагарина, но в первую очередь, на отца…
   Кстати, и пресловутый гагаринский развязавшийся шнурок можно легко объяснить с помощью чемодана. Воображение рисует такую историю. Самолет из Байконура благополучно приземляется в Москве, подруливает к красной ковровой дорожке, на другом конце которой уже толпятся счастливые члены правительства, мусоля в карманах ордена для Первого Космонавта Земли и полковничьи погоны. Гагарин подходит к люку самолета, волнуется, одергивает парадную шинель, поправляет фуражку, сдувает с груди серебряные космические пылинки, сжимает в руке свой дорожный чемоданчик. Вид у него безупречный, но кто-то из сухарей-сопровождающих вдруг замечает, что не по протоколу докладывать с чемоданом в руке. И не по уставу. Типа, оставь чемодан в самолете, брат, потом заберешь. Глупость, конечно. Я бы на их месте тут же изменил протокол и устав, и обязал всех последующих космонавтов по возвращении из космоса докладывать правительству с переходящим кожаным чемоданчиком Юрия Гагарина в руках! Но я не они, а они не я – короче, отвлекли Гагарина разговорами о чемодане, не дали закончить скрупулезный осмотр себя. И вот уже Юрий Алексеевич шагает по ковровой дорожке без чемодана, но со свободно болтающимся на ботинке шнурком. Кстати, ходить с развязанными шнурками вполне могло бы стать однажды новой традицией в нашей стране, где веками ожидавшаяся и наконец наступившая свобода самовыражения нередко понимается рабами лишь, как возможность развязно себя вести! Но страх споткнуться и воткнуться со всей дури носом в асфальт все-таки пересилил, и у нас так не ходят. Страх всегда пересиливает, если ты раб. А вот афроамериканские реперы ходят, не боятся. Впрочем, на то они и рэперы, и афроамериканцы…
   Я люблю жить в пути. В безликих номерах отелей, в не запоминающихся съемных квартирах, в пансионах, в купе поездов дальнего следования, в каютах морских и речных кораблей, в таежных заимках и брезентовых походных палатках…
Живу в пути, меж городами,
не верю слухам и врачам.
И женщины с большими ртами
грызут мне печень по ночам…
[1]

   Это написано лет пятнадцать назад. С тех пор у меня мало что изменилось. Разве что печень стала чуть больше, а женщин по ночам чуть меньше.
   Думаю, всех без исключения настоящих путешественников роднит стойкая симпатия к аскетичному обезличенному пространству – не важно, стандартный ли это номер дешевого пансиона на берегу Женевского озера, где я пару раз останавливался прежде, чем у одного моего приятеля появился там дом, или борт космического корабля «Союз» накануне старта. А еще их роднит умение мгновенно приспосабливать мир под себя, настраивать на свою волну, а когда придет время – уйти, не оглядываясь.
   Раньше я всегда брал в дорогу записную книжку. Теперь – портативный компьютер, диктофон и фотоаппарат. Но записная книжка по-прежнему в кармане – на всякий случай. Немного перефразируя слова героини фильма «Милые кости», мне нравится ловить необычные моменты жизни прежде, чем они исчезнут!
   Да, забыл сказать – когда-то, лет сто назад, я был журналистом-международником. В «смутные» времена поменял кучу профессий. Например, работал переводчиком с турецкого, таксистом, экскурсоводом по городам Золотого кольца, весело торговал просроченным итальянским соком, снисходительно редактировал стенгазету круизного турбохода Федор Шаляпин с портом приписки в Городе-Герое Одессе… А когда случились кое-какие неприятности, и пришлось около полугода отсиживаться в глухой таежной деревушке на берегу Северной Двины, то, чтобы не сойти с ума от безделья, обреченно выучился на лесоруба и сплавщика леса…
   Теперь я актер. Уже лет десять. И по-моему, это самое подходящее для путешественника занятие, так как позволяет не только обживать новые географические места и осваивать экзотические профессии, но и с головой погружаться в других людей, не пытаясь это скрыть, что очень и очень кстати – большинство людей терпеть не может, когда в них погружаются. Ну уж, по крайней мере, не с головой…
   Там, куда я завтра отправляюсь, у меня будет съемная квартира в центре, служебный автомобиль, медицинская страховка, абонемент в фитнес, безлимитный интернет и, как говорят, толпы красивых девчонок на улицах… Что еще надо одинокому мужчине средних лет, любящему работать, умеющему ценить свободное время и мечтающему как можно интереснее прожить мимолетную жизнь мотылька, коей наградила, а может, наказала нас природа…
   По контракту могу наведываться в Москву в любое время, если позволит КПП – календарно-производственный план. Но, наверное, не трудно догадаться, мне нравится сидеть на съемках безвылазно. Не отвлекаясь на бытовые мелочи, придумывать персонажу, которого играю, прошлое, страхи, мечты… В свое время сам я столько беспризорно боялся и необузданно мечтал, что на сегодняшний день мой личный лимит исчерпан. А от третьего лица – пожалуйста. От третьего лица удобно делать многое из того, что вряд ли когда-нибудь сделаешь от первого или второго… По крайней мере, до тех пор, пока оно – это чужое и, как правило, набросанное в самых общих чертах лицо – не стало подробным и твоим…

Чернов

   – Я тебе сегодня звонил несколько раз, – говорю. – Чего не подходил?
   – Отдыхал после вчерашнего.
   – …?
   – Так, посидели в одном месте. Пришлось успокаивать людей.
   – …?
   – Ну, как …? Экономический кризис. Проблемы. Американские кредиторы требуют погашения долгов.
   – Кого успокаивал?
   – Илюшу, что машины из Америки таскает. Когда хорошие деньги капают, а потом вдруг – Бац! – и все, некоторые, начинают хандрить. Когда были деньги, он жену бросил, связался с одной из Крыма. А сейчас у него голяк, так она уехала отдыхать с другим. Илюша моложе нас лет на десять, у него лаве не превращалось в фантики, как у нас 98 м… Я ему: «Все нормально: вдохни – выдохни… Новую найдешь. И товар твой никуда не денется – это не рис и не сок! Уйдет со временем. Еще с руками оторвут…»
   – А он?
   – Скучает по ней. И за стоянки нечем платить. Машины у него никто не покупает. Цены надо опускать, а он уже и так опустил ниже плинтуса. В общем, материт родину, хочет свалить за кордон и там замутить.
   – Ну, это не страшно, это пусть хочет, на здоровье. Помнишь, как в одном хорошем фильме: «Это место – как будто ты кого-то трахнул и так и не слез». Ну и что, что время от времени жизнь становится похожа на это место? Кого теперь этим удивишь?! Тут главное мечтой за что-нибудь зацепиться. Чтобы голову занять. Если реальность – дрянь, учись мечтать! Пока будет мечтать о своей загранице, глядишь, и тут наладится.
   – Я ему так и сказал.
   – А он?
   – Говорит, просыпаюсь утром – колбасит!
   – Надо было сказать: «А ты сделай над собой усилие, начни снова засыпать не один, тогда и по утрам все будет чики-пуки!» В такие моменты лучше пусть утром подташнивает, чем оставаться в темноте одному. Ему бы хоть кого-то найти на первое время. Тут ведь не только из Крыма вертятся смазливые мордочки, есть и из Владивостока, и из Владикавказа, и еще черт знает, откуда – только успевай!
   – Ну, да? А чего тогда сам один живешь?
   – Я – другое дело… Ты же знаешь, честные женщины меня всегда пугали, мне казалось, с ними сложно… А со шлюхами в последнее время мне стало еще сложнее…
   – Старик, я тебе всегда говорил – завязывай читать шлюхам Бродского, для этого продаются сборники анекдотов от Петросяна…
   – Ну, я же еще не знаю, что она шлюха, когда начинаю читать… Вокруг давно нет в чистом виде ни белого, ни черного! И серого тоже нет – все какое-то серо-буро-малиновое…
   Посмеялись.
   – Да, я и не много вроде выпил вчера, – печалится Чернов. – Так, водки граммов четыреста – это же нормально для человека моего возраста и комплекции? Но потом, чудак, взял две бутылки пива. Засиделись до четырех, а вставать в семь. Просыпаюсь в четверть восьмого все еще пьяный. Иду на стоянку за тачкой и как будто не по Москве иду, а по Чили! Ну, в смысле, их там пару месяцев назад трясло, и даже люди гибли, ты помнишь? Короче, постоял на газоне, подышал глубоко – не помогло. Пробежался вокруг квартала – эффект тот же. Пришлось вернуться домой и два пальца в рот, чтобы прийти в себя.
   «Одна из непременных черт нашей непутевой жизни – пока не сунешь два пальца в рот, ничего хорошего не жди… – думаю с не привычной для этого времени суток грустью. – Какого черта? Почему ни один пряник не дали просто так, почему за все хорошее мы всегда платили? Или это карма у нас с Черновым такая контрафактная? А кто-то с нормальной кармой выпивает за ночь литр водки, запивает литром пива, спит всего час и на утро свеженький, обмакивает чресла в океан, поет под душем гимн Гавайской Народной Республики, к обеду получает Оскар или Нобелевскую премию и бесплатную турпутевку на Юпитер, а вечером садится в частный самолет и отправляется на VIP-дегустацию продукции Московского завода „Кристалл“…»

   Термометр в машине показывает +27. Жарко даже у воды. Какое-то время гуляем молча. Чернов подбирает камушки, бросает в воду. У него тоже в жизни не всегда все гладко. Но он никогда не жалуется. В этом мы с ним похожи. Недаром столько лет вместе.
   – У тебя-то как с работой? – спрашивает. – Кризис чувствуешь?
   Вспоминаю, как 10 лет назад стал актером. Тоже был кризис. Мы с Черновым остались на бобах. За долги пришлось отдать наш фасовочный цех. Отдали и новое жилье в Крылатском, и Ягуар, и даже гигантскую гору не фасованного вьетнамского риса на складе в Люберцах. Пытались отсрочить расчет на два месяца – нам позарез нужны были эти два месяца, чтобы перекрутиться. Но братва не захотела ждать. И чтобы запугать, отравила ротвейлера Чернова. Чернов был холост, а я женат. Поэтому он не испугался – купил себе нового ротвейлера. А я даже очень испугался – за жену! Напрасно – ничего с ней не случилось. С женщинами, я заметил, вообще редко что-то такое случается. По крайней мере, намного реже, чем с мужчинами и ротвейлерами. Есть в них – женщинах – такая агрессивная непотопляемость, умело прикрытая бесконечными разговорами о слабости и беззащитности. Может, именно поэтому с ними бывает так непросто жить, а без них тоже никак:
Мужчине за тридцатник нужен тыл,
Чтоб он себя случайно не убил…

   Когда инстинкт самосохранения в нас – мужчинах – включается, начинаем лихорадочно искать свою вторую половинку. Мы же по жизни, как ротвейлеры – пыжимся, храбримся, брызжем свирепой слюной, надуваем грудь колесом, уверяем весь мир и себя, любимых, что все под контролем, а потом в сорок вдруг венки от коллег и друзей… А они – женщины – любят похныкать, пожаловаться на свою нелегкую долю, пилят мужей, тормошат любовников, исподтишка ищут более выгодные варианты, но в результате пенсионерок у нас в два раза больше, чем пенсионеров. Если не в три… Вот и моя благоверная тоже – подстраховалась, решила не искушать судьбу – усвистела на выходные в Стамбул, якобы за покупками, и появилась лишь через полгода с ровным средиземноморским загаром и документами на развод. После этого я больше не женился.
   А вообще, кто бы что ни говорил, у меня была хорошая жена. Кстати, а почему жена должна быть обязательно умной? По-моему, это миф, который придумали сами умные, но не наделенные модельной внешностью одинокие дамы, в борьбе за генетически здоровых тупиц, способных лишь на воспроизводство генетически здорового потомства. Это все равно, что утверждать, что во что бы то ни стало должен быть умен, например, художник-мультипликатор. А зачем ему, если от него требуется только, чтобы после его мультиков мы улыбались и продолжали верить в добро и чудо? Жизнеспособные женские мозги с зашкаливающим IQ в семье, конечно, не помешают – кто бы возражал? – но в сто раз важнее, по-моему, чтобы ты с ней почаще улыбался. А какого беса ты улыбаешься, – это интимное дело каждого, и мозги тут совершено ни причем. Словом, я любил жену. Даже, насколько помню, изменить ей ни разу не успел. Не хотелось. И прожил в браке почти три года. Думаю, прожил бы и еще тридцать три, если бы мы с ней родились где-нибудь, где не так трясет все время.
   После развода я снял крохотную однушку в Выхино, в хрущевке на первом этаже. Сократил расходы, потуже затянул ремень От Версаче за 400 баксов, оставшийся с лучших времен, и принялся зализывать раны. Просыпаюсь как-то утром с бодуна, шаркаю на кухню. Случайно глянул под ноги, а на обшарпанном паркете белыми прописными буквами пьяного граффити, жирно, как с издевкой, напшикано «Старт». Огляделся – и на стенах, на видавших виды обоях «Старт», и на пожелтевшем от времени потолке «Старт», и на кухонном столе, и на чайнике… Даже на приговоренном к пожизненному дождю неряшливом столичном небе, за оконными железными решетками от воров, тоже этот чертов «Старт»… Вот такая, блин, история! Пашешь, ночами не спишь, рискуешь, теряешь близких… А в один прекрасный момент – упс! – давай, парень, начинай сначала!
Так трудно начинать с нуля,
Когда вокруг горит земля
И отказался быть с тобой
Твой ангел с розовой трубой…

   Датировано 98-ым. Когда я прочитал эти строки Чернову, он, спросил, какого беса у ангела труба розовая. «Скажи спасибо, что не голубая!» – как сейчас помню, огрызнулся я и подумал: «Как можно спрашивать такое? Чернов лицезрел когда-нибудь ангела? И я не лицезрел, но ангела вижу так! А если выпадет честь познакомиться, обязательно подарю ему что-нибудь на память земное. Ну, хоть этот ремень от Версаче. И будет тогда мой ангел с ремнем. Вернее, в ремне… А то „ангел с ремнем“ звучит, как будто он выпороть меня планирует!» Хотя, конечно, выпороть было за что, да и до сих пор есть, конечно…
   Чем только мы не занимались тогда, как только не крутились, во что только не пытались влезть. Даже хотели записаться добровольцами на Кавказ – против сепаратистов, разумеется… В конце концов, арендовали контейнер на вещевом рынке и стали перепродавать турецкие шмотки под слюнявой охраной молодого черновского ротвейлера № 2. А в свободное время я стоял с гитарой в переходе под Калининским – это Новый Арбат теперь, если кто не знает. Бренчал, что знал со времен моего лихого дворового периода – Визбора, Высоцкого, «Битлов», «Машину времени»… Тогда по стране многие так стояли с гитарами, аккордеонами и балалайками. Песня нам всегда помогала – и строить, и жить, и шагать, и даже напиваться. С девчонками там, в переходе, знакомился, на выручку от «бренчания» водил в Селигер – кафе такое было рядом, на углу, где сейчас городской банк. Трешка швейцару за вход, остальное на шампанское, салаты и курицу жареную с лимонным соусом – спасибо, родная, шестиструнная, за веселый и сытный вечер!
   Как-то в переходе ко мне подошла одна дама, ассистентка с Мосфильма, и предложила «попробовать силы в кино». Ну, я попробовал, и в очередной раз мои «богатырские» силы меня не подвели.
   Кино – иная реальность. Кто-то стремится туда влезть, чтобы стать богатым и известным. Кто-то потому, что ошибочно думает – это легче, чем разгружать вагоны. А мне нужно было спрятаться. Залечь. Зарыться в ил. Убежать от себя, одним словом. Вот, до сих пор и бегаю…

   – Улетаю завтра, – говорю Чернову. – На полгода.
   – На полгода, это хорошо, – одобрительно кивает Чернов. Мы никогда не говорим о кинематографических заработках, но знаю – сейчас он мысленно прикинул, сколько я примерно могу заработать, и порадовался за меня. Когда я в первый раз снялся в кино, он не поверил и долго смеялся. Когда я поступил в театральный, он не разговаривал со мной месяц, почему-то решив, что я его предал. Когда я закончил за два года с красным дипломом, он поставил ящик французского коньяка, перепавшего ему по случаю от одного нашего общего знакомого-таможенника, который, кстати, был должен нам обоим… Теперь Чернов – мой главный болельщик. Мы оба это знаем. Я всегда беру его на премьеры и, даже если не созваниваемся месяцами, мне кажется, он со мной все время на площадке. Часто я мысленно читаю ему вызывающий сомнения текст и если вижу, что ему там, в моих мыслях, не нравится, переделываю… «Давай, Леха, расскажи с экрана, чем простые люди живут!», – любит он напутствовать, когда мы выпиваем и речь заходит о кино. Чернов по-прежнему причисляет себя к расплывчатой и в моем ассоциативном ряду отдающей ранним Достоевским категории «простые люди». А сам ездит на новеньком спортивном Мерседесе, взятом, правда, в кредит, одежду покупает в Европе и капризно придирчив в дорогих московских ресторанах, хотя, случается, на пару месяцев берет в долг даже у меня…
   – Ну, ты только там без фанатизма, – говорит Чернов. – А то знаем мы тебя! И если что не так – свисни! Своих в обиду не дадим…
   Настоящее «если что не так» было так давно, что я и забыл, как оно выглядит. Но нам ведь не дано предугадать, когда оно снова повторится, это «если что не так», поэтому растроганно киваю и с благодарностью жму руку моему единственному проверенному кнутом и пряниками другу.

Светка

   Пока едем, поглядываю на ее распухший нос, на синяки вокруг глаз, легко читающиеся даже в темноте.
   – Не думала, что нос ломать так легко, – говорит с наигранной беспечностью. – Правда, я была под анестезией – мы сначала пили пиво. Потом перешли на водку. Пили, не разбавляя. А потом мы с Лизкой (это дочка ее) стали играть в футбол. Я не заметила, что у меня шнурок на кроссовке развязался, побежала за мячом, споткнулась… Было немого больно ставить нос на место. Товарищ мужа на той же вечеринке упал и ушиб ногу и бедро. В травмпункте его спросили:
   «– Как это произошло?
   – Пил водку и вином запивал, – ответил.
   – Ну, вот и продолжайте так лечиться».
   По телевизору у меня дома – канал MTV. Там целуются в засос лесбиянки.
   – Смотри, что показывают! – возмущается Светка. – Руки за это поотрывать! И губы…
   – Да, они такое часто показывают, особенно по ночам. Ты что, телевизор не смотришь? Развращают наших детей.
   – У тебя нет детей, забыл? – заявляет, таким тоном, как будто я только и делаю, что доказываю ей обратное.
   – А я, может, о твоей Лизке переживаю. Да и не век же мне бобылем жить. Появятся еще…
   Чокаемся стаканами с коньяком-колой. На душе сразу становится спокойно и оптимистично, как если бы мы оказались в танке, перекрашенном в бледно-розовый металлик, со светлым кожаным салоном и коробкой автомат (в аналогичного вида Бэнтли было бы оптимистично, но совсем не спокойно).
   Переключил на модный сериал про богатую жизнь богатой американской семьи.
   – В браке люди ищут друг друга… – вещает главный герой.
   – Ну, кто хорошее дело назовет браком? – замечает Светка с подтекстом, но в чей огород камень, не ясно.
   – Тебе грех жаловаться, у тебя муж золотой вроде?
   – Ага, золотой! Месяцами в командировках!
   – Так это же хорошо.
   – Чего ж хорошего?
   – Он семью кормит. Ну, и свободное время у тебя…
   – А оно мне надо, это время? Во-во, гляди-ка! Зачем она выходит замуж, если не любит этого, а любит того?
   – Потому что тот никогда с ней не будет, – (я немного смотрел этот ночной сериал прошлым летом, поэтому могу комментировать). – Знаешь, что интересно? В реальной жизни, если ты решил подняться за счет брака, то скорее всего тебе придется жениться на «кошмарике», потому что королевы и короли красоты почти всегда без гроша в кармане. А в этом сериале, посмотри, какие все богатые симпатяги, но друг от друга нос воротят!
   – Нет, ну, извини меня! – заводится Светка. – Ну, да красивый, да, бабы за ним табуном бегают. А пообщаешься, и, ну, никак, ну, вообще!
   На своем веку я пассивно участвовал в стольких подобных обсуждениях мужчин, что давно пришел к выводу: относиться к женским словам в наш адрес серьезно величайшая глупость – девушки сами не знают, чего хотят. Если она четко это знает, значит до тебя она общалась с мужчиной, умеющим ловко вправить мозги. И если, положим, она тебе очень сильно нравится, но ее взгляды на добро и зло в корне противоречат твоим, не стоит вешать нос и делать поспешных выводов. Переубеди, заставь поверить в своих богов и своих демонов, надень ей на глаза очки с линзами того же цвета, что и у тебя! Ты мужчина и все в твоей власти – дерзай! Но только делай это незаметно – девушки терпеть не могут, когда их воспитывают, поучают, наставляют на путь, дают почувствовать чужое превосходство… Ну, как все дети, одним словом.
   – А этот актер очень хороший, он когда-то даже Казанову играл, – комментирую.
   – Ну, не знаю, Казанову как-то он не потянет, он же страшный.
   – А Казанова и не был красавцем. И потом ты сама только что говорила, что…
   – А как же он успех такой имел у женщин?
   – А он и не имел. Сам он был охотником, это да, но толпы женщин не стояли в очереди за его благосклонностью. То, что он описал в мемуарах, это…
   – Фантазии?
   – Никто уже не узнает.
   – Может, он и имел успех, но только с «кошмариками», – неожиданно предполагает. – А описал их потом, как красавиц.
   «А ведь это Дар – видеть красоту там, где другие ее не замечают, – думаю вдруг. – Чтобы дать кому-то шанс сделать тебя счастливым, надо для начала разглядеть его красоту!»
   Поднимаю стакан, чокаюсь с ее стаканом, стоящим на стеклянном журнальном столе, смотрю на ее распухший нос.
   – Ну, ладно, Свет, все, давай, допивай и иди в ванну, – говорю. – А то завтра мне рано вставать…
   – Только у меня нос, не забудь… – отвечает, послушно вставая и прямо в гостиной начиная раздеваться.
   – А причем здесь нос? Мы же не боксом будем заниматься… Впрочем, если хочешь, могу выдать тебе боксерский шлем, чтобы ты расслабилась и забыла о своем носе…

   В два идем ловить такси.
   – Ну, и когда ты теперь объявишься? – спрашивает на дороге. – Не боишься?
   – Чего?
   – Однажды вернешься, а здесь никого…
   Пытаюсь при свете уличных фонарей разглядеть признаки улыбки на ее травмированном лице. Собираюсь сказать, что сокрытие улыбки в ночи должно стать уголовно наказуемо, ибо заставляет Землю вращаться чуть медленнее и отдаляет рассвет… Собираюсь сказать, что когда люди духовно близки, совершено не обязательно встречаться по расписанию, такие люди – как праздник, который всегда с тобой, чтобы не случилось. И не только живые но и ушедшие навсегда. Особенно ушедшие. Для тех, кто живет в пути, наиболее подходит договориться о встрече «в шесть часов вечера после войны»… То есть где-то, когда-то, не известно где, и когда, но под залпы видимых и невидимых салютов и выстрелы открываемого шампанского. Собираюсь сказать, что близкие нужны, чтобы не отмечать в одиночестве свои победы, а поражения можно и в одиночестве, потому как поражения делают тебя сильнее, а победы не делают. Хотя как это соотнести с утверждением Пастернака, что «пораженья от победы ты сам не должен отличать», я не знаю, если честно – я всегда отличаю и стараюсь не привыкать ни к тому, ни к другому… Много чего еще хочу сказать я Светке на прощание. Но останавливается такси. Такси всегда останавливается именно в тот момент, когда главные слова готовы сорваться с языка. И опять не срываются. Потому что, конечно, мир спасает Красота, но еще чаще мир спасает Недосказанность…
   – Ладно, береги себя, – Светка чмокает меня в щеку. – И давай там без фанатизма – знаем мы тебя…

Переезд

   Водитель заказного такси в аэропорт немного тормоз. Как будто накануне перенес инсульт. Или три раза в сутки ему вводят внутривенно фенозепам. Не знает ни одной потайной тропы для объезда заторов. Не в курсе, что я еду по безналу. Кажется, в первый раз слышит слово «безнал». Мне приходится звонить администратору. А водитель звонит диспетчеру. Не сразу понимает, что ему там говорят, много раз переспрашивает. Не сразу понимает, что говорю я, тоже переспрашивает. Не сразу находит слова, чтобы объяснить, как понял. Не сразу соображает, к какому терминалу везти. Не сразу отвечает на пожелание доброй ночи и удачи… Сочувствую! Надеюсь, сейчас, когда я пишу эти строки, он не на кладбище для уснувших за рулем!
   Лечу на Бомбардье – маленьком канадском самолетике на 50 человек. Когда взлетаем, немного не по себе. Мне часто не по себе, когда взлетаю. Кажется, вот-вот под ногами провалится пол. Пытаюсь привыкнуть и не могу. Каждый раз надо настраиваться на взлет, как на маленький подвиг. Сижу в хвосте. Самолет потряхивает, как на ухабах. Двигатель за стенкой постоянно меняет обороты, командир закладывает виражи, выводя машину на нужный курс. Надеюсь, это не брат водителя такси, что отвозил меня в аэропорт…

   Жилье мне сняли в центре, на проспекте Независимости. Увидев название на стене дома, грустно улыбаюсь – идеально подходит к моему состоянию души в последние годы. Быть независимым не легко, но по-другому, видимо, никак – все зависимости, что случались в моей взрослой и не очень жизни, меня в конечном счете губили. Может, потому, что, как и во многом другом, я не умею зависеть на половину, на четверть или на треть, иду до конца, заныриваю с головой, порабощаюсь… Так что в моем случае одиночество – единственный путь к спасению. По крайней мере, единственный, известный мне…
   Хорошо отремонтированная, чистая и просторная хата на втором этаже. Но окна спальни и гостиной выходят на шумный проспект. И нет кондиционера.
   «Ну, ничего, – думаю. – Как-нибудь привыкну…» Однажды в одном хорошем городе привезли меня из аэропорта в удобную, уютную квартиру в новом доме со всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами, и все в этой квартире было мне по душе! А утром оказалось, что и справа, и слева, и сверху, и снизу, и спереди, и сзади – короче, со всех сторон вовсю идет ремонт. С семи утра и до девяти вечера там долбили, сверлили, пилили, тарахтели, жужжали, звенели, карябали, скребли, шуршали, ругались и молились. А мне время от времени приходится сниматься по ночам и отсыпаться днями. И съемки там были на год! В первый момент я ужасно огорчился, а потом попытался взглянуть на проблему философски. Сказал себе: «Держись! Жизнь испытывает. Не это, так другое что-нибудь найдется неприятное. Надо пережить, перетерпеть, переждать, приспособиться. Кому-то сейчас в сто раз труднее. А может, так мне актерский мой бог помогает – вгоняет в нужное психологическое состояние, добавляет краски в эмоциональную палитру, чтобы лучше играл. Или дело и вовсе не во мне, а в том, что пришел к самому главному над всеми богами Богу Лукавый и стал искушать – вот, мол, ты хвалишь этого Алексея, утверждаешь, что он такой добрый, порядочный, интеллигентный, не пьянствует, не развратничает и не ругается матом! А попробуй-ка, окружи его квартиру громыхающими злыми ремонтами – посмотрим, что тогда с ним станет, останется ли он прежним Алексеем, которого ты так любишь и в которого веришь, Бог…» Подумал я так, порассуждал, прикинул хвост к носу и решил никуда не переезжать. Первые дни в этой квартире я буквально сходил с ума. Но терпел. И терпеть мне все больше нравилось. Бывало, в короткие часы затишья даже ждал, когда за стенкой возобновят истязать меня грохотом, настолько во мне теперь было много силы! В итоге, месяца через четыре в одно благословенное утро они устали проверять меня на прочность – все проверяющие нас на прочность, рано или поздно, устают и сами ломаются от бессилия нас сломить, важно только, чтобы нам хватило терпения! Ремонты прекратились и наступила благодать. И, кстати, потом говорили, получилась у меня зачетная актерская работа в этом сериале.

   Час ночи. Вставать в семь, а заснуть не получается – духота и проспект грохочет! В надежде спастись от шума, закрываю окно и снова тщетно пытаюсь спать. Для меня одна из картинок Ада – это духота и грохот навсегда, без права обжаловать или сбежать! Если не иметь возможности сбежать, ну, пусть, самой невероятной, самой призрачной, но все-таки перспективы рвануть в сторону, за турникеты или флажки, то я не знаю, как тогда вообще жить дальше… Успокаивает лишь, что если хочешь поймать акулу, надо пустить в воду кровь. Бессонница – это, конечно еще не кровь, но и такая малая жертва сойдет для начала охоты за большой хищной рыбой под названием «Моя Роль»… Какой же я все-таки язычник!..
   Вокруг – желтая темнота. Желтый свет фонарей пронизывает желтые горизонтальные жалюзи. Зажмуриваюсь, представляю море, берег, раскаленный желтый песок, в желтой дали – желтые плавники виндсерфингов… Слышу женские голоса, журчание смеха, цокот каблучков. Неужели, это уже сон? Как бы не так – все еще быль! Знает мои слабости и делает все, чтобы не ускользнул в небыль – сон, это же небыль, разве нет?! Конечно, встаю, конечно, подхожу к окну, конечно, подглядываю сквозь жалюзи. Три красотки выскользнули из подъезда. Одна – высокая блондинка. Что-то громко рассказывает, хохочет, размахивает руками и виляет бедрами, как будто заигрывает с демонами темноты. Зажигает, короче! В движениях что-то от танца. Может, в ушах у нее крохотные наушники и в них румба? Две другие, как матовые зеркала, приглушенно отражают ее колеблющийся, как у свечи, огонь. «Почему блондинки так часто правят моим балом? – спрашиваю неизвестно, кого и неизвестно, зачем в темноте. – Сколько раз приходилось танцевать, хотя совершенно не было настроения. Под нелюбимую музыку среди матовых людей. И все ради кого-то, кого по ошибке я считал своей половинкой. Как много притаилось в темноте властных иллюзий…»
   Само по себе останавливается такси. Или это заказ, или здесь по ночам такси можно остановить силой мысли! Принцессы уносятся в ночь – им надо торопиться, пока не наступил рассвет, и карета не превратилась в тыкву. Рассвет уже скоро – лето все-таки. А я ложусь на диван в гостиной. Я умею обманывать быль, притворяясь, что не собираюсь спать. Иногда помогает. Вот, и теперь помогло. Лазутчиком, наконец-то, прокрадываюсь в зону снов.
   Снится, что маленький, и остался без родителей. Они не умерли, а как бы зажили новой жизнью без меня. Мол, со мной и так порядок – родился и, слава богу! Незачем тратить силы и время, тащить за уши к пятидесятым размерам костюмов и сорок четвертым размерам ботинок… Я – чужой.
   Захотелось проснуться. Но это не просто, когда с трудом заснул, и мозг помнит, что надо успеть выспаться перед ранним подъемом – просыпаешься снова и снова, но все это во сне, цепляешься за детали, путаешься, отражаясь в бесчисленных кривых зеркалах, как герои Орсона Уэллса… А потом я подумал во сне, что это даже хорошо – быть посторонним. Если со мной что-то случится, например, погибну на войне, сяду надолго в тюрьму или улечу в космос и не смогу вернуться, никто не будет обо мне горевать. А заставлять горевать тех, кого любишь – это, по-моему, худшее, что может случиться с человеком, ну, после потери способности любить, конечно…

   Будильник поставлен на семь. Но полседьмого под окнами уже рвут воздух быстрокрылые автомобили, под землей, в туннелях, бьют копытом нетерпеливые электрички метро, в небе гудят, заходя на посадку, бумажные самолетики моего детства… Это еще не явь, но уже и не сон!
   Встаю с квадратной головой. Цепляясь за шкафы и стены торчащими из висков невидимыми углами, ковыляю в ванную. Принимаю горячий душ – фыркаю и насвистываю. Когда фыркаешь или насвистываешь, мир вокруг улыбается. А это всегда не плохо! Но горячая вода в колонке, как все хорошее, быстро заканчивается – мне, с моим знанием темных сторон этой светлой жизни следовало бы предвидеть. Чертыхаясь, смываю мыльную пену холодной водой и, чтобы согреться, изо всех сил растираюсь полотенцем.
   Пью кофе, присев в гостиной на широкий подоконник, считаю полосы движения под окном. Одна, две, три… Восемь. Четыре в одну и, соответственно, в другую. Эти восемь теперь будут гудеть в моей голове до зимы. Неужели я к этому смогу привыкнуть?! И как мне это поможет в работе над ролью? Нет, надо с этой квартиры валить – пусть будут какие-то другие испытания!
   Заливаю кипятком два пакетика быстрой каши. Вчера девушка в магазине внизу сказала, что это обычная каша – не в пакетиках. Я просил ее дать мне обычную – не люблю я всего этого мелко фасованного, одноразового, рассчитанного на среднестатистические потребности среднестатистических потребителей. Обманула! Даже продавщицы здесь настроены против меня. С кем же я буду заниматься коротким дружеским сексом – единственно возможным сексом в бою?!

Первый съемочный день

   Тихая лесная дорога в две полосы. К обочине причалили актерские вагончики, микроавтобусы, служебные и личные автомобили. Находим свободное место в хвосте. Но если бы пришлось отступать и давать задний ход, то мы оказались бы первые. Я люблю быть первым, но не люблю отступать, поэтому, если что, отступить у них теперь вряд ли получится.
   Выныриваю из машины, плыву вдоль бесконечного киношного «обоза» туда, где ставят камеру и свет, оборудуют место под режиссерские мониторы, и высокая красивая мужская фигура чертит ногами на асфальте невидимые крестики и стрелочки… Чем ближе к эпицентру, тем ощутимее невидимые энергетические круги. Это продюсер и режиссер проекта Александр Бонч-Бруевич – мы познакомились в Москве, на пробах. Тридцать лет назад Бонч-Бруевич начинал актером в местном театре юного зрителя. Но уехал учиться за кордон. По одним данным в Лос-Анджелес, по другим – в Варшаву. О нем долго не было слышно, пока пять лет назад он не вернулся и не взорвал рейтинги режиссерским дебютом «Базилио, ты опасен!». Это 12-серийка об увлекательных похождениях бывшего спецназовца по кличке «Кот».
   Сейчас Александр Бонч-Бруевич в узких трикотажных, слегка расклешенных штанах и желтой, элегантно застиранной футболке. Так любил одеваться волк из «Ну, погоди!», выходя на охоту за зайцем. И Маяковский, выходя на охоту за славой. Благодаря длинным сильным ногам режиссер и продюсер перемещается по площадке быстро, порывисто и, я бы сказал, злорадно. Как будто каждым движением хочет крикнуть: «Вот, смотрите! Вы в меня не верили, а я снимаю, продюсирую, работаю… Утритесь!» «Да, внутри у него рессора! – думаю. – Кажется, на одной съемочной площадке ему тесно, и он хотел бы в одно и то же время снимать в десятке разных мест, мгновенно перемещаясь по воздуху…»
   – С приездом, Алексей! – приветствует Бонч, подтвердив мое предположение о рессоре тем, что неожиданно появился рядом, а точнее – возник. – Как разместились? Как самочувствие?
   Кивает на коренастого плотного человека в джинсовом костюме, подошедшего к нам, как только мы заговорили.
   – Познакомьтесь, это еще один режиссер – Володя Вознесенский. Будет снимать вместе со мной.
   – И продюсер, – добавляет Вознесенский. Он кажется расстроенным и похож на обиженного Джека Николсона. Хочет что-то сказать, но в это время в кармане его дорогой джинсовой куртки неуютно дребезжит телефон.
   – Кого ты мне прислал? – кричит, отходя в сторону. – Слушай, я же тебе объяснил – мне нужен человек с приличным опытом работы. А этот ничего не умеет… <…> Ну, и что, что попросили? А мне что теперь делать? <…> У меня первый съемочный день, понимаешь? Тут и так проблема за проблемой… <…> Короче, когда сможешь его заменить?
   Он, конечно, говорит не обо мне, но я все же мысленно шучу в продолжение его телефонного разговора: «Не выгоняйте, дайте хотя бы пару сцен сыграть!» Я часто так делаю с мало знакомыми – шучу не вслух. В прочем, правильнее сказать – я крайне редко шучу с незнакомцами и то лишь мысленно. Не люблю обижать и опасаюсь неожиданно наткнуться на обидчивого. Для меня наткнуться на обидчивого – это все равно что, переходя зимой через замерзшую реку, провалиться под лед.
   Художник по костюмам просит примерить костюм. Костюм подходит идеально, только брюки надо на пару сантиметров удлинить. Выбираем галстук. Тут же появляется Володя.
   – Я же вам привез сегодня утром мои галстуки, я не вижу моих галстуков! – говорит сердито. Причину его плохого настроения я не понимаю и, как человек, хоть и не тонкокожий, но все же творческий, ищу в себе.
   Художник по костюмам протягивает галстук.
   – Это только один. Принесите остальные!
   Приносят связку галстуков, издали похожую на разноцветный клоунский парик.
   Деликатно обращаю внимание присутствующих на серый галстук, в ненавязчивую темную полоску. Но Володя выбирает желтый, блестящий. Пытается завязать. Оттого, что торопится, пальцы неуклюжи, как будто минуту назад он сидел на них. Интеллигентно перехватываю галстук и быстро завязываю узким кривым узлом. Надеваю, туго затягиваю под накрахмаленным воротничком. И вдруг вспоминаю минувшую ночь, бессонницу, желтые фонари, желтую темноту комнаты, желтые девичьи фигуры на проспекте… «А ведь это желтый загорелся, – думаю. – Вот-вот переключится на зеленый и начнется гонка!»
   Из аэропорта привозят Пашу Глазкова. Внимание его рассеивается – не может ни на ком и ни на чем сфокусировать взгляд, на право и налево здоровается, балагурит и, как любопытный щенок лабрадора ретривера, всех обнюхивает, виляет невидимым хвостиком, повизгивая от восторга, лезет целоваться…
   Костюмеры просят Пашу примерить одежду. Костюмы и рубашки у Паши модные и яркие. Намного ярче и модней, чем у меня.
   – Нам показалось, что Филипп пижон, – объясняет художник по костюмам. – Родион более зациклен на своей работе.
   «Мой Родион, ну, точно, как я, – думаю. – Хотя я тоже бываю пижоном…»
   Володя возникает у гримвагена в тот момент, когда художник по гриму изучает Пашину шикарную шевелюру. У Глазкова, в отличие от меня, волосы светлые, длинные и послушные.
   – Попробуй поднять ему челку гелем, – предлагает Володя тоном, не терпящим возражений. – Сделай козырьком!
   – Может и мне поднять челку гелем? – осторожно шучу, ероша агрессивную щеточку на лбу. Володя не отвечает. Только хмурится. Кажется, я его уже достал. Догадываюсь, почему он раздражен. Он не принимал участия в кастинге главных героев, не мог влиять на утверждение и, возможно, видит в моей роли кого-то другого. Например, Дмитрия Певцова, или Евгения Миронова, или Сергея Безрукова, или, в конце концов, Дмитрия Дюжева… Это подтверждают его скептические взгляды в мою сторону, когда стою спиной, и он думает, что не вижу. А я вижу. Я всегда все вижу. Голова у меня – один сплошной глаз. И ухо, кстати тоже… Скорее всего, Володя не имеет ничего против меня лично, но недоволен, что генеральные продюсеры в Москве утвердили на роль Родиона не звезду. Математика тут простая – чем больше на проекте снимается звезд, тем легче потом перепродавать продукт на другие каналы и зарабатывать на повторных показах. Вот, Паша Глазков – стопроцентная звезда. Сериал про собаку-следователя с Глазковым в одной из главных человеческих ролей выдержал несколько сезонов на одном из центральных телеканалов. На улицах Пашу часто дергают за руку, мужчины просят автограф, женщины, дети и старики норовят сфотографироваться у него на коленях. Павла Глазкова провожают влюбленным взглядом даже кошки и собаки! Наверное, когда Володя смотрит на Пашу, то слышит, как звенят заработанные с его помощью денежки. Когда он смотрит на меня, вряд ли у него где-то что-то звенит.

   …Одетые и загримированные сидим с Глазковым в тени деревьев, у актерского вагончика, разгадываем привезенный Пашей кроссворд «Птицы Америки», ждем, когда позовут в кадр. Мимо дефилирует ассистент по актерам Настя, на невидимом поводке ведет к костюмерам незнакомку. Я еще раньше заметил – в первые дни съемок актеры перемещаются по съемочной площадке только за ассистентами и похожи на декоративных собачек, привязанных к невидимым поводкам. Это выглядит и смешно и вместе с тем трогательно, поэтому растроганно улыбаюсь. Вдруг замечаю – девушка, идущая за Настей, смотрит на меня так, словно я ей был должен и забыл вернуть долг. Киваю в знак приветствия и понимаю по глазам – видимо, величина долга какая-то неподъемная! Глаза ее округляются, лицо вытягивается и наливается розовой девичьей кровью, пухлые губы дрожат. Трудно понять, заплачет она сейчас или достанет из чулка миниатюрный пятизарядный ОЦ,[2] и выпустит мне в лоб все пять серебряных пуль. Не говорит ни слова. Просто стоит с розовым лицом, дрожащими губами и глазами, какие часто рисуют в мультиках, когда на хвост пушистому усатому герою свалилась очередная бетонная плита.
   – Алексей, что происходит? – наконец выдыхает, как монашка, которую склоняют переодеться в бикини, покрутить на бедрах обруч, или сыграть на саксофоне…
   Только тут я ее узнаю.
   – Яна? Неужели ты?
   – Нет, я не верю, что Вы меня не узнали! Вы это нарочно, чтобы посмеяться над бедной девушкой!
   Мы познакомились с Яной Носовой пару лет назад на съемках. С тех пор не виделись. Ее не так просто узнать – коротко подстриглась, высветлила волосы, наела щечки и, как выяснится позднее, завела жениха. Последнее обстоятельство может изменить девушку до совершенной неузнаваемости – убеждался в этом миллион раз…
   Обнимаю ее, миролюбиво хлопаю по спортивной попке:
   – Богатой будешь – половина мне! Ну, не дуйся! Очень изменилась, честное слово! Похорошела! Такая куколка! Анжелина Джоли отдыхает…
   – Ну, как ты вообще? – спрашивает, присев рядом. – Ужасно рада тебя видеть. Неужели ты правда меня не узнал?
   – Да узнал я, узнал!
   – Хоть бы позвонил!
   – Звонил…
   Это было прошлой зимой. Я пригласил ее поужинать. Но в тот вечер она была занята. На следующий вечер был занят я. Потом снова она. Потом снова я. Потом у нее был спектакль. А потом я заболел ангиной… Короче, мы так и не встретились. Это иногда случается – люди хотят встретиться, и не могут. Находятся какие-то причины. Я думаю, если есть возможность не встречаться, то лучше не встречаться. По-моему, шаг на встречу надо делать лишь тогда, когда ничего другого не остается. Чтобы это был именно шаг навстречу, а не что-то типа потоптушек на одном месте с кем-то, кто случайно оказался под рукой. Впрочем, если бы я думал так всегда-всегда, то, пожалуй, сейчас ничего не знал бы о женщинах. Ну, и о себе, конечно, знал бы намного меньше…
   В «Мести» Яна будет играть главную женскую роль. Актрису на эту роль не утверждали до последнего, так что увидеть здесь Яну – приятный сюрприз.

Съемки в яхт-клубе

   Беспорядочно разбросанные по берегу двухколесные тележки для перевозки лодок похожи на древнеримские колесницы. Эллинги заперты на ржавые навесные замки, что при желании можно открыть двухдюймовым гнутым гвоздем. Лохматые облака клубятся над водой, как дым от вулкана… Тот, кто любит странствовать, не может не почувствовать здесь свою, особую атмосферу, зовущую в путь. Это, конечно, не морской порт, где то и дело прощально трубят гигантские трансатлантические турбоходы, отваливая в безбрежную глубокую синь, и пахнет копченой кефалью, мидиями, солью, соляркой и ультрафиолетом… Но когда стоишь в дождь на деревянном пирсе на широте Могилева или Рязани, вокруг ни души, и на воде слегка покачиваются маленькие парусные лодки, а над рубками лениво болтаются чайки, высматривая, где бы «выпить и закусить», то вдруг улавливаешь в ветре далекие голоса на неведомых языках и в них тревогу. Начинает казаться, что кто-то подкрадывается с ножом. Быстро оборачиваешься, чтобы перехватить удар. Но за спиной никого – увы, в мирное время удары в спину чаще случаются, когда вокруг друзья и ничего подобного не ждешь. А тут ни друзей, ни врагов. Все ушли. Скрылись. Растворились в ветре и облаках. Бросили тебя одного, и это еще хуже, чем когда окружен врагами. Враг дает понять, что ты еще жив, именно за тем мужчине и нужны враги…

   В обитой вагонкой кают-компании окон нет. Только две узких форточки под потолком. Там и тут стеллажи со спортивными призами и кубками. Огромные фотографии современных парусников на стенах – как окна в лучший мир. Почему-то густо кисло пахнет потом. Это напоминает, что морское дело – нелегкий труд… Здесь сегодня гримерная и костюмерная.
   Стараясь глубоко не дышать, торопливо переодеваюсь, гримируюсь, беру зонт и выхожу на ветер. Дождь то начинается, то перестает – идет волнами. Противоположный берег застилает дымка. Отсюда он представляется пустынным. На ветру быстро становится зябко – прячусь от ветра и дождя в актерский вагончик. Сижу в одиночестве, пока не стучат в дверь.
   – Я Катарина, инструктор парусного спорта, – представляется высокая спортивная девушка в облегающих черных джинсах, красной короткой маечке и серой ветровке. – Тренирую здесь детей. Мне передали, что вы меня искали.
   У Катарины коричневое от местного загара лицо и тонкие, изящные, тоже коричневые, совсем не спортивные руки. Эти руки как будто созданы для рекламы дорогих украшений. Трудно представить, что они способны удерживать парус, когда порывы ветра больше 15-ти метров в секунду. Объясняю, что хочу записаться в секцию виндсерфинга.
   – А я думала, вы хотите отдать в нашу спорт-школу своего ребенка, – говорит разочарованно. – Я же детский тренер парусного спорта, а уроки виндсерфинга даю от случая к случаю.
   – У меня пока нет детей, – отвечаю, тоже несколько разочаровано. Мне бы хотелось заниматься виндсерфингом у такого тренера.
   – Почему? Вам пора…
   Ее непосредственность вызывает улыбку.
   – Не могу найти человека, – отвечаю, едва сдерживаясь, чтобы не улыбнуться.
   – Неужели никто не нравится? – искренне удивляется, как будто в жизни так не бывает и все нравятся всем.
   – Это я не нравлюсь.
   – Не может быть!
   – А что далеко за примером ходить, вот, например, вы, Катарина, согласились бы родить мне ребенка? – спрашиваю внезапно.
   Вопрос застает ее врасплох. Не удивительно. Такой вопрос от постороннего застал бы врасплох кого угодно. Откровенно говоря, хотя это и мой собственный вопрос, он застает врасплох даже меня – секунду назад я не собирался спрашивать ничего такого.
   – У меня есть парень, вообще-то, – наконец, отвечает не слишком решительно.
   – Чем он занимается?
   – Тоже работает здесь детским инструктором.
   – Детским инструктором – это хорошо, значит, детей любит. Наверное, он мечтает, чтобы вы родили ему малыша? Вы такая красивая, у вас должны получиться красивые дети.
   – Не спрашивала…
   – Так пойдите прямо сейчас и спросите!
   – У него сегодня выходной. Знаете, вообще-то мы никогда не говорили ни о чем таком.
   – Тем более.
   По тому, как она смотрит на меня, понимаю, не может определиться – относиться к моим словам серьезно или как к шутке. Поэтому улыбается, но взгляд остается серьезным. Я тоже так поступаю в подобных ситуациях, поэтому сохраняю на лице серьезность, но глазами улыбаюсь…
   – И что делать, если он скажет, что не хочет от меня детей? – спрашивает не уверенно.
   – Сэкономите время! Вам нужен человек, с которым у вас будет перспектива. Разумеется, надо жить сегодняшним днем и все такое… Особенно, пока молод и здоров. Но если заранее знаешь, что впереди тупик – жить сегодняшним днем бессмысленно! Вы не обращали внимание, как красиво выглядят уходящие за дверь люди? Если хотите сохранить красоту и силу, время от времени уходите и не оборачивайтесь. Я, например, научился радоваться, если вдруг обнаруживаю, что уперся лбом в стену или загнан в угол. Главное, вовремя нащупать щеколду и рвануть настежь дверь… Короче, вот мой номер телефона, если когда-нибудь наберете, буду рад… – отрываю от сценария внушительный клочок, размашисто пишу местный номер мобильного.
   Катарина уходит озадаченная. Через минуту меня грызет совесть – а что если она расстанется с парнем и будет несчастной?! Ненавижу приносить несчастья и причинять боль. А если не расстанется, если, наоборот, я помог? Он скажет, что любит и хочет ребенка, и через девять месяцев мир получит еще одного маленького яхтсмена или яхтсменку, или просто чудесную кроху, стремительно растущий комочек тепла – это же здорово! А может, дело не в Катарине? Может, подсознательно я снова и снова пытаюсь проверить себя? Если пройдут еще годы, а я никого так и не встречу, никого, с кем хотелось бы прожить рука об руку до глубокой старости и умереть в один день и час, и, возможно, даже секунду – что тогда? Готов ли я спуститься с небес и покорно принять земные стереотипы, согласно которым, если в сорок у тебя все еще нет семьи, значит, с тобой что-то не так!.. Готов ли я сделать слепой и отчаянный шаг навстречу только потому, что кто-то в этот момент будет готов сделать такой же шаг навстречу мне?
   Раньше рожали непредсказуемо. Шли походными шеренгами из Рима на восток, скрипели на ухабах истории тяжелыми повозками, груженными боевыми доспехами, хлебом и вином, завоевывали новые земли, открывали миры. И любили, любили, любили в пути. Не задумываясь, хорошо ли, и что будет завтра.
   Опасность умереть в бою рождает правильное отношение к любви. Привычная сытость делает сердце вялым. Кровь густеет, печень гниет, как зубы чревоугодника, и жажда жизни проявляет себя, как вера в бога – увы, слишком поздно, когда врачи беспомощно разводят руками, а близкие, если они есть, обреченно тоскуют и украдкой трут слезящиеся глаза… Чтобы быть сильным и не разучиться любить, мужчина должен иногда уходить на войну. Или хотя бы придумать себе войну, свою войну, в которой есть только он и его враг. Бывает, враг – это тоже он. Воевать с собой трудно – редко у кого получается быть беспощадным. Но если все же вступил на этот путь, однажды обязательно получишь в награду полные легкие радости…

   …На верхней палубе прогулочного кораблика под брезентовым навесом накрыт стол. На мангале жарятся шашлыки. На столе нарезка – сыр, колбаса, соленая рыба, хлеб. Вокруг стола с рюмками в руках «пасутся» рослые спортивные парни… Я ненавижу их, ненавижу всю их воровскую породу, привыкшую красиво жить за счет других. Талантливые и не талантливые фильмы, книги и песни в последние годы зачем-то приучили нас презирать ментов, а этих окружили ореолом романтики, сделали из них героев. Но мне по душе другие герои, чье время, увы, прошло. Но, может быть, еще наступит снова.
   Я в первый раз играю с Глазковым, раньше мы не работали вместе. Когда утром в вагончике проходили текст, все получалось. А сейчас он как будто не слышит меня, как будто за моей спиной зрительный зал мест на семьсот. Хочется крикнуть ему: «Паша, ау! Я здесь!» Может, и ему со мной неудобно? Или испытывает потребность в дистанции, чтобы от сцены к сцене ее сокращать? Или это потому, что во второй съемочный день все вокруг кажутся посторонними, и это создает эффект театра, а Паша – активно «практикующий» театральный актер. Мы с ним сейчас как будто играем в жмурки и оба водим – тыркаемся на ощупь с вытянутыми вперед руками, зовем друг друга, шарахаемся, пытаемся кричать. Хотя, порою, чтобы услышать и быть услышанным, требуется лишь шепот…

В лесной могиле под дождем…

   – Не убивайте его! – кричу. – Филипп удачу приносит! Его еще в институте все называли везунчиком…
   Ужасно смешно, по-моему, когда кого-то всерьез называют везунчиком, а этот кто-то на заднем плане размашисто орудует лопатой, роет себе могилу… Особенно, если это Филипп, с этим своим вертикальным чубчиком, похожим на козырек бейсболки.
   – Какая, к черту, удача? Ты посмотри на него, Родион! – резонно негодует Главный. – Не дай бог, нам с тобой такую удачу!
   – Зачем убивать? – упорствую. – Отдай его под мое начало, отработает в Тирасполе… Чего стоят несчастные десять тысяч долларов, что на нем висят, в сравнении с кучей лаве, что я с его помощью для тебя заработаю?
   Практичный ум Главного мгновенно принимает решение:
   – Ты прав, Родион. Эй, братва, расстрела не будет. Поехали!
   Бросает Филиппу недопитую бутылку водки, садится в БМВ, машина с пробуксовкой срывается с места, разбрызгивая лесную грязь. А мы остаемся в лесу, в свежей могиле. Начинается дождь. Он игрушечный, как и казнь – нас обильно поливают рассеянной струей воды из брандспойта специально вызванной для этого из города пожарной машины. Пьем из горла игрушечную водку, орем от восторга, что оба живы, обнимаемся, танцуем под игрушечным дождем и изо всех сил стараемся сами не быть игрушечными.
   Я наелся песку и подсадил горло. Когда прозвучала команда «Смена закончена, Всем спасибо!», на часах девять. Отвозят в ближайший пионерский лагерь мыться. Идем от проходной к душевым, по тропинке среди сосен. Смотрю на деревянные домики, где малышня готовится ко сну, и думаю, что предчувствие смерти – не обязательно тревога, холодный пот, влажные ладони или тоска под ложечкой. Может быть и случайное воспоминание. Детский сад или пионерский лагерь, или студенческая картошка. Что-то, о чем никогда раньше не вспоминал, а тут вдруг! За мгновение до выстрела на лесной опушке электрическая вспышка света в мозгу. Вспомнил и упал лицом в теплый грунт. Ушел в приоткрывшуюся на миг дверь. Чтобы где-то проснуться в уютном домике на лесной поляне от звука пионерского горна, трубящего «Подъем!». Чтобы снова начать сначала…

Чайник с кипятком

   Володя доволен.
   – Этот рисунок точно передает твой характер. Родион ведь волк! Настоящий волк – вот что надо тебе играть! Если бы не сценарий, я бы даже сделал его в прошлом детдомовцем…
   По ремаркам Наталья должна меня обнять, чтобы успокоить.
   – Я обнимать не буду, – заявляет Яна. – По сценарию за день до этого Родион Наталье изменил.
   – Мне кажется, на данном этапе у них не такие отношения, чтобы обижаться из-за интрижки на стороне, – отвечаю с улыбкой.
   – А какие?
   – Ну, более простые, что ли… Дружеский секс, если тебе это о чем-то говорит.
   – Я в этом не разбираюсь. Расскажи поподробнее.
   – Бесполезно. Есть вещи, которые не объяснить – ты должна сама через это пройти.
   Неожиданно Яна откровенничает.
   – Устала я с Валей… Мы вместе год. И кажется, отношения никуда не ведут.
   Вспоминаю недавний разговор с Катариной в яхт-клубе. Видимо, в любых отношениях рано или поздно наступает момент, когда кажется, что впереди стена. Я уверен, не стоит гоняться за кем-то, кто не хочет, чтобы его поймали, но многие считают иначе…
   – А куда отношения должны вести? – спрашиваю, изо всех сил отгоняя вопрос, который на самом деле беспокоит: «Валя – это он или она?»
   – Ну, не знаю… У нас все время один сплошной быт – совместные походы по магазинам, уборка, обеды у родителей, выезды с друзьями на шашлыки… Блин, болото!
   – Для того, чтобы летать, не обязательно быть с кем-то, – говорю как можно проще, чтобы она не подумала, что я ее подстрекаю на расставание. – Кстати, по-моему, одному летать намного легче.
   – Почему? – хмурит лобик.
   – Не надо никого на себе тащить.
   – Это, если из вас двоих крылья только у тебя.
   – А разве бывает по-другому?
   – Конечно.
   – У тебя было?
   Замолчала, задумалась, уставилась в пустоту перед собой. Как будто вглядывается в монитор невидимого компьютера, на котором один за другим раскрываются интимные файлы, всплывают окна со списками уменьшительно-ласкательных имен без фотографий – не сразу разберешься, кто есть кто…
   – Просто хочу сказать, что от жизни надо испытывать кайф, – формулирует, наконец, более обтекаемо.
   – Вот именно, – радуюсь совпадению наших точек зрения. – Кайф не должен зависеть от кого-то. Никто не имеет права мешать тебе получать удовольствие от жизни!

   Когда Вадим развозит нас по домам, сидим с Яной рядом, на заднем сиденье. Она наклоняется ко мне, шепчет на ухо:
   – Знаешь, как-то трудно мне общаться с Бончем. А тебе?
   – Почему трудно?
   – Давит.
   – Как давит?
   – В смысле?
   – Давит, как повышенное атмосферное давление? Или, как не разношенные новые туфли? Или, как неудачная пломба во рту? Или, как упавшее на грудь подгнившее дерево жизни? Или, как взгляд президента с экрана телевизора? Или, как гигантский Годзилла на юную Джессику Ланж. Или, как…
   – Ты все шутишь, а я серьезно, – перебивает и отворачивается к окну.
   – Я тоже серьезно.
   Мне нравится Бонч, как режиссер. Он ставит внятные задачи, предлагает интересные ходы. И я понимаю его с полуслова. Но я знаю, о чем Яна. Взгляд у Бонча иногда бывает ошпаренным. В свое время я встречал такие взгляды на войне. Или, может, в детстве человека, например, умышленно облили кипятком из чайника, а потом тыкали пальцами и смеялись, видя, как дымится и трескается у него кожа? Прошли десятилетия, кожа зажила, он вырос в большого и сильного зверя, сам кого хочешь, накажет любым изощренным способом. А память осталась. Теперь он умеет вести за собой, быть душой любой компании, балагурить, травить анекдоты, заводить… Но один глаз у него все время напряжен. Ты быстро замечаешь этот глаз и начинаешь нервничать – в чем дело, что не так? А это он исподтишка следит за твоими руками. Не прячешь ли за спиной чайник с кипятком. Возможно, для него все незнакомцы потенциально прячут за спинами чайники с кипятком.
   Пожалуй, я такой же, как Бонч – редко могу полностью расслабиться в присутствии чужих, не люблю, когда посторонние стоят за спиной, пряча руки в карманы… Мы делимся на тех, у кого случились в прошлом свои чайники с кипятком, и на тех, у кого их никогда не было и скорее всего не будет. Может, это потому, что одни, как магнит, притягивают к себе кипяток, а другие – нет.
   После ужина отправляюсь в парк. Там тусуется толпа позитивной местной молодежи. Компании по 10–20 человек оккупировали лавочки поближе к кустам, разогнали стариков и птиц, звенят пивными бутылками и гитарами, с вызовом художественно рыгают и дискутируют, на что еще употребить разрывающую легкие молодость. Не без труда нахожу пустынное место – набережную у пруда, где не пытаются ущипнуть кого-то за попу, укусить за сосок или просунуть язык между чьих-то молочных зубов под улюлюканье и зловещий хохот товарищей.
   В тишине и покое брожу вдоль перил, читаю сцены на завтра. Их не много, но они из тех, что требуют искрометной фантазии, волевой концентрации безвольного воображения и расшатанного временем внимания. Хорошие режиссеры ставят смелые задачи, предлагают ненавязчивый и точный рисунок. Но если ничего не сделаешь с текстом, эффекта не будет. Слова – как живые зернышки. Их надо прорастить в одиночестве, в темноте, во влажной ватке или марле в заветной коробочке из-под леденцов, чтобы посадить в почву только живые, только сильные, с мощными зелеными ростками.

Ужин с друзьями

   После первой недели съемок, перед выходным, решили где-нибудь посидеть. Выбрали ресторан в закрытом спортивном клубе. Расположились на веранде, защищенной от ветра стеклянными щитами, за которыми зеленые лужайки и открытые корты. Глазков укатил в Москву на спектакль, поэтому из актеров – только Яна и я. Во главе стола Виталий Стариков и его подруга Наталья. Виталий, занимается серьезным бизнесом и на правах друга детства Бонча и Вознесенского снимается во всех их проектах. Бонч и Виталий заказывают аперитив. Им приносят в огромных коньячных бокалах по пятьдесят граммов коньяка и по стакану натурального виноградного сока. По тому, как они ловко и без колебаний выливают сок в коньяк, делаю вывод, что процедура происходит не в первый раз.
   – Хочешь? – предлагает Виталий.
   Беру бокал, подозрительно принюхиваюсь, делаю небольшой глоток.
   – Честно говоря, похоже на портвейн, – сообщаю первое нелестное для коньяка впечатление.
   – Так и есть, – кивает Виталий. – Хороший портвейн готовят из коньячных спиртов.
   – Хороший портвейн не так просто найти, – замечает Володя.
   – Как и вообще все хорошее, – добавляет Бонч.
   – Вот, и приходится приличным людям, чтобы выпить портвейну, разбавлять очень хороший коньяк очень хорошим соком, – подмигивает Виталий.
   Володя заказывает безалкогольное пиво, а я – пятьдесят грамм виски и виноградный сок. Когда закончится мой виски, незаметно буду доливать сок и пить, как виски.
   – Я не пью алкоголь уже лет двенадцать, – говорит мне Володя. – Я так привык к безалкогольному пиву, что как будто немного пьянею.
   «А я так привык жить один, что уже не замечаю одиночества, и порой устаю от общения с самим собой, – думаю. – Общение с самим собой бывает таким утомительным! Приходится отдыхать от себя с людьми…»
   – Яна, ты сегодня не пьешь? – вдруг замечает Виталий.
   – Я вообще не пью, – отвечает Яна и мило хлопает ресницами.
   – На кого похожа Яна? – загадывает загадку Володя. – На какую американскую актрису?
   Над столом повисает нетерпеливое молчание. То ли хотят поскорее узнать ответ, то ли надеются, что после ответа сразу прозвучит тост и можно будет, наконец, снова выпить.
   «Как хорошо вот так сидеть со стаканом виски, болтать о пустяках и знать, что работа получается… – думаю, наблюдая, как мои новые друзья интересно молчат и интересно жуют закуску, и интересно тискают в пальцах стаканы со спиртным… – Красивые, интересные, талантливые люди. Мне опять повезло!»
   – На Анжелину Джоли, – не дождавшись ответа, сообщает Володя.
   – Что-то есть, – соглашается Виталий и впивается зубами в крупный кусок сырокопченой колбасы.
   – На Джоли? Да, бросьте, господа, ничуть не похожа! – бурно возражает Бонч, вытягивая из глубокой тарелки с овощным салатом широкополый зеленый лист. – Яна, а ты когда-нибудь пила водку?
   Он спрашивает с такой смысловой нагрузкой, как будто от того, пила Яна водку или нет, зависит – похожа она на губастую американскую секс-диву или нет.
   – Да, конечно, – не моргнув глазом, отвечает Яна.
   – Тогда ты обязательно должна сегодня выпить водку, – настаивает Виталий. – Такой повод, у вас закончилась первая неделя тяжелейших съемок!
   – Конечно, вы правы! – энергично соглашается Яна.
   Мгновенно приносят большой запотевший графин.
   – У Яны такое выражение глаз всегда – не поймешь, с нами она или куда-то мысленно перенеслась, – замечает Володя.
   «Это распространено среди актеров и актрис, – думаю. – Человек, сказавший, что в актеры идут закомплексованные, отчасти прав. Некоторые стесняются быть самими собой и находиться здесь и сейчас. Им легче мысленно отсутствовать, прятаться и что-то изображать. Пробиться к ним, настоящим, очень трудно».
   – Ну, так что, Яна, мы пьем? – наседает Бонч, тянется к Яниной рюмке колбой с рукотворным портвейном.
   – Нет-нет, не сегодня! – Яна неловко хлопает ресницами и даже как будто краснеет. Как у нее получается краснеть? Сыграть это почти невозможно. И, тем не менее, мне кажется, она играет. Я всю неделю наблюдаю за Яной. И чем дольше наблюдаю, тем очевидней – ускользающая девушка. Все время прячется, каждую секунду меняет маски, придуманные на ходу. Вот это импровизация! Тому, кто к ней привяжется, не позавидуешь – большую часть времени он будет искать в Яне Яну, ту, которую он полюбил. И не находить. И недоумевать, куда же она делась, ведь была же, была, черт возьми, он точно это знает! Такой и надо делать Наталью – ускользающей! Только так и можно оправдать, почему два серьезных мужчины, многое повидавших и через многое прошедших, всю жизнь борются из-за этой женщины, поставив на кон дружбу, богатство, власть… Если это вытащить на экран, может получиться гениальная главная женская роль!
   – Знаешь, Виталик, нам очень повезло с актерами, – говорит Бонч, с каждым глотком коктейля заметно добрея.
   – А нам с режиссерами и продюсерами! – тут же мило вставляет Яна, незаметно отодвинув рюмку с водкой подальше от себя.
   – Вчера мы сняли шикарную сцену! – вспоминает Володя. – Она уже смонтирована. Толпа пытается взять приступом банк. На экране как будто документальные кадры 90-х. Чтобы оправдать ссадины в последующих сценах, Алексей так здорово отыграл удары из толпы! Но я бы на твоем месте, Леш, поберег голосовые связки. По сценарию тебе приходится много кричать и напрягаться – работай на репетициях вполноги…
   – Вы женаты, Алексей? – спрашивает подруга Виталия Наталья. – А дети есть? А в театре работаете?
   – Я тоже заканчивал актерский, – говорит Бонч. – Но я не смог работать в театре. Интриги и болото – не мое! Ушел в режиссуру.
   Рассказываю, что актерское образование у меня второе, сначала окончил журфак.
   – А чем занимался после журфака? – спрашивает Бонч.
   Не люблю публично вспоминать прошлое. Отношусь к моему прошлому, как к заповеднику, вход в который разрешен только мне, да и то лишь на Новый год, Пасху и День Победы. Но сейчас мне хочется рассказать.
   – Работал за рубежом военными корреспондентом и переводчиком. Создал в Москве одно из первых совместных предприятий. Торговал просроченным итальянским соком и контрабандным рисом, снимал рекламные ролики… Романтическое было время, кстати! После первых проданных фур мы с товарищем купили с выставки спортивный Ягуар – кабриолет. Это был первый новый Ягуар – кабриолет в Москве. С трудом договорились с дилером – они должны были вернуть выставочный образец в Англию. До закрытия выставки оставалось два дня. И мы по очереди дежурили на стенде, следили, чтобы наш автомобиль не сломали, не порезали ножиком брезентовую крышу, не написали на гламурном глянцевом боку какое-нибудь очередное восхваление России (У нас ведь национальная традиция – любить родину за счет кого-то)… Видели бы вы нас на этой машине! Помню, едем по Кутузовскому, а по тротуару дефилируют две роскошные стрекозы – короткие юбки, облегающие пестрые майки, голые загорелые пупки… Мы притормаживаем, включаем на всю улицу Барри Уайта и делаем вид, что не обращаем на них внимания. Красавицы долго улыбались, безуспешно строили глазки, а потом вдруг сорвали с себя маечки, стали, размахивать над головой, как флагами и танцевали, танцевали, танцевали под Барри Уайта, энергично вертя узкими бедрами и звонко стуча каблучками по мостовой… Потом мы на этой машине поехали в Стамбул. В Одессе проспали паром – паромы тогда ходили два раза в неделю – и решили ехать по суше. Прорвались через границу, где пропускают только румын и молдаван, да и то раз в сто лет. Три года я жил в Турции, делал бизнес. Когда случились неприятности, уходил через грузовой порт. А одного моего товарища, как Филиппа, заставили копать себе могилу в лесу. Только его собирались не расстрелять, а повесить. А сначала изображали, что отрезают по локоть руку. Десантным штык ножом с зазубринами, знаете? Его же собственным штык ножом с личными инициалами. Они ему кожу этими зазубринами рвали. Запугивали. Ломали, в общем.
   – За что? – спросил Виталий.
   – Денег был должен много.
   – Мне тоже приставляли пистолет к голове, – помолчав, сказал Бонч.
   – И мне, – вдруг сказал Володя, как будто только что вспомнил.
   – И мне, – сказала Яна.
   Мы переглянулись, удивленно посмотрели на Яну.
   Яна снова сыграла, что покраснела:
   – Ну, да, а что?
   – А тебе-то чего? – удивился Виталий.
   – Так…
   – Повезло нашему поколению, – сказал Бонч. – Повидали разные времена. Есть, с чем сравнить. Умеем ориентироваться. И ценить жизнь. Когда я учился в киношколе в Польше, у большинства студентов главной темой творчества был суицид. У них там сытая благополучная жизнь. Им не о чем снимать кино… За что тебе приставляли к голове пистолет, Яна?
   Яна молчит, хлопает ресницами.
   – Может, Яна, ты все же выпьешь с нами? – снова спрашивает Виталий.
   – Нет, спасибо, в другой раз, правда. И ко мне сегодня должны из Москвы прилететь.
   – Кто у тебя там прилетает? – заинтересовался Володя. – Кто бы ни прилетел, приглашай к нам за стол.
   У Яны звонит телефон, она торопливо отходит поговорить. Через минуту возвращается попрощаться.
   Виталий и Наташа провожают ее до дороги.
   Вернувшись, Виталий рассказывает несколько еврейских анекдотов. Я люблю еврейские анекдоты, потому что они часто похожи на притчу. А притча – мой любимый жанр.
   Виталий стрижен коротко, как я. И постоянно улыбается. Всего пару раз за весь вечер он забывал о необходимости улыбаться. Тогда его взгляд становился холодным и пустым, как если бы ему когда-то годами молотком ломали пальцы, как Родиону в восьмой серии, и при этом твердили в лицо: «Ты верил в торжество добра и справедливости? Ну, так получи, еврей!»
   С Наташей они нежны и как-то трепетны что ли. Она весь вечер обнимает его, поглаживает по спине, по лысеющей макушке, заглядывает в глаза. Как будто знает, что этот вечно смеющийся зрелый человек может в любой момент соскочить с катушек, и готова сразу его утешить. Ее рука все время у него на плече. А он обнимает ее и гладит. Это так непривычно видеть. Обычно взрослые россияне так себя не ведут в публичных местах. А жаль.

   Разъезжаемся за полночь. Всех, коме Володи и Натальи, пошатывает.
   – А этот сегодняшний твой коктейль, Виталий, оказался с загогулиной, – замечает Бонч. – Я могу пить водку. Могу и много выпить. Но после сегодняшнего коктейля как-то быстро я поплыл. Как будто он был с ЛСД.

   Вхожу в новую квартиру. Сегодня с утра, перед съемками, я заехал сюда посмотреть и решил остаться. Пока снимался, администратор перевез мои вещи. Каждый день я оставлял вещи собранными на случай, если мне найдут квартиру. Это не так сложно – быть собранным. Для этого достаточно не иметь лишних вещей. Только самое необходимое. То, что обязательно возьмешь, если скажут собраться за пятнадцать минут и уйти, чтобы никогда больше не вернуться. Думаю, мне и девушка такая нужна – чтобы ее захотелось взять с собой даже, когда разрешат взять лишь самое необходимое: зубную щетку, бритву, мыло, охотничий нож… Чтобы, когда она рядом, не возникало чувства, что у тебя на руках гигантский багаж из ста тысяч фирменных чемоданов, коробок, свертков, тюков, каких-то непонятных блестящих розовых сумок…
   Быстро распаковываюсь и ложусь.
   Свежий воздух наполняет спальню, надувает белые паруса занавесок. Улыбаясь, проваливаюсь в сон, плыву…

Юля Гулько

   Утром горло по-прежнему болит. За окном безоблачное небо, яркое солнце. Надо бы двинуться на водохранилище, проведать Катарину и станцию виндсерфингистов. Но до следующего выходного шесть труднейших съемочных дней, поэтому решаю этот день провести дома.
   Получаю из Москвы СМС от Юли Гулько.
   – Привет! Я прилетела от родителей. Ты не в Москве? Ты, видимо, где-то там надолго?
   Ну, наконец-то ты вышла на связь, Юленька! Знаю, ты должна была вернуться в Москву из Калининграда еще до моего отъезда. Но не вернулась. Или сделала вид, что не вернулась.
   – Где-то там? Гм… Ну, да. Если хочешь, можешь приехать куда-то сюда… У меня где-то здесь квартира.
   – А ты там по работе?
   – Ну, конечно! Тут даже есть огромное водохранилище и школа виндсерфинга. Правда, пока не получается начать тренироваться.
   – Водохранилище, виндсерфинг… Так классно!
   Через несколько минут написала снова:
   – Скорее приезжай!
   – Это 16 серий, главная роль, съемки почти каждый день до декабря. Но я буду иногда вырываться…
   – Ого!!! Как же долго!
   Надо было думать, милая, когда ты занималась чем угодно – встречалась с бесконечными друзьями и подругами, ходила на фитнес, «грела связки» в караоке – только не проводила время со мной. И когда я в очередной раз предложил вечером встретиться и поехать ко мне, что-то пропищала про отсутствие романтики. А чем тебе не романтика – навестить человека в чужом городе, посмотреть, как он устроился, с кем подружился? Посидеть в уютном ресторанчике, в уютной компании его друзей или вдвоем, поглаживая его по спине, заглядывая в глаза, слушая голос, радуясь улыбке… Интересно, ты на такое способна? Или под романтикой ты понимаешь что-то другое? Например, совместное хождение по женским бутикам в поисках новых нарядов для тебя? Я же знаю, некоторые понимают романтику именно так… Да, я и не против, если есть еще что-то, кроме бутиков и нарядов… И кроме разговоров о том, каким должно быть счастье, и как должна выглядеть счастливая женщина… По-моему, счастье – это что-то простое. Если о нем надо договариваться, то это уже не счастье… Тем более, через два месяца знакомства!

Кровь

   Разрывными пулями проносятся съемочные дни, похожие один на другой. Приднестровье снимается в получасе езды от центра города, недалеко от военного городка. Поселок, куда по сценарию выдвигаемся спасать отца Натальи, воскрешает в памяти цыганские поселки на границе Украины, Молдавии и Румынии, что мы проезжали с Черновым, когда в начале девяностых прорывались на Ягуаре в Стамбул. Наш Ягуар жизнерадостно взрывал раскаленный синий воздух на проселочных дорогах Бессарабии и смотрелся, как сегодня на улицах Москвы смотрятся единичные Бугатти. То есть вызывал одновременно восхищение и желание выстрелить вслед из охотничьего ружья.
   Белые одинаковые мазанки. У незатейливых низких заборов под листами старого шифера почерневшие строительные доски и дрова для отопления. Под вылинявшим брезентом мотоциклы, мопеды и моторные лодки. Редко, где встретишь оставшийся еще с советских времен дышащий на ладан автомобиль. Деревья в садах стоят, не шелохнувшись. Повсюду густая пыль, в которой резвятся воробьи и дети. Кое-где на лавочках за околицами отдыхают мужчины с прокопченными изрытыми морщинами лицами и женщины в пестрых платках, повязанных от бровей.
   Носова, Глазков и я трясемся на проселочных ухабах в раздолбанном темно-зеленом уазике во главе колонны бронетранспортеров. Резко тормозим у одной из мазанок, выскакиваем на дорогу. Из-под огромных колес бронетранспортеров взлетают густые клубы желтой пыли. Она забивается в глаза, нос, уши.
   Солдаты окружают дом. Берут на прицел окна. Четверо забегают внутрь. Нас не пускают. Один торопливо выходит, докладывает:
   – Товарищ полковник, в доме обнаружен труп.
   Полковник торопливо заходит в дом, возвращается темнее тучи.
   – Что? – кричит Яна. – Что там?
   Пытаюсь ее удержать. Не успеваю. Она со всех ног несется в мазанку. Мы с Глазковым за ней. Кидаемся из комнаты в комнату. Кажется, время остановилось. Как перед криком. Или перед выстрелом в упор. «Я не люблю, когда стреляют в спину, я так же против выстрела в упор!» – пел Высоцкий. Мне никогда не нравилась у него эта строчка. Мне кажется, ему больше подходит: «Но если надо, выстрелю в упор!» Вот, я, например, выстрелю, если надо. И не задумаюсь. Почему мы не судим кое-кого по военным законам? Судили бы – всякая мразь давно сидела бы по своим гнилым щелям и не высовывалась. Но мы все еще против выстрелов в упор. Только плюем в умевшее стрелять в упор героическое прошлое и скрипим зубами по поводу беззубого настоящего. И почти каждый день хороним хороших людей.

   В доме разгром. Видно, что-то искали. Глаза после яркого света улицы слепые.
   Он в дальней комнате. Лежит навзничь, вокруг головы лужа крови.
   – Стреляли в упор, в висок, – говорит кто-то из военных.
   Яна крадется, как канатоходец с завязанными глазами по натянутой проволоке. Слегка разведя руки, оседает на колени, возле головы отца, касается дрожащей рукой посиневшей щеки. Светлая юбка на фоне черной крови. Пытаюсь представить, каково было бы мне, если бы я оказался на ее месте. Лицо Яны искажает клякса беззвучного крика. Вскакивает, расталкивая столпившихся в проходе солдат, кидается по коридору на улицу, на солнце, на горячий летний ветер. Мы с Глазковым – следом. И теперь уже солнце, как минуту назад тень, ослепляет нас, пронзительно яркое южное солнце, беспощадно жгущее все вокруг – черные крыши мазанок, кусты смородины под окном, белую пыль на дороге, темно-зеленую краску на броне бронетранспортеров… За калиткой догоняю Яну, пытаюсь обнять, прижать к груди.
   – Ну, все, все, моя хорошая, успокойся! Надо это пережить… Завтра будет легче…
   Нет, завтра легче не будет. Возможно, завтра будет еще больней. Но сейчас буду врать. Так надо.

   …Пока готовится сцена драки у ГУВД, небо затягивает беспросветными черными тучами. Люди устали и ждут отмены, но Бонч-Бруевич командует:
   – Не расслабляться, смена еще не закончилась!
   Трудно снимать длинную брутальную сцену под дождем. Актеры быстрее выдохнутся, потеряют драйв, костюмы промокнут, и чтобы высушить, потребуется время. Драка на мокром скользком асфальте не безопасна, как бы хорошо она не была поставлена и отрепетирована – в любой, даже самой идеальной драке всегда есть риск… Неизвестно, сколько продлится дождь. Если три минуты, то укрупнения придется делать без дождя, а это критично для монтажа. Но Бонч игрок. Для него поход в казино, как поход в боксерский зал. Судя по всему, он не раз ставил на карту все и выигрывал, знает, что вкус трудной победы слаще, чем отрепетированный успех. Он привык рисковать.
   Редкие желтые капли врезаются в пыль. Через минуту ничего не видно в радиусе десяти метров. Дождь идет сплошной свинцовой стеной. Кажется, сделай несколько размашистых шагов в сторону, обернись и крикни «Месть!» – никто не услышит и не вздрогнет. Наверное, некоторые так и теряются навсегда – просто уходят из дома одни в дождь… Надо переждать. Лишний раз повторить текст, побалагурить с костюмерами, поправить грим, выпить горячего чаю… Но за это время начнет темнеть и сцену придется перенести на другой день. Бонч живет сегодняшним днем – берет большой черный зонт, крепче сжимает в руке режиссерский мегафон, шагает под лавину воды и исчезает в потопе. Через мгновение над городом разносится его задорный зычный призыв:
   – Всем по местам! Ребятки, собрались! Операторы, займите место у камер! Актеры, не забыли текст? Быстро, быстро, быстро! Приготовились к съемке! Мотор!..

   После дождя еду домой, ужинаю и ложусь. Сплю плохо. Мучает кашель и шумит в ушах. Как будто дождь все еще идет у меня внутри. Болит горло. Кажется, уже температура. У меня такой принцип – не мерить температуру, пока не стало совсем невмоготу. Чтобы организм не думал, что ему будут поблажки. Некогда болеть! Но если так будет завтра, как же мне сниматься? График очень жесткий и сцены трудные и морально, и физически. Нужна здоровая и выносливая энергетика.

   …На старенькой БМВ прорываемся к КПП российской дивизии миротворческих сил. Я за рулем, рядом Пашка. Яна сидит сзади. Карман джинсовой куртки оттягивает пистолет, отобранный несколько минут назад в драке у бандита – эта драка будет сниматься через пару дней. На поворотах проселочной грунтовки машину бросает из стороны в сторону. На хвосте погоня!
   Ворота военной базы заперты – это зона боевых действий. Когда остается пара десятков метров, бросаю БМВ в управляемый занос. Из-под колес гравий и пыль. Надо выскочить, сделать рывок к воротам! По дороге расстрелять обойму. В каждом дубле стрелять строго в одних и тех же местах, чтобы потом смонтировалось. Первые два выстрела с колена, прячась за открытую водительскую дверь! Третий из-за капота, перекатившись по гравию. Для четвертого на мгновенье встать в полный рост и выставить прямую руку с пистолетом над крышей автомобиля. После быстро добежать до дерева, что растет как раз между машиной и воротами базы, сделать еще два выстрела, присев на землю и спрятавшись за ствол. Отсюда до спасения остаются считанные метры. Достать паспорт и сыграть нервный рваный диалог с солдатом на КПП, убеждая его пропустить нас на территорию…
   Под ногами крупный серый гравий. Наколенники под джинсами едва спасают.
   «А как же Яна? – думаю. – Она в чулках…»
   – Ты там осторожней, – кричу не по сценарию. – Береги коленки!
   – Я просила продюсеров о дублере, – сообщает. – Обещали, но пока не нашли. К постельным сценам, сказали, обязательно найдут.
   «Зачем ей дублер на постельные сцены? – думаю с тревогой. – Разве ее постельные сцены будут происходить на гравии и во время перестрелки?»
   Текста не много, но весь он на крике, на надрыве. Через пару дублей голосовые связки горят.
   Актер, играющий солдатика на КПП, студент. Он старателен, но неуклюж. Приходится на репетициях работать в полный голос, чтобы он разогрелся, избавился от зажима, играл нервно и зло. На ходу в очередной раз правим текст – тот, что в сценарии, многословен и звучит литературно, как оперное либретто.
   – Солдат! Открывай! Мы россияне, нам надо срочно поговорить с командиром! – кричу между выстрелами.
   – Посторонних пропускать в расположение воинской части не положено! – срывающимся голосом кричит в ответ. – Стреляйте в другом месте!
   – Где, твою мать, мне еще стрелять? У нас вся местная мафия на хвосте!
   – Какая еще мафия?
   – Давай, открывай, пацан! Вот, смотри, российский паспорт! – прячась от выстрелов за дерево, судорожно выхватываю из заднего кармана джинсов изготовленный реквизиторами паспорт на имя Родиона Сидорского, трясу над головой. Паспорт выглядит один в один, как настоящий.
   Пиротехник сделал в паспорте посадку – заряд пороха. Где порох, там всегда риск. И я побаиваюсь – в момент, когда пререкаюсь с солдатом, посадка должна взорваться у меня в руке, имитируя бандитскую пулю. В то же время внутренний голос подсказывает, что этот страх дает очень верное состояние в сцене. «Когда бы мы знали, из какого сора…»
   Наконец, в дивизии объявлена тревога! Ворота с грохотом разъезжаются, пропуская нас на территорию. Навстречу бандитам грозно выползает бронетранспортер. Нас окружают автоматчики российских миротворческих сил. Автоматы навскидку, пальцы на спусковых крючках – мужской негостеприимный хоровод с угрозой для жизни. Никто не знает, что мы за птицы, чего от нас ожидать.
   – Мы русские, русские, русские! – кричу, кладя пистолет на землю и скорее поднимая руки. – Спасибо, спасибо, ребята! Слава богу, вы нам поверили…
   Вдруг вижу, Яна беззвучно рыдает и держится за коленку. Из-под пальцев струится кровь. Не сразу доходит – эта кровь настоящая. В последнем дубле она неудачно упала на гравий, до кости содрала кожу, но пересилила боль и доиграла дубль до конца!
   Яну кладут на носилки и отвозят в медпункт. Обрабатывают рану, накладывают повязку, делают противостолбнячный и обезболивающий уколы. Все это время мы с Глазковым вместе с ней – когда рядом близкие, боль не так больна. Через сорок минут возвращаемся.
   – Может, тебе сегодня больше не сниматься? – тихо спрашиваю. – Пообедаешь и поедешь домой. Хочешь, я поговорю с Бончем?
   – Нет, Алешенька, все нормально, – уверяет Яна. – Все хорошо, правда! А вот если ты отдашь мне свой овощной салат, я буду тебе так благодарна. Не хочу ничего есть, но от второго салата не откажусь…

   …Штаб дивизии, кабинет командира. Пока ставят свет, осматриваюсь. У стены китайский чайный столик, на нем альбом. На красной обложке золотое тиснение – «115 выпуск Высшего общевойскового командного училища им. Верховного Совета. 1992 год». Выходит, генерал, занимающий этот кабинет, примерно мой ровесник. Листаю, вглядываюсь в черно-белые лица курсантов и преподавателей. Здесь могло быть и мое лицо, и в принципе, это мог быть мой кабинет, если бы двадцать пять лет назад я стал Кремлевским курсантом. Помню, мне так нравилось это словосочетание – «Кремлевский курсант». Для меня это звучало почти, как космонавт. И я готовился. Читал выписываемую отцом газету «Красная звезда», быстрее всех в классе разбирал и собирал АК, первым научился на турнике делать «склепку» и был чемпионом школы по подтягиванию. С вечера ставил на подоконник – подальше от кровати – старый будильник с резким металлическим звоном, чтобы утром подниматься рывком, как по тревоге. Бегал с голым торсом утренний кросс, зимой обтирался снегом. Тренировал силу воли, упорство и выносливость. Мечтал поступить в одно из лучших в стране военных ВУЗов для общевойсковых командиров – ВОКУ им. Верховного Совета РСФСР, стать офицером, с оружием в руках защищать Родину, путешествовать по отдаленным гарнизонам, учить новобранцев нелегкой науке выживать и побеждать в бою. «Офицеры» – один из моих любимых фильмов до сих пор… Иногда я думаю, насколько мне бы хватило того романтического отношения к воинской службе? И вообще с моим характером был бы я еще жив? А еще думаю, боги войны, которым я поклонялся в юности, не потеряли меня из виду и время от времени дают о себе знать в моей нынешней профессии…

   …К концу второй недели накопилась усталость. Как будто земля стала вращаться медленнее, сутки стали длиннее, возросла гравитация. Ночи уже не хватает, чтобы выспаться и восстановить силы. И не проходит горло. Из-за боли в горле утренние сцены даются со слезами на глазах. К полудню боль стихает. Или я к ней привыкаю. К боли всегда привыкаешь, ну, почти…
   Из-за болезни и усталости я стал раздражительным и критичным. Например, мы получили график на август и у Яны там с десяток свободных дней. Теперь вместо того, чтобы лишний раз пройти сцену или хотя бы помолчать, когда репетируют партнеры, Яна снова и снова названивает своему Вале, дает задания, задает 1000000 дурацких вопросов! За 0,000001 % их я бы на месте Вали давно сбежал, спрятался, сменил телефон, а если бы потребовалось, то сменил имя и фамилию, и сделал пластику лица, лишь бы Яна не нашла и не спросила еще что-нибудь!.. Когда Яна вешает трубку, она не умолкает, наоборот! Как будто мы не присутствовали при ее разговоре, или как будто Глазков и я – это тоже Валя, или как будто она отрабатывает на нас будущие конфликты с ним… Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не взорваться, не попросить заткнуться, не послать в Москву, к реальному Вале, а ведь я должен поберечь силы для трудных сцен! Когда у Паши много текста, он задумчив и глубок, но когда у него в сцене пара реплик, я готов убить и его, а вместе с ним и всех этих клоунов, от которых у Паши все эти бесконечные байки и анекдоты…
   …Филипп и Наталья ждут Родиона в привокзальном кафе. Родион прибегает из камеры хранения с большой спортивной сумкой, полной долларов и рублей, украденных у бандитов. Если поймают – верная смерть. Каково девушке, попавшей в такую переделку? Уж, наверняка она думает не о том, где нарастить ногти и стоит ли покупать клубную карту в элитный фитнес-клуб…
   – Яна, вы где? – сердится Бонч. – Вы где угодно, только не с нами. Что случилось? Вернитесь!
   Еще эти чертовы сосиски! По сцене Родион обязательно должен их активно поглощать. Филипп потрясен, ему кусок поперек горла. Родион парень живучий, уплетает за обе щеки. И, кстати, Наталья, по сценарию, тоже должна. Где-то после десятой серии Родион ей говорит:
   – А помнишь, как мы убегали из Москвы после леса? Мы с тобой смеялись и ели сосиски, несмотря на то, что в лесу оставили четыре трупа. А Филипп не мог есть…
   Наверное, Яна до этих серий сценарий не дочитала, если не ест, а стоит рядом, как инопланетянка… (Потом мы с Володей за глаза так и будем ее называть.) И больше похожа на Филиппа, чем на Родиона, хотя должно быть наоборот. Почему должно? Да потому, что ей, как и мне, надо сделать все, чтобы у зрителя потом не возникло вопросов: «Почему Наталья выбрала Родиона, а не Филиппа. Что Родион нашел в Наталье? Почему считает ее лучшим, что было в жизни?»
   – Я такое количество трупов за всю жизнь не видел, – ворчит Филипп, с отвращением наблюдая, как я поглощаю еду.
   – Да, ладно тебе, Филя, это не трупы, это сосиски! – шучу. Про трупы и сосиски родилось на площадке, во время съемок общего плана. В сценарии было только: «Да ладно тебе, Филя!»
   Родион в кураже. Азартно говорит, азартно жует, азартно действует! Чтобы потом эту сцену смонтировать, в каждом дубле надо кусать сосиску и макать в кетчуп точно на одних и тех же репликах. Мозг от этого просто кипит! А я еще и не перевариваю сосиски, в прямом и переносном смысле.
   В этой сцене у Паши текста почти нет, он расслаблен, между дублями балагурит, рассказывает анекдоты. Я этого не понимаю – мне нужно постоянно быть там, внутри, в тексте, в ситуации, мне нужно быть максимально сосредоточенным на сцене, ничего не забыть! Мне кажется, произнося свои реплики, Паша пережимает. Хочется сделать ему замечание: «Ты же не в театре, друг! В жизни ты так не разговариваешь. Зачем ты делаешь такой голос – как будто Сильвестра Сталлоне озвучиваешь в фильме „Рэмбо. Первая кровь“»?
   В добавок ко всему пошел дождь. Съемку остановили. Я прилег в вагончике, открыл «Подвиг» Набокова, пытаюсь читать. Но то и дело отвлекаюсь, слушаю, как капли колошматят по крыше. Не заметил, как задремал. Проснулся от холода. Майка после кадра, не доснятого из-за дождя, все еще сырая. Бегу в костюмерный вагончик за сухой майкой и теплой курткой. Снова пытаюсь дремать. Не получается. Раздраженно думаю: «Ну, почему это все требует какого-то ежедневного и даже ежечасного подвига?!»
   После смены всей группой выдвигаемся в ресторан.
   …Гигантский, из красного дерева, антикварный буфет, а рядом купленные в ИКЕЕ галогеновые светильники на длинных гнущихся ножках из матового белого металла. Повсюду любопытные артефакты – выкрашенный в серебро настольный бюст Ленина, деревянные грабли, набор вымпелов ДОСААФ за победы в мотокроссах, доисторическая печатная машинка Ундервуд, граммофон, пионерский горн, африканский деревянный бумеранг, пенсионного вида одноглазый плюшевый мишка, широкой морщинистой улыбкой похожий на актера Бельмондо, круглый механический будильник конца шестидесятых, как ни странно, все еще тикающий… В простенках между окнами в черных современных рамочках несколько черно-белых фотографий полуобнаженных недое***х девиц… Что-то подобное творилось в мозгах доброй половины россиян во времена, о которых в нашем сценарии идет речь.
   Я залпом выпил большую рюмку водки, с наслаждением почувствовал, как в тот же миг нервы стало отпускать, по телу разлилось умиротворяющее тепло. Тогда я наложил в тарелку овощной салат, пододвинул поближе мясное ассорти, снова налил полную рюмку и стал искать глазами, с кем бы поделиться нахлынувшей вдруг радостью и любовью к человечеству… Рядом сел Вознесенский. Он показался мне напряженным.
   – Что случилось, Володя? – спрашиваю. – Знаю, что не пьешь, но, может, все-таки по пятьдесят, для здоровья? Я тоже не пью, ты же знаешь, но сегодня, чувствую, надо!
   – У нас проблемы с камерами, – говорит. – Сцена в кафе получилась слишком темная. Видимо, придется менять камеры. Это катастрофа!
   – А на компьютере никак не высветить?
   – Я не могу каждую сцену высвечивать на компьютере и снимать, не контролируя картинку…
   Когда пришел Бонч, Володя ушел. Бонч показался воодушевленным.
   – Мне поручили снимать новый проект! – сообщил, едва сдерживая радость. – Это 4-серийка о войне. Я всегда мечтал снять фильм о войне!..
   – Когда съемки?
   – Через месяц… Володя отличный режиссер, он справится и без меня. Но я вас не брошу, буду на контроле – все нормально!
   Мы выпили.
   Появилась Яна, села рядом, налила в стакан минералку.
   – Не спрашивали, почему меня нет? – шепнула на ухо.
   – Спрашивали раз сто, но я сказал, что ты так от всех устала, что сняла на улице какого-то местного плейбоя и отправилась ужинать в другой ресторан, – говорю и на всякий случай улыбаюсь, чтобы она не приняла это за чистую монету и не расстроилась.
   – Что, правда?
   – Что у вас происходит, Яна? – громко вклинивается Бонч. – Вы как-то после приезда жениха изменились. Как будто другой человек.
   – Он мне пока еще не жених, – с вызовом отвечает Яна и почему-то смотрит на меня.
   – А кто? Как бы вы сами определили статус этого московского парня в вашей жизни? И как бы вы определили наши статусы – мой и Алексея – хотя бы на сегодняшний вечер?
   – Я не понимаю, Александр, почему… – Яна снова хлопочет ресницами, как она умеет, когда хочет сыграть наивность и растерянность, щеки покрывает продуманный румянец…
   Встаю, иду мимо столов.
   – Посиди с нами, – приглашает ассистент по актерам Настя, кивает на свою лучшую подругу Иру, занимающуюся у нас гостиницами и билетами, и на администратора Сергея.
   – Почему ты грустный? – спрашивает Настя. – Ты всегда такой грустный или у тебя что-то случилось?
   Вспоминаю, что этот же вопрос задала Доктору Хаусу влюбленная в него ассистентка.
   «– Я не грустный, я сложный, – ответил тот. – Девчонкам это нравится. Когда вырастешь, поймешь…»
   Пока размышляю, ответить ли Насте словами легендарного Доктора, или придумать что-то свое, за меня отвечает Ира:
   – А, по-моему, он не грустный. И очень даже ему идет не слишком часто улыбаться. А то некоторые постоянно улыбаются и хохмят, и через три минуты хочется сбежать…
   Видимо, это относится к кому-то, кого они обсуждали до моего прихода, потому что все трое заговорщицки смеются. А я вспоминаю Пашу – сразу после смены он опять укатил в Москву. Якобы на спектакль, но по-моему, ему просто требуется смена декораций. Я его понимаю. Когда-то и я не мог спокойно высидеть на одном месте больше двух-трех ней. Но теперь все изменилось. «Как жаль, что Паша уехал – думаю с теплотой. – Сейчас его пионерский задор оказался бы очень кстати!»
   – Сереж, расскажи, как ты один раз оказался в квартире девушки, у которой неожиданно из командировки муж вернулся, – просит Настя, обращаясь к администратору, как будто прочитав мои мысли. – Представляешь, Леш, ему пришлось притвориться телефонным мастером…

   Вначале первого ресторан закрывают. На улице у входа пара старушек-дачниц торгует трогательными синими букетиками лобелий и голубых маргариток. Покупаю Ире и Насте по букетику.
   – Холодно, – замечает Настя. Она в короткой маечке и дрожит. С запозданием соображаю – надо было взять из дома джинсовую куртку или свитер. Улыбаюсь, вспомнив цитату из фильма, что смотрел накануне: «Тебе о женщинах надо знать только одно – у них всегда не та температура. Так уж они устроены – большую часть времени они либо слишком холодные, либо слишком горячие. В основном, слишком холодные. Всегда носи с собой свитер или куртку, на случай, если у них забарахлит термостат.
   – А еще что надо о них знать?
   – В ночном клубе согреемся, – смеется Ира. – Завтра же выходной, не забыли? С какого клуба начнем?
   Обнимаю Настю.
   – Что ты делаешь? – спрашивает удивленно.
   – Пытаюсь тебя согреть.
   Не знает, куда деть руки. Обнимаю себя ее руками и думаю: «Как часто приходится вот так – класть чьи-то руки себе на плечи. Возможно, надо лишь подождать, и тебя и так обнимут. А вдруг нет? И торопишься, вечно торопишься, пока снова не остался один…»
   – Так, ты едешь с нами, Леш? – спрашивает Ира.
   – Нет.
   – Почему?
   – Не хочется в толпу.
   – Там и не будет толпы, – шепчет Настя. – А если будет, мы тебя спасем.
   Она говорит «мы», но мне хочется, чтобы она сказала «я». В темноте, в чужом городе, посредине холодной пустой улицы, после нескольких рюмок водки, ее глаза меня гипнотизируют.
   – Хочешь, поехали со мной? – предлагаю вполголоса, чувствуя каждой клеткой теплоту ее хрупкой фигурки. Знаю, что тороплюсь, бегу впереди паровоза… Знаю, что короткого пути к счастью не бывает. И вообще коротких путей нет! Все короткие пути – это самообман, бесконечные удушливые пробки! Но не торопиться и не пытаться срезать углы у меня уже не получается…
   Немного отстраняется, заглядывает в глаза:
   – Ты сейчас шутишь?
   – Разве я похож на человека, который может этим шутить?
   – Похож…
   Вспоминаю, как пару дней назад во время репетиции «бандит» с татуированными до плеч руками бил Глазкова по голове рукояткой пистолета и не рассчитал. Паша едва устоял на ногах, согнулся в три погибели, обеими руками схватился за голову. Мы бросились к нему. Сквозь волосы на макушке сочилась кровь, текла по пальцам, капала в траву… Рану тут же залили перекисью водорода, вызвали скорую, отправили Пашу в больницу. Оттуда вскоре позвонили – рана не глубокая, сотрясения и перелома нет. Хирург поставил скобку, сделал укол. Пашу отвезли домой отдыхать, а сцену досняли с дублером… В тот день я старался не думать о Пашиной травме, но не думать не мог. Может, в веселых «мыльных» сериалах и фильмах про любовь все по-другому, а в странных кровавых историях, где обычно снимаюсь я, какое-то постоянное жертвоприношение. Никогда не знаешь, чем закончится очередной съемочный день, щедрый на драки и убийства. Эта вымышленная реальность лезет в мою жизнь, я принимаю ее правила игры и начинаю торопиться… Нет, я пока не собираюсь писать завещание и все такое… Но там, где можно сэкономить время и срезать угол, я пытаюсь срезать… То, что по-хорошему стоило бы отложить до завтра, я стараюсь получить сегодня! На всякий случай я тороплюсь…

Суббота в яхт-клубе

   – Чего так рано звонишь? – спрашивает.
   – Думал, я последний, кто сегодня еще только поднимается навстречу новому дню, – говорю с улыбкой. – Просто хотел увидеть тебя, услышать твой голос.
   – Ты такой смешной, – смеется. – Я имею в виду твое изображение у меня на экране.
   – А что с ним не так?
   – Голова огромная, а тело маленькое.
   – Забыл тебя предупредить – я теперь такой. Приходится учить слишком много текста – голова не выдерживает, раздувается, как резиновый шарик…
   Беру компьютер в руки, хожу по квартире, верчу веб-камеру туда-сюда, показываю ей, что и как.
   – Приезжай, – предлагаю снова. – Почему ты до сих пор не приехала?
   – У меня сейчас не очень со средствами, – отвечает.
   Можно подумать, я предлагаю ей приехать за свой счет!
   – Это не проблема, – говорю, смеясь.
   Вдруг на экране по заднему плану проскакивает изящная голая девушка. Не успеваю толком ее разглядеть.
   – Девчонку верни, – прошу шутливо.
   – Дусь, он просит, чтобы ты вернулась, – кричит Юля в комнату, повернувшись ко мне затылком.
   Что отвечает Дуся, не слышу. Видимо, что-то смешное – Юля хохочет, звенит в горле невидимым серебряным бубенчиком.
   – Ладно, нам пора, – спохватывается. – Я побежала в душ и собираться. Мы торопимся загород, кататься на Феррари. Ты не пропадай там, герой! Как приедешь в Москву – звони, я с тобой встречусь. Она говорит – «я с тобой встречусь», а не «мы встретимся», как сказал бы на ее месте я. Может, я конечно, ошибаюсь, но, по-моему, подтекст тут такой: «У меня все расписано, дорогой, я девушка нарасхват, но, так и быть, найду для тебя окошечко…» Вдруг понимаю – она так себя и вела со мной на протяжении всего нашего двухмесячного знакомства – «находила окошечки». И не мы встречались, а она со мной встречалась…

   Вызываю такси, еду на водохранилище. Всю дорогу думаю о Юле. Есть девушки, что как будто окружены невидимой стеной. Вы общаетесь, иногда даже очень близко, но ты не можешь пробиться сквозь этот прозрачный железобетон, чтобы стать еще ближе и увидеть дальше. Это не дает покоя. На самом деле ее стена защищает друг от друга вас обоих. Но, снова и снова упираясь лбом в невидимую преграду, бесишься и строишь коварные планы, как ее взорвать…
   Когда машина выскакивает на набережную водохранилища, забываю о Юле. Свинцовая вода успокаивает, как кастрированная кошка, пригревшаяся на груди. С виду вода обжигающе холодна, но я бы все равно искупался, если бы не болело горло.
   В субботу, в ветреный день в яхт-клубе многолюдно. Большинство контейнеров открыто. Там чинят паруса, перекладывают доски виндсерфингов, что-то мастерят, наводят уборку, накрывают на стол к обеду, жарят на мангале шашлыки… У одного из контейнеров двое мужчин подклеивают надутое крыло кайта.
   – Вы что хотите? – заметив, что я наблюдаю, подозрительно спрашивает старший.
   Объясняю, зачем приехал. Он меняется в лице, подходит, протягивает руку.
   – Я Толик, инструктор по кайтингу, а это Серега – тоже инструктор. Катарина говорила, что вы подъедете. Я ждал вас еще в прошлые выходные.
   Его жизнерадостный и подчеркнуто миролюбивый тон не вяжется с тонкими злыми губами и с ледяным потухшим взглядом. Всего один раз я встречал в лице человека такой ярко выраженный контраст. Было это сто лет назад, под Магаданом, в легендарном остроге, называемом в народе «Белый лебедь». Я тогда еще работал корреспондентом гремевшего на всю страну литературно-публицистического еженедельника и оказался в «Белом лебеде», чтобы взять интервью у надзирателя – ветерана, 25 лет надзиравшего за пожизненными и приговоренными к расстрелу заключенными.
   – А сама Катарина где? – спрашиваю, стараясь не смотреть Толику в глаза.
   – Улетела на море с женихом…
   «Вот, значит, как… – думаю. – Хорошо! Я не причинил ей вреда, напрасно я боялся…» И все же мне немного грустно.
   Медленно идем вдоль берега.
   – Спот не очень подходит для начала обучения кайтингу, – объясняет Толик. – Для начинающего нужно мелководье, широкий пляж и отсутствие деревьев, кустарника и больших камней… А у нас, сами видите, какой берег! Неделя тренировок на море, в Хургаде или Крыму, как тут полгода…
   «Да, на море… – думаю, глядя на свинцовую мутную воду водохранилища. – Хотел бы я однажды переехать жить на море. И чтобы синий горизонт, видимый сквозь огромные – во всю стену – окна, был частью этой новой счастливой жизни. И чтобы на причале покачивалась яхта. И чтобы в синем звонком мареве кричали чайки, болтаясь на ветру, как на ниточках. И чтобы хорошая девушка страстно шептала по ночам мое имя, а днем нежилась на солнце в шезлонге у воды…»
   – Если захотите здесь тренироваться, готовьтесь, что будет уносить к городскому пляжу… – бубнит тем временем Толик и делает широкий жест рукой в сторону правого берега, где за рубкой, за серой полосой воды дрожат и расплываются грибки и раздевалки. – Назад только пешком. Я сам тут столько находил пешком в свое время. На начальном этапе освоения кайтинга самое сложное – научиться возвращаться…
   «Да, возвращаться, – мысленно цепляюсь за его слова, вглядываясь в противоположный берег над водой. – Я никогда этого не умел. Хотел, но не получалось. Стоило обернуться, и внутри что-то ломалось, как будто какая-то часть души превращалась в соляной столб…»
   Нас окликают:
   – Толик, иди сюда! Давай-ка выпей с нами! И молодого человека бери.
   Подходим к круглому пластиковому столу, заставленному бутылками и закусками. Высокий загорелый человек в белых шортах, синей футболке поло и белой бейсболке протягивает пластиковые стаканчики с красным вином.
   – Игорь, многократный чемпион мира по гонкам на яхтах, – представляет Толик. – А это Алексей, наш актер.
   Он говорит «наш», и от этого мне немного неловко. Никогда не представлял себя в роли народного любимца. И даже не знаю, что буду делать, если однажды проснусь знаменитым на весь мир. Мне нравится копаться в человеческих судьбах и характерах, нравится, когда фильмы с моим участием смотрят и хвалят. Но жить, как на сцене, в ярком луче софита, не хочу. И терпеть не могу, когда чужие суют нос в мою жизнь, похлопывают по плечу, тыкают и лезут фотографироваться, даже не зная точно, как меня зовут…
   – Я большой поклонник российских сериалов, – говорит яхтсмен.
   Мне кажется, он подтрунивает. Он это чувствует и продолжает доверительно:
   – Честное слово! Какая-нибудь Санта Барбара меня не трогает – там не мои проблемы. А наши сериалы – о наших проблемах. Мне интересно смотреть. Видите? – резко меняет тему, поворачивается спиной. На майке изображена карта Италии со стрелочками морского маршрута.
   – Это Джира д’Италия – недельный переход вдоль восточного побережья, – хвастается он. – Я только что оттуда – очень доволен выступлением. Мы были третьими в общем зачете. С погодой, правда, не повезло – всю дорогу штормило. Для июля это не нормально. Климат меняется. Американские фильмы-катастрофы накаркали нам проблемы… Ну, ладно, что я все о себе? Расскажите лучше, где сейчас снимаетесь?
   «У меня своя Джира д’Италия, – думаю, мысленно боксируя по тяжелому боксерскому мешку под названием „Месть“. – И что периодически покачивает – нормально. Можно сказать, хорошо, для проветривания мозгов и адаптации к суровым условиям шторма. Если под ногами нет шторма, его надо себе придумать…»

Мировое кино

   – Здесь должно быть все очень жестко, – почти кричит, обращаясь к Виталию Старикову. – Это бандитские разборки. Надо давить, наседать, Виталий! Давай, дружище, постарайся, от тебя многое зависит! Если ты не взорвешь эту сцену изнутри, ничего не получится. Ну, попробуй сейчас, пока мы не в кадре, а я тебе скажу, нормально или нет…
   Виталий обескуражено молчит. Он такого не ожидал от Паши. Вероятно, Паша и сам от тебя такого не ожидал, но роль режиссера явно ему по душе.
   – Ладно, Виталий, ты пока можешь походить, порепетировать сам с собой, а мы пройдемся по Родиону. Леш, ты отдаешь себе отчет в том, насколько важна твоя правильная игра в этой сцене? Тебе нельзя упустить инициативу, выпустить из-под контроля ситуацию. Ты понимаешь, что сейчас можешь все потерять. Мой Филипп набирает силу, дышит тебе в затылок, и на кон поставлено все…
   

notes

Примечания

1

2

3

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →