Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 2011 году сыр был самым воруемым продуктом питания в мире.

Еще   [X]

 0 

Террористический акт, захват заложника, бандитизм (Павлик Михаил)

В работе исследуются теоретические и практические вопросы квалификации таких преступлений, как террористический акт, захват заложника, бандитизм, их место среди преступлений против общественной безопасности, а также проблемы разграничения со смежными составами преступлений. Особое внимание уделяется соотношению и соответствию международных правовых актов, направленных на борьбу с рассматриваемыми преступлениями, и национального законодательства.

Для преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов, а также работников правоохранительных органов.

Год издания: 2011

Цена: 399 руб.



С книгой «Террористический акт, захват заложника, бандитизм» также читают:

Предпросмотр книги «Террористический акт, захват заложника, бандитизм»

Террористический акт, захват заложника, бандитизм

   В работе исследуются теоретические и практические вопросы квалификации таких преступлений, как террористический акт, захват заложника, бандитизм, их место среди преступлений против общественной безопасности, а также проблемы разграничения со смежными составами преступлений. Особое внимание уделяется соотношению и соответствию международных правовых актов, направленных на борьбу с рассматриваемыми преступлениями, и национального законодательства.
   Для преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов, а также работников правоохранительных органов.


Михаил Павлик Террористический акт, захват заложника, бандитизм: вопросы теории и практики

   © Μ. Ю. Павлик, 2011
   © ООО «Юридический центр-Пресс», 2011

   Рецензенты:
   Г. В. Овчинникова, кандидат юридических наук, профессор, заслуженный юрист РФ, Почетный работник прокуратуры РФ
   В. Г. Павлов, доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист РФ

Введение

   Современный мир переживает сложный период своего развития. На смену угрозе мировой ядерной катастрофы пришли новые вызовы – такие, как международный терроризм, организованная преступность, наркоторговля, глобальные финансово-экономические кризисы, экологические угрозы и массовые эпидемии. На волне сепаратизма и других проявлений национального и религиозного экстремизма возник целый ряд новых региональных конфликтов, жертвами которых становятся сотни тысяч людей, главным образом среди мирного населения.
   Проблема борьбы с преступностью в Российской Федерации в последнее пятилетие превратилась в одну из первоочередных задач общества, поскольку ее уровень достиг таких пределов, что она стала реально угрожать национальной безопасности России. Наступление криминалитета во всех жизненных секторах общества и государства не встречает должного сопротивления.
   Особую тревогу и беспокойство среди населения нашей страны вызывают такие насильственные преступления против общественной безопасности, как террористический акт, захват заложника и бандитизм. Примером могут служить террористические акты, совершенные в России в сентябре 1999 г., когда террористами были взорваны жилые дома в Москве, Буйнакске, Волгодонске, бесчеловечные акты терроризма с захватом заложников в Москве в театральном центре на Дубровке с 26 по 28 октября 2002 г. и в Северной Осетии в г. Беслане в начале сентября 2004 г. Не менее ужасающими были террористические акты, совершенные 29 марта 2010 г. в московском метро и 24 января 2011 г. в аэропорту Домодедово.
   Современный терроризм практически всегда носит организованный характер, служит элементом системной преступной деятельности. Это – сложный и дорогостоящий способ насилия. Его использование требует организационной подготовки, совершения ряда других преступлений: завладения денежными средствами, приобретения оружия, боеприпасов, вовлечения немалого числа лиц в совершение преступлений террористического характера и т. п. По оценкам российских и зарубежных спецслужб, совокупные расходы в сфере террора составляют ежегодно от 5 до 20 млрд долларов США[1]. Несмотря на достигнутые видимые успехи в борьбе с терроризмом на сегодняшний день, уровень террористической угрозы по-прежнему остается достаточно высок, что, соответственно, требует усиления борьбы с этой угрозой. При этом не вызывает сомнений, что создание эффективной системы противодействия преступности, в том числе и наиболее опасным проявлениям криминальной действительности, невозможно без использования потенциала науки уголовного права.
   Не менее опасными сегодня являются вооруженные преступления, к которым относится бандитизм. Современные банды часто совершают дерзкие нападения, сопровождая свои преступные действия убийствами, поджогами, похищениями людей и т. д. Банды имеют на вооружении автоматическое оружие, взрывные устройства, располагают современными техническими средствами наблюдения и связи, заранее планируют свои преступления и тщательно их готовят. Обычно предметом изучения следствия и суда становятся конкретные нападения вооруженных преступных групп на квартиры, автомобили, обменные пункты валюты, учреждения и организации.
   Вышеуказанные общественно опасные деяния образуют группу наиболее опасных преступлений против общественной безопасности, которая характеризуется рядом специфических признаков, позволяющих рассматривать их не просто как некое множество преступлений, а как определенную совокупность, систему преступлений.
   Политика государства по поддержанию общественной безопасности в значительной степени перестала быть эффективной. Дестабилизация правовых отношений создала угрозу процессам экономического, социально-политического и духовно-нравственного развития страны. Очевидно, что проблемы обеспечения общественной безопасности можно решать лишь на основе системного анализа, с учетом полного спектра криминогенных опасностей, угрожающих личности, обществу и государству.
   Сложившаяся ситуация в сфере обеспечения общественной безопасности предполагает создание модели эффективного организационно-правового воздействия. Такая модель, очевидно, должна включать в себя целый спектр криминологических и уголовно-правовых средств. Однако в доктрине уголовного права не сложилось целостного представления о понятии и механизме уголовно-правового регулирования сферы общественной безопасности.
   На современном этапе развития в результате осмысления особой общественной опасности насильственных преступлений против общественной безопасности свой вклад в теоретические разработки внесли А. А. Абдульманов, П. В. Агапов, Ю. М. Антонян, Г. Ф. Байрак, Н. В. Беляева, С. У. Дикаев, В. П. Емельянов, Г. В. Ищук, М. П. Киреев, В. С. Комиссаров, Д. А. Корецкий, Н. Н. Лапунина, Е. Г. Ляхов, Г. В. Овчинникова, А. В. Павлинов, Т. Д. Пан, А. Ю. Пиджаков, В. П. Ревин, О. Ю. Резепкин, Г. И. Романов, Е. В. Топильская, Т. Д. Устинова и др.
   Проблемы уголовной ответственности за насильственные преступления против общественной безопасности не только были, но и продолжают оставаться одними из тех, современный уровень разработанности которых не удовлетворяет потребностям нормотворческой и правоприменительной деятельности. Не все еще вопросы ответственности за эти преступления, в том числе и общетеоретического характера, были в достаточной мере исследованы, многие получают различную авторскую трактовку, имеется ряд спорных моментов и в понимании признаков отдельных составов и квалификации этих преступлений.
   В работе формулируется понятие общественной безопасности как социальной ценности, так и объекта уголовно-правовой охраны, рассматривается насилие как системообразующий признак насильственных преступлений против общественной безопасности, в авторском варианте представлено правовое регулирование уголовной ответственности за насильственные преступления против общественной безопасности, дается предметный анализ признаков конкретных составов, образующих группу насильственных преступлений против общественной безопасности.
   В монографии осуществлен уголовно-правовой анализ насильственных преступлений против общественной безопасности. Обоснованы и введены новые понятия и определения, которые позволят правильно квалифицировать рассматриваемые преступления. Разработаны основные направления совершенствования уголовного законодательства о насильственных преступлениях против общественной безопасности.

Глава I. Насильственные преступления против общественной безопасности как объекта уголовно-правовой охраны

§ 1. Социально-политическая сущность общественной безопасности

   Российское государство в порядке выполнения возложенной на него социальной функции проводит комплекс стабилизационных мероприятий по обеспечению безопасности граждан, страны в целом. В реализации этих задач право является необходимым средством обеспечения безопасности, вне права невозможно реализовать экономический и духовный потенциал общества, только с помощью права государство имеет возможность контролировать и обеспечивать социальную безопасность. Не случайно во всех документах, посвященных безопасности, в качестве необходимого условия осуществления намечаемых мероприятий называется разработка системы их правового обеспечения[2].
   При формировании концепции общественной безопасности, которая представляет собой систему научно обоснованных и официально принятых взглядов на защиту жизненно важных интересов личности, общества и государства, характер угроз этим интересам и стратегию их защиты, необходимо, в первую очередь, уяснить понятие общественной безопасности. Следует отметить, что как таковая безопасность – явление многогранное, многофакторное и многофункциональное, которое затрагивает все сферы жизни общества, все виды человеческой деятельности в нем.
   В целях выявления содержательной стороны, а также определения системы мер, позволяющих максимально эффективно защитить интересы гражданина и общества, требуется, прежде всего, определить содержание самого понятия безопасность. Данный термин достаточно часто употребляется как в юридической литературе, законах, нормативных правовых актах, так и в средствах массовой информации, быту. Однако до последнего времени исследователями уделялось мало внимания философским и методологическим проблемам безопасности как определенному социальному явлению.
   При разработке этого понятия представляется целесообразным максимально учитывать соответствующие положения Конституции Российской Федерации, действующего Закона Российской Федерации «О безопасности», а также взгляды ученых, представленные в юридической литературе, толкования данной категории в филологическом смысле.
   По С. И. Ожегову, «безопасный» – не угрожающий опасностью, защищающий от опасности; «безопасность» – состояние, при котором не угрожает опасность, есть защита от опасности[3].
   Анализ такого определения безопасности позволяет сделать ряд выводов. Безопасность есть состояние того или иного субъекта (объекта), при котором отсутствует опасность, грозящая существованию; субъект (объект) обладает способностью к устранению, уменьшению возникающей опасности, к защите от действий деструктивных сил. В связи с этим безопасность в филологическом смысле представляет собой состояние, при котором не угрожает опасность; есть защита от опасности[4]. Под опасностью понимается способность причинить какой-нибудь вред, а также угроза жизни и здоровью человека, иным его ценностям[5].
   Проблема предотвращения и устрашения возникающей опасности встает тогда, когда появляется потенциальная опасность для объекта, системы.
   Российская действительность показывает, что в стране существуют условия и причины, порождающие опасность в социально-политической сфере. К ним следует отнести:
   – трудности перехода к рыночной модели экономического развития страны (ухудшение экономического положения весьма широких слоев населения);
   – криминогенное воздействие ряда последствий введения рыночной экономики (возможность получения высоких нетрудовых доходов, резкое имущественное расслоение и т. д.);
   – недостаточно эффективная деятельность государственных структур в сфере социальной, национальной политики, в регулировании межконфессиональных отношений;
   – трудности формирования современной системы социальной профилактики;
   – противоречивость духовной жизни общества, поляризация общественно-политических сил общества, слабость современной системы воспитания и образования в стране[6].
   Эти и другие причины стимулируют массовые действия различных социальных групп и слоев, которые нередко представляют значительную общественную опасность.
   Статья 13 Конституции Российской Федерации запрещает создание и деятельность общественных объединений, цели или действия которых направлены на насильственное изменение основ конституционного строя и нарушение целостности Российской Федерации, подрыв безопасности государства, создание вооруженных формирований, разжигание социальной, расовой, национальной и религиозной розни.
   Данное конституционное положение четко определяет правовые «границы» деятельности политических, общественных организаций, социальных групп и слоев.
   На законодательном уровне определение понятия «безопасность» впервые было сформулировано в Законе РСФСР от 18 марта 1992 г. «О безопасности». Статья 1 определяет безопасность как состояние защищенности жизненно важных интересов личности, общества и государства от внутренних и внешних угроз. Примерно такое же содержание понятия безопасности закреплено и в Федеральном законе от 18 ноября 1994 г. «О пожарной безопасности». В Федеральном законе от 13 октября 1995 г. «О государственном регулировании внешнеторговой деятельности» сказано: «Экономическая безопасность – это состояние экономики, обеспечивающее достаточный уровень социального, политического и оборонного существования и прогрессивного развития Российской Федерации, неуязвимость и независимость ее экономических интересов к возможным внешним и внутренним угрозам и воздействиям». Федеральный закон от 9 января 1996 г. «О радиационной безопасности населения» в ст. 1 определяет радиационную безопасность населения как «состояние защищенности настоящего и будущего поколения людей от вредного для их здоровья воздействия ионизирующего излучения».
   По мнению А. В. Павлинова в соответствии с Законом РФ «О безопасности» виды безопасности отличаются по трем параметрам: по объекту защиты; средствам защиты и по характеру угроз. По объекту защиты действующее законодательство устанавливает безопасность личности, общества и государства[7].
   Безопасность личности – это такое состояние и условия жизни личности, при которых реализуются ее права и свободы, закрепленные в Конституции Российской Федерации. Личность – ее права и свободы, относятся к основным объектам и субъектам национальной безопасности. Основные конституционные права личности – это право на жизнь, свободу и личную неприкосновенность, неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, неприкосновенность жилища, свободу мысли и слова, право собираться мирно, без оружия, проводить митинги, собрания, шествия и пикетирование, право на охрану здоровья и медицинскую помощь, на судебную защиту своих прав и свобод[8]. Среди угроз безопасности личности на первое место, как показывают социологические опросы, выходят угрозы безопасности жизни, здоровья, имуществу граждан от преступных посягательств.
   Безопасность общества означает защиту его материальных и духовных ценностей от внешних и внутренних угроз, а также предполагает наличие общественных институтов, правовых норм, развитых форм общественного сознания, гарантирующих реализацию и защиту этих условий. Наиболее реальные и значительные угрозы безопасности российского общества – это организованная преступность, причем в наиболее опасных формах (бандитизма, преступных сообществ и т. п.), экологическая опасность, угрозы стихийных бедствий, аварий и катастроф.
   Безопасность государства – это безопасность конституционного строя, суверенитета и территориальной целостности государства, как самых главных основ существования и деятельности государства. Основными угрозами выступают следующие: внешняя угроза в виде агрессии, национально-территориальные споры внутри страны, посягательства на суверенитет государства в целом со стороны субъектов федерации, акции антигосударственного характера, организованная преступность, коррупция и т. п. В то же время безопасность государства означает бесперебойную и эффективную деятельность государственной власти и управления страной, обеспечивающая гражданам необходимые условия для жизни, развития и самовыражения, гарантии их гражданских прав и свобод, социальную защищенность.
   В соответствии со ст. 13 Закона РФ «О безопасности» с точки зрения предметной сферы социальную безопасность можно рассматривать как общественную (узкий смысл), государственную, информационную, экономическую и другие виды безопасности[9].
   В зависимости от субъектов безопасность можно подразделить на такие ее виды, как личная, коллективная, общественная, государственная (национальная) и международная. Содержание каждого вида безопасности характеризуется своими особыми средствами и методами ее обеспечения.
   В настоящее время в Российской Федерации принимаются законы о конкретных видах безопасности и даются их определения. Например, Концепция национальной безопасности, утвержденная Указом Президента РФ 17 декабря 1997 г., представляет собой систему взглядов на обеспечение в Российской Федерации безопасности личности, общества и государства от внешних и внутренних угроз во всех сферах жизнедеятельности. Под национальной безопасностью Российской Федерации понимается безопасность ее многонационального народа как носителя суверенитета и единственного источника власти в Российской Федерации.
   В доктрине информационной безопасности РФ ее понятие определяется, как состояние защищенности РФ, ее национальных интересов в информационной сфере, определяющихся совокупностью сбалансированных интересов личности, общества и государства.
   В соответствии с Федеральным законом Российской Федерации «О пожарной безопасности», она трактуется как «состояние защищенности личности, имущества, общества и государства от пожаров»[10].
   Федеральный закон РФ «Об основах охраны труда в Российской Федерации» и понятие безопасные условия труда трактуются как условия труда, при которых воздействие на работающих вредных или опасных производственных факторов исключено либо уровни их воздействия не превышают установленные нормативы.
   Таким образом, анализ законодательного определения понятия безопасности в различных нормативных актах позволяет сделать по крайней мере два вывода: во-первых, безопасность определяется как некое социальное явление со всеми присущими ему свойствами и, во-вторых, она воспринимается как существенное, важное социальное благо, к сохранению и поддержанию которого государство и общество предпринимают всесторонние меры.
   Функциональная характеристика безопасности не может быть сведена лишь к защищенности определенных ценностей. Безопасность – явление полифункциональное. И поэтому справедливо отмечают В. Серебрянников и А. Хлопьев такие важнейшие свойства и функции безопасности, как снижение, ослабление, устранение и предупреждение опасности и угрозы[11]. Следовательно, когда мы говорим о безопасности того или иного элемента, мы имеем в виду не только защищенность данного элемента от источников опасности, но и предупреждение и устранение опасности для него, а также поддержание такого уровня его защищенности, который является достаточным для нормального функционирования соответствующего элемента.
   В современной литературе безопасность нередко рассматривается не как предмет исследования и защиты, а как определенное свойство предмета. Такой подход логично приводит к выводу, что «существует не безопасность, а предметы, ею обладающие»[12]. Из этого можно сделать вывод, что безопасность не может рассматриваться как реально существующее явление объективного мира. Однако, как нам представляется, отрицание за безопасностью как определенным явлением объективного характера основано на ограничительном толковании реальности как отражении только лишь предметов материального мира, но никак не явлений, не имеющих материальной формы выражения. Между тем объективная реальность «включает в себя различные материальные объекты, их свойства, пространство, время, движение, законы, различные общественные явления – производственные отношения, государство, культуру и т. п.»[13]. Тем более, что в одном случае то или иное явление в силу многообразия и взаимосвязи окружающего мира может выступать в качестве свойства другого предмета или явления, а в другом случае – в качестве предмета или явления, имеющего свои самостоятельные свойства. Все зависит от определения объекта исследования и применяемых при этом методов. Ю. А. Демидов справедливо отмечает, что «объектом оценки могут быть явления объективной действительности, или их отдельные стороны, или их отражение, а также оценки»[14]. Поэтому тот же В. П. Тихий приходит к выводу о том, что «отражая в субъективной форме реально существующее, понятие «безопасность» является объективным по содержанию»[15]. Следовательно, безопасность как явление есть такая же объективная реальность, как и любой предмет, обладающий физической формой. В последующем в своей работе мы будем исходить именно из такой оценки безопасности.
   Как ранее уже отмечалось, безопасность как явление носит полифункциональный характер. Как социальная ценность общества, безопасность есть деятельность значительного числа различных субъектов, а как определенная социальная потребность она является целенаправленным результатом этой деятельности. Более того, безопасность является неотъемлемым условием существования личности, общества и государства и выступает гарантом возможности дальнейшего прогрессивного развития этих элементов.
   На наш взгляд, безопасность должна рассматриваться как реально существующее явление объективного мира, поскольку объективная реальность «включает в себя различные материальные объекты, их свойства, пространство, время, движение, законы, различные общественные явления – производственные отношения, государство, культуру и т. п.»[16]. Поэтому безопасность как явление есть такая же объективная реальность, как и любой предмет, обладающий физической формой.
   По мнению профессора В. С. Комиссарова, «с содержательной стороны безопасность как социальная ценность характеризуется состоянием защищенности жизненно важных интересов личности, общества и государства от негативных последствий явлений социального, природного или техногенного характера, а также поддержанием такого уровня этой защищенности, которая является достаточной для их нормального функционирования»[17].
   Однако законодатель не дает определения общественной безопасности, хотя эта категория широко используется в Конституции Российской Федерации и действующем законодательстве.
   Например, общественная безопасность, выступает как юридическая категория для определения сферы деятельности органов государства, в частности правоохранительных органов, выделяется в качестве родового и непосредственного объекта посягательства конкретных видов преступлений и административных деликтов[18].
   В юридической литературе на понимание общественной безопасности высказаны различные взгляды. В этой связи анализ ведущихся в научной литературе дискуссий говорит о том, что не выработан единый подход к пониманию общественной безопасности.
   В праве общественная безопасность определяется как «система общественных отношений и юридических норм, регулирующих эти отношения в целях обеспечения общественного спокойствия, неприкосновенности жизни и здоровья населения, нормального труда и отдыха граждан, нормальной деятельности государственных и общественных организаций, учреждений и предприятий[19].
   Именно указанное понятие общественной безопасности трактует ее как социальную безопасность, понятие которой и дается в действующем Законе РФ «О безопасности». Однако в этом понятии нет юридического содержания, а именно это определение общественной безопасности не наполнено юридическими составляющими. В этой связи иные авторы трактуют общественную безопасность с юридических позиций.
   Г. А. Туманов и В. И. Фризко под общественной безопасностью понимают «совокупность опосредованных источниками повышенной опасности отношений, регулируемых юридическими, техническими и организационными нормами в целях предотвращения и устранения угрозы жизни и здоровью личности, материальным ценностям и окружающей среде»[20].
   В учебном пособии М. С. Гринберга сказано: «Общественная безопасность как вид социалистических общественных отношений являет собой систему социального взаимодействия людей, обеспечивающего удерживания технических систем в упорядоченном, безопасном состоянии – выработку, внедрение и фактическое использование средств подавления движения данных сил к наименьшему порядку (максимуму энтропии), а преступное посягательство на эти отношения – неиспользование либо недостаточное (неправильное) использование данных средств»[21]. В. И. Ткаченко полагает, что «родовым объектом рассматриваемых преступлений является общественная безопасность как совокупность общественных отношений, обеспечивающих безопасное использование источников повышенной опасности, безопасное проведение разработки недр земли, строительства, безопасное и надлежащее пользование оружием, боеприпасами и взрывчатыми веществами»[22]. По мнению В. П. Тихого, общественная безопасность как объект преступлений «представляет собой определенную систему социалистических общественных отношений, обеспечивающих предотвращение и устранение общей опасности насильственного причинения вреда правоохраняемым интересам в целом, гарантирующих тем самым их устойчивость и надежность»[23]. Г. Ф. Фортун определил, что общественная безопасность – это такое состояние общественных отношений, при котором отсутствует опасность для значительного числа людей и нормального функционирования основных институтов общества (предприятий, организаций, учреждений и т. п.)[24].
   В данном определении авторы выделяют объекты общественной безопасности – жизнь и здоровье людей, материальные ценности и окружающую среду. В то же время они говорят о том, что отношения общественной сезонности регулируются кроме правовых, еще и нормами техническими, и организационными.
   И с этим нельзя не согласиться, ибо там, где деятельность – там человек, а значит, возможны ошибки, упущения, нарушения, порой явные злоупотребления. Поэтому, говоря о технических организационных нормах, можно отметить, что они в конечном итоге имеют юридический характер. В связи с этим некоторые ученые, например В. С. Комиссаров, связывают общественную безопасность с двумя формами деятельности людей, имеющей две составляющие – соблюдение общих правил безопасности и соблюдение специальных правил безопасности. Отсюда посягательства на эти две составляющие общественной безопасности и образуют две группы преступлений против общественной безопасности: преступления, нарушающие общие правила безопасности (терроризм, бандитизм, захват заложников и т. п.), и преступления, нарушающие специальные правила безопасности (правила производства определенных работ или правила обращения с общеопасными предметами). В более широком плане, на наш взгляд, следует говорить не только о правовом, но в целом о юридическом обеспечении проблемы безопасности. Любые отклонения в системе юридического обеспечения безопасности человека могут быть настолько существенными, что способны сами создавать угрозу безопасности. Тем самым можно говорить о двух относительно самостоятельных вещах: о юридическом обеспечении безопасности и о юридической безопасности. Оба эти понятия можно объединить более общим институтом юридической безопасности.
   Таким образом, можно сделать вывод, что подавляющая часть авторов связывает понятие общественной безопасности либо с нарушением правил взаимодействия людей с техническими системами, либо с нарушением правил обращения с общеопасными предметами. При таком подходе на первый план выдвигается «технический» характер общественной безопасности, а ее содержательная сторона зачастую остается вне поля зрения исследователей и правоприменителей.
   На наш взгляд, общественная безопасность как социальное явление носит более сложный и многоаспектный характер. Об общественной безопасности как самостоятельном, системном понятии следует говорить не только в тех случаях, когда нарушается специальная безопасность, обусловленная повышенно-опасными свойствами отдельных производств или предметов, но и когда речь идет об общих правилах безопасности, принятых в обществе. При этом под общими правилами безопасности понимаются установленные в целях предупреждения насильственных способов разрешения социальных конфликтов правила поведения, которые обязательны для всех членов общества и которыми они обязаны руководствоваться во всех сферах жизнедеятельности. Общие правила безопасности, лежащие в основе всего спектра взаимоотношений членов общества, распространяются и на локальные или профессиональные сферы деятельности. Таким образом, общественная безопасность имеет две составляющие – соблюдение как общих правил безопасности, так и специальных. Посягательства на них образуют две группы преступлений: преступления, нарушающие общие правила безопасности (терроризм, бандитизм, захват заложника и т. п.), и преступления, нарушающие специальные правила безопасности (правила производства определенных работ, правила обращения с общеопасными предметами).
   Таким образом, общественная безопасность представляет собой совокупность общественных отношений, в рамках которых осуществляются безопасная жизнедеятельность граждан, общества, нормальные условия деятельности учреждений, предприятий, граждан при производстве различного рода работ и в процессе обращения с общеопасными предметами.
   Характерными и существенными признаками общественной безопасности являются: во-первых, обеспечение безопасности неопределенного круга правоохраняемых интересов (личности, имущества, деятельности социальных институтов и т. д.), во-вторых, обеспечение неприкосновенности жизни и здоровья личности, в-третьих, комплексный характер, позволяющий обеспечивать охрану других социальных благ, и, в-четвертых, тесная взаимосвязь и взаимозависимость составляющих элементов.

§ 2. Общественная безопасность как объект уголовно-правовой охраны

   В уголовном праве общественная безопасность как объект уголовно-правовой охраны в наиболее общем виде представляет собой определенную совокупность общественных отношений, в рамках которой обеспечиваются безопасные условия жизни общества. В этом смысле она является не только одной из потребностей общества, но и общим благом, общей ценностью, в сохранении и развитии которых заинтересованы и государство, и общество, и граждане. Главную ответственность за состояние безопасности в обществе несет, прежде всего, государство. Именно оно формирует систему обеспечения общественной безопасности, под которой следует понимать совокупность мер политического, правового, экономического, организационного, научно-технического и иного характера. Данная система имеет своей основной задачей поддержание социально приемлемого уровня. Она включает в себя правовые, технологические и организационные нормы, а также специальные правила безопасности.
   Перед тем как рассмотреть конкретное содержание общественной безопасности как объекта уголовно-правовой охраны, нам представляется необходимым сделать несколько предварительных оговорок, связанных с нашим представлением о понятии объекта преступления и о его структурных элементах.
   В философии под объектом (от лат. objectum – предмет) понимают то, что противостоит субъекту, т. е. сознанию, внутреннему миру, как действительное, как часть внешнего мира[30]. Исходя из этого определения, можно понять, что объект это определенная часть объективной реальности, которая находится во взаимодействии с субъектом, причем выделение объекта познания осуществляется при помощи форм практической и познавательной деятельности. «Объект преступления – есть тот необходимый признак состава преступления, который в значительной мере определяет природу данного преступления и степень его общественной опасности»[31]. В уголовно-правовом смысле под объектом преступления принято понимать общественные отношения, охраняемые уголовным законом[32].
   Наряду с господствующей концепцией, согласно которой объектом преступления признаются общественные отношения, в науке уголовного права высказаны и другие точки зрения. Одна из них принадлежит крупнейшему представителю российской науки уголовного права дореволюционного периода Н. С. Таганцеву «Преступление как специальный вид правонарушения, – писал он, – является посягательством на юридические нормы, признанные и охраняемые государством, и притом или в их отдельном, единичном бытии, или в их сочленении, в форме юридических институтов. Поэтому, говоря об объекте, на который направляется преступление, мы подразумеваем под ним именно эти нормы или институты права, или, обобщая еще более, юридический порядок, существующий в данном обществе»[33]. По мнению А. В. Наумова, реанимирующего идеи русской (дореволюционной) уголовно-правовой науки, под «юридической нормой в ее реальном бытии» Н. С. Таганцев понимал реальное содержание блага (интереса), охраняемого уголовным законом от преступных посягательств, и именно ему принадлежит заслуга в преодолении узконормативного подхода к определению объекта преступления[34].
   Согласно другой точке зрения самостоятельным объектом следует признавать людей, орудия, средства производства и другие материальные ценности. Одним из первых, кто предложил рассматривать людей как объекты посягательств на жизнь и телесное здоровье человека, был академик В. Н. Кудрявцев[35]. Придерживаясь этого мнения, Ю. А. Демидов отмечал, что охраняемое общественное отношение выступает в уголовном праве как:
   – государственное общественное установление;
   – субъект общественного отношения;
   – государственный или общественный интерес;
   – субъективное право или личный интерес.
   Человек как индивид, его жизнь, здоровье, свобода, честь и достоинство, считает Ю. А. Демидов, являются особым объектом охраны от преступных посягательств[36].
   «Многие составы преступлений, – писал А. А. Пионтковский, – построены так, что при характеристике объекта в них указаны не общественные отношения, а их элементы или материальное, имущественное выражение соответствующих общественных отношений… или субъекты этих отношений»[37]. Отождествляя в своих работах непосредственный объект и предмет преступления, он отмечал: «Высказывания, что различие общего объекта (как общественного отношения) и непосредственного объекта (который в большинстве случаев не есть общественное отношение) научно несостоятельны, так как не соответствуют отношению рода и вида, неубедительны. Отношение между объектом преступления как общественным отношением и непосредственным объектом преступления следует рассматривать в плоскости взаимоотношения категорий материалистической диалектики – сущности и явления. Непосредственный объект преступления – это предмет воздействия преступника, который мы можем непосредственно воспринимать… Общественное отношение как объект преступления – это то, что стоит за непосредственным объектом и что еще необходимо вскрыть, чтобы более глубоко понять истинное общественно-политическое значение рассматриваемого преступления»[38].
   Рассуждая в этом направлении, Г. П. Новоселов выдвигает свою оригинальную трактовку, согласно которой объект преступления – тот, против кого оно совершается, т. е. отдельные лица или какое-то множество лиц, материальные или нематериальные ценности которых, будучи поставленными под уголовно-правовую охрану, подвергаются преступному воздействию, в результате чего этим лицам причиняется вред или создается угроза причинения вреда[39]. «Преступление, – считает Г. П. Новоселов, – причиняет или создает угрозу причинения вреда не чему-то (благам, нормам права, отношениям и т. п.), а кому-то, и, следовательно, как объект преступления нужно рассматривать не что-то, а кого-то»[40]. Как видно, в структуру объекта автор включает не только людей (отдельных лиц или их множество), т. е. фактически отождествляет его с процессуальной фигурой потерпевшего, но и предмет преступления – определенные материальные и нематериальные ценности этих лиц. Признать обоснованными данные рассуждения нельзя. Их несостоятельность проявляется хотя бы в том, что становится невозможно разграничить отдельные преступления между собой, к примеру, бандитизм с другими смежными составами. Объектом преступления не могут быть материальные предметы и тем более люди (потерпевшие), поскольку смешение данных понятий нивелирует их сущность и значение[41]. В новейшей уголовно-правовой литературе по проблемам Общей части уголовного права, отмечает Н. А. Лопашенко, отчетливо прослеживается тенденция по пересмотру традиционного понимания объекта преступления и, безусловно, она заслуживает внимания[42]. Действительно, объекты не всех преступлений можно определить через общественные отношения. В некоторых случаях объектами преступлений выступают не сами общественные отношения, а их структурные элементы, но не материальные ценности и участники (субъекты), а интересы участников соответствующих общественных отношений (например, интересы правосудия, интересы службы в коммерческих и иных организациях и т. д.). В этом смысле интерес можно определить как объективную причину, лежащую в основе непосредственных побуждений участвующих в социальной деятельности субъектов по сохранению и изменению условий их существования и дальнейшего развития. «Общественные отношения, – пишет Л. Д. Гаухман, – существуют объективно и проявляются как интересы. Соотношение этих категорий как сущности и явления предельно точно определено в положении, согласно которому экономические отношения каждого данного общества проявляются, прежде всего, как интересы»[43]. Следовательно, понятия «общественные отношения», «объект уголовно-правовой охраны», «интерес» в уголовном праве можно употреблять как равнозначные, как синонимы[44].
   Таким образом, под объектом преступления следует понимать охраняемые уголовным законом общественные отношения, а равно интересы[45] субъектов соответствующих отношений, на которые посягает лицо, совершающее преступление, и которым в результате совершения преступного деяния причиняется или может быть причинен существенный вред.
   УК РФ установил приоритеты объектов уголовно-правовой охраны на основании иерархии их ценности. В соответствии с ч. 1 ст. 2 УК РФ это права и свободы человека и гражданина, собственность, общественный порядок и общественная безопасность, окружающая среда, конституционный строй Российской Федерации, мир и безопасность человечества.
   УК РФ содержит новую структуру с делением Особенной части не только на главы, но и на разделы, объединяющие отдельные главы. Исходя из структуры действующего УК, следует говорить о четырехступенчатой классификации объектов (общий, родовой, видовой, непосредственный). Поэтому, вопрос об объекте преступления применительно к нашему исследованию необходимо решать на основе новой классификации объектов преступления, установленной в Особенной части УК.
   В связи с этим об общественной безопасности как объекте уголовно-правовой охраны можно говорить, имея в виду различные границы ее содержания. Когда речь заходит о характере общественных отношений, являющихся объектом посягательств преступлений, предусмотренных разделом IX УК (общественная безопасность в широком смысле слова), то под ней понимают совокупность общественных отношений, направленных на обеспечение и поддержание безопасных условий функционирования общества и общественного порядка, здоровья населения и общественной нравственности, экологической безопасности, безопасности движения. В случаях, когда речь идет о видовом объекте преступлений, предусмотренных в главе 24 (общественная безопасность в узком смысле слова), то в безопасные условия жизни общества обычно включают совокупность общественных отношений по обеспечению неприкосновенности жизни и здоровья граждан, имущественных интересов физических и юридических лиц, общественного спокойствия, нормальной деятельности государственных и общественных институтов.
   И, наконец, при определении содержания общественной безопасности необходимо исходить из понимания ее не как единичного отношения, а как совокупности общественных отношений.
   На основе такой системы связанных между собой узловых категорий структуры состава объекта преступления общественная безопасность как объект уголовно-правовой охраны в наиболее общем виде представляет собой определенную совокупность общественных отношений, регулирующих безопасные условия жизни общества. Отсюда общественная безопасность является общим благом, в сохранении и развитии которого заинтересовано прежде всего государство. Оно формирует систему обеспечения общественной безопасности (меры политического, правового, экономического и иного характера) для поддержания социально приемлемого уровня общественной безопасности. Так, Федеральный закон «О защите населения и территорий от чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера» определяет общие для Российской Федерации организационно-правовые нормы в области защиты граждан Российской Федерации, иностранных граждан и лиц без гражданства, находящихся на территории России, всего земельного, водного, воздушного пространства в пределах Российской Федерации или ее части, объектов производственного и социального назначения, а также окружающей природной среды от чрезвычайных ситуаций природного и техногенного характера.
   Виновные в невыполнении или недобросовестном выполнении законодательства Российской Федерации в области защиты населения и территорий от чрезвычайных ситуаций, создании условий и предпосылок к возникновению чрезвычайных ситуаций, непринятии мер по защите жизни и сохранению здоровья людей и других противоправных действиях, должностные лица и граждане Российской Федерации несут дисциплинарную, административную, гражданско-правовую и уголовную ответственность, а организации – административную и гражданско-правовую ответственность в соответствии с действующим законодательством.
   В уголовном праве система обеспечения общественной безопасности носит нормативный характер, означающий, что при помощи общих правил общество реализует свою потребность в утверждении нормативных начал, охватывающих все сферы социальной жизни и призванных обеспечивать надлежащий уровень организованности общественных отношений.
   Нормативность в сфере уголовного принуждения (запрета) включает в себя правовые, технологические и организационные нормы, а также специальные правила безопасности.
   Таким образом, отношения общественной безопасности имеют в качестве своих структурных элементов субъекты, предмет и социальную связь между субъектами по поводу определенного предмета. Социальная связь между субъектами выражает содержание общественных отношений.
   Субъектами отношений общественной безопасности являются государство, органы, его представляющие, группы людей, коллективы и отдельные граждане. Отношения общественной безопасности могут складываться таким образом, что с одной стороны участниками этих отношений могут быть государство и его органы, а с другой – граждане. Но они могут быть и более сложными: государство – группа лиц, группа лиц – гражданин, гражданин – гражданин и т. д. Нарушающей стороной в конечном итоге может выступать и государство в лице его органов, коллективы и группы людей, физические и юридические лица (последние в уголовном праве не могут быть субъектами преступления). В постановлениях Конституционного Суда РФ от 11 марта 1996 г. и от 1 декабря 1997 г. определено содержание конституционного института ответственности государства в виде более полного по объему возмещения ущерба в результате техногенных аварий и катастроф на основе закона в виде комплекса компенсационных выплат и льгот при реализации ряда прав (на пенсию, на жилье, на охрану здоровья и др.).
   Следует отметить, что Россия признала юрисдикцию Страсбургского суда 5 мая 1998 г., присоединившись к Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод. С тех пор решения по искам российских граждан выполнялись всего два раза.
   7 мая 2002 г. Европейский суд впервые удовлетворил иск гражданина РФ к собственному государству. Истцом выступал житель города Шахты Ростовской области А. Бурдов. В 1986–1987 гг. он участвовал в ликвидации последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС и в 1991 г. получил право на компенсацию за ущерб здоровью, однако деньги ему были выплачены с большой задержкой. Судьи в Страсбурге признали нарушение Россией ряда положений Европейской конвенции по правам человека и постановили выплатить истцу в качестве компенсации 3 тыс. евро.
   15 июня 2002 г. Европейский суд удовлетворил иск гражданина России о нарушении прав человека в ходе следствия и суда. Истцом выступил В. Калашников, бывший глава Северо-Восточного акционерного банка. В 1995 г. он был арестован по обвинению в обмане, присвоении и растрате денег, злоупотреблении служебным положением и подделке документов. В 2000 г. Калашников был оправдан и обратился в суд ЕС с жалобой на условия содержания в российских СИЗО: он провел более четырех лет в камере площадью 17 м в обществе 24 человек, среди которых были больные туберкулезом и другими болезнями. В результате Калашников заразился грибковым заболеванием. Страсбургский суд признал, что в России нарушаются права человека при содержании подозреваемых под стражей до и во время суда, и обязал государство выплатить истцу 8 тыс. евро. В настоящее время в производстве Страсбургского суда находится более 7500 аналогичных исков граждан РФ[46].
   Заметим, что за последние годы институт правовой ответственности государства, его органов обновился и стал играть заметную роль в становлении и функционировании в России правового государства. Об этом, в частности, свидетельствуют многие положения Уголовного, Гражданского, Административного и других кодексов Российской Федерации, устанавливающих соответствующую ответственность. Вместе с тем правовая основа ответственности государства, его органов в защите прав граждан, особенно в пресечении актов терроризма, еще недостаточна. Ныне действующая Конституция РФ 1993 г. практически не содержит норм, устанавливающих общие основы правовой ответственности государства. Для создания надежной конституционной основы такой ответственности целесообразно, на наш взгляд, дополнить Конституцию РФ главой, специально посвященной ответственности государства, и закрепить в ней исходные положения этой ответственности.
   Предметом общественных отношений как объекта уголовно-правовой охраны с учетом замечания, сделанного нами ранее, является все то, по поводу чего или в связи с чем существует само это отношение. Применительно к преступлениям против общественной безопасности в специальной литературе предметом как структурным элементом общественного отношения признается общественная безопасность. Например, В. П. Тихий пишет: «Причем общественная безопасность как раз и выступает в качестве того блага, по поводу которого и в связи с чем существует система общественной безопасности, т. е. общественная безопасность является предметом и отношений, выступающих объектом рассматриваемых нами преступлений»[47]. С учетом ранее сделанного замечания о характере предмета мы полагаем, что данная точка зрения является обоснованной.
   Общественная безопасность как предмет, по поводу которого собственно и существуют отношения общественной безопасности, представляет собой важное социальное благо. Его социальная функция выражается в том, что, отражаясь в общественной психологии, общественном сознании, общественная безопасность ассоциируется с определенным уровнем уверенности граждан общества в защищенности общества и конкретного гражданина от общественно опасных посягательств, неприкосновенности основных социальных благ общества. Чем больше реальные усилия общества и государства по обеспечению системы общественной безопасности, тем более уверенно чувствуют себя граждане в процессе вступления в различные социальные связи.
   Достаточно сложным, но одновременно и весьма важным, является вопрос об объеме этого понятия, иначе говоря, об определении круга отношений, охватываемых понятием общественной безопасности.
   Ранее при определении понятия общественной безопасности мы отмечали, что общественная безопасность в широком смысле слова (как родовой объект) включает в себя безопасные условия функционирования общества и общественного порядка, здоровья населения и общественной нравственности, экологическую безопасность, безопасность движения и безопасность компьютерной информации. Следовательно, отношения общественной безопасности как родового объекта посягательства носят сложный характер и включают в себя разнообразный комплекс отношений, связанных с обеспечением охраны личности, материальных ценностей, деятельности социальных институтов, окружающей среды и т. д.
   Диалектическая взаимосвязь объекта уголовно-правовой охраны и последствий, проявляющаяся, в частности, через способ совершения преступления, обусловливает и сложный комплексный характер последствий, которые наступают в результате совершения преступлений, посягающих на общественную безопасность. Данные преступления, будь то транспортные, экологические или собственно преступления против общественной безопасности неразрывно связаны с причинением физического, материального, организационного и иного вреда гражданам, социальным институтам общества, окружающей природной среде. Однако это утверждение отнюдь не означает, что при совершении этих преступлений обязательно должен причиняться весь спектр указанного вреда и всем указанным благам. Личность, материальные ценности, деятельность социальных институтов, окружающая среда и т. д. не являются обязательными объектами посягательства каждого из преступлений против общественной безопасности. В зависимости от конкретных обстоятельств совершения преступления и его вида ущерб может носить различный, нередко комбинированный характер, и причиняться он будет не всем, а лишь отдельным указанным социальным благам. Вместе с тем в любом случае причинение физического, материального или иного вреда при совершении преступлений против общественной безопасности безотносительно к конкретным формам ее проявления «смазывается» понятием единого последствия в виде нарушения общественной безопасности.
   Нарушение общественной безопасности и выступает в качестве того последствия, которое наступает всегда при совершении преступлений против общественной безопасности. Следовательно, общественная безопасность и является тем самым объектом, которому всегда причиняется определенный вред при совершении соответствующих преступлений. Никаких дополнительных объектов в виде личности, собственности и т. п. здесь быть не может, поскольку законодатель формулирует объективную сторону преступлений против общественной безопасности таким образом, чтобы она охватывала указанный разнообразный, комплексный вред. Поэтому совершенно справедливым является вывод, сделанный А. И. Коробеевым применительно к объекту транспортных преступлений (общественные отношения в сфере безопасного функционирования транспорта), об ошибочном представлении о существовании дополнительных объектов транспортных преступлений[48]. По нашему мнению, с полным основанием такой же вывод можно сделать в отношении всех преступлений, посягающих на общественную безопасность.
   Вывод об отсутствии при посягательствах на общественную безопасность дополнительного объекта подтверждается и анализом характера механизма причинения вреда отношениям общественной безопасности. Специфика данного механизма выражается в том, что без нападения не может быть бандитизма, без насилия не может быть захвата заложника, без причинения тяжкого или средней тяжести вреда здоровью или причинения крупного ущерба не может быть нарушения правил безопасности движения и эксплуатации железнодорожного, воздушного или водного транспорта и т. д. Если соответствующие последствия не наступают или отсутствует угроза их наступления, то такие деяния нельзя рассматривать как преступления против общественной безопасности, а в некоторых случаях и вообще как преступления. В свою очередь без причинения вреда личности, материальным ценностям и т. п. не может быть нарушения общественной безопасности как социального блага, выступающего в качестве предмета соответствующих отношений. Исключением в этом плане является лишь умышленное причинение смерти, которое вследствие его специфического характера и, прежде всего, особой ценности объекта посягательства требует самостоятельной оценки[49].
   Третьим составным элементом объекта преступлений против общественной безопасности является социальная связь (взаимные права и обязанности, реализующиеся в соответствующей деятельности) между субъектами по поводу определенного предмета. Социальная связь как содержание отношений есть определенное взаимодействие, определенная взаимосвязь между субъектами, и, следовательно, она неразрывно связана с деятельностью людей, поскольку только через нее она может найти свое выражение. Существенными признаками социальной связи являются, во-первых, обязанность определенного поведения соответствующих субъектов и, во-вторых, общественно полезный характер деятельности. В отношениях общественной безопасности совместная деятельность людей направлена на создание системы безопасности общества, обеспечение безопасных условий его жизнедеятельности, которые бы позволили беспрепятственно реализовать свой положительный потенциал составляющим элементам общества.
   В. П. Тихий, отмечая основную характерную особенность социальной связи в отношениях общественной безопасности, формулирует ее как «определенный защитный механизм интересов общества и правоохраняемых интересов граждан»[50]. Соглашаясь в целом с таким подходом, мы не можем не отметить необоснованно зауженных границ источника опасности, для защиты от которого собственно и создается названный механизм. По нашему мнению, в преступлениях против общественной безопасности источником опасности для общества выступают не только общеопасные источники (транспорт, оружие и т. д.), но и поведение людей, обусловленное нарушением общих правил безопасности, соблюдение которых является обязанностью каждого члена общества.
   Таким образом, характер отношений общественной безопасности как родового объекта посягательства включает в себя отношения безопасных условий функционирования общества и общественного порядка, здоровья населения и общественной нравственности, экологической безопасности, безопасности движения и информационной безопасности. Преступления в указанных сферах неразрывно связаны с причинением физического, материального, организационного либо иного вреда гражданам, собственности, окружающей природной среде, деятельности социальных институтов. Без причинения вреда названным ценностям не может быть нарушения общественной безопасности как социального блага.

§ 3. Насилие как системообразующий признак преступлений против общественной безопасности

   Насилие в современном мире становится традиционным и популярным методом разрешения всех политических, межнациональных и даже межрелигиозных конфликтов. Примеров этому в мировой практике столь много и они столь известны, что нет необходимости их здесь перечислять и описывать. В мире свирепствует террор. Возродилась мода на захват заложников и похищение людей. Создается впечатление, что мировая культура откатывается назад к средневековью.
   Глобальность проблемы насилия в жизни всех народов и каждого народа в отдельности, его роль в межличностных и межгосударственных отношениях, несмотря на развитие цивилизации, столь велика, что иногда может действительно показаться – «насилие правит миром». Оно возникает практически на любой почве: политической, межнациональной, религиозной, уголовной и т. д.
   Россия, являющаяся частицей мирового социума, не осталась в стороне от этого международного криминального беспредела. В нашей стране обозначенная ситуация приняла еще более уродливые и изощренные формы, поскольку волею судьбы в конце XX в. Россия встала на путь политических, экономических, социальных и духовных преобразований. Криминологи отмечают, что «все коренные преобразования, все крутые переломы в жизни общества всегда сопровождаются ростом преступности, причем в наиболее опасных формах. Это закономерно, ибо преступность паразитирует активнее на ослабленном организме»[51].
   Переходные периоды в развитии государств вызывают дестабилизацию в жизни общества. А это приводит в движение не только здоровые силы общества, но и их антиподов. Столкновение таких противников не может происходить безболезненно. К сожалению, жертвой этой схватки может оказаться любой российский гражданин: от чиновника высочайшего ранга до лица без определенного места жительства. Попираются главные человеческие ценности: жизнь, здоровье, свобода, честь, достоинство. Посягательство на эти ценности осуществляется в самых различных насильственных формах: от фактов вербальной агрессии до убийства.
   В последние годы в стране наблюдается как количественный рост, так и целый ряд негативных качественных изменений насильственной преступности. Общество шокируют изощренность и жестокость насильственных преступлений. Увеличивается доля посягательств, совершаемых с применением огнестрельного оружия. Возрастает число жертв преступного насилия. Отмечается перемещение насильственных преступлений из сферы быта и досуга в сферу интересов криминалитета. Неблагоприятные тенденции насильственной преступности способствуют нарастанию социальной напряженности, приводят к утрате населением чувства защищенности, порождают отношение граждан к насилию как наиболее эффективному средству решения возникающих проблем.
   По мнению авторов, занимающихся изучением преступного насилия, оно выступает универсальным инструментом совершения разных по характеру преступлений[52]. И хотя насилие – это следствие определенных процессов и явлений экономического, социально-политического характера, зависит от уровня развития экономики, социальной сферы, внутренней и внешней политики государства, тем не менее, оно представляет собой важную самостоятельную проблему[53].
   Как отмечают исследователи данной проблемы, корни насилия лежат в повседневной обыденной жизни, в «обыкновенных» тяжких условиях человеческого существования[54]. Затянувшийся в стране экономический кризис; глубокие конфликты между личностью и обществом, порожденные различного рода неудачами, стрессами, крушением надежд; состояние общественной депрессии; повышенная конфликтогенность некоторых слоев населения; рост извращенных форм индивидуального и группового сознания; напряженность, вызванная социальной дифференциацией и обострением отношений между различными слоями общества; ослабление социального контроля; снижение нравственных устоев общества; распространение среди подрастающего поколения установок на криминально-насильственные способы поведения; активизация преступных действий организованных, в том числе бандитских, групп; стремление различных экстремистских, националистических и религиозных течений к завоеванию политической власти любым путем, в том числе и насильственным, распространение нетрадиционных закрытых религиозных объединений (тоталитарных сект), характерной чертой деятельности которых является психологическое воздействие вплоть до психического насилия; формирование организационных структур враждующих между собой землячеств иностранцев из ближнего и дальнего зарубежья, имеющих опыт ведения боевых действий и способных оказывать активное влияние на обстановку в отдельных регионах России, и ряд других факторов оказывают негативное влияние на рост преступных насильственных посягательств.
   Прежде чем раскрыть уголовно-правовые вопросы насилия как системообразующего признака преступлений против общественной безопасности, необходимо дать его теоретическое, т. е. смысловое, понятие.
   Термин «насилие» обозначает широкий спектр воздействий на потерпевшего. Для того чтобы понять сущность, различные аспекты преступного насилия, изначально следует обратиться к универсальным толкователям общеупотребительных понятий. В Большой советской энциклопедии «насилие» трактуется как применение одним классом (социальной группой) различных, вплоть до вооруженного воздействия, форм принуждения в отношении других классов (социальных групп) с целью приобретения или сохранения экономического и политического господства, завоевания тех или иных прав и привилегий[55]. В Толковом словаре живого великорусского языка В. Даля под термином «насилие» понимается «действие стеснительное, обидное, незаконное и своевольное»[56]. В Словаре русского языка С. И. Ожегова с точки зрения этимологического происхождения и синонимического значения насилие толкуется следующим образом:
   1) насилие – принудительное воздействие на кого-нибудь, что-нибудь, понуждение, притеснение, давление, нажим, беззаконие, применение физической силы к кому-нибудь;
   2) насиловать – против воли, силой заставлять, вынуждать, ставить перед необходимостью исполнения чужой воли;
   3) насильно – неестественно, напряженно и т. п.[57]
   Современный русский литературный язык определяет насилие как применение физической силы к кому-нибудь, принудительное воздействие на кого-нибудь, что-нибудь, притеснение, беззаконие[58].
   Как видим, приведенные определения характеризуют насилие в общепринятом смысле и не раскрывают его содержания как уголовно-правовой категории.
   Исследования показали, что между философами, социологами, политологами и юристами нет единства в оценке насилия, его понимают в широком и узком смысле. «Одни понимают насилие в широком смысле, – пишет В. М. Левин, – при котором оно отождествляется с властью; другие же предпочитают трактовать насилие в узком смысле, рассматривая его только как такой вид власти, при котором используется физическая сила и оружие. Нередко даже в работе одного автора понятие «насилие» употребляется то в широком, то в узком значении, что приводит к путанице, недоразумениям»[59].
   Такое заявление соответствует действительности в научном мире, в этом мы убедились, анализируя юридическую литературу и судебную практику. В то же время В. М. Левин полагает, что нельзя использовать «насилие» в каком-то определенном значении. По нашему мнению, с таким выводом согласиться нельзя. Полагаем, что единое уголовно-правовое понятие насилия выработать можно и нужно. Однако сделать это должен сам законодатель при конструировании уголовно-правовых норм. Это объясняется исключительностью уголовного права в охране прав граждан и государства, поэтому его нормы должны быть точно определены.
   Следует согласиться с А. И. Сасиковым, который пишет: «В широком смысле слова под системой криминального насилия можно понимать всю совокупность насильственных посягательств и даже насильственные административные правонарушения. Вместе с тем система криминального насилия подразделяется на отдельные виды и группы преступлений, объединенных общими элементами генезиса, направленностью, мотивацией и другими общими чертами»[60].
   А. В. Тюменев пишет: «В широком смысле насилие может быть отражено посредством указания в составе определенного преступления на насильственный характер действия (насилие, нанесение побоев и т. п.); на результат применения насилия (вред здоровью); на то и другое одновременно (убийство и, наконец, на признак, включающий по своему содержанию возможности применения насилия (нападение на граждан, при бандитизме). Понимание насилия в узком смысле связано с дифференциацией составов всех насильственных преступлений на группы»[61].
   Таких групп, как он полагает, пять, а именно: насилие или угроза насилием; последствия в виде причинения вреда здоровью или смерти; насилие, которое именуется различными терминами в виде побоев, посягательства на жизнь и т. п.; насилие, которое посягает на честь, достоинство и деловую репутацию, оскорбление, клевета. В отдельную группу А. В. Тюменев выделяет составы преступлений, где преступное намерение достигается интеллектуальным насилием, в отличие от психического и физического (превышение власти и служебных полномочий, заведомо незаконный арест и задержание)[62].
   С такой классификацией можно согласиться, однако этот автор не поясняет, что он имеет в виду, говоря, например, о «насилии при превышении власти и служебных полномочий». Он прав, считая, что насилие как элемент многих преступлений существенным образом влияет на квалификацию преступных деяний. Поэтому существует необходимость в точном определении общего понятия насилия в уголовном праве, а такового пока не выработано ни наукой, ни законодателем.
   Мы не можем согласиться с Б. Г. Беляевым, который полагает: «Новый Уголовный кодекс достаточно последовательно проводит линию на максимальную точность своих предписаний. Лишь в единых случаях им допускается возможность расширительного (распространенного) толкования, – но только по логике самого закона»[63]. Наши исследования уголовного законодательства, судебной практики и научной литературы говорят об обратном, о чем нами будет сказано ниже. Понятийно-терминологическая культура законодателя отстает от современных требований. Можно только пожелать законодателю самому формулировать определения всех тех понятий, которые для данного (конкретного) закона конструктивно обязательны. Такое пожелание полностью относится и к такому термину, как «насилие», используемому во многих диспозициях Особенной части УК РФ.
   Б. Г. Беляев предлагает дать следующее определение: насилие есть такое инициативное, активное, управляющее и подчиняющее воздействие, которое подавляет или предупреждает сопротивление адресата и которое вынуждает его существенно ограничивать себя в свободном самоопределении своей собственной позиции или своего поведения[64]. В теоретическом плане с таким определением насилия следует согласиться. Однако нас интересует понятие насилия в уголовно-правовом смысле, но такого определения Б. Г. Беляев не дает.
   Э. Е. Гензюк, исследуя юридический аспект насилия, пришел к выводу о смешивании понятий «принуждение» и «насилие», которые отличаются по своей правовой окраске. «Принуждение, – пишет он, – есть метод воздействия в целях защиты социальных ценностей, признанных таковыми правом. Насилие – действие (а в некоторых случаях бездействие), преследующее антиправовые, антисоциальные цели»[65]. Такой вывод соответствует действительности, так как и в теории, и в правоприменительной практике такое положение наблюдается нередко.
   Дается понятие «насилия» и учеными других отраслей науки. Так, например, авторы словаря по философии пишут: «Насилие – использование силы (включая военную) одними людьми против других в борьбе за достижение тех или иных целей. Высшая форма организованного насилия – война»[66].
   Авторы политического словаря определяют насилие так: «Насилие политическое – широко используемый в мировой политической практике метод воздействия на те или иные политические силы как внутри страны, так и за ее рубежами»[67].
   Социологи дают насилию свое определение: «Насилие – применение индивидом или социальной группой различных форм принуждения в отношении других индивидов, социальных групп с целью приобретения или сохранения экономического и политического господства, завоевания тех или иных прав или привилегий. Нередко насилие применяется в качестве метода социального контроля»[68].
   В юридическом словаре, изданном в 1998 г., дается следующее определение насилия: «Насилие – в российском праве физическое или психическое воздействие одного человека на другого, нарушающее гарантированное Конституцией РФ право граждан на личную неприкосновенность (в физическом и духовном смысле)»[69].
   К сожалению, в российской юридической энциклопедии, изданной в 1999 г., о насилии вообще ничего не сказано[70].
   Н. В. Огородникова дает следующее определение насилия: «Термин “насилие” как в общепринятом (этимологическом смысле), так и уголовно-правовом значении обозначает общественно опасное, противоправное воздействие на организм человека против его воли, при котором причиняется или создается угроза причинения вреда его жизни, здоровью, правам и свободам»[71]. С таким определением можно согласиться, однако следует добавить такие слова, как «виновное», «чести и достоинства». В науке уголовного права доказано, что отдельные деяния хотя и могут быть противоправными, но не виновными, например, при крайней необходимости или при задержании преступника. Насилие над потерпевшим может привести к унижению чести и достоинства потерпевшего. Например, хулиганы раздели потерпевшую (потерпевшего) и голой(ым) оставили ее (его) на улице.
   А. Н. Романков предлагает дать следующее определение насилия: «Насилие – общественно опасное противоправное умышленное воздействие на жизнь, здоровье, телесную неприкосновенность, физическую свободу человека помимо или вопреки его воле… Психическое насилие определяется как общественно опасное противоправное умышленное информационное или внеинформационное воздействие на психику человека вопреки или помимо его воли»[72].
   Признаки насильственного способа совершения преступления формулируются в законе с помощью различных технико-юридических приемов, вследствие чего он в одних случаях как бы «скрыт» в самом деянии (например, при использовании формулировок «незаконное лишение свободы», «жестокое обращение»), а в других – выступает в виде действия вспомогательного характера, как, например, при разбое, вымогательстве, насильственных формах грабежа или неправомерного завладения транспортным средством. Нужно согласиться с А. Н. Романковым, когда он пишет, что насильственный способ является обязательным признаком состава преступления лишь при прямом указании на него в уголовном законе[73].
   Исходя из сказанного, мы полагаем, что уголовно-правовое насилие можно определить так: «Термин “насилие” обозначает общественно опасное, противоправное и виновное воздействие на организм другого человека против его воли, при котором причиняется или создается угроза причинения вреда его жизни, здоровью, правам, свободам, чести и достоинству».
   В теории уголовного права насилие подразделяется на две разновидности: физическое и психическое.
   В юридической литературе имеются различные определения физического насилия. Следует заметить, что каждое из них несет в себе позитивный момент, но вместе с тем не отражает в полной мере все многообразие данного понятия. Выделяется несколько подходов в трактовке физического насилия.
   Одни авторы, к числу которых относится И. Г. Филановский, под физическим насилием понимают «применение физической силы к потерпевшему»[74]. В данном определении совершенно обоснованно акцентируется внимание на применении именно физической силы, а не обмана или хитрости. Однако при такой формулировке трудно отделить преступное насилие от непреступного, когда физическая сила применяется для отражения нападения, при задержании преступника, при крайней необходимости и т. д.
   Другие ученые, такие как А. А. Пионтковский, В. Д. Меньшагин, к физическому насилию относят «всякое воздействие на телесную неприкосновенность потерпевшего»[75]. При таком подходе внешняя сторона физического насилия определяется как воздействие на телесную сферу (биологическую подструктуру) потерпевшего вследствие физического насилия. Однако следует заметить, что «воздействие» на телесную неприкосновенность может быть уголовно наказуемым деянием, но при этом не нести характера физического насилия. Так, не является физическим насилием заражение венерической болезнью при добровольном половом акте, угощение одурманивающими напитками и др.
   Ряд авторов включают в обязательный признак физического насилия его последствия. Так, А. К. Щедрина считает, что «физическое насилие состоит в непосредственном воздействии на тело… и может выражаться в различном виде, начиная с простых побоев… доходя до нанесения тяжких телесных повреждений и до лишения жизни»[76]. Такой же точки зрения придерживаются Ю. А. Воронин и П. Ф. Тельнов, считая физическим насилием воздействие на потерпевшего, которое может заключаться в нанесении удара или ударов, в причинении телесных повреждений (как легких, так и тяжких), в истязаниях и мучениях, а также в причинении смерти потерпевшему[77]. Отождествление физического насилия с последствиями проводит и П. А. Дубовец[78], придерживающийся существующей в теории уголовного права точки зрения, что последствия являются неотъемлемой частью действия[79]. Предлагается насилие, имеющее своим результатом тяжкие последствия в виде физического вреда (смерть, тяжкий вред здоровью), назвать тяжким физическим насилием, а насилие, повлекшее менее опасные физические последствия, – нетяжким физическим насилием[80].
   На наш взгляд, вряд ли можно признать правильным отождествление физического насилия с последствиями, учитывая, что опасность физического насилия заключается не только в фактическом причинении вреда здоровью, но уже в самой возможности наступления определенных последствий.
   Диаметрально противоположной точки зрения придерживаются ученые, считающие, что физическое насилие как действие не следует смешивать с преступным результатом[81]. Последствие является результатом действия и зависит от него[82].
   Приведенные выше определения физического насилия были подвергнуты критике за свойственный им всем основной недостаток – акцентирование внимания только на внешней стороне, способе действия, последствии физического насилия и отсутствии указания на общественную опасность, противоправность, волевое отношение к действию как со стороны лица, применяющего насилие, так и со стороны потерпевшего, что может привести к расширительному толкованию данного понятия. Критикуя выработанные определения «физического» насилия за то, что в них не определяется функция насилия, игнорируются его субъективные признаки, а все внимание акцентируется только на объективных признаках, В. И. Симонов и В. Г. Шумихин определяют физическое насилие как форму преступного насилия следующим образом: «Физическое насилие – это осознанное воздействие путем использования физической силы для нарушения телесной неприкосновенности другого лица помимо или вопреки его воле, являющееся неправомерным либо в силу антиобщественной направленности, либо в силу запрещения законом применения физической силы в данной ситуации»[83]. Таким образом, авторы выделяют характерные признаки физического насилия: осознанный характер, неправомерность, применение данного действия вопреки или помимо воли другого лица в целях нарушения телесной неприкосновенности другого лица. Утверждая то, что посягательства на жизнь, здоровье и честь, совершаемые путем применения физической силы, невозможны без нарушения телесной неприкосновенности, а также то, что нарушение телесной неприкосновенности представляет собой обязательный признак всякого физического насилия, но не всякого преступления против личности, авторы приходят к выводу о самостоятельном социальном значении телесной неприкосновенности[84].
   Положительным в сформулированном данными авторами определении является утверждение, что физическое насилие носит осознанный, целенаправленный характер. Как правило, субъект применяет физическое насилие для подавления или устрашения; для того, чтобы заставить другое лицо вести себя определенным образом; либо, не принуждая потерпевшего к какому-либо конкретному поведению, направляет усилия лишь на удовлетворение своей потребности в насилии по различным мотивам, таким как месть, ревность, хулиганские побуждения, корысть и др. Однако, утверждая далее, что само применение силы есть всегда волевое, целенаправленное деяние, В. И. Симонов и В. Г. Шумихин считают, что «применение физической силы для нарушения телесной неприкосновенности другого лица может быть элементом как умышленных, так и неосторожных преступлений… Действия лица могут быть волевыми, целенаправленными, а преступление – неосторожным»[85]. При этом авторы отмечают, что в отдельных неосторожных преступлениях лицо, применяя физическое насилие, преследует в большинстве случаев непреступные цели, его сознанием не охватывается наступление преступного результата. Само применение силы есть всегда волевое, целенаправленное деяние, поэтому физическое насилие всегда применяется осознанно. Однако, хотя действия лица могут быть волевыми, целенаправленными, преступление может быть неосторожным[86].
   В данном определении не со всеми положениями можно согласиться. Например, вряд ли бесспорным можно признать отнесение авторами к совершенным с применением физического насилия неосторожных преступлений. Утверждение, что физическое насилие – это осознанное волевое действие, нам представляется правильным, так как, независимо от того, является ли применение насилия самоцелью или средством достижения преступной цели, мотивация преступления, по которой оно относится к определенной категории преступлений, является насильственной. А это качество свойственно умышленным преступлениям. Что же касается неосторожных преступлений, то, на наш взгляд, последствия в виде причинения физического вреда различной степени тяжести не являются самим насилием – целенаправленным волевым действием. В данном случае более убедительной представляется позиция, занимаемая В. В. Лунеевым, который указывает, что здесь мы имеем преступление, совершенное путем физического воздействия на человеческий организм, которое по своей сути ничем не отличается от многочисленных нарушений правил безопасности, в результате которых причиняется непредумышленный физический вред человеку, включая и его смерть[87]. К тому же сторонники признания насильственными неосторожных преступлений, рассуждая о физическом насилии, сами приходят к выводу, что общественная опасность физического насилия неразрывно связана с виной, мотивами и целями субъекта. Так, В. И. Симонов и В. Г. Шумихин, исходя из того, что физическое насилие всегда применяется осознанно, констатируют, что при решении вопроса о наличии или отсутствии вины лица, применившего физическое насилие, основное внимание должно уделяться не тому, осознавал или нет субъект, что он нарушил телесную неприкосновенность потерпевшего (это необходимый признак всякого насилия), а выяснению целей и мотивов применения насилия. И, следовательно, именно цели и мотивы осуществления физического насилия играют важную роль в характеристике виновности, а значит, в оценке общественной опасности содеянного[88]. Согласно же доктрине уголовного права, цели и мотивы характерны только для умышленных преступлений.
   Определенную полемику вызывает вопрос отнесения к физическому насилию ограничения свободы человека.
   Одни авторы не признают ограничение свободы насилием[89].
   Другие – признают насилием любое ограничение свободы, осуществленное с целью похищения имущества[90].
   Третьи признают насилием только такое ограничение свободы, которое связано с непосредственным воздействием на тело потерпевшего (связывание, затыкание рта, вталкивание, втаскивание и т. п.). Последнее мнение разделяют большинство ученых[91].
   Действительно, ограничение свободы на непродолжительное время, исчисляемое, например, несколькими минутами, само по себе не представляет общественной опасности и вряд ли может считаться преступлением. Когда же оно представляет собой форму посягательства на иной, помимо личности, объект, охраняемый уголовным законом, и сопровождается другими преступными действиями, например похищением имущества, то хотя деяние в целом и рассматривается как преступление, однако для признания его насильственным данные обстоятельства недостаточны.
   Р. Д. Шарапов, считая базисной классификацию физического насилия по его роли (месту) в объективной стороне состава преступления, делит его на:
   1) физическое насилие – основное деяние;
   2) физическое насилие – средство преступления;
   3) физическое насилие – конструктивный (конститутивный) признак основного состава насильственного преступления[92].
   Ю. Е. Пудовочкин подразделяет физическое насилие на два вида:
   1) посягающее на телесную неприкосновенность;
   2) посягающее на здоровье. В последнем случае им выделяются подвиды физического насилия в зависимости от объема причиненного здоровью вреда:
   а) причинившее или способное причинить тяжкий вред;
   б) причинившее или способное причинить менее тяжкий и легкий вред[93].
   Как нам представляется, а этой точки зрения придерживается большинство авторов[94], в преступлениях, где физическое насилие причиняет вред личности вне связи с посягательствами на другие общественные отношения, личность (ее жизнь, здоровье, телесная неприкосновенность) всегда выступает в качестве главного непосредственного объекта, а насилие составляет главный элемент объективной стороны преступления.
   В тех преступлениях, где непосредственным объектом является не личность, а другие общественные отношения (например, собственность), применение физического насилия, причиняющего вред личности, которая выступает в качестве дополнительного объекта, значительно повышает общественную опасность деяния в целом и влияет на квалификацию. Насилие в этих случаях также составляет необходимый, хотя и не центральный, элемент объективной стороны посягательства.
   В преступлениях, где личность представляет собой факультативный объект, применение физического насилия повышает степень общественной опасности содеянного в конкретном случае и не может не влиять на квалификацию содеянного. Здесь насилие уже не составляет обязательного признака состава преступления.
   Исходя из вышеизложенного, можно дать следующее определение физического насилия. Под физическим насилием следует понимать противоправное умышленное физическое воздействие силой (непосредственно или опосредованно) на другое лицо помимо или вопреки его воле, посягающее на его телесную неприкосновенность, здоровье или жизнь, ограничивающее или исключающее его свободу волеизъявления.
   Что касается понятия «психическое насилие», то следует заметить, что вопрос о его содержании продолжает оставаться проблемным. В результате неоднозначного понимания и трактовки указанного термина при определении характера и степени опасности психического насилия встречаются различные подходы в следственно-судебной практике.
   На сегодняшний день в уголовно-правовой науке проблема психического насилия является одной из самых слабо изученных.
   Если обратиться к доктринальному толкованию понятия «психическое насилие», то мы встретим весьма разнообразные определения. Имеющиеся немногочисленные работы по данной проблеме признают в качестве единственной формы психического насилия угрозу[95]. С этим довольно трудно согласиться.
   Правда, некоторые авторы трактуют психическое насилие более широко. Так, С. Афиногенов считает, что психическое насилие включает оскорбление, издевательство, травлю и др.[96] А. Тер-Акопов включает в содержание психического насилия угрозу, обман, а равно состояния, образующиеся в результате психофизического и психотехнического воздействия – состояния управляемого (гипнотического) и замещенного (зомбированного) сознания[97].
   Ю. Е. Пудовочкин, исследуя детально психическое насилие, подразделяет его на два вида:
   а) связанное с расстройством здоровья;
   б) не связанное с психическим расстройством, но призванное изменить поведение потерпевшего[98].
   Большинство авторов рассматривают физическое и психическое насилие (угрозы) как два самостоятельных способа насильственных преступлений. При этом ответственность предусматривается не только за само насилие, за насилие, выступающее способом совершения иного преступления, при котором оно превращается в элемент его состава, но и за угрозу его применения.
   Однако имеет место и другая точка зрения[99]. Ее представители считают, что насилие и угрозу его применения следует рассматривать как два однородных явления. По их мнению, поскольку понятия «угроза» и «психическое насилие» отличает общее свойство – воздействие на психику другого человека, постольку есть основания толковать их однозначно[100]. При этом не берется во внимание, что содержание такого воздействия разное.
   В трудах юристов дореволюционного периода угроза подразделялась на неминуемую (при разбое) и обыкновенную (при вымогательстве)[101]. В первом случае угроза предполагала состояние, неминуемо переходящее, по мнению потерпевшего, в убийство или в насилие. Не менее опасна и обыкновенная угроза, так как относительная свобода выбора варианта поведения потерпевшего чрезвычайно мала.
   Современный русский язык определяет угрозу как запугивание, обещание причинить неприятность, зло кому-нибудь[102]. Запугивать – значит «грозить, стращать, наводить опасность»[103].
   В уголовном праве различные авторы в данное понятие вкладывают разное содержание. Одни считают, что «угроза» – это принуждение[104]. Другие подразумевают под «угрозой» запугивание[105], указывая, что «под психическим насилием (угрозой применения физической силы) следует понимать противозаконное воздействие, направленное на психику другого лица с целью подавления его сопротивления и подчинения его воли воле виновного путем запугивания применением физической силы»[106]. Третьи представляют «угрозу» как возбуждение у человека чувства тревоги[107]. Четвертыми «угроза» воспринимается как психическое воздействие[108].
   Несмотря на внешние различия в определениях угрозы, по смысловому значению они почти совпадают. Под угрозой вообще понимается воздействие на психику другого лица, и сущность угрозы представляется в воздействии на психическую деятельность потерпевшего путем сообщения ему сведений о совершении немедленно либо в будущем нежелательных (вредных) для него или близких ему лиц действий, в возбуждении в нем чувства страха и в принуждении его к какой-либо деятельности или бездействию.
   То же содержание в понятие угрозы применения насилия вкладывает и Л. Д. Гаухман, указывая, что «угроза применения насилия – это запугивание другого человека применением к нему физического насилия»[109]. Говоря об угрозе применения физической силы, авторы имеют в виду противоправное воздействие, направленное на психику другого лица с целью подавления его сопротивления и подчинения его воли воле виновного путем запугивания применением физической силы[110]. При этом, как они справедливо считают, психическое насилие, выраженное в причинении душевной травмы, может не иметь своим последствием, не только реальным, но и потенциальным, физический вред[111].
   Другие авторы сужают понятие психического насилия до угрозы применения физического насилия, считая, что психическое насилие по объему уже понятия «угрозы» и представляет собой его часть[112].
   К психическому насилию в виде угрозы применения физического насилия, наряду со словами, жестами, демонстрацией оружия или других предметов, используемых в качестве оружия, некоторые авторы относят и саму обстановку совершения преступления[113].
   Некоторые авторы подразумевают под психическим насилием причинение душевной травмы, указывая при этом, что оно может и не иметь своим последствием не только реальный, но и потенциальный физический вред[114]. Так, О. В. Старков утверждает, что, совершая физическое насилие над человеком, ему причиняют и душевную травму. Использование же психического насилия, даже при отсутствии явно выраженного физического нарушения (например, при оскорблении, клевете, угрозе и т. п.), всегда вызывает какие-то, пусть и незначительные, изменения в организме человека. Этот вывод он подкрепляет и данными медицинских исследований, которыми установлена очень тесная, прямая взаимосвязь между соматическими (телесными) и психоневрологическими болезнями. Правда, при совершении насильственных преступлений какие-то последствия насилия преобладают над другими: или физический вред (например, при убийстве), или психическая травма (например, при клевете), или ограничение свободы волеизъявления (например, лишение свободы)[115].
   Нам представляется, что угроза – это разновидность психического насилия, направленного на подавление воли потерпевшего для достижения преступной цели. Чаще всего это угроза применения физического насилия. Л. Д. Гаухман определяет угрозу применения насилия как воздействие на психическую сферу организма человека, выражающееся в запугивании его применением физического насилия[116]. Наиболее распространенным видом угрозы применения физического насилия является угроза убийством, причинением вреда здоровью, лишением свободы. Угрожая, виновный не совершает действий, непосредственно направленных на причинение вреда, а лишь воздействует на психику потерпевшего с целью его устрашения.
   Одни ученые[117] считают, что недооценивать опасность психического насилия нельзя, так как угроза, какой бы она по содержанию ни была, вызывает в человеке определенные изменения психического поведения, а именно страх как реакцию на опасность физического, материального или иного лишения. Поэтому нет необходимости разрывать психическое и физическое насилие как квалифицирующие признаки одного состава в различные части статьи Особенной части УК РФ.
   Другие ученые[118] высказывают мнение, что физическое насилие имеет более высокую степень общественной опасности, чем угроза насилием. И от того, что в некоторых правовых нормах УК РФ угроза применения физического насилия по степени общественной опасности приравнена к физическому насилию (ст. 161, 162 УК РФ и др.), физическое насилие не перестает представлять собой большую общественную опасность, чем угроза им. А потому предлагается дифференцированно подходить к оценке этих квалифицирующих признаков и предусматривать ответственность за них в разных частях статей УК РФ.
   Психическое насилие используется для того, чтобы лишить желания сопротивляться или действовать определенным образом, а физическое насилие – лишить потерпевшего способности или фактической возможности оказывать сопротивление. При применении физического насилия причиняется физический вред личности (телесные повреждения, смерть и т. д.) или последняя ставится под угрозу причинения такого вреда. Угроза же представляет собой возможность причинения нежелательных последствий. Она только ставит в опасность неприкосновенность личности. Виновный, устрашая, рассчитывает на испуг потерпевшего.
   Таким образом, психическое насилие есть воздействие на организм другого человека посредством оказания влияния на его психику. Осуществление такого воздействия возможно с помощью психических факторов внешней среды и составляет содержание психического насилия[119]. Эксперты также отмечают, что психическое насилие – это любое воздействие на психику с целью преодоления воли потерпевшего, для достижения преступного результата[120]. По нашему мнению, под психическим насилием следует понимать противоправное воздействие на психику другого лица с целью подавления и подчинения его воли воле виновного.
   Физическое или психическое насилие, будучи предусмотрено нормой Особенной части уголовного закона, всегда выступает в качестве признака, характеризующего объективную сторону состава преступления. Л. Д. Гаухман указывал на то, что «оно может быть единственным элементом объективной стороны, может выступать наряду с другим неоднородным действием. Объективная сторона насильственного преступления может характеризоваться последствием насилия. Значение насилия меняется в зависимости от особенностей обстановки совершения преступления. Насилие может также характеризовать объективную сторону покушения на преступление, которое признается оконченным лишь при наличии последствий насилия, например – покушения на убийство»[121]. К этому следует добавить, что законодатель в Уголовном кодексе РФ указывает порой в качестве признаков состава преступления как на насильственные действия, так и на последствия. В качестве примера следует назвать ст. 116 УК РФ «Побои» и ст. 117 УК РФ «Истязание».
   Н. И. Пановым высказывается суждение, что способ совершения преступления является обязательным признаком состава преступления не только в тех случаях, когда он прямо указан в законе, но и тогда, когда он однозначно вытекает из него[122]. Его позицию подверг справедливой критике М. И. Ковалев, отметив, что автор смешал способ совершения преступления и само преступное деяние: «Способ в иерархии абстракции занимает ступень ниже, чем действие. Именно таким образом следует руководствоваться, определяя понятие способа применительно к конкретному действию»[123]. Мы согласны с И. И. Пановым в том, что способ совершения преступления не всегда является дополнительным действием к основному, он может быть внутренне присущ самому действию. Однако это справедливо лишь применительно к способу как признаку преступления, когда же речь идет о признаке состава преступления, то необходимо отметить, что «во избежание чрезмерно широкого толкования уголовного закона предпочтительнее признавать способ обязательным признаком состава преступления при прямом указании на то уголовного закона»[124].
   Всякое конкретное преступление совершается определенным способом, поскольку он представляет собой внутреннюю характеристику преступного деяния. Способ далеко не всегда указан в законе. Лишь в тех случаях, когда он содержит в себе свойства, которые оказывают существенное влияние на общественную опасность преступлений определенного вида, лежат в основе разграничения данного преступления от других преступлений или иных деяний, не являющихся преступными, являются типичными для определенного вида относительно распространенных общественно опасных деяний[125], он указывается законодателем в качестве обязательного признака конкретного состава преступления. Причем, как мы уже выяснили, указываются не все, а лишь типичные, обобщенные признаки того или иного способа совершения преступления.
   В нормах Особенной части УК признаки способа совершения преступления формулируются с помощью различных технико-юридических приемов, вследствие чего он в одних случаях как бы «скрыт» в самом деянии и составляет с ним единое целое (к примеру, тайный способ в составе кражи), а в других – выступает в виде действия вспомогательного характера. В первом случае применительно к насилию в диспозициях содержатся широкие по объему формулировки («незаконное лишение свободы», «жестокое обращение» и др.). В качестве вспомогательного или дополнительного к основному действию насилие выступает при грабеже, разбое, неправомерном завладении автомобилем или иным транспортным средством без цели хищения, вымогательстве и др.
   Порой насилие рассматривается в качестве средства совершения преступления[126]. Здесь используется широкая трактовка термина «средство». Как уже было отмечено, при таком понимании способ и средство разграничить практически невозможно. Мы придерживаемся мнения, что средства правильнее понимать как предметы, с помощью которых совершается преступление.
   Средства играют детерминирующую роль по отношению к способу. Применительно к насильственному способу совершения преступления следует сказать, что при воздействии на человеческое тело различными средствами (палкой, топором, камнем, оружием и т. п.) значительно увеличивается интенсивность и эффективность воздействия на волю потерпевшего, в большей мере подвергается риску здоровье и жизнь потерпевшего, чем при обычном воздействии, следовательно, намного повышается характер и степень общественной опасности насильственных действий. Практика показывает, что в этих случаях, как правило, у пострадавших не возникает желания оказывать сопротивление виновному.
   Итак, насильственный способ совершения преступления либо вытекает из анализа содержания статьи УК РФ, либо четко указывается в уголовном законе в качестве действия, дополнительного к основному; в последнем случае насильственный способ является обязательным признаком состава преступления.
   Насилие в качестве системообразующего признака выступает в таких преступлениях против общественной безопасности, как террористический акт (ст. 205 УК РФ), захват заложника (ст. 206 УК РФ) и бандитизм (ст. 209 УК РФ). Насилие как способ совершения вышеуказанных преступлений рассмотрен нами в III главе работы, где дана их уголовно-правовая характеристика.

Глава II. Правовое регулирование борьбы с насильственными преступлениями против общественной безопасности

§ 1. Развитие законодательства Российской Федерации о насильственных преступлениях против общественной безопасности

   Уголовное законодательство Российской империи второй половины XIX – начала XX в., в частности Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. в редакции 1865 и 1885 гг. и Уголовное уложение 1903 г., не содержало в себе самостоятельного раздела или главы, в которых были бы сосредоточены нормы, предусматривавшие ответственность за деяния, аналогично имевшимся в главе 24 раздела IX УК 1996 г. (преступления против общественной безопасности). Уголовно-правовые системы других европейских государств решали этот вопрос по-разному. Одни, например французское, бельгийское, английское законодательство, шли по тому же пути, что и Россия. Другие (германское, венгерское, голландское, норвежское) выделяли самостоятельную группу посягательств против общежития под наименованием общеопасных преступлений. К числу общеопасных преступлений по уголовным кодексам этих государств относились следующие деяния: повреждения телеграфов, путей сообщения, железных дорог, имущества посредством огня, взрыва и потопления, чужого скота посредством сообщения ему заразы, отравления водохранилищ и т. п. Как следует из характера перечисленных преступлений, основным определяющим признаком этих преступлений признавался общеопасный способ их совершения. Однако само понимание способа и его границ трактовалось весьма специфически: под ним понимались случаи, когда для достижения преступного результата виновный прибегает к средствам, впоследствии выходящим из-под контроля и носящим характер разрушительных стихийных сил природы (огонь, вода, пар и вообще газы, электричество, заразные болезни)[127]. Одновременно сфера действия способа ограничивалась лишь воздействием на чужое имущество.
   Вместе с тем из изложенного выше не следует, что уголовное законодательство Российской империи не предусматривало ответственности за аналогичные преступления. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. в редакции 1865 и 1885 гг. в различных разделах, главах и отделениях предусматривало достаточно большое количество норм о деяниях, относимых в настоящее время к числу общеопасных преступлений[128].
   Российскому дореволюционному уголовному законодательству было незнакомо понятие «банда» (бандитизм), а употреблялся термин «шайка». Шайка – «группа людей, объединившихся для какой-нибудь преступной деятельности»[129]. Банда (с итал. banda) – «разбойная преступная группа, шайка»[130]. Вполне вероятно, что термин «банда» был заимствован из немецкого уголовного права, поскольку именно немецкие криминалисты рассматривали банду как разновидность соучастия, аналогичную той, которая в русском уголовном праве обозначалась как шайка. Под бандой, писал, в частности, в своем известном учебнике по уголовному праву немецкий криминалист А. Ф. Бернер, разумеется союз, направленный на целый ряд преступлений, из которых каждое не определено еще в отдельности. Эти преступления могут быть или одного рода, или же разнородные[131].
   В отечественной уголовно-правовой литературе конца XIX – начала XX в. шайкой преступников признавалось «сообщество лиц, предварительно согласившихся между собою на целый ряд в отдельности еще не определенных, однородных или разнородных преступлений, кои они решаются совершать совокупными силами»[132]. Таким образом, «многократность» и «неопределенность преднамеренных преступлении»[133] указывались существенными признаками шайки.
   Н. С. Таганцев рассматривал шайку как один из трех видов соучастия, наряду со «сговором» и «скопом» – «учинением преступления по предварительному всех или некоторых виновных на то согласию или без оного», отмечая, что «со стороны субъективной шайка предполагает соглашение на несколько преступных деяний, на целый их ряд, и притом соглашение, не периодически повторяющееся, а общее на постоянную деятельность»[134]. «В нашем праве, – писал Н. С. Таганцев, – специальные постановления о шайках появились только с Уложения 1845 г. и притом не в общей, а в особенной части, в постановлениях о наказуемости составления шаек и об учинении некоторых преступных деяний шайкой как об обстоятельстве, усиливающем ответственность»[135].
   Ответственность за составление шайки для разбоев, зажигательств и иных преступлений, независимо от того, что «шайка и не учинила еще никакого преступления», в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных была предусмотрена в виде «лишения всех прав состояния и ссылки в каторжные работы на время от четырех до шести лет» (ст. 924)[136].
   Внимание законодателя, стремившегося пресечь все проявления организованной преступной деятельности, было не случайным. Являясь характерной формой криминального поведения, групповая преступность действительно представляла серьезную угрозу для российской государственности. Преступные шайки занимались грабежами и разбоями, кражами и мошенничеством, фальшивомонетничеством и контрабандой, незаконной торговлей и подкупом чиновников и т. д. Для них была характерна устойчивость, явная специализация преступных деяний, распределение обязанностей в группе и извлечение из этой деятельности средств к существованию (зачастую в качестве основного источника доходов)[137].
   Уголовная ответственность за участие в шайке, составившейся:
   1) для подделки, переделки или сбыта подделанных или переделанных монет, билетов, бумаг или документов;
   2) для повреждений чужого имущества;
   3) для воровства, разбоев, вымогательств или мошенничеств;
   4) для приобретения, принятия на хранение, сокрытия, заклада или сбыта чужого имущества, добытого заведомо посредством преступного деяния;
   5) для водворения контрабанды, – предусматривалась и в главе двенадцатой «О нарушении постановлений, ограждающих общественное спокойствие» Уголовного уложения 1903 г. (ст. 279)[138].
   За данные преступные деяния устанавливалось наказание в виде заключения в исправительном доме, если виновный не подлежал за преступное деяние, шайкой учиненное, более строгому наказанию. Такому же наказанию подлежал виновный в том, что давал пристанище заведомо участнику такой шайки или доставлял средства для учинения преступных деянии[139].
   Как отмечал А. Жиряев, шайки преступников при постоянном стремлении к преступлениям, составляющим неизменную цель их деятельности, скрывают в недрах своих неиссякаемый источник опасных замыслов и, подобно вечно дымящимся вулканам, грозят каждую минуту гибельными взрывами. Уже само образование шаек, указывал он, и вступление в образовавшиеся, хотя эти действия представляют собой собственно одно лишь приготовление к преступлениям, в положительных законах признаются преступными именно по причине опасности, содержащейся в них для спокойствия граждан, из которых каждый при неопределенности предмета преднамеренных ими преступлений может сделаться жертвой их замыслов[140]. Таким образом, шайка признавалась «наиболее важным видом преступного соучастия»[141], так как продолжительная преступная деятельность, опытность, знание места и лиц, удобных для сбыта «плодов, добытых преступными деяниями»[142], облегчали учинение преступлений и давали наибольшую возможность скрыть следы содеянного и скрыться самим от преследования. Поэтому наличность шайки служила основанием для усиления ответственности за учинение некоторых преступных деяний[143]. Например, по Уложению 1903 г. виновный в похищении чужого имущества с целью присвоения посредством приведения в бессознательное состояние, телесного повреждения, насилия над личностью или наказуемой угрозы (разбой) подлежал наказанию в исправительном доме на срок не ниже трех лет (ст. 589). За учинение разбоя шайкой предусматривалось более строгое наказание – срочная каторга[144].
   До 1917 г. уголовное законодательство об ответственности за общеопасные преступления не подвергалось каким-либо изменениям. В последующем периоде развития законодательства можно выделить несколько этапов. В первые годы Советской власти не существовало кодифицированного уголовного законодательства, и ответственность за наиболее тяжкие преступления предусматривалась декретами. Не являлись исключением также и рассматриваемые преступления. Однако подходы законодателя к оценкам деяний и, главное, к описанию конкретных составов были различны. Так, ответственность за бандитизм в современном его понимании предусматривалась декретом ВЦИК от 20 июня 1919 г. «Об изъятии из общей подсудности в местностях, объявленных на военном положении»[145]. В этом декрете не только называется такое преступление, как бандитизм, но и впервые дается описание признаков состава: «участие в шайке, составившейся для убийств, разбоя и грабежей, а также как пособничество такой шайке и укрывательство ее». Ответственность за организацию скопища, участие в нем и подстрекательство к нему не предусматривались. Однако встречается упоминание о другом деянии – «погромах». В одном из первых воззваний Военно-революционного комитета Петрограда говорилось: «Воровство, разбои, нападения, погромные попытки будут немедленно караться. Виновные в этих преступлениях будут беспощадно судимы военно-революционным судом»[146]. В декрете СНК от 4 мая 1918 г. «О революционных трибуналах» указывалось, что наряду с контрреволюционными преступлениями трибуналы рассматривают также дела по борьбе с погромами, взяточничеством, подлогами, неправильным использованием советских документов и хулиганством[147]. Конкретные признаки этого преступления в законодательстве этого периода не определялись, однако, как следует из смысла самого термина, речь шла о наиболее опасной форме деятельности скопища – применении насилия к личности, уничтожении и повреждении имущества и т. п. действиях. Установление особого порядка применения репрессий, а также особой подсудности дел об этих преступлениях свидетельствовало о серьезной угрозе анализируемых деяний для основ общественной безопасности и государства.
   В Уголовном кодексе РСФСР 1922 г. (в гл. I «Государственные преступления») уголовная ответственность за бандитизм – «организацию и участие в бандах (вооруженных шайках) и организуемых бандами разбойных нападениях и ограблениях, налетах на советские и частные учреждения и отдельных граждан, остановки поездов и разрушения железнодорожных путей, безразлично, сопровождались ли эти нападения убийствами и ограблениями или не сопровождались», – предусматривалась в ст. 76. Данное преступление каралось высшей мерой наказания и конфискацией всего имущества, с допущением по смягчающим обстоятельствам понижения наказания до лишения свободы на срок не ниже трех лет со строгой изоляцией и конфискацией имущества. Теми же наказаниями (с допущением понижения наказания до лишения свободы на срок не ниже двух лет со строгой изоляцией и конфискацией имущества) карались «пособничество бандам и укрывательство банд и отдельных их участников, а равно сокрытие добытого и следов преступления»[148].
   Аналогично была сформулирована ст. 594, предусматривающая ответственность за бандитизм, в Уголовном кодексе 1926 г., вступившем в действие с 1 января 1927 г.[149] Однако в этом же году было принято и утверждено Постановлением ЦИК СССР от 25 февраля 1927 г. Положение о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для СССР опасных преступлениях против порядка управления). В ст. 17 Положения бандитизм определялся как «организация вооруженных банд и участие в них и в организуемых ими нападениях на советские и частные учреждения или отдельных граждан, остановка поездов и разрушение железнодорожных путей и иных средств сообщения и связи»[150]. Законодатель исключил термин «шайка», который с этого момента использовался в юридической терминологии в качестве квалифицирующего признака иных преступлений[151]. Новая редакция нормы об ответственности за бандитизм, соответствующая ст. 17 Положения, была введена в Уголовный кодекс (ст. 593)[152]. Существенным нарушением принципа законности в законодательстве первых десятилетий Советской власти являлось применение аналогии и расширительного толкования уголовно-правовых норм, причем такая судебная практика санкционировалась высшими судебными органами. В частности, в разъяснении по делу Чупятова, совершившего ограбление почты совместно с другим, скрывшимся от суда лицом «по предварительному с ним уговору», Президиум Верховного Суда РСФСР указал, что участие в этом преступлении двух лиц достаточно для признания наличия банды в смысле, указанном в ст. 593 УК РСФСР 1926 г. (протокол № 5 от 7 марта 1927 г.)[153]. В другом разъяснении Президиум Верховного Суда РСФСР рекомендовал квалифицировать по аналогии со ст. 593 УК со всеми вытекающими последствиями в отношении репрессии «кражи личного домашнего имущества у находящихся на полевых работах колхозников, совершаемые организованными группами или классово враждебными элементами» (протокол № 43 от 4 августа 1933 г.)[154]. В постановлении № 45 Пленума Верховного Суда СССР 1933 г. рекомендовалось квалифицировать «случаи самосуда (самочинных действий, направленных против действительных или мнимых преступников и совершаемых лицами, не уполномоченными непосредственно принимать те или иные меры воздействия), когда он носит особо издевательский характер и по специальной принадлежности участников является классовой вылазкой или актом мести со стороны классовых врагов, хотя бы он был учинен не группой, а отдельными лицами» по аналогии, как бандитизм по ст. 593 УК РСФСР и соответствующим статьям уголовных кодексов других союзных республик[155]. На практике даже имели место случаи, когда как бандитизм квалифицировалось изнасилование, совершенное большим количеством вооруженных преступников (чубаровское дело в Ленинграде)[156]. Как отмечал А. А. Пионтковский, вышеприведенные указания Верховного Суда РСФСР (СССР) были обусловлены стремлением усилить наказуемость особо тяжких преступлений, которые в тот период наказывались недостаточно сурово[157]. Аналогия и расширительное толкование некоторых уголовно-правовых норм применялись и при квалификации других представляющих повышенную общественную опасность деяний[158]. Так, в постановлении Президиума Верховного Суда РСФСР от 17 марта 1935 г. (протокол № 14) было указано: «Суды должны… усилить репрессию против хулиганов, применяя к злостным хулиганам лишение свободы. Как бандиты должны караться те особо опасные хулиганы, которые совершают хотя бы одиночные нападения, но связанные с убийством или вооруженным сопротивлением органам власти (насилия, ранения и т. п.), с квалификацией этих преступлений по ст. 16 и 592 (массовые беспорядки) УК»[159].
   Трактовка бандитизма в 20–30-е гг. как «одной из острых форм политической борьбы свергнутых господствующих классов» позволяла называть его политическим и даже «кулацким»[160]. Л. Венгеров среди особенностей политического бандитизма выделял «крупный людской состав банд, их массовое беспощадное кровавое действие, процветание именно в земледельческих областях Союза»[161]. Другой разновидностью бандитизма являлся так называемый «городской» бандитизм, для которого было характерно «отсутствие в нем каких-либо политических лозунгов и окраски»[162]. Но, как показывает анализ литературы, посвященной характеристике данного преступления, «городской» бандитизм – «язва, разлагающая устои нормальной жизни»[163] – практически отождествлялся с грабежами (налетами). Так, А. Учеватов в 1925 г. писал: «Среди преступлений имущественной группы исключительного внимания заслуживают грабежи или, как их принято называть, бандитизм. Не поддающийся окончательному искоренению, он тем самым как бы стал каким-то бытовым явлением»[164]. Тем не менее, к середине 30-х гг. все проявления организованной преступности, в том числе и бандитизма, были в значительной мере подавлены. Как отмечал в своем докладе в судебной секции Института судебной политики 14 апреля 1936 г. В. П. Антонов-Саратовский, «Бандитизм вымирает… и юридическим последствием этого вымирания должна явиться ликвидация существующих в уголовных кодексах статей о бандитизме, разбое, грабеже и установление статьи о воровстве, в которой воровство, соединенное с убийством, пыткой, тяжкими насилиями, должно быть выделено в особую часть. Что же касается другой ветви бывшего бандитизма, то эти преступления ныне квалифицируются как измена родине или теракт»[165].
   В военные и послевоенные годы практика применения статьи об ответственности за бандитизм вновь была расширена. В частности, в постановлении Пленума Верховного Суда СССР № 1/4/У от 8 января 1942 г. по аналогии предлагалось квалифицировать по ст. 593 УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик кражи личного имущества граждан, совершенные во время воздушного налета врага, при оставлении населенного пункта в связи с появлением или приближением врага, эвакуированных граждан в пути или прежнем месте жительства, «когда подобные кражи совершены группой лиц либо совершены неоднократно или лицами, ранее судившимися за хищения, а также при иных особо отягчающих обстоятельствах»[166]. Говоря об этой весьма сомнительной позиции Пленума, многие видные ученые того времени, тем не менее, признавали необходимость применения в уголовном праве аналогии. Профессор Н. Д. Дурманов, соглашаясь с указанным разъяснением, назвал его «вполне правильным, учтя особое качество злостных видов таких краж»[167]. «Аналогия в советском… уголовном праве, – отмечал он, – предполагает, что в уголовном законе караемое деяние предусмотрено в его общих родовых чертах», и ее применение «было вызвано невозможностью заранее прямо предусмотреть все преступные деяния, в частности, и такие, которые могут появиться в будущем»[168]. О необходимости квалификации таких краж с использованием обстановки военного времени по аналогии с бандитизмом по ст. 593 УК РСФСР писал в 1942 г. и профессор М. М. Исаев[169].
   На Пленуме Верховного Суда СССР 20–25 октября 1959 г. при рассмотрении судебной практики по делам о бандитизме было специально отмечено, что в случае совершения во время бандитского нападения убийства, изнасилования, грабежа содеянное должно квалифицироваться только как бандитизм, без ссылки на соответствующие статьи, предусматривающие ответственность за преступления против личности и собственности, поскольку объективная сторона бандитизма охватывает, в частности, и совершение подобных преступлений.
   Характерными признаками бандитизма 20–60-х гг. являлась глубокая законспирированность банд, состоящих из лиц с насильственной ориентацией личности, имеющих преступный опыт и судимости. Набор новых участников производили скрытно, из числа знакомых со схожими интересами и морально-волевыми качествами.
   На вооружении банд, как правило, состояли обрезы охотничьих ружей, кустарно изготовленные пистолеты под малокалиберный патрон, различные образцы холодного оружия (следует иметь в виду, что преступные группы, полностью отвечающие квалификационным признакам банды, но использующие в своей деятельности средства поражения, не относящиеся к категории оружия в криминалистическом смысле, – опасные бритвы, топоры, молотки, шила и т. д., бандами не считались, что само по себе сужало сферу применения уголовного закона и ослабляло борьбу с данным видом посягательств). Преступная деятельность таких банд имела своей кульминацией конкретное нападение на государственные объекты или граждан.
   В УК РСФСР 1960 г. бандитизму была посвящена ст. 77, которая включена в главу о государственных преступлениях, чем еще раз подчеркивалась повышенная опасность данного преступления для общества.
   В последующие годы (1962, 1982, 1993, 1994) редакция ст. 77 изменялась, и в последнем варианте бандитизм определялся как «организация вооруженных банд с целью нападения на предприятия, учреждения, организации либо на отдельных лиц, а равно участие в таких бандах и в совершаемых ими нападениях»[170]. Изменилось и наказание, которое могло быть назначено за бандитизм, – в частности, было исключено указание на ссылку как меру дополнительного наказания.
   Объектом бандитизма в специальной литературе назывались либо основы государственного управления и общественной безопасности[171], либо основы государственного управления в области охраны общественной безопасности и правопорядка[172]. Таким образом, общий подход к оценке содержательной стороны общественных отношений, являющихся объектом посягательства анализируемых преступлений, остался неизменным.
   В принятом в 1960 г. УК РСФСР, как и в УК РСФСР 1922 г. и 1926 г., также выделялась специальная глава (10), в которой наряду с другими деяниями предусматривалась ответственность за некоторые виды общеопасных преступлений. Причем общественная безопасность по-прежнему выступала не в качестве самостоятельного родового объекта охраны, а в качестве составной части объединенного объекта под наименованием – отношения общественной безопасности, общественного порядка и здоровья населения. Однако следует отметить, что в отличие от более ранних уголовных кодексов в наименовании главы общественная безопасность была поставлена уже на первое место. Это было свидетельством усиления внимания к проблемам охраны общественной безопасности как наиболее важной из перечисленных в наименовании главы социальных ценностей.
   Новый импульс в уголовно-правовом регулировании охраны общественной безопасности был зафиксирован в начале 80-х гг. Особенностью этого этапа было то обстоятельство, что процесс внутригосударственного законотворчества был напрямую связан с развитием и становлением международного уголовного права. Преступность как социальное явление имеет межнациональный характер и в равной степени причиняет ущерб различным государствам и обществам, независимо от их социально-политического устройства. Борьба с национальной преступностью в настоящее время существенно осложняется ростом таких преступлений, которые представляют опасность не только для отдельных государств, но и для всего человечества, и требует совместных усилий и повседневного сотрудничества государств. Чем больше взаимопонимание государств и осознание существования преступлений, затрагивающих интересы международного сообщества, тем больше усилий должны прилагать все государства вместе и каждое в отдельности для охраны международного правопорядка[173]. Поэтому координация усилий различных государств по борьбе как с общеуголовными преступлениями, так и с преступлениями, наносящими ущерб мирному сосуществованию различных государств, способствует взаимопониманию, укреплению мирных отношений и сотрудничества между государствами и народами[174].
   Сотрудничество различных государств в совместной борьбе с преступлениями, затрагивающими общие совместные интересы, выражается в различных формах и в том числе в форме разработки и принятия многосторонних договоров, международных соглашений (конвенций), ратификация которых налагала определенные обязательства на государства – участников соответствующих соглашений. Естественно, что в орбиту совместных интересов попадали, прежде всего, наиболее опасные преступления. Данные преступления затрагивают различные интересы и подразделяются на две большие группы: международные преступления и преступления международного характера (международные уголовные преступления).
   Преступления международного характера (терроризм, захват заложников, фальшивомонетничество, контрабанда, рабство и работорговля, пиратство и др.) не имеют непосредственной связи с преступной деятельностью конкретных государств, но они, наряду с причинением ущерба национальным интересам, посягают на различные аспекты мирного сосуществования и сотрудничества государств. Ответственность за эти преступления наступает либо по специальным уставам (Нюрнбергский и Токийский процессы), либо по национальным уголовным законам[175]. С учетом целей настоящей работы мы будем рассматривать только те преступления международного характера, которые посягают на стабильность международных отношений (мирное сотрудничество и нормальное осуществление межгосударственных отношений), а во внутренней системе права относятся к числу преступлений против общественной безопасности (терроризм, захват заложника).
   Следует отметить, что в специальной литературе высказываются различные суждения о классификационном месте терроризма в числе международных преступлений в широком смысле слова. Одни авторы относят его к преступлениям международного характера (международным уголовным преступлениям)[176], другие – к международным преступлениям в узком смысле слова[177]. Мы считаем, что терроризм относится к числу преступлений международного характера и поэтому при его дальнейшем анализе будем исходить из такого понимания сущности терроризма. В последнее время он получил значительную распространенность, и поэтому не случайно, что именно это преступление стало первым объектом совместного пристального внимания различных государств[178].
   Впервые определение терроризма было выработано в 1934 г. на Мадридской конференции по унификации уголовного законодательства, где он определялся как «применение какого-либо средства, способного терроризировать население, в целях уничтожения всякой социальной организации». 16 ноября 1937 г. в Женеве 20 государств подписали Конвенцию о предупреждении и наказании терроризма, ст. 1 которой определяла терроризм как «преступные действия, направленные против государства, цель или характер которых состоят в том, чтобы вызвать ужас у определенных лиц или среди населения».
   Следующим важным международно-правовым актом, имеющим значение для борьбы с терроризмом, было принятие в декабре 1973 г. Генеральной Ассамблеей ООН Конвенции о предотвращении и наказании преступлений против лиц, пользующихся международной защитой, в том числе дипломатических агентов. В данной Конвенции очерчен круг лиц и объектов, посягательство на которых (главы государств и другие должностные лица государства либо их представители), их жилые помещения или транспортные средства и официальные резиденции образуют акт терроризма. Кроме того, было принято и несколько региональных соглашений по борьбе с терроризмом: Конвенция Организации американских государств о предупреждении и наказании за совершение актов терроризма, принимающих форму преступлений против лиц, и связанного с этим вымогательства 1971 г., Европейская конвенция по борьбе с терроризмом 1977 г., Конвенция 1987 г. по пресечению терроризма.
   Следует отметить, что первоначально в вышеизложенных конвенциях речь шла именно о международном терроризме, т. е. выходящем за пределы национальной юрисдикции и затрагивающем интересы нескольких государств. Однако в последующем предпринимаются попытки трактовки терроризма и как общеуголовного, внутреннего преступления. Так, например, в ст. 1 Европейской конвенции по борьбе с терроризмом 1977 г. перечисляются следующие формы терроризма:
   а) правонарушения, относящиеся к применению Конвенции по борьбе с преступным захватом летательных аппаратов, подписанной в Гааге 16 декабря 1970 г.;
   б) правонарушения, относящиеся к применению Конвенции по борьбе с преступными актами, направленными против безопасности гражданской авиации, подписанной в Монреале 23 сентября 1971 г.;
   в) тяжелые правонарушения, заключающиеся в покушении на жизнь, телесную целостность или свободу людей, имеющих право международной защиты;
   г) правонарушения, содержащие захват заложников или незаконное лишение свободы;
   д) правонарушения, содержащие использование бомб, гранат, ракет, автоматического огнестрельного оружия, бандеролей или посылок с опасными вложениями, соразмерно с тем, насколько подобное использование представляет опасность для людей;
   е) попытка совершения одного из вышеуказанных правонарушений или участие в качестве сообщника лица, которое пытается совершить подобное правонарушение.
   Кроме того, анализ ст. 2 Конвенции позволяет сделать вывод, что как терроризм могут рассматриваться и действия, не указанные в ст. 1, но выражающиеся в актах насилия, направленных против жизни, телесной целостности или свободы людей и тяжелые акты против имущества, когда они создают коллективную опасность для людей.
   Поскольку СССР в свое время присоединился к этим конвенциям, постольку с некоторым запозданием в УК Российской Федерации Федеральным законом от 1 июня 1994 г. были введены ст. 213 (3) и 213 (4), которые установили ответственность за терроризм и заведомо ложное сообщение об акте терроризма. В соответствии со ст. 213 (3) терроризм определялся как: «Совершение в целях нарушения общественной безопасности либо воздействия на принятие решений органами власти взрыва, поджога или иных действий, создающих опасность гибели людей, причинения значительного имущественного ущерба, а равно наступления иных тяжких последствий (терроризм)». Квалифицированным видом были: «Те же действия, если они причинили значительный имущественный ущерб, либо привели к наступлению иных тяжких последствий, либо совершены организованной группой». Особо квалифицированным видом признавались: «Действия, предусмотренные частями первой или второй настоящей статьи, повлекшие смерть человека». Наказание за терроризм также устанавливалось различное: по ч. 1 в виде лишения свободы на срок от трех до пяти лет, по ч. 2 – от пяти до десяти лет с конфискацией имущества или без таковой, а по ч. 3 – от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества или смертной казнью с конфискацией имущества. Согласно примечанию к этой статье, «лицо, участвовавшее в подготовке акта терроризма, освобождается от уголовной ответственности, если оно своевременным предупреждением органов власти или иным образом способствовало предотвращению акта терроризма». Захват заложников и угон воздушного судна первоначально рассматривались как конкретные формы проявления терроризма, однако по мере роста распространенности этих преступлений и накопления международного опыта борьбы с ними международное сообщество посредством принятия различных соглашений стало предоставлять им статус самостоятельных преступлений. 17 декабря 1979 г. Генеральная Ассамблея ООН резолюцией 34/146 приняла Конвенцию о борьбе с захватом заложников[179].
   Согласно ст. 1 этой Конвенции, «любое лицо, которое захватывает или удерживает другое лицо и угрожает убить, нанести повреждения или продолжать удерживать другое лицо (здесь и далее именуемое как заложник) для того, чтобы заставить третью сторону а именно государство, международную межправительственную организацию, какое-либо физическое или юридическое лицо или группу лиц, совершить либо воздержаться от совершения любого акта в качестве прямого или косвенного условия для освобождения заложников, совершает преступление, именуемое захватом заложников по смыслу настоящей Конвенции».
   Советский Союз присоединился к этой Конвенции в 1987 г., и сразу же после этого Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 17 июля 1987 г. Уголовный кодекс был дополнен ст. 126(1), которая установила ответственность за захват заложников. Однако первоначальная редакция ст. 126 (1) предусматривала примечание, в соответствии с которым действие этой статьи «не распространяется на случаи совершения такого преступления на территории СССР, когда лицо, захватившее или удерживающее заложника, находится на территории СССР и это лицо, а также заложник являются гражданами СССР». Наличие подобной оговорки, во-первых, нарушало принцип равной уголовно-правовой защиты иностранцев и граждан СССР, поскольку при захвате заложника-иностранца ответственность наступала по ст. 126 (1) УК, а захват заложника – гражданина СССР рассматривался как незаконное лишение свободы. Между тем санкции за совершение этих преступлений существенно разнились. По ст. 126 (1) максимум наказания составлял 15 лет лишения свободы, тогда как по ст. 126 – 3 года лишения свободы. Во-вторых, данная оговорка практически парализовала применение ст. 126 (1) УК, поскольку обычно при захвате заложников на территории СССР в качестве и заложников, и виновных лиц выступали именно граждане СССР. И только Законом РФ от 18 февраля 1993 г. примечание к ст. 126 (1) было исключено из УК. С этого времени данная норма стала применяться в полном объеме.
   Уголовный кодекс Российской Федерации, принятый Государственной Думой 24 мая 1996 г. и вступивший в силу с 1 января 1997 г., выделил общеопасные преступления в самостоятельный раздел IX «Преступления против общественной безопасности и общественного порядка», а внутри раздела предусмотрел главу 24, в которой сосредоточил нормы о преступлениях против общественной безопасности. Таким образом, можно сделать вывод о законодательном завершении процесса формирования определенной системы норм, имеющих своим объектом охраны специфическую группу общественных отношений – отношений общественной безопасности.
   Следует отметить, что раздел IX законодатель поместил на третье место в системе Особенной части УК после преступлений против личности и преступлений в сфере экономики, а глава 24 открывает этот раздел. Законодательное изменение места искомой группы преступлений в структуре Особенной части УК свидетельствует об усилении внимания государства и общества к проблемам обеспечения безопасности и нормального функционирования общества, повышения его значимости в общей системе правоохраняемых объектов на современном этапе.

§ 2. Зарубежное законодательство об ответственности за насильственные преступления против общественной безопасности

   Для решения этой проблемы были предприняты и предпринимаются в настоящее время попытки совершенствования уголовных законов за счет криминализации все более разнообразных форм террористических проявлений; создания рычагов экономического, политического, общественного, правового воздействия на ситуацию в направлении снижения вероятности реализации террористических намерений; установления и ликвидации факторов, детерминирующих терроризм.
   Представители спецслужб и правоохранительных органов, главы государств различных стран стали все чаще встречаться для урегулирования вопросов объединения усилий в деле борьбы с терроризмом. Следует констатировать, что в этой сфере международного сотрудничества позиции отдельных государств постепенно сближаются. Нетрудно в этой связи спрогнозировать и перспективу сближения национальных антитеррористических законодательств – вплоть до выработки единых и обязательных для всех государств международных правовых антитеррористических актов. Однако было бы нецелесообразно форсировать этот сложный, а потому требующий значительных усилий и времени процесс.
   Во-первых, как мы уже отметили, терроризм многообразен по своей природе, движущим силам, целям, формам. Он по-разному проявляет себя в различных странах и регионах мира. Следовательно, он требует создания такой же многообразной по формам и сферам приложения усилий адекватной системы мер противодействия.
   Во-вторых, каждая отдельно взятая страна по-разному ощущает угрозу терроризма, а сам терроризм имеет различные, характерные именно для данной страны, объекты посягательства, что исключает возможность быстрой унификации национальных антитеррористических законодательств и их слияния в единый для всех государств комплекс правовых норм.
   В-третьих, в современных условиях власти каждой страны, формируя и проводя в жизнь свою внутреннюю и внешнюю политику, руководствуются своими национальными интересами. Так как эти интересы у разных государств различны, они могут не только не совпадать, но и противостоять друг другу.
   Данное обстоятельство накладывает отпечаток и на организацию антитеррористической деятельности в каждом отдельном государстве, что исключает возможность простого суммирования усилий международного сообщества в противодействии любому террористическому проявлению.
   Активная работа в плане повышения эффективности борьбы с терроризмом осуществляется законодателем США. В этой стране с 1958 по 1999 г. было принято более 40 правовых актов, в той или иной степени касающихся усиления борьбы с терроризмом[180]. Это обстоятельство объясняется повышенным вниманием американского руководства к проблеме противодействия террористической угрозе. Под личным контролем президента США развернута многоаспектная деятельность, направленная на выявление источников возможной опасности терроризма, моделирование чрезвычайных ситуаций, связанных с террористическими акциями, их предупреждение, локализацию и разрешение.
   Законодательство Соединенных Штатов Америки предусматривает уголовную ответственность за отдельные проявления террористической деятельности. Оно квалифицирует все террористические акты в отношении иностранных должностных лиц и официальных гостей США (убийства, покушение и заговор с целью убийства, похищение) как чисто уголовные преступления. В то же время законодательство некоторых субъектов федерации США (штат Делавер, Калифорния, Арканзас и др.) законодательно определяет состав терроризма и закрепляет понятие терроризма.
   В Уголовном кодексе штата Арканзас говорится: «Лицо совершает преступление террористической угрозы, если оно с целью терроризирования другого лица угрожает убийством или серьезным физическим ущербом его собственности» (параграфы 42–1608 ст. 41), а преступник признается виновным по классу (О) Felony (совершение тяжкого уголовного преступления)[181].
   Положение Уголовного кодекса штата Калифорния, характеризуя понятие терроризма, включает в качестве квалифицирующего признака насилие в политических целях в случае, если действия террориста явятся причиной «серьезного подрыва общественной активности» (параграф 422 ст. 11.5)[182].
   С конца 70-х гг. правотворческая деятельность законодательных органов США активизируется. Цель – устранить пробелы в правовых нормах, регулирующих борьбу государства и общества с терроризмом. На сессии конгресса США вносились законодательные предложения по борьбе с террористическими актами, в том числе и международными. 96-я сессия конгресса провела обсуждение законопроекта «О борьбе с внутренним и международным терроризмом», в результате чего в Уголовный кодекс США 1962 г. были внесены изменения в соответствии с требованиями положений Монреальской конвенции «О борьбе с незаконными актами, направленными против безопасности гражданской авиации».
   3 апреля 1984 г. президент США подписал специальную директиву Совета национальной безопасности США № 138 по борьбе с международным терроризмом, запрещающую оказание поддержки в любой форме государствам, охарактеризованным властями США как «террористические»[183].
   Наибольший интерес для научного анализа представляет Закон США о защите иностранных должностных лиц и официальных гостей США от 24 октября 1972 г., принятый в связи с участившимися случаями нападений, похищений и иных преступных посягательств на дипломатов и других иностранных представителей. Законодательство США и ранее содержало нормы, направленные на защиту таких лиц. Новый закон представляет собой поправку и дополнение к главе 18 Свода законов США, посвященной этим проблемам. Однако два существенно новых обстоятельства, отраженные в законе, придают ему особую значимость.
   Это, во-первых, значительное усиление ответственности за посягательства на дипломатов и приравненных к ним лиц, установление более строгого наказания за подобные преступления.
   Во-вторых, значительное расширение круга лиц, пользующихся особой защитой по этому закону.
   Для тех, кто совершит нападение, ударит, заключит в тюрьму или применит иное насилие в отношении иностранного представителя, предусматривается штраф до 5000 долл., или тюремное заключение до 3 лет, или и то и другое вместе. За запугивание, угрозу, нарушение спокойствия либо преднамеренное препятствование иностранному представителю в выполнении его функций грозит штраф в 500 долл., или тюремное заключение до 6 месяцев, либо и то и другое вместе.
   Под угрозой уголовного наказания запрещается проведение демонстраций, манифестаций и пикетирования служебного или жилого помещения иностранного представительства ближе, чем за 100 футов.
   Наконец, новый закон усиливает защиту собственности, принадлежащей иностранным представительствам и международным организациям, а также их персоналу, – преднамеренное причинение ущерба влечет наказание до 10000 долл., или пятилетнее тюремное заключение, либо и то и другое вместе[184].
   26 февраля 1997 г. в конгрессе президентом США Б. Клинтоном был сделан обстоятельный доклад о возможностях правительства США по адекватному реагированию на террористические инциденты с использованием оружия массового поражения.
   В этом докладе, в частности, констатируется: «События последних лет указывают на повышение вероятности осуществления акций терроризма с использованием оружия массового поражения. В 1993 г. бомба взорвалась в Международном торговом центре в Нью-Йорке, в 1995 г. японские экстремисты предприняли успешную химическую атаку в токийском метро, в том же году взрывом бомбы уничтожен административно-культурный центр в Оклахома-Сити»[185].
   Стремясь адекватно реагировать на террористические угрозы, правительство США уделяет серьезное внимание созданию и поддержанию на должном уровне общегосударственной системы антитеррористических мер. К их реализации привлекаются Федеральное бюро расследований, Министерство энергетики, Министерство обороны, Федеральное агентство по управлению в условиях чрезвычайной ситуации, Министерство здравоохранения и социального обеспечения, десятки других федеральных министерств и ведомств, их подразделения на местах, а также власти отдельных штатов.
   Организационно-политические, предупредительные, режимные и иные меры обеспечиваются и серьезной законодательной проработкой проблем противодействия терроризму. Так, например, 24 апреля 1996 г. в США был принят упоминавшийся уже выше Закон о борьбе с терроризмом и применении смертной казни.
   В этом специальном законе, предусматривающем внесение изменений в уголовное право, судопроизводство по делам о терроризме, а также в ряд нормативных актов Свода законов США, весьма подробно регламентируются правовые и организационные вопросы борьбы с международным и внутренним терроризмом. Реальность достижения декларируемой законом цели – сдерживания терроризма – обеспечивается выделением крупных финансовых средств из федерального бюджета. При этом необходимые дополнительные ассигнования, направляемые на усиление борьбы с терроризмом, постатейно закрепляются в законе для нужд каждого из участников антитеррористической деятельности: ФБР, Таможенной службы, Службы иммиграции и натурализации, Министерства юстиции и др.
   Существенно, что новый закон ужесточает ответственность за совершение акций терроризма и расширяет полномочия спецслужб и правоохранительных органов США в борьбе с этим опасным социально-политическим и криминальным явлением. В разделе VII (изменения в уголовном праве, касающиеся борьбы с терроризмом) статьей 702 в главу 113в раздела 18 Свода законов США, относящуюся к терроризму, вносится новая статья 332 в. В ней к акциям терроризма, распространяющимся за пределы государственных границ США, законодатель относит следующие преступления: «Убийство, похищение, нанесение увечья, нападение, повлекшее за собой тяжелые телесные повреждения, или нападение с применением опасного оружия в отношении любого лица в пределах США; создание существенного риска нанесения серьезных телесных повреждений любому другому лицу путем разрушения и нанесения ущерба любому строению, транспортному средству либо другому недвижимому или личному имуществу в пределах США, а также попытки и сговор совершить такого рода деяния», если эти деяния «рассчитаны на оказание давления или нанесения ущерба действиям правительства путем угроз и шантажа, либо путем принуждения, или рассчитаны на осуществление мер возмездия, направленных против действий правительства».
   Указав в качестве квалифицирующего признака цель совершения противоправных действий, направленных против правительства и относящихся в этой связи к «преступлениям, по федеральному уголовному праву связанным с терроризмом», законодатель дает достаточно широкий перечень деяний, уже криминализированных действующим законодательством (более 30). Таким образом, если эти преступления совершаются с целью оказания давления на правительство США, в качестве мести ему или для затруднения его нормальной деятельности, они автоматически относятся к разряду террористических и влекут за собой более высокое наказание.
   Американский законодатель продемонстрировал понимание проблемы возрастания угрозы новых форм терроризма, связанных с привлечением современных технологий. Эта проблема является действительно крайне актуальной и требует адекватной реакции и правительств отдельных стран и всего мирового сообщества.
   Более дифференцированным и гибким с позиций реагирования на разнообразные угрозы террористического характера представляется законодательство Италии. Понятие терроризма формально вошло в итальянский юридический лексикон после убийства 09.05.1978 г. членами организации «Красные бригады» похищенного ими председателя христианско-демократической партии Италии Альдо Моро.
   18 мая 1978 г. в Италии был принят Закон № 191, в котором в самом общем виде терроризм определялся как систематическое применение насилия против личности и имущества в целях создания во всем обществе или в его части напряжения и неконтролируемого страха для достижения определенного политического результата.
   Новая волна террористических акций, осуществленных левыми радикалами и неофашистами, привела к внесению дополнений в антитеррористическое законодательство. Законопроектом № 625 от 15 декабря 1979 г. («Срочные меры по защите демократического порядка и общественной безопасности») и Законом № 15 от 6 февраля 1980 г. (так называемый Закон против терроризма) криминализировались действия организационного и подготовительного характера, имеющие перспективу перерастания в акции терроризма.
   В Уголовном кодексе Италии такие действия были закреплены в диспозициях статей 2701 (создание организаций с целью совершения акта терроризма и саботажа общественного порядка) и 280 (покушение с целью совершить акт терроризма или саботажа). При этом лица, обвиняемые в совершении преступлений террористического характера, подлежали обязательному аресту, их временное освобождение не допускалось. Предварительное заключение рассматривалось в данном случае как мера социальной профилактики и инструмент усиления защиты общества от угрозы терроризма.
   Были также предприняты попытки выработки позитивной нормы в зависимости от индивидуального поведения обвиняемых. Применение института деятельного раскаяния поощряло отход от террористической деятельности и включение в процесс противодействия терроризму его бывших сторонников и даже активных участников. Поощрительные нормы, содержавшиеся в статьях 4 и 5 Законопроекта № 625 от 15 декабря 1979 г. и допускавшие снижение (вплоть до отмены) наказания обвиняемым в случае их деятельного сотрудничества с полицией и судебной властью, не только ослабляли ряды террористов, но и позволяли предупреждать совершение новых преступлений.
   Эта профилактическая тенденция получила свое развитие в Законе № 304 от 29 мая 1982 г. («Меры по защите конституционного порядка»), больше известном как «Закон в пользу раскаявшихся террористов», а затем и в Законах № 663 от 10 октября 1986 г. («Изменения к закону об уголовном порядке и о мерах по лишению и ограничению свободы») и № 34 от 18 февраля 1987 г. («Меры в пользу лиц, отказавшихся от террористической деятельности»).
   Практика подтвердила правильность избранной итальянским законодателем линии в нормотворческой деятельности, которая, наряду с повышением профессионализма в деятельности полиции и следственных органов, а также постепенным ростом общественного осознания террористической опасности, к концу 80-х гг. позволила ввергнуть итальянский терроризм в состояние глубокого кризиса.
   Близко к итальянскому антитеррористическому законодательству по своей идеологии, выражающейся в гибком и адекватном реагировании на изменения во внутриполитической, оперативной и криминальной обстановке, активном использовании поощрительных норм, а также по профилактической направленности, законодательство ФРГ, пережившей всплеск терроризма в 70-х гг.
   Однако следует отметить, что власть и общество в ФРГ сумели верно оценить масштабы террористической опасности и консолидировали свои усилия в борьбе с ней. Характерно, что в этой борьбе карательные меры играли далеко не ведущую роль. Главным направлением было выявление и устранение социальных и политических детерминант терроризма. И можно в этой связи согласиться с утверждением профессора Э. Йессе о том, что «прекращение деятельности террористических групп левого толка в Германии – в значительной степени результат развития демократии в ФРГ»[186].
   За период с 1974 по 1978 г. был внесен ряд изменений в УК и УПК ФРГ, которые открывают более широкие возможности для борьбы с терроризмом. В их числе – присуждение к пяти годам лишения свободы за факт вхождения в члены организации, прибегающей к терроризму или поддерживающей ее. УК был дополнен положениями о наказуемости всех лиц, пропагандирующих насилие и посягающих на безопасность ФРГ. В УПК было введено положение, согласно которому суд над лицами, подозреваемыми в терроризме, мог состояться и при отсутствии обвиняемого, если он «намеренно и сознательно уклоняется от явки в суд»[187].
   Следует сказать, что и после прохождения пика террористической активности в Германии власти этой страны не ослабили внимания к проблеме борьбы с терроризмом, ориентируя на ее решение и законодателя. Так, 19 декабря 1986 г. в ФРГ был принят Закон о борьбе с терроризмом. В статье 3 данного нормативного акта устанавливалось, что к террористическим относятся действия, преследующие цели:
   а) нанесения ущерба целостности, а также внешней или внутренней безопасности ФРГ;
   б) устранения, прекращения действия или подрыва конституционных основ;
   в) нанесения ущерба безопасности размещенным на территории ФРГ войскам иностранных государств – участников Североатлантического договора или присутствующим в земле Берлин войскам одной из трех держав.
   В качестве способов совершения акций терроризма перечислялись уже криминализированные Уголовным кодексом ФРГ деяния: преднамеренное убийство (§ 211), убийство простого вида (§ 212), взятие заложников (§ 239в), квалифицированный поджог (§ 307), производство взрыва применением ядерной энергии (§ 310в, абз. 1), злоупотребление ионизирующими лучами (§ 311, абз. 2), производство опасного для жизни затопления (§ 312), нападение на воздушный транспорт (§ 316с, абз. 1), угрожающее общественной безопасности отравление (§ 319).
   Закон вносил изменения в УК ФРГ (в частности, вводился § 129а – создание террористических объединений), в Закон о судоустройстве, в Четвертый закон об изменении государственного права.
   Процесс совершенствования антитеррористического законодательства был продолжен и в последующие годы. В 1989 г. был принят Закон об изменении Уголовного кодекса, Уголовно-процессуального кодекса, а также о принятии положения о главном свидетеле обвинения в террористических преступлениях. В этом Законе получили свое развитие понятия о наиболее часто используемых террористами способах совершения преступлений: похищение (§ 239а, абз. 1 УК), взятие заложников (§ 239в), препятствие обеспечению населения жизненно важными продуктами (водой, светом, теплом, электроэнергией) (§ 318в, абз. 2).
   Закон 1989 г. вносил коррективы и в Закон о порядке проведения собраний. Этими изменениями законодатель преследовал цель если не исключить, то в значительной степени минимизировать возможность использования публичных собраний для провоцирования массовых беспорядков и совершения иных насильственных противоправных действий.
   Так, например, новая редакция § 17а запрещает «иметь при себе во время проведения публичных собраний под открытым небом или по пути следования к месту их проведения оружие или предметы, которые могут быть использованы в качестве таковых»; «принимать участие или направляться на мероприятия в одежде, которая способна помешать установлению личности»; «иметь при себе предметы, предназначенные для затруднения установления личности их владельца».
   Статья 4 Закона устанавливает поощрительные нормы для участников террористических объединений, преследуемых в соответствии с § 129 УК ФРГ, в случае, если они проинформируют орган уголовного преследования о фактах, знание которых может способствовать задержанию преступника, раскрытию преступления и, главное, предотвращению новых преступлений. Главный прокурор ФРГ с согласия коллегии по уголовным делам Федерального суда может даже отказаться от уголовного преследования такого лица, если поступившая от него информация, особенно в плане предотвращения будущих преступлений, делает это оправданным в сравнении с его собственными противоправными действиями.
   То обстоятельство, что уголовное антитеррористическое законодательство ФРГ содержит много поощрительных норм, а санкции за совершение преступлений, связанных с применением политически мотивированного насилия, невысоки в сравнении с наказаниями, применяемыми в аналогичных ситуациях в других странах, свидетельствует о достаточно высоком уровне демократии и правовой культуры населения в германском обществе. Преимущественно профилактическая направленность уголовного закона в сфере борьбы с терроризмом также может служить примером для законодателей других стран.
   Правительство Израиля, декларируя и последовательно проводя на практике жесткую линию на неотвратимость возмездия за террористическую деятельность, не останавливается на тактике рефлексивного противодействия состоявшимся террористическим посягательствам. Законодатель предпринимает попытки выявить и предупредить опасность на начальных стадиях ее формирования.
   Для реализации этой профилактической задачи принят ряд законов, в соответствии с которыми те или иные действия, способные благоприятствовать возникновению и осуществлению умысла совершить террористическую акцию, криминализированы.
   Так, например, израильским законодательством объявляются поддерживающими террористическую организацию, а потому преступными, действия, выражающиеся в устном или письменном восхвалении, одобрении или поощрении насильственных действий; хранении материалов, пропагандирующих деятельность террористической организации; демонстрации солидарности с террористической организацией (поднятие флага, демонстрация эмблемы или лозунга, распевание гимна в общественном месте) и т. п. действиях.
   Профилактическую антитеррористическую направленность законодательства Израиля можно проиллюстрировать с помощью анализа санкций за незаконное хранение и оборот оружия. При этом просматривается четкая тенденция: меры наказания дифференцированы в зависимости от степени вероятности гипотетического использования данного правонарушения в террористических целях.
   Так, лицо, незаконно владеющее оружием или хранящее оружие, наказывается лишением свободы на срок 7 лет. Если оружие не просто хранится, а переносится или перевозится, санкция увеличивается до 10 лет. Лицо, незаконно производящее, импортирующее или экспортирующее оружие, осуждается к лишению свободы на срок 15 лет. Такая же санкция предусмотрена для лица, имеющего законное право на продажу или передачу оружия, если оно продает или передает оружие лицу, не имеющему права на его хранение.
   Строгость превентивных мер, ориентированных на предупреждение широкого спектра преступлений, включая террористические, демонстрируется и жесткими санкциями за хранение холодного оружия. Например, Законом № 33 1991 г. устанавливается, что лицо, хранящее нож за пределами своего дома и двора и не доказавшее правомерности такого хранения, наказывается лишением свободы на срок 5 лет. Заметим, что хранение и использование ножа в пределах своего двора противоправным не является. Интересно и то обстоятельство, что данная статья Закона практически прекращает действие одного из основополагающих принципов права – презумпции невиновности, так как обвиняемый сам должен доказывать отсутствие у него злого умысла при хранении ножа вне места проживания.
   Другой статьей Закона № 33 1991 г. предусматривается лишение свободы на срок 7 лет для лиц, занимающихся торговлей, изготовлением или ввозом ножей, не предназначенных для профессионального использования или использования в домашнем хозяйстве.
   В качестве профилактической меры с позиций борьбы с терроризмом могут рассматриваться и установленные израильским уголовным законом санкции за проведение несанкционированных правительством инструктажа или обучение правилам пользования оружием и правилам выполнения военных упражнений или действий. При этом лишение свободы на срок 3 года грозит как тем лицам, которые тренируются или обучаются правилам пользования оружием и правилам выполнения военных упражнений или действий, так и тем, кто такую учебу проводит.
   В израильском законодательстве нашел отражение и тот факт, что терроризм может проявляться не только в применении насилия, но и в угрозе применения такового. Такого рода проявления представляют собой выражение психологического терроризма. В этой связи законодатель объявил преступными действия, выражающиеся в распространении, передаче или высказывании слухов или информации, способных вызвать страх и панику среди населения или нарушить общественное спокойствие, если лицо, распространяющее панические слухи, заведомо знало или имело основания полагать, что эта информация ложна[188].
   Как уже отмечалось, при формировании антитеррористического законодательства в той или иной стране большую роль играет национальная специфика, совокупность обстоятельств, определяющих общественно-политическую, криминальную ситуацию.
   Так, например, в Испании постоянным раздражителем общественного спокойствия являются акции баскской сепаратистской террористической организации «Эскауди та Аскатасуна» (ЭТА). В этой связи испанский законодатель, ориентируясь на формы и методы деятельности сепаратистов, представляющие серьезную опасность для безопасности государства и общества, сблизил понятия «вооруженная банда», «террористическая организация», «мятежная организация». Эти термины употребляются в испанском уголовном праве практически как синонимы; в диспозициях конкретных статей законов непременно используется их перечисление, причем санкции за участие в бандитской, террористической или повстанческой деятельности имеют одинаковые пределы.
   Анализ испанского законодательства с точки зрения оценки его эффективности в предупреждении акций терроризма позволяет сделать вывод о его слабой дифференциации и недостаточной направленности на выявление и устранение факторов, благоприятствующих реализации террористических посягательств. Закон ориентирован, главным образом, на пресечение акций терроризма, а не на их профилактику.
   К антитеррористическим мерам профилактического характера можно было бы отнести п. 5 ст. 515 Уголовного кодекса Испании, утвержденного Законом № 10/1995 от 23 ноября 1995 г., которым признается преступной и наказуемой деятельность незаконных объединений, «пропагандирующих дискриминацию, ненависть либо провоцирующих насилие в отношении отдельных лиц, групп или объединений по причине идеологических, религиозных различий, принадлежности их членов к определенной национальности, расе или этнической общности, полу, сексуальной ориентации, семейному положению, по заболеванию».
   Если в израильском уголовном законе преступным считается уже сам факт несанкционированного государством хранения огнестрельного и даже холодного оружия, то в соответствии с испанским законодательством (ст. 573 УК Испании) «хранение оружия или боеприпасов, хранение или владение взрывчатыми, горючими, зажигательными, удушающими веществами или средствами, либо их компонентами, равно как и их производство, торговля, транспортировка или поставка в любой форме, а также установка или применение таких веществ, средств или соответствующих устройств и приспособлений» влекут за собой уголовную ответственность лишь при наличии дополнительных условий – «совершение перечисленных деяний лицами, принадлежащими к вооруженным бандам или террористическим организациям, оказывающими им содействие либо сотрудничающими с ними».
   В 1986 г. Закон о борьбе с терроризмом и посягательствами на государственную безопасность принят во Франции. В отличие от большинства зарубежных аналогов, французский антитеррористический правовой акт не дает определения терроризма. Отнесение того или иного преступления, уже криминализированного другими статьями Уголовного кодекса Франции, к разряду террористических определяется двумя условиям: во-первых, это преступление должно совершаться с умыслом опасного нарушения общественного порядка; во-вторых, при его совершении используются методы террора (запугивания).
   Объективную же сторону террористических преступлений в соответствии со ст. 1 Закона составляют: предумышленное убийство или нанесение тяжких телесных повреждений, предумышленное уничтожение общественного или личного имущества граждан опасным для жизни и здоровья людей способом (взрыв, поджог и т. п.), похищение несовершеннолетних, захват воздушного судна, кража, совершенная с применением насилия, повлекшего смерть или увечья, и др. (всего около 30 составов).
   Закон о борьбе с терроризмом и посягательствами на государственную безопасность 1986 г. ввел в Уголовно-процессуальный кодекс Франции новую главу (глава 15), посвященную регламентации особого порядка ведения дел о терроризме. В частности, оговаривается, что срок задержания лица, подозреваемого в террористической деятельности, может быть продлен вдвое (с 48 до 96 часов).
   В 1987 г. к Закону 1986 г. французским законодателем была принята поправка, в соответствии с которой действие закона распространялось и на преступления, совершенные до его принятия. Таким образом, закон приобретал обратную силу, что, будучи юридическим нонсенсом, свидетельствовало о серьезном отношении властей Франции к угрозе терроризма.
   Вместе с тем, как и в антитеррористическом законодательстве Италии, ФРГ и некоторых других стран, во Франции предусматриваются поощрительные нормы для лиц, которые, будучи причастны к террористической деятельности, помогают органам правоохраны или судебным властям задержать исполнителей или соучастников совершения теракта либо предупреждают их о готовящемся преступлении в целях принятия исчерпывающих мер для предотвращения совершения террористических акций.
   По словам министра юстиции Франции Марилиз Лебраншю, сейчас в Национальном собрании Франции на стадии рассмотрения находятся несколько предложений, которые позволят улучшить ситуацию в правовом обеспечении противодействия терроризму: это и борьба с отмыванием денег, и совершенствование зон безопасности в аэропортах, и защита информации в Интернете, и борьба с киберпреступностью. При этом французский законодатель пытается найти компромисс между свободой слова, информации и требованиями безопасности.
   После всплеска террора в конце 60-х – начале 70-х гг. США, Италия, ФРГ и некоторые другие страны, в которых данная проблема приобрела наибольшую актуальность, во исполнение международных договоров и с учетом собственных потребностей приняли ряд законодательных актов, нацеленных на предупреждение и пресечение терроризма, следуя при этом собственной модели законотворческой деятельности.
   Понятия «захват заложников», «похищение человека», «лишение свободы» законодателями различных государств не всегда дифференцируются. Так, в ряде государств наряду с ответственностью за похищение человека и лишение его свободы предусмотрена самостоятельная уголовная ответственность за захват заложника. В некоторых же национальных уголовных законодательствах формулировки преступлений, связанных с похищением человека, фактически включают в себя и захват заложника.
   К числу первых условно можно отнести уголовное законодательство Соединенных Штатов Америки[189] с англосаксонской системой права[190].
   Федеральное законодательство Соединенных Штатов предусматривает уголовную ответственность за похищение человека. В соответствии с § 1201 Свода законов США (Титул 18) тот, кто незаконно захватывает, лишает свободы, заманивает, похищает, насильно или обманом увозит, уносит или удерживает какое-либо лицо с целью получения выкупа или вознаграждения, за исключением случаев, когда такие действия совершаются родителями и если такое лицо перевозится из одного штата в другой или за границу, наказывается тюремным заключением на любой срок или пожизненно. В § 1202 Свода законов предусматривается уголовная ответственность в виде штрафа в размере до 10 тыс. долл., или тюремного заключения на срок до десяти лет, или обоих видов наказания, если лицо получает какие-либо денежные средства, имущество или какую-либо часть таковых, владеет или распоряжается ими, которые когда-либо были переданы в качестве выкупа или вознаграждения в связи с совершением преступления, предусмотренного § 1201 Свода, зная о том, что упомянутые денежные средства или имущество являются выкупом или вознаграждением[191]. В соответствии с § 1751 за убийство, похищение или нападение на Президента США или члена его аппарата предусмотрена самостоятельная уголовная ответственность[192].
   Отсюда можно сделать вывод, что федеральным уголовным законодательством США уголовная ответственность за похищение человека и захват заложника не дифференцируется. Однако данный вывод будет условным в связи со спецификой американского законодательства.
   Своей спецификой в решении вопросов об уголовной ответственности за захват заложников обладает уголовное законодательство Китайской Народной Республики, правовую систему которой можно назвать социалистической[193], ориентирующейся на романо-германскую систему права. Статья 120 действующего в настоящее время УК КНР, содержащаяся в главе 2 «Преступления против общественной безопасности», регламентирует уголовную ответственность за организацию, руководство и активное участие в террористических организациях. При квалифицированном составе данного преступления, повлекшего за собой убийство, взрыв, захват заложника и другие преступления, наказание осуществляется в соответствии с положением о наказании за совершение нескольких преступлений[194]. Самостоятельная же уголовно-правовая норма, предусматривающая ответственность за захват другого лица, имеется в главе 4 «Преступления против личности, демократических прав граждан» Особенной части УК КНР.
   В соответствии со ст. 239 УК КНР уголовная ответственность предусмотрена за захват другого лица (в том числе похищение младенца и малыша) с целью вымогательства ценностей или за захват другого лица в качестве заложника. Наказание за данное преступление предусмотрено в виде лишения свободы сроком на десять лет и более либо пожизненного лишения свободы. В качестве дополнительного наказания назначается штраф или конфискация имущества. Причинение захваченному лицу смерти или его убийство влекут за собой смертную казнь.
   В ст. 240 УК КНР предусмотрена самостоятельная уголовно-правовая норма за похищение и обман с целью продажи женщины и ребенка. В случае квалифицированного состава наказание бывает такое же, как и при захвате заложника, сопряженном с причинением ему смерти, или убийстве[195].
   Анализ уголовного законодательства КНР также показывает, что уголовная ответственность за похищение человека и захват заложника не дифференцирована и данные действия охватываются одним составом.
   Совершенно иной подход в квалификации преступных действий существует в Германии. Современное уголовное законодательство страны предусматривает самостоятельную уголовную ответственность за похищение человека (§ 234), похищение несовершеннолетних (§ 235), незаконное лишение свободы (§ 239), похищение человека с целью вымогательства (§ 239а) и захват заложников (§ 239в). Все указанные составы содержатся в разделе XVIII «Преступные деяния против личной свободы» Особенной части УК ФРГ.
   Захват заложника на основании § 239в УК ФРГ есть похищение человека или завладение им, чтобы с угрозой смерти или причинения жертве тяжкого телесного повреждения или при помощи лишения свободы жертвы продолжительностью более одной недели вынудить третье лицо к совершению действия, допущению действия или к бездействию. В соответствии с § 234 УК ФРГ преступником является тот, кто использует обман, угрозы или насилие, похищает человека, чтобы поставить его в беспомощное положение или рабство, крепостничество либо доставить для службы иностранным военным или подобным им службам[196].
   Уголовное законодательство Франции предусматривает ответственность за похищение или незаконное удержание человека (ст. 224-1 УК) и за незаконный арест или лишение свободы (ст. 341 УК)[197].
   Уголовное законодательство Испании предусматривает уголовную ответственность за незаконное преследование и похищение человека. Нормы об указанных деяниях предусмотрены разделом VI «Преступления против свободы личности» Уголовного кодекса.
   Статья 163 УК Испании, регламентирующая ответственность за незаконное лишение свободы человека, предусматривает наказание частного лица лишением свободы от четырех до шести лет за удерживание другого лица в заточении, лишение его свободы. При этом, если заточение или задержание продлилось более 15 дней, виновный наказывается лишением свободы на срок от пяти до восьми лет[198]. В соответствии со ст. 164 наказание в виде лишения свободы от шести до десяти лет предусмотрено за похищение человека с требованием выполнить определенные условия для его освобождения.
   Действующим Уголовным кодексом Швейцарии предусмотрена ответственность за незаконное лишение свободы и похищение (ст. 183), а также за захват заложников (ст. 185). Обе нормы расположены в разделе IV «Преступления и проступки против свободы».
   Максимальное наказание за захват заложников при особо отягчающих обстоятельствах – пожизненная каторжная тюрьма[199].
   В соответствии с § 261 УК Дании (глава 26 «Преступления против личной свободы») любое лицо, которое лишает другое лицо свободы (ч. 1), а также лишает свободы с целью получения прибыли, или если лишение свободы было долгосрочным, или если оно состояло в том, что любое лицо, незаконно удерживаемое в заключении в качестве душевнобольного или психически неполноценного, или которого завербовали на иностранную военную службу, или которого взяли в плен или в любое зависимое состояние в любое иностранное государство (ч. 2), наказывается тюремным заключением на срок соответственно не более четырех лет и не менее 12 лет[200]. Самостоятельная ответственность за захват заложника по законодательству Дании отсутствует, однако предусмотрена ответственность вплоть до пожизненного тюремного заключения за захват контроля над воздушным судном.
   Уголовный кодекс Швеции предусматривает ответственность за похищение человека (§ 1, глава 4) в виде лишения свободы от четырех до десяти лет или пожизненного лишения свободы, а также за незаконное лишение свободы (§ 2, глава 4) в виде лишения свободы сроком от года до десяти лет[201].
   Таким образом, анализ уголовного законодательства наиболее развитых зарубежных государств демонстрирует наличие значительного количества правовых норм, предусматривающих ответственность за действия, связанные с захватом заложников, или им подобные. Конкретные составы преступлений расположены в основном в главах или разделах о преступлениях против личности. Вместе с тем однозначной трактовки квалифицирующих признаков этих деяний нет, и в рамках одного состава рассматриваются все сходные преступные действия. Данное положение обусловлено в значительной степени как различием правовых систем, так и национально-государственными особенностями соответствующих территорий.

Глава III. Уголовно-правовые меры борьбы с насильственными преступлениями против общественной безопасности

§ 1. Уголовная ответственность за терроризм

   Деятельность террористических организаций в настоящих условиях имеет своей целью не просто обострение и дестабилизацию обстановки в том или ином районе во имя решения каких-то локальных задач, а в конечном счете – захват или передел власти, территориальный передел, насильственное изменение конституционного строя в тех или иных странах.
   На нынешнем этапе возрастает многообразие террористической деятельности, которая все больше увязывается с межнациональными и межконфессиональными конфликтами, сепаратистскими и т. п. освободительными движениями, а также с деятельностью различных подпольных синдикатов, действующих в наркоторговле, нелегальном оружейном бизнесе и в других сферах.
   Проблемой противодействия терроризму сегодня обеспокоено все международное сообщество и, конечно же, сотрудники правоохранительных органов, осуществляющие непосредственную борьбу с терроризмом.
   Жизнь показала, что терроризм в современных условиях перерос рамки национальной проблемы отдельных государств и приобрел международные масштабы. Причины этого явления различны и многоаспектны, как различны оценки и подходы к пониманию терроризма. Полярность мнений здесь закономерна, поскольку формы его проявления, методы, тактические приемы осуществления террористических акций объективно обусловлены различными условиями и причинами в том или ином государстве либо регионе мира.
   В современных условиях терроризм постоянно эволюционирует, приобретает все новые формы и методы. Отдельные политические, националистические, религиозные организации радикально-экстремистской направленности не только считают допустимым использование насильственных методов для достижения своих целей, но и «экспортируют» их в различные точки нашей планеты.
   Терроризм вызывал и вызывает к себе сложное, часто противоречивое, отношение. Террор и терроризм привлекают благодаря своему специфическому романтическому ореолу. Часто он одобряется и приветствуется людьми. Особенно это характерно для террористов-камикадзе. Террор – это определенный способ жизни и деятельности, захватывающий человека целиком.
   На сегодня терроризм – это уже не только и не столько боевики-одиночки, угонщики самолетов и убийцы-камикадзе. Современный терроризм – это мощные структуры с соответствующим оснащением и финансово-экономическими возможностями. Примеры Афганистана, Таджикистана, Косово, Чечни, Ближнего Востока и стоящих за ними мощных покровителей и доноров показывают, что современный терроризм способен вести диверсионно-террористические войны, участвовать в масштабных вооруженных конфликтах. Терроризм превратился в весьма прибыльный бизнес глобального масштаба с развитым «рынком труда» и приложения капиталов, со своими правилами и моралью, не совместимыми ни с какими общечеловеческими и демократическими принципами и ценностями.
   Современными террористами все чаще используются методы запугивания, устранения политических оппонентов, давления на органы государственной власти и управления. Их деятельность срывает усилия властей по урегулированию жизненно важных проблем, а зачастую террористы используют насилие для удовлетворения отдельных социальных, региональных и экономически выгодных им интересов. Не случайно, что сегодня большинство известных в мире мощных террористических организаций имеют своих духовных лидеров и наставников, порой сложную иерархическую и организационную структуру, собственную идеологию и стратегию действий, своих сильных и богатых покровителей и спонсоров.
   Беспрецедентные по своей чудовищности и количеству жертв теракты 11 сентября 2001 г. в США, взрыв в Каспийске 9 мая 2002 г., теракт на индонезийском острове Бали 12 октября 2002 г., унесший жизни около 200 человек, захват чеченскими боевиками здания Дворца культуры на ул. Мельникова в Москве 23 октября 2002 г., жертвами которого стали 120 человек, еще раз наглядно показали необходимость активного противодействия терроризму, для чего, в свою очередь, необходимо всестороннее изучение данного явления и тенденций его развития.
   Сегодня для всех становится очевидным, что основная из этих тенденций – повышение общественной опасности терроризма. Она выражается в темпах роста, уровне организованности, материально-техническом и финансовом обеспечении, транснациональном масштабе террористической деятельности, степени тяжести наступивших последствий, расширении его социальной базы, количестве жертв, в характере и объеме целей.
   Выступая следствием развертывающихся в мире кризисных процессов и тесно связанных с ними экономических, социальных, политических, идеологических, межконфессиональных, межнациональных, психологических и других конфликтов, терроризм сам, в свою очередь, их предельно обостряет и осложняет. Поэтому осмысление его природы, средств и методов борьбы с ним становится важной и неотложной проблемой социальной теории и практики, особенно в период перехода от тоталитаризма к демократии, который проходит сейчас наше общество, испытывая череду серьезных кризисов и даже катастроф, тяжело отзывающихся на жизни и судьбе широких масс населения.
   Современный терроризм – сложное, многоаспектное и крайне негативное социально-политическое явление, вышедшее за рамки национальных границ отдельных государств и превратившееся в масштабную угрозу для безопасности всего мирового сообщества. Не случайно в 90-е гг. были проведены десятки международных конференций с участием руководителей государств, специальных служб и правоохранительных органов, представителей общественных организаций и средств массовой информации, посвященных поиску эффективных методов и форм борьбы с этим поистине глобальным злом. На этих форумах неоднократно констатировалось, что для эффективного противодействия терроризму нужна международная система борьбы с ним. Однако практическое решение этой задачи затрудняется рядом обстоятельств, среди которых не последнюю роль играет определение сущности терроризма.
   Параллельно государства – члены Европейского совета разработали Европейскую конвенцию по борьбе с терроризмом (принята 27 января 1977 г. в Страсбурге), статья 1 которой, подчеркивая отказ от признания терроризма политическим правонарушением и необходимость выдачи террористов иностранному государству как общеуголовных преступников, относит к терроризму следующие деяния:
   а) правонарушения, относящиеся к применению Конвенции по борьбе с преступным захватом летательных аппаратов, подписанной в Гааге 6 декабря 1970 г.;
   б) правонарушения, относящиеся к применению Конвенции по борьбе с преступными актами, направленными против безопасности гражданской авиации, подписанной в Монреале 23 сентября 1971 г.;
   в) тяжелые правонарушения, заключающиеся в покушении на жизнь, телесную целостность или свободу людей, имеющих право международной защиты, включая дипломатических представителей;
   г) правонарушения, содержащие захват заложников или незаконное лишение свободы;
   д) правонарушения, содержащие использование бомб, гранат, ракет, автоматического огнестрельного оружия, бандеролей или посылок с опасными вложениями, соразмерно с тем, насколько подобное использование представляет опасность для людей;
   е) попытка совершения одного из вышеуказанных правонарушений или участие в качестве сообщника лица, которое совершает или пытается совершить подобное правонарушение.
   Кроме того, статья 2 указывает, что под действие Конвенции могут подпадать деяния, которые и не перечислены в статье 1, но направлены против жизни, телесной целостности или свободы людей; против имущества и при этом создают коллективную опасность для людей; на приготовление, покушение или соучастие в этих преступлениях[203].
   Как видно, и послевоенные Конвенции, направленные на борьбу с терроризмом, мало в чем продвинулись в определении его понятия, поскольку, исходя из этих Конвенций, к терроризму можно причислить практически любое насильственное преступление, что, безусловно, снижает и эффективность антитеррористических мер. Более того, Европейская конвенция по борьбе с терроризмом (1977 г.) относит к разряду террористических и те деяния, которые запрещены ранее принятыми международными конвенциями, но, согласно последним, террористическими не названы, тем самым Европейская конвенция в какой-то мере не согласуется с международными конвенциями, на которые опирается в тексте статьи 1.
   Таким образом, ни в одном из упомянутых в статье 1 Европейской конвенции международных документов нет указаний на то, что они направлены на борьбу именно с террористическими актами, да их и не должно быть, поскольку эти документы более широкого плана и в них речь идет о противодействии любому насилию, независимо от того, террористического оно характера или какого-то иного.
   Более того, в связи с тем, что 17 декабря 1979 г. была принята Конвенция о борьбе с захватом заложников, данное преступление стало рассматриваться как самостоятельное, и возникла необходимость отграничить его от смежных преступлений[204] и в том числе от терроризма. И хотя в преамбуле Конвенции указывается, что захват заложников рассматривается как проявление международного терроризма, однако практика борьбы с преступностью показывает, что далеко не всякий захват заложников «дотягивает» до акта терроризма в собственном значении этого понятия.
   Нет сомнения, что многие деяния, выразившиеся в захвате заложников, угоне или захвате воздушного судна, убийстве лиц, пользующихся международной защитой, могут стать явной разновидностью терроризма, но с той же степенью вероятности они могут иметь и другое качество.
   Поэтому одни и те же деяния, например, захват заложников или угон воздушного судна, одни ученые относят к разновидностям терроризма[205], другие – к разновидностям пиратства[206], третьи – к разновидностям бандитизма[207], четвертые же и захват заложников, и угон и захват воздушного судна, и терроризм, и пиратство рассматривают как самостоятельные преступления[208]. И здесь трудно упрекнуть ученых в какой-то неточности или непоследовательности, поскольку тот или иной характер указанные преступные деяния обретают в зависимости от той или иной совокупности объективных и субъективных признаков, характеризующих их в каждом конкретном случае. То же в полной мере относится к другим деяниям, которые в ряде конвенций причисляются к проявлениям терроризма.
   По всей видимости, используемый в конвенциях метод определения терроризма посредством перечисления конкретных деяний, в которых он может выразиться вовне, вряд ли можно считать перспективным. В этой связи совершенно точными представляются следующие выводы, сделанные Т. С. Бояр-Созонович: «Не принижая роль и значение соответствующих международных “предметных” Конвенций по борьбе с отдельными видами и формами терроризма, вместе с тем нельзя не принять во внимание их ограниченность. Даже в совокупности они не представляют собой упорядоченной и скоординированной системы мер… Кроме того, по мере развития науки и техники постоянно будут возникать новые виды и формы терроризма, которые на каком-то этапе выпадут из поля действия международных “предметных” Конвенций. Таким образом, работа в данном направлении не снимает с повестки дня необходимость разработки универсального международно-правового документа, который охватил бы всю проблему в целом»[209].
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

   Вряд ли можно согласиться с мнением И. И. Бикеева, указывающего на нецелесообразность использования категории «интерес» при характеристике объекта преступления, так как, по его выражению, «уголовное право погрузится при таком понимании в борьбу интересов личностей, общества и государства» (Бикеев И. И. Ответственность за незаконный оборот огнестрельного оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ и взрывных устройств: Дис. … канд. юрид. наук. Йошкар-Ола, 2000. С. 87).

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

   Гаухман Л. Насилие при грабеже, разбое и вымогательстве // Советская юстиция. 1969. № 2. С. 22; Костров Г. Психическое насилие при разбое и грабеже // Советская юстиция. 1970. № 11. С. 9; Эренбург А., Стерехов Н. Ответственность за угрозу и насилие в отношении должностных лиц и граждан, выполняющих общественный долг // Советская юстиция. 1971. № 19. С. 16; Уголовная ответственность за угрозу убийством, нанесением тяжких телесных повреждений или уничтожением имущества: Комментарий к новым кодексам // Советская юстиция. 1961. № 5. С. 24.

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

   В частности, Президиум Верховного Совета СССР Указом от 4 июня 1947 г. постановил усилить уголовную ответственность за кражу, совершенную «воровской шайкой». Пленум Верховного Суда СССР в постановлении № 6/4/У от 19 марта 1948 г. разъяснил понятия «шайка» и «организованная группа», употребляя их, как синонимы (см. об этом подр.: Пинчук В. И. Шайка – вид преступной организации // Известия высших учебных заведений. Правоведение. 1959. № 4. С. 106–115).

152

   Следует отметить, что соответствующие составы преступлений были предусмотрены и уголовными законами союзных республик. Существовала лишь некоторая особенность формулировки статьи о бандитизме в кодексах республик Средней Азии, где данное преступление получило название басмачество (от слова «басмак», что значит – «насиловать», «притеснять», «грабить») (см.: Хулапова Л. Г. История уголовно-правовой борьбы с бандитизмом в Туркменской ССР: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Ташкент, 1972. С. 8; Каримбеков А. Ж. Уголовно-правовые и специально-профилактические меры борьбы с бандитизмом (по материалам Кыргызской Республики): Автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 1999. С. 8).

153

154

155

156

157

158

   Рассуждая об этом, Ю. Е. Пермяков пишет: «Если деяние, по мнению субъекта квалификации, заслуживает строгой моральной оценки, но уголовный закон либо вообще не предусматривает уголовной ответственности, либо устанавливает санкции, не отвечающие карательным притязаниям субъекта, есть серьезные основания ожидать применения закона по аналогии или расширительного толкования тех его норм, которыми предусмотрена повышенная уголовная ответственность (см.: Пермяков Ю. Е. Категория «общественная опасность» в Советском уголовном праве: Дис. … канд. юрид. наук. М., 1989. С. 139–140).

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →