Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Эдвард Элгар (1857–1934) – единственный великий композитор, игравший на фаготе.

Еще   [X]

 0 

Ульяновы и Ленины. Тайны родословной Вождя (Штейн Михаил)

На протяжении многих десятилетий даже исследователи жизни и деятельности В. И. Ульянова (Ленина) почти ничего не знали о его происхождении. А те, кто знали, не имели возможности говорить правду. Советская власть обнародовала версию о русском происхождении Ленина, тем самым полностью перечеркнув всю его семейную генеалогию.

Год издания: 2012

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Ульяновы и Ленины. Тайны родословной Вождя» также читают:

Предпросмотр книги «Ульяновы и Ленины. Тайны родословной Вождя»

Ульяновы и Ленины. Тайны родословной Вождя

   На протяжении многих десятилетий даже исследователи жизни и деятельности В. И. Ульянова (Ленина) почти ничего не знали о его происхождении. А те, кто знали, не имели возможности говорить правду. Советская власть обнародовала версию о русском происхождении Ленина, тем самым полностью перечеркнув всю его семейную генеалогию.
   В книге М. Г. Штейна рассматривается истинная родословная В.И. Ленина, история его предков по отцовской и материнской линии и ближайших родственников, в том числе немецких родов Курциусов, Вайцзеккеров и др.
   Автор использует в своей книге документы и материалы из многочисленных российских архивов и работы немецких и шведских исследователей.


Михаил Гиршевич Штейн Ульяновы и Ленины. Тайны родословной вождя

   Моей жене Маргарите Павловне и сыновьям Игорю и Александру посвящается

Тайна сейфов центрального партийного архива (вместо введения)

   Открыв 22 апреля 1990 г. газету «Аргументы и факты», я с интересом и немалым удивлением прочел интервью племянницы В.И. Ульянова (Ленина)[1], кандидата химических наук, доцента МГУ, Ольги Дмитриевны Ульяновой. Касаясь общих вопросов ленинианы, она утверждала, что свыше тридцати лет изучает ульяновские архивы и поэтому уверенно может обсуждать семейную генеалогию. Мне было непонятно, почему О.Д. Ульянова, утверждая, что предки по линии И.Н. Ульянова – «это русские люди», ничего определенного не может сказать о предках своей бабушки М.А. Ульяновой (в девичестве Бланк). «Она тоже русская, – пишет О.Д. Ульянова, – хотя бытует мнение о шведской ветви. Однако документально это не подтверждено»1.
   Непонятно, зачем весной 1990 г., когда фактически уже не действовала цензура, когда были сняты многие ограничения, тиражом 33 392 200 экземпляров заявлять об отказе от своих предков? Корректировать свою родословную, как в былые времена, когда власть предержащие категорически запрещали даже намеки на присутствие нерусской крови в жилах В.И.? Зачем слепо следовать за бывшими «подручными партии», которые выполняли указания свыше, не заботясь об исторической истине?
   В качестве примера можно привести безапелляционные утверждения бывшего редактора «Горьковской правды» И.А. Богданова, писавшего в 1969 г.: «Мне не раз приходилось не только слышать, но и встречать в литературных источниках различные версии о национальном происхождении В.И. Ленина. Писалось, будто дед Ильича принадлежал к крещеным калмыкам. Были и другие утверждения (какие – И.А. Богданов не пишет. – М.Ш.). Конечно, за желание видеть в Ильиче, этом великом интернационалисте, черты своей нации трудно кого-либо осуждать.
   Найденные в Астраханском и Горьковском архивах документы вносят абсолютную ясность в вопрос о национальной принадлежности деда и отца Ленина. В списках мужского населения Астрахани для рекрутского набора 1837 года записано: «Николай Васильев Ульянин, у него дети – Василий – 14 лет, Илья – 2 лет. Коренного российского происхождения».
   Тут уж другие толкования исключаются. Вопрос о национальном происхождении, может быть, и не столь важный, но историческая чистота фактов – прежде всего»2.
   С последними словами нельзя не согласиться. Поэтому, ознакомившись с интервью О.Д. Ульяновой, я решил рассказать о том, что мне известно по генеалогии В.И., изучением которой занимаюсь с 1964 г. Письмо на двенадцати машинописных страницах я отослал в редакцию газеты «Аргументы и факты», но ответа не получил. Спустя месяц вновь обратился в редакцию и просил сообщить о том, как поступили с моим письмом. И снова никакого ответа. Конечно, я понимал, что сообщенные мною факты требуют согласования публикации с ЦК КПСС, ведь я наступал на любимую мозоль тогдашнего партийного руководства – великодержавный шовинизм, открыто ставя под сомнение многолетние утверждения, что в жилах основателя и вождя коммунистической партии и Советского государства течет только русская кровь. Но редакция «Аргументов и фактов» вообще не сочла нужным мне ответить. Тогда я решил поискать в Ленинграде (так тогда назывался Санкт-Петербург) печатный орган, который рискнул бы опубликовать мою статью. Благодаря помощи известной писательницы Н.С. Катерли рукопись оказалась в редакции органа ленинградского отделения Союза писателей газеты «Литератор». Ознакомившись с ней, главный редактор «Литератора» Г.В. Балуев дал «добро» на публикацию. Так статья, уже в расширенном виде, увидела свет.
   Сразу после выхода «Литератора» с моей статьей3 экземпляр газеты был послан старшим научным сотрудником ленинградского филиала Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС доктором исторических наук, профессором Т.П. Бондаревской в головной институт. Но в ИМЛ, так же как и в Центральном партийном архиве ИМЛ, молчали.
   Статья из «Литератора» была перепечатана в журнале «Слово» (1991, № 2) под названием «Род вождя», а затем и в ряде других изданий.
   В 1992 г. вышла в свет книга А. Арутюнова «Феномен Владимира Ульянова (Ленина)»4, где он касается генеалогии В.И. (к некоторым моментам его трактовки этой темы я еще вернусь). Из моей статьи Арутюнов заимствовал генеалогическую схему, поместив ее на последней странице книги, после оглавления, в выходных данных. От себя он добавил в схему лишь пунктирную линию, указав, что «ветвь Ульянова – версия», а также дал краткие сведения о городе Упсала (перепутав, правда, город Упсала, который является родиной шведских предков Ульяновых и основан в XII в., с древней столицей Швеции, так называемой старой Упсалой, сгоревшей в 1245 г. и находившейся в 5 километрах от новой Упсалы). При этом Арутюнов «забыл» указать источник, откуда он извлек схему.
   Вскоре после этого газета «Книжное обозрение» опубликовала письмо читателя Г. Лятиева, где он утверждал, что ««генеалогическое древо» Ленина давно изучено и в 40-х годах опубликовано», и далее называл годом первой публикации в России – 1992 г., со ссылкой на книгу Арутюнова5.
   Г. Лятиев ошибается. Почти всю генеалогию рода Ульяновых описала М.С. Шагинян в 1937 г. в романе «Билет по истории». Полностью ей это не удалось сделать до конца дней, хотя начиная с 1965 г., когда были выявлены документы о происхождении А.Д.Бланка, она предпринимала все от нее зависящее, чтобы это произошло. То, что не удалось сделать М.С. Шагинян, смог, как уже сказано, осуществить я.
   Касается вопросов генеалогии В.И. и Д.А. Волкогонов в своей работе «Ленин. Политический портрет». Он совершенно справедливо пишет, что этническая характеристика В.И. всегда тщательно затушевывалась, наряду со стремлением придать ему, если не пролетарское, то хотя бы «батрацкое» происхождение, а в другом месте отмечает: «В официальных биографиях Ленина почти ничего не говорится о родителях матери и отца Ульяновых, об их национальном происхождении… Официальным биографам очень не хотелось отмечать редкое смешение крови в генеалогическом древе, на котором появился плод в лице Володи Ульянова. Ведь считалось естественным, само собою разумеющимся, что вождь российской революции должен быть русским!»6
   На мой взгляд, Д.А. Волкогонов в последней фразе напрасно увел в подтекст мысль о том, что это считалось «естественным» только «И.В.Сталиным и его преемниками на посту руководителей партии и членами Политбюро всех созывов». Но главное сказал, упомянув все нации, давшие миру В.И. И это вызвало новый гнев шовинистов.
   Такова предыстория снятия завесы секретности с родословной В.И. И сегодня есть силы, которые пытаются любыми путями скрыть правду об этом. Но генеалогия – наука точная, подтасовок не терпит. Только и изучать ее, и информировать общество о полученных результатах необходимо спокойно, без надрыва и идеологической зашоренности. Основатель аналитической психологии К.Г. Юнг писал: «Психология состояния тождества, предшествующего Я-сознанию, показывает, чем является ребенок благодаря влиянию родителей. Однако причинной связью с родителями едва ли можно объяснить, чем является ребенок как отличная от родителей индивидуальность. Можно даже рискнуть предположить, что не родители, а скорее генеалогии родителей (деды и прадеды, бабки и прабабки) являются подлинными породителями детей и больше объясняют их индивидуальность, чем сами непосредственные и, так сказать, случайные родители. Так же и подлинная душевная индивидуальность ребенка есть новое в сравнении с психикой родителей явление, не выводимое из ее особенностей. Она образует комбинацию коллективных факторов, присутствующих в психике родителей лишь потенциально и весьма часто совершенно невидимых. Не только тело ребенка, но и его душа происходит из ряда предков, поскольку этот ряд индивидуально отличен от коллективной души человечества»7.
   Поэтому, чтобы понять В.И. как человека и политика, мы должны тщательно изучить его генеалогию.

Глава 1 Кто вы, доктор Бланк?

1. Дело № 59

   Прочитанное поразило меня. До этого, как и подавляющее большинство советских людей, я был убежден: все сказанное в официальной краткой биографии В.И. – истина в последней инстанции. А здесь на меня обрушилась лавина ранее неизвестной информации. Соответственно возникли и вопросы. И я начал пытаться получить на них ответы из всех доступных источников. Прежде всего познакомился с тем, что написали о происхождении В.И. его близкие – Н.К. Крупская и двоюродный брат Н.И. Веретенников. О том, что у вождя было 33 двоюродных брата и сестры, я не догадывался, хотя слышал, правда, мельком об Ардашевых. Однако это моих сомнений не разрешило. Из прочитанного стало ясно одно: близкие В.И. и те, кто в своих исследованиях касались его родителей, старались аккуратно обходить вопросы генеалогии. В итоге больше всего сведений по этой теме оказалось в романе М.С. Шагинян.
   «Отец Владимира Ильича, Илья Николаевич Ульянов, был родом из бедных мещан города Астрахани»2, – скромно писала в вышедших в свет в 1926 г. «Воспоминаниях об Ильиче» А.И. Ульянова-Елизарова, хотя в детстве ездила в гости к бабушке Анне Алексеевне в Астрахань и наверняка знала о калмыцком происхождении своего отца. Знала наверняка и генеалогию матери, М.А.Ульяновой.
   Через пять лет, в 1931 г., А.И. Ульянова-Елизарова решила кое-что дополнить и уточнить: «Отец Илья Николаевич происходит из мещан г. Астрахани. По некоторым, не вполне проверенным данным, дед Владимира Ильича был портным.
   По национальности Илья Николаевич был русским, но некоторая примесь монгольской крови несомненно имелась, на что указывали несколько выдающиеся скулы, разрез глаз и черты лица. В Астрахани, как известно, значительную часть населения составляли издавна татары (не намек ли это на татарское происхождение? – М.Ш.)
   Мать Владимира Ильича, Мария Александровна, была дочерью врача, передового, по своему времени, идейного человека, не умевшего прислушиваться и сколачивать деньгу и потому не сделавшего себе карьеры»3.
   Итак, Илья Николаевич, по национальности – русский, а Мария Александровна – дочь врача. Дочь врача – это бесспорно. Но кем же был по национальности врач Бланк? А.И. Ульянова-Елизарова хорошо об этом была осведомлена, но молчала не по своей воле. В 1932 г. она просила И.В. Сталина разрешить ей опубликовать эти сведения, но получила категорический отказ.
   Примерно в том же духе пишет о родителях и М.И. Ульянова. В отличие от Анны Ильиничны она вообще не называет национальность Ильи Николаевича: «Он происходил из бедной мещанской семьи. Дед его был крестьянином, а отец жил в городе и служил в каком-то торговом предприятии (по профессии он был портным)»4. А в очерке о Марии Александровне указывает лишь, что ее отец, А.Д.Бланк, происходил из мещан5.
   Столь же скупа на подробности и Крупская: «Отец Владимира Ильича, Илья Николаевич, был простого звания из астраханских мещан»6. И здесь недомолвка. Да, Илья Николаевич происходил из семьи мещан. Но ко времени рождения сына Владимира он был инспектором народных училищ и имел чин коллежского советника, приравнивающийся к воинскому званию полковника, и, следовательно, был личным дворянином. А в конце жизни Илья Николаевич – директор народных училищ и действительный статский советник, т. е. фактически генерал-майор, кавалер многих орденов, что давало право на потомственное дворянство.
   Что же касается А.Д. Бланка, то Н.К. Крупская очень уклончиво говорит о его происхождении.
   Тщательно изучив все написанное в нашей лениниане начиная с двадцатых годов о А.Д. Бланке, я пришел к выводу: его национальность скрывается не случайно. Обратил внимание и на то, что М.С. Шагинян во второй редакции романа «Семья Ульяновых» (опубликованной в переработанном и расширенном виде в 1957 г. в журнале «Нева», а в 1959 г. в уже упоминавшейся книге) опустила упоминание о национальности А.Д. Бланка. Хотя в первой редакции он был назван малороссом. Это свидетельствовало о том, что у нее появились сомнения в достоверности данного факта. И я решил докопаться до истины. Послал запросы в ИМЯ при ЦК КПСС, Центральный музей В.И. Ленина в Москве, в ленинградские архивы, а также написал М.С. Шагинян. Ответ из ИМЯ при ЦК КПСС свидетельствовал: по данному вопросу сотрудникам института ничего не известно. Лектор Центрального музея В.И.Ленина Е. Никитина ответила, что А.Д. Бланк «по национальности – обрусевший немец». Впрочем, логичнее было бы назвать его «обукраинившийся немец».
   Прочитав письмо Е. Никитиной, мне оставалось только улыбнуться. К этому времени я уже знал ответ на свой вопрос.
   Первой же мне ответила М.С. Шагинян: «К сожалению, пока не могу написать ничего утвердительного о родословной отца Марии Александровны. В воспоминаниях ее сестры Анны и ее дочери Анны Ильиничны сказано только одно: А.Д. Бланк был «малоросс». Ни о каких родственниках со стороны Александра Дмитриевича нигде в воспоминаниях я ничего не нашла. Есть сведения, что в Ленинграде ведутся розыски»7.
   В ответ писательницы вкралась определенная неточность. Ни в одной из работ о семье Ульяновых, опубликованных к тому времени, А.И. Ульянова-Елизарова не говорила, что А.Д. Бланк по национальности был «малоросс». Об этом писала A.A. Веретенникова, сестра Марии Александровны, воспоминаниями которой пользовалась М.С. Шагинян в работе над романом8.
   Вскоре после получения письма М.С. Шагинян я оформил допуск в читальный зал Центрального государственного исторического архива (ЦГИА) СССР в Ленинграде, ныне Российский государственный исторический архив (РГИА), и заказал первые дела. Среди них было и дело № 59 из фонда 1297, опись 10.
   3 февраля 1965 г. молодая обаятельная сотрудница читального зала Сима (ныне С.И. Варехова заведует читальным залом РГИА) выдала мне документы. И как только я прочитал дело № 59, бросил взгляд на часы. Было 13 часов 15 минут, мне это запомнилось на всю жизнь. С первой минуты ознакомления с первым в моей жизни архивным делом я понял, что сделал открытие. Как новичок в архивном поиске, я не знал тогда, что наличие фамилий исследователей в листе использования архивного дела означает, что они знакомились с ним раньше меня. Не знал ничего о нештатном сотруднике Музея истории Ленинграда А.Г. Петрове, чья фамилия стояла в этом листе. И, конечно, не предполагал, что он уже сообщил о своей находке М.С. Шагинян и та приехала по этому поводу в Ленинград. Тем более не мог предполагать, что в скором времени все перечисленные в этом списке лица, включая и меня, будут изображаться чуть ли не преступниками.
   А пока я вновь и вновь перечитывал материалы дела, имевшего название: «По прошению студентов Житомирского поветового училища Дмитрия и Александра Бланков об определении их в Медико-хирургическую академию. Начато 24 июля 1820 г. Кончено 31 июля 1820 г.».
   Первый лист представлял собой обычное прошение министру духовных дел и народного просвещения князю А.Н. Голицыну двух юношей, желавших поступить в Медикохирургическую академию. Но зато второй содержал взрывоопасный для тогдашних властей материал.
   «Воспитанники Житомирского поветового училища Дмитрий и Александр Бланки подали Вашему Сиятельству прошение…
   …Из просьбы Бланков, равно и из приложенных аттестатов, выданных им от Житомирского поветового училища, и свидетельства, данного им от священника здешней церкви преподобного Самсония Федора Барсова, о крещении их, не видно, из какого они состояния происходят»9.
   И в виде вставки после имен просителей вписаны два слова: «из евреев».
   Ключ к разгадке происхождения А.Д.Бланка был найден. Теперь оставалось найти само свидетельство о крещении. Иду на Псковскую, 18, где находится Государственный исторический архив Ленинградской области (ГИАЛО), ныне Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб). Небольшая задержка с выдачей дела (потом выяснилось, что с него делали фотокопию для М.С. Шагинян), и наконец в руках у меня метрическая книга Сампсониевского собора за 1820 г. Нахожу интересующее меня дело под названием: «О присоединении к нашей церкви Житомирского поветового училища студентов Дмитрия и Александра Бланковых из еврейского закона». В деле прошение на имя митрополита Новгородского, Санкт-Петербургского, Эстляндского и Финляндского, архимандрита Святотроицкой Александро-Невской лавры Михаила. В прошении, в частности, говорится:
   «Поселясь ныне на жительство в С.-Петербурге и имея всегдашнее обращение с христианами, греко-российскую религию исповедующими, мы желаем принять оную. А по сему, Ваше Высокопреосвященство, покорнейше просим о просвящении нас святым крещением учинить Сампсониевской Церкви Священнику Федору Борисову предписание… К сему прошению Абель Бланк руку приложил. К. сему прошению Израиль Бланк руку приложил»10.
   10 июля 1820 г. братья Бланки приняли православие. «Причем восприемниками были первого, т. е. Абеля, в крещении названного Дмитрием, действительный статский советник сенатор Дмитрий Осипович Баранов и действительного статского советника Г. Шварца жена Елизавета Осиповна, второго, иначе названного Александром, действительный статский советник граф Александр Иванович Апраксин и означенного Баранова жена Варвара Александровна»11.
   По прочтении этого документа может возникнуть вопрос, почему братьям Бланкам необходимо было принимать православие, если 19 декабря 1804 г. Александр I утвердил Положение «О устройстве евреев», согласно которому разрешалось всех еврейских детей принимать и обучать «без всякого различия от других детей во всех российских народных училищах, гимназиях и университетах», производить их «в университетские степени наравне с прочими российскими подданными»12.
   Но не следует забывать, что это не давало евреям права на проживание в столице. Еще в 1791 г., после второго раздела Польши, из вошедших в состав Российской империи земель Белоруссии и Правобережной Украины, где жило много евреев, были созданы новые административные единицы. Екатерина II своими именными указами ограничила право «гражданства и мещанства» для евреев этими областями, добавив к ним Екатеринославское наместничество и область Таврическую13. В остальных губерниях России, согласно этим указам, евреи проживать не имели права. Таким образом была введена печально знаменитая черта оседлости, существовавшая в России до февральской революции 1917 г. Упомянутое же положение 1804 г. при Николае I было фактически отменено.

2. Преодоление черты оседлости

   Братья Бланки, как мы знаем теперь, учились в Житомире в поветовом (уездном) училище, то есть в русской школе. И это выделяло их из среды еврейских сверстников. К этому, очевидно, стремился их отец Мойша Ицкович Бланк, который хотел видеть своих детей образованными людьми. До этого М.И. Бланк наверняка отдавал детей в общественную еврейскую школу – хедер. Школу, в которой еврейские дети обучались начиная с трех лет, оставляя ее при вступлении в брак. По требованиям еврейской религии, обучение детей было обязательным для каждого еврея, независимо от его материального положения. Несоблюдение этого правила считалось нарушением религиозных норм – отступничеством, вольнодумством. Правда, обучение считалось обязательным только для мальчиков. Поэтому-то среди евреев-мужчин не было практически ни одного, кто бы не умел читать. В то же время женщины, для которых учение было необязательным, обычно умели только читать молитвы на иврите и идиш. Если к тому же девушка умела писать и знала арифметику, то считалась образованной.
   Переход братьев Бланков из иудаизма в православие прошел безболезненно. По тогдашним законам, чтобы приехать в Петербург и поступить в Медико-хирургическую академию, они должны были получить специальное разрешение от местной общины, ответственной перед властями за своих членов. Однако они не стали брать увольнительную от житомирского мещанского общества, к которому принадлежали14. Вскоре после поступления братьев в академию, 13 августа 1820 г., Сенат принимает указ «О исключении евреев, принявших христианскую веру, из еврейских обществ и из тех окладов, в коих они до принятия христианской веры состояли15. Но еще до издания этого указа братья Бланки, приложившие к своему заявлению свидетельство о крещении, были приняты в число воспитанников Медико-хирургической академии16.
   Шаг Бланков по принятию православия оказался предусмотрительным. Когда к власти пришел Николай I, отрицательно относившийся к евреям, то врачей, принадлежащих к иудейскому вероисповеданию, стали вновь притеснять. Так, например, когда в 1836 г. врач И. Бертензон обратился в Министерство внутренних дел, в чьем ведении находился Медицинский департамент, с просьбой помочь ему получить место врача, то Николай I лично распорядился использовать его «не иначе, как в одних западных губерниях»17. Это полностью соответствовало «Положению о евреях», утвержденному Николаем 14 апреля 1835 г.18. Более того, в 1844 г. Николай I требовал преградить евреям пути поступления на службу в гражданские ведомства до тех пор, пока они не примут христианство, а тех, кто находился на военной службе, не производить в чины, дающие права высшего состояния. Это вынудило министра государственных имуществ, графа П.Д. Киселева, не разделявшего подобных взглядов, секретно обязать министра просвещения не выдавать евреям дипломов, с тем чтобы открыто не отменять законы, дававшие евреям право на службу19.
   А.И. Ульянова-Елизарова высказывала предположение, что братья Бланки имели в Петербурге какого-то старшего родственника (скорее всего, дядю) Дмитрия Бланка, принявшего раньше их православие и имевшего хорошие связи в Петербурге. Это предположение она делала на основании метрического свидетельства своей тети Е.А. Бланк, где среди восприемниц значится дочь иностранного купца Дмитрия Бланка – Любовь Бланк20.
   Однако изучение «Указателя жилищ и зданий в Петербурге, или Адресной книги с планом на 1823 год», составленного в 1822 г. С. Адлером, показало, что среди жителей Петербурга иностранный купец Дмитрий Бланк не значился. В «Книге адресов на 1837 год» К. Нистрема фамилия иностранного (впрочем, как и российского) купца Дмитрия Бланка также не упоминается. Нет ее и в известном справочнике «Петербургский некрополь». Попытки обнаружить какие-либо сведения о купце Дмитрии Бланке в фондах ЦГИА СПб также окончились безрезультатно. И я пришел к ошибочному выводу, что Любовь Бланк является дочерью Д.Д. Бланка от первого брака в Житомире. Окончив Медико-хирургическую академию, он забрал дочь в Петербург, где крестил ее в православную веру.
   Подобная версия не была лишена основания. Дело в том, что в то время еврейские дети имели право вступать в брак в возрасте 14–15 лет, будучи физически и нравственно неразвитыми, неспособными содержать семью. В связи с этим они находились на полном содержании родителей, что порождало семейные неурядицы и часто приводило к разводам, особенно когда у молодых супругов появлялись дети, также оказавшиеся на иждивении бабушек и дедушек.
   Большому количеству разводов способствовало также то, что среди евреев процедура разводов была упрощена. Супруги, решившись развестись, должны были лично явиться к раввину и сказать ему о желании расторгнуть брак. При этом они обязаны были ответить на вопросы раввина о причинах расторжения брака и заполнить разводной лист по определенной форме. Этот лист подписывал не только муж, подающий на развод, но и свидетели. В их присутствии муж со словами «ты от меня уходишь и можешь поступить в супружество с кем пожелаешь» передавал своей жене разводной лист. С этого момента супруги считались разведенными. Если впоследствии они решали вновь заключить супружеские отношения, то обязаны были вступить в повторный брак с соблюдением всех необходимых при этом формальностей21.
   Таким образом, были основания предположить, что Д.Д. Бланк мог жениться первый раз до приезда в Петербург. После окончания Медико-хирургической академии он был переведен из податного в купеческое сословие, так что его дочь могла называться дочерью купца. Пусть это не покажется читателю странным, что я учитывал и тот факт, что в ноябре 1816 г. М.И.Бланк обратился в Волынский главный суд с просьбой заключить под стражу его старшего сына Абеля (в крещении Дмитрия Дмитриевича), нанесшего ему побои и словесные оскорбления22. Избиения и словесные оскорбления могли произойти, учитывая характер М.И. Бланка, из-за его вмешательства в семейную жизнь сына. М.И. Бланк, по моему мнению, вполне мог довести сына до развода, если ему по каким-либо причинам не нравилась невестка.
   Любовь Бланк могла быть и дочерью Д.Д. Бланка от второго брака (он женился в Петербурге на Александре Гавриловне Ивановой). Правда, тогда, на момент рождения племянницы Екатерины Бланк, ее крестной матери Любови Бланк было не более десяти лет. Но возраст крестной матери не является помехой. Главное, чтобы она была тверда в вере и могла наставлять в ней свою крестницу. После смерти А.Г. Бланк (Ивановой), пережившей мужа почти на 20 лет, у нее наследников не оказалось. Но это можно объяснить тем, что Л.Д. Бланк (если она была ее дочерью) умерла раньше матери.
   Однако все эти версии в результате дальнейших поисков отпали. В «Волынских губернских ведомостях» я обнаружил упоминание о дочери житомирского мещанина Дмитрия Бланка – Любови Тридрих23. Стало ясно, что именно она, сестра Дмитрия и Александра, вслед за ними приняв православие, стала крестной матерью Екатерины Бланк, находясь в момент ее рождения в Петербурге в гостях у братьев. Почему при этом М.И. Бланк (в крещении Дмитрий) назван не русским, а иностранным купцом, выяснить не удалось.
   Второй восприемницей Екатерины Бланк была Каролина Карловна Эстедт. В семье А.Д. Бланка восприемниками его детей довольно часто были люди, исповедующие лютеранство: Владимир Иванович Биуберг, Карл Иванович Гроссшопф, Екатерина Ивановна Гроссшопф. Это допускалось православной церковью.

3. Восприемники

   А.И. Ульянова-Елизарова в свое время не могла найти ответа на вопрос, почему в судьбе братьев Бланков приняли участие «такие родовитые и чиновные люди», как указанные в числе восприемников сенатор Д.О. Баранов и граф А.И. Апраксин24. Этот вопрос возник и передо мной. В феврале 1965 г. я обратился в Музей истории религии и атеизма в Ленинграде к старшему научному сотруднику, бывшему протоиерею и профессору Ленинградской духовной академии А.А. Осипову. Он объяснил, что в 1820 г. переход из иудаизма в православие или другую христианскую конфессию был большой редкостью, а поэтому представители высшей знати России считали для себя почетной обязанностью быть крестными родителями. Крестники становились как бы членами семьи своих восприемников, так как, переходя из иудаизма в православие, отказывались от родителей и официально считались сиротами. Именно на «сиротство» братьев Бланк ссылается князь А.Н. Голицын, рекомендуя конференции Медико-хирургической академии принять их «в число казенных академических воспитанников», несмотря на то, что в латинском языке их знания оказались не весьма успешными25.
   Что же нам известно о людях, ставших восприемниками братьев Бланк?
   Начнем с крестного отца Абеля (Дмитрия) Бланка сенатора Д.О. Баранова (8 марта 1773 – 23 августа 1834). Известный дворянский род Барановых ведет начало от татарского мурзы Ждана (в крещении Даниила) по прозвищу Баран. Он выехал из Крымской орды в Россию во времена великого князя Василия II Васильевича Темного и служил при нем «на коне, при сабле и луках со стрелами и пожалован при дворе комнатным и дан ему ключ»26 (все эти знаки вошли в герб русской ветви Барановых). Верно служили русским царям и другие представители этого рода. Дмитрий Осипович (Иосифович) Баранов был записан сержантом лейб-гвардии Преображенского полка 11 лет от роду, а спустя 14 лет, 8 сентября 1798 г., он вышел в отставку в чине штабс-капитана. В 1801 г. стал служить в Сенате, а в 1817 г. стал сенатором. В образованном 9 ноября 1802 г. Еврейском комитете он стал правителем дел и составил неблагоприятный для евреев проект нового законодательства. Но М.М. Сперанский, которому Баранов передал свои предложения, не дал им хода. В связи с разразившимся в 1822 г. в Белоруссии голодом сенатор Баранов был послан туда для выяснения причин его возникновения. Вернувшись, он заявил, что виновниками голода являются евреи, проживающие в селах и деревнях. Поэтому для недопущения нового голода Баранов предложил всех белорусских евреев насильственно переселить в Новороссию. Несмотря на протесты министра внутренних дел В.П. Кочубея, Александр I указом 11 апреля 1823 г. обязал начать переселение евреев из сельской местности в города и местечки, где они могут заниматься торговлей и промыслом. А 1 мая того же года в связи с докладом Баранова был учрежден особый комитет для выработки нового законодательства о евреях27.
   Современному читателю может показаться странным, что человек, чья служебная деятельность отличалась антисемитской направленностью, принял живое участие в судьбе провинциальных еврейских юношей. Но антисемитизм начала XIX в. имел в виду не национальную принадлежность как таковую, а религию – иудаизм. Поэтому Баранов, лично способствуя крещению евреев, действовал в соответствии со своими убеждениями.
   Любопытно отметить, что декабристы считали возможным включить Д.О. Баранова, как человека, в чьей честности и порядочности они не сомневались (наряду с А.П. Ермоловым, Н.С. Мордвиновым, И.М. Муравьевым-Апостолом, H.H. Раевским, М.М. Сперанским и некоторыми другими), в состав предполагаемого Временного правительства28. Список этот стал известен Николаю I, и он отреагировал по-своему. Д.О. Баранов вместе с графом П.А. Толстым, князем И.В. Васильчиковым, М.М. Сперанским, бароном Г.А. Строгановым, графом Е.Ф. Комаровским, графом П.И. Кутайсовым, С.С. Кушниковым и сенатором Ф.И. Энгелем был включен в состав ревизионной комиссии суда, учреждавшей разряды переданных суду декабристов.
   Во время заседания ревизионной комиссии в Петропавловской крепости, когда привлеченным к суду декабристам предлагалось подписать три вопросных пункта: 1) своей ли рукой подписаны показания, данные на следствии; 2) добровольно ли подписаны; 3) были ли даны очные ставки, Баранов совместно с А.Х. Бенкендорфом опрашивал членов Северного общества. При этом Баранов был очень вежлив, но не выпускал, судя по воспоминаниям И.Д. Якушкина, бумаг с показаниями из своих рук29. В то же время Бенкендорф, как вспоминает А.Е. Розен, давал понять, что ему несдобровать30.
   Как же оценивать Д.О. Баранова как личность? Думается, точнее многих характеризует его член следственной комиссии по делу декабристов сенатор П.Г. Дивов. Рассказывая в своем дневнике 20 октября 1833 г. об очередном общем собрании Сената, он пишет: «Председательствующий Баранов человек весьма сведущий в административной части, но гораздо менее по части юриспруденции; он не способен поддержать правое дело, если какие-либо личные соображения заставляют его уклониться от прямого пути. Он говорит хорошо, с апломбом, не горячась»31.
   У Баранова было два сильных увлечения: поэзия и шахматы. Первое свое стихотворение «Шарлотта при гробе Вертера» он опубликовал в четырнадцатилетием возрасте, будучи воспитанником Вольного благородного пансиона при Московском университете, в журнале В.И.Туманского и И.Ф. Богдановича «Зеркало Света». С тех пор его стихи появляются в печати довольно часто, что дает ему возможность в 1833 г. быть избранным в члены Российской академии. Среди тех, кто поддержал избрание Баранова, был и A.C. Пушкин32.
   Вторым увлечением Баранова были шахматы. В его доме в 20-е годы XIX в. располагалось одно из первых шахматных собраний Петербурга, которое посещали преимущественно писатели, поэты, драматурги. Впрочем, собрания были открыты для всех любителей этой игры. (Собственный 4-этажный дом Баранова находился по адресу: Невский пр., д. 56; сейчас на этом месте здание, где размещаются Елисеевский магазин и Театр комедии им. Н.П. Акимова.)
   Здесь бывали известные русские шахматисты того периода: мастер К.А. Яниш, служивший в это время в армии и имевший чин майора, писатель АД. Кольев, писатель и публицист Н.П. Брусилов. Несомненно, бывал и большой любитель шахмат, добрый знакомый Баранова А.С. Пушкин. Приходили поиграть в шахматы и многие члены Английского собрания в Петербурге, членом которого Баранов состоял с 1814 г.33.
   Роль Баранова в развитии шахмат была настолько велика, что именно ему был посвящен первый русский учебник «О шахматной игре», написанный мужем сестры Баранова, чиновником Сената И.А. Бутримовым. Именно в доме Баранова совершенствовал свое мастерство внук его коллеги по сенату И.А. Соколова будущий первый чемпион России А.Д. Петров.
   Наверняка частыми гостями дома Д.О. Баранова и участниками его шахматных вечеров были большие поклонники этой древней игры братья Бланки. Знакомство с шахматистами, занимавшими высокое положение в свете и государственном аппарате, могло способствовать приобретению ими клиентуры для врачебной практики. Не исключаю, что именно в доме Баранова А.Д. Бланк познакомился с братьями Г. и К. Гроссшопфами, с которыми впоследствии породнился.
   Крестной матерью Абеля (Дмитрия) Бланка была жена действительного статского советника Елизавета Осиповна Шварцу, скорее всего, родная сестра Д.О. Баранова.
   Восприемником Израиля Бланка, ставшего после крещения Александром Дмитриевичем (будущего деда В.И.), был действительный статский советник граф Александр Иванович Апраксин (7 декабря 1782 – 9 июля 1848), родной брат хорошего знакомого A.C. Пушкина, генерала П.И. Апраксина. Восприемницей – жена Д.О. Баранова Варвара Александровна (19 января 1791 – 24 июня 1850), родная сестра жены А.И. Апраксина Марии Александровны (1794–1872).
   А.И. Апраксин происходил из знаменитого дворянского рода. Его прапрадед Андрей Матвеевич – родной брат первого русского генерал-адмирала Ф.М. Апраксина. Прабабушка Александра Михайловна – внучка фельдмаршала Б.П. Шереметева, бабушка – княжна Н.И. Одоевская, мать – графиня Мария Александровна Волькенштейн – племянница фельдмаршала графа П.А. Румянцева-Задунайского. Это по ближайшим женским предкам. А по мужской линии А.И. Апраксин ведет род от Солхомира, приехавшего в 1371 г. к великому князю Олегу Ивановичу Рязанскому из Большой орды. В Рязани Солхомир принял христианство и получил при крещении имя Иван. Иван (Солхомир) женился на родной сестре рязанского великого князя Олега Ивановича Анастасии Ивановне. Таким образом, потомки Анастасии Ивановны были и потомками Рюрика. Правнук Ивана (Солхомира) и Анастасии Ивановны получил прозвище Опракса. От него-то и пошли Опраксины, трансформировавшиеся в Апраксиных. Сыновья Опраксы, или Апраксы, перешли служить к великому князю московскому Ивану III. Дьяк Федор Апраксин поставил свою подпись в числе выборщиков на русский престол царя Михаила Романова. Прапрадед Апраксина Андрей Матвеевич был родным братом второй жены царя Федора III Алексеевича, Марфы Матвеевны, и обер-шенком Петра I и Екатерины I. В 1722 г. был возведен в графское достоинство34.
   А.И.Апраксин начал службу писарем Провиантской коллегии в унтер-офицерском чине 9 октября 1798 г. Сохранившийся формулярный список позволяет проследить его быстрое продвижение по служебной лестнице. Во время Отечественной войны 1812 г. Апраксин находился в действующей армии. Вдень Бородинского сражения являлся адъютантом М.И. Кутузова. Сражался под Малоярославцем в отряде генерала М.И. Платова. Принимал участие в крупнейших сражениях русской армии против войск Наполеона: при Вязьме, Дрездене, Кульме, Лейпциге. Участвовал во взятии Парижа. За боевые заслуги Апраксин был награжден высшими российскими и иностранными орденами. После окончания войны перед ним открылась перспектива блестящей военной карьеры. Уже в 1813 г., в возрасте 31 года, он стал полковником. Но 23 января 1818 г. в связи с болезнью Апраксин увольняется с военной службы. Ему был присвоен гражданский чин действительного статского советника, что приравнивалось к воинскому званию генерал-майора.
   Апраксин вновь возвращается на службу 5 мая 1822 г. и на семь лет становится чиновником особых поручений Министерства финансов. Он занимал разные должности по гражданскому ведомству и, наконец, 21 апреля 1834 г. был пожалован в тайные советники и сенаторы35. Был женат на Марии Александровне Шемякиной36, имел четырех сыновей и двух дочерей.
   Интересы Апраксина были довольно широкими. Он являлся членом масонской ложи «Трех добродетелей» в Петербурге37, в состав которой входил и великий князь Константин Павлович. С 1807 г. и до самой смерти был членом Английского собрания, а в 1834 г. даже его старшиной38. Хорошо известно, что в стенах Английского собрания, членом которого, как уже говорилось, был и Д.О. Баранов, встречались представители высшего света, наиболее известные люди Петербурга. Достаточно назвать такие имена, как A.C. Пушкин, Н.И.Гнедич, В.А. Жуковский, врач Н.Ф. Арендт, братья графы Матвей и Михаил Юрьевичи Виельгорские (известные музыканты и большие любители шахмат), братья А.И. и Н.И. Тургеневы (кстати, А.И. Тургенев был директором Департамента иностранных вероисповеданий Министерства народного просвещения и занимался вопросами перехода евреев в православие), A.C. Тимирязев, будущий министр внутренних дел граф Л.А. Перовский, будущий адъютант великого князя Михаила Павловича и шталмейстер императорского двора И.Д. Чертков, впоследствии ставший крестным отцом Машеньки Бланк, и др.39.
   Таковы были люди, взявшие на себя ответственность за дальнейшую судьбу братьев Бланков.

Глава 2 Погромы в архивах

1. Опасная находка в Житомире

   После ознакомления с документами Медико-хирургической академии, в которых указывалось, что братья Бланки окончили Житомирское поветовое училище, я написал письмо в Государственный архив Житомирской области с просьбой сообщить, имеются ли в архиве какие-либо сведения о А.Д. Бланке. На момент отправки письма в Житомирский архив я еще не знал, что до принятия православия у него было имя Израиль. Не указывал я в письме и факта перехода в православие братьев Бланков. Не упоминал в письме и о Д.Д. Бланке.
   Спустя некоторое время пришел ответ за подписью директора Д.В. Шмина. В нем говорилось, во-первых, что незадолго до моего письма в Житомирский архив поступил запрос из Музея истории Ленинграда. Но этот запрос касался двух братьев Бланков – Дмитрия и Александра.
   Во-вторых, сообщалось, что работники архива при подготовке ответа на мой запрос выявили в фонде Волынского главного суда дело по обвинению староконстантиновского мещанина Мойши Ицковича Бланка в том, что он в 1809 г. якобы поджег город Староконстантинов. Сообщалось также, что суд признал М.И. Бланка невиновным.
   В-третьих, в письме указывалось, что из упомянутого дела следует наличие у М.И. Бланка в 1809 г. сына Абеля, а в 1826 г. сына Дмитрия. А.Д. Бланк в письме Шмина не упоминался, и это наводило на мысль, что Александр и Дмитрий Бланк не родные, а двоюродные братья. Но эта версия практически сразу же исчезла. Появилась другая. Не было ли конфликта между А.Д. Бланком и его отцом, в результате которого между ними произошел разрыв? Причину конфликта можно было предположительно увидеть в том, что братья Бланк приняли православие. Тогда непонятно, почему М.И. Бланк не отрекался от сына Дмитрия?
   Но вернусь к письму Д.В. Шмина. В конце его он спрашивал, имеют ли сообщенные им сведения отношение к интересующему меня вопросу и не могу ли я привести каких-либо дополнительных сведений для продолжения поисков1.
   К моменту получения письма я уже ознакомился с документами о крещении Бланков в Сампсониевском соборе Петербурга, а потому немедленно написал, что поиск ведется в правильном направлении. Практически сразу же, как только Д.В. Шмин получил мое письмо, между нами по его инициативе состоялся телефонный разговор. И как результат переговоров – письмо, отправленное в мой адрес 19 февраля 1965 г. с таким текстом:

   «15 февраля с.г. Вам был направлен ответ за № 94 на Ваше письмо об А.Д. Бланке.
   Ввиду допущенной нами ошибки, выразившейся в том, что ответ по столь важному вопросу мы отправили на Ваш домашний адрес, убедительно просим после ознакомления срочно возвратить нам наше письмо… Для продолжения дальнейших наших поисков Вам необходимо выслать в наш адрес официальное письмо учреждения, по поручению которого занимаетесь данным исследованием»2.

   Думаю, текст письма в комментариях не нуждается. Я вернул опасный документ в Житомирский архив и вскоре получил новый, за тем же номером и от того же числа. Только там уже не было упоминаний о М.И. Бланке и его сыне Абеле.
   К сожалению, возврат мною письма не спас от наказания Д.В. Шмина и непосредственно выявившую документы о М.И.Бланке в Житомирском архиве Е.З. Шехтман – старшего научного сотрудника архива.
   Решением Житомирского облисполкома они были освобождены от работы «за нарушение установленного порядка использования документальных материалов»3. Хотя вся их вина состояла в том, что они вовремя не догадались, какое отношение Мойша Ицкович Бланк имеет к деду В.И. – Александру Дмитриевичу Бланку. Е.З. Шехтман, ныне пенсионерка, случайно прочитав газету «Литератор» с моей статьей, прислала мне письмо, где подробно рассказывает об этом эпизоде. Правда, как она пишет, обоих «виноватых» быстро трудоустроили: ее – заведующей одной из городских детских библиотек, Шмина – заведующим библиотекой техникума механической обработки древесины4.
   Еще до увольнения, 22 февраля, 1965 г. Д.В. Шмин, выполняя служебные обязанности, сообщил в Житомирский обком Компартии Украины и Архивное управление при СМ УССР о том, что в Житомирском архиве обнаружены материалы, касающиеся прадеда В.И. М.И. Бланка5. Житомирский обком поставил в известность Ленинградский обком о том, что Музей истории Ленинграда и М.Г. Штейн проявляют нездоровый интерес к документам, касающимся еврейских предков В.И., и попросил принять меры (о событиях в Ленинграде речь пойдет несколько позднее).

2. Шагинян продолжает борьбу

   А в это время М.С. Шагинян боролась за то, чтобы получить разрешение на публикацию обнаруженных данных о переходе братьев Бланков в православие при переиздании книги «Рождение сына», ставшей первой частью романа «Семья Ульяновых». С этой целью она обратилась в Институт марксизма-ленинизма, который, в соответствии с постановлением ЦК КПСС от 11 октября 1956 г. «О порядке издания произведений о В.И. Ленине»6, имел право давать такое разрешение.
   Одновременно с просьбой разрешить публикацию сведений о национальности А.Д. Бланка М.С. Шагинян сообщила, что эти документы выявил нештатный старший научный сотрудник Музея истории Ленинграда А.Г. Петров7 (о том, что независимо от А.Г.Петрова их выявил и я, она еще не знала). Немедленной реакции со стороны ИМЛ, директор которого академик П.Н.Поспелов был до 1961 г. кандидатом в члены ЦК КПСС и секретарем ЦК по идеологии, не последовало.
   Но сообщение Житомирского обкома КПУ о том, что «страшную» государственную тайну знает достаточно широкий круг лиц, включая представителей еврейской национальности, в Ленинграде и Житомире, заставило партийно-государственную машину заработать на полную мощность. Был составлен перечень лиц, читавших дела, связанные с жизнью и деятельностью А.Д. Бланка, а также работников архивов, «виновных» в том, что выдали исследователям документы о еврейском происхождении А.Д. Бланка. В этот список попали М.С. Шагинян, А.Г. Петров, М.Г. Штейн, заместитель главного редактора журнала «Звезда» П.В. Жур, пенсионеры Д.З. Бурман и Т.П. Жакова-Басова, а также работники архивов Д.В. Шмин, Е.З. Шехтман, заведующая читальным залом ЦГИА СССР В.М. Меламедова, младший научный сотрудник ЦГИА СССР Б.М. Коган и заведующая читальным залом ГИАЛО Л.Е. Стрельцова.
   А.Г. Петров по поручению Музея истории Ленинграда выявлял адрес последней квартиры А.И.Ульянова (этот поиск ему почему-то не инкриминировался) и квартир, в которых жил А.Д. Бланк (это оказалось тягчайшим преступлением).
   Т.П. Жакова-Басова, правнучка А.Д.Бланка, занималась историей своей семьи.
   Интерес П.В. Жура к А.Д. Бланку объясняется тем, что Т.Г. Шевченко, биографию которого он изучал, во время болезни в 1838 г. лежал на излечении в больнице Св. Марии Магдалины, где в это время работал А.Д. Бланк.
   Д.З. Бурман в 1965 г. писал пьесу о юности В.И.
   Б.М. Коган был обвинен в том, что он написал на основании найденных материалов о А.Д.Бланке статью и «помимо руководства ЦГИА, не говоря уже о ГАУ, вопреки заключению Института славяноведения (и его сотрудники таким образом узнали о том, какова национальность А.Д.Бланка! – М.Ш.) обратился в чехословацкое учреждение (какое именно, не указывается. – М.Ш.) с просьбой напечатать его статью»8.
   Все перечисленные работники архивов были сняты со своих постов, директора архивов И.Н.Фирсов и Н.И. Ткаченко получили выговоры. Я же в конце февраля – начале марта 1965 г. оказался в кабинете заместителя заведующего отделом пропаганды и агитации Ленинградского обкома КПСС Ю.Н. Сапожникова. В разговоре со мной он порекомендовал перестать интересоваться А.Д. Бланком. «Мы вам не позволим позорить Ленина!» – заявил он мне, не моргнув глазом. От подобной фразы я опешил. Но тут же сообразил, что мой собеседник великолепно понимает не только оскорбительный для меня смысл сказанных слов, но и то, что жаловаться мне некуда. В вышестоящих партийных инстанциях скажут, что я клевещу на ответственного работника, а заодно – являюсь сионистом. Тогда это словечко было в большой моде. Правда, те, кто его произносил, понятия не имели о подлинном смысле этого слова. В лучшем случае меня упекут в психушку, а может, и еще дальше. Сила была на стороне моего собеседника. Но я все-таки решил спросить: «А что, быть евреем – это позор?» – «Вам этого не понять», – последовал незамедлительный ответ. «А как же быть тогда с Марксом, ведь он тоже еврей?» – вновь задал я вопрос. «К сожалению». И тут, наконец, спохватившись, что сказал лишнее, Ю.Н. Сапожников добавил: «Я вам рекомендую лучше заняться поисками героев войны, а мы со своей стороны посоветуем руководству архивов документы, касающиеся предков Ленина, вам не давать».
   На этом мы и простились. Работу пришлось прервать. И я на целый год перестал ходить в архивы. А когда вновь пришел в ЦГИА СССР, то оказалось, что анкета исследователя, которую я заполнял при первом посещении архива и где в графе «Тема исследования» было указано «Жизнь и деятельность деда В.И. Ленина врача А.Д. Бланка», отсутствует. Я снова заполнил анкету с новой темой «Ленин и деятельность большевистского издательства «Вперед». Через несколько лет моя первая якобы потерянная анкета была прикреплена ко второй.
   Разговором в обкоме дело для меня не закончилось. Был звонок на работу. По-видимому, звонили из обкома и дали директору техникума Н.Г. Сенских соответствующие рекомендации. Об этом я случайно узнал впоследствии от одного из сотрудников техникума. Однажды в разговоре, который не касался ни прямо, ни косвенно предков В.И., он шутя спросил меня, что я могу рассказать о докторе А.Д. Бланке. Я ответил: «Потомственный дворянин». Коллега рассмеялся и сказал: «Меня предупредили, что с вами нужно держать ухо востро по этому вопросу». Более мы данной проблемы не касались.
   Прошло 25 лет. Я упомянул о Сапожникове в разговоре с одним моим знакомым, оказавшимся его однокурсником. Собеседник хитровато посмотрел на меня и спросил: «А вы знаете, кто по национальности бабушка Юрия Николаевича?» – «Нет, разумеется», – ответил я. «Еврейка!» И мы оба весело рассмеялись.
   Но в 1965 г. мне было не до смеха. Не до смеха было и М.С. Шагинян. Разрешения на использование при переиздании «Семьи Ульяновых» она не получила. Очевидно, что это решение принимал не П.Н. Поспелов. Вряд ли рискнул взять на себя такую ответственность и сменивший П.Н.Поспелова на посту секретаря ЦК КПСС по идеологии академик Л.Ф. Ильичев. Подобное решение мог принять только член Президиума ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС М.А. Суслов. Возможно даже, что вопрос рассматривался на заседании Президиума ЦК КПСС. М.С. Шагинян вызвали в ЦК КПСС и довели до ее сведения запрет на печатание документов.
   Писательница, конечно, тогда не знала, что 5 июля 1965 г. начальник отдела использования документальных материалов Главархива СССР Б. Богатов составил справку, посвященную ее работе над образом В.И. Ленина. В ней он рассмотрел материалы заседаний президиума Союза советских писателей от 9 августа и 3 сентября 1938 г. и отметил, в частности, что, как стало известно из выступлений Фадеева, Ермилова, Катаева, Караваевой, Лозовского и Рокотова, «ЦК партии имел суждение по этому вопросу, осудил эту вещь, указал ошибки»9. Единственное, что «забыл» сделать Б.Богатов, это написать в своей справке, что осуждавшее Шагинян постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 августа 1938 г. было признано неправильным в уже упоминавшемся постановлении ЦК КПСС от 11 октября 1956 г. Это, разумеется, не случайная ошибка. Богатову, а точнее тем, кто водил его пером, это постановление ЦК КПСС было помехой. Не имея возможности его отменить, они делали вид, что такого постановления просто не было. И Богатов уверенно писал, что, по его мнению, «роману-хронике М. Шагинян «Семья Ульяновых» (изд. «Молодая гвардия», Москва, 1958 г.) присущи те же недостатки в освещении семьи и родословной В.И. Ленина, которые отмечались Союзом советских писателей в 1938 г.»10.
   У читателя может возникнуть вопрос в связи со справкой Богатова: неужели, несмотря на постановление 1956 г., Союз писателей не пересмотрел свои решения? Оказывается, нет. Они остались в силе. И это несмотря на высокую оценку романа специалистами, которые справедливо увидели в нем попытку противопоставить Ульяновых-небожителей – Ульяновым-людям, какими они были на самом деле. Постановления Союза советских писателей по роману «Семья Ульяновых» не были отменены даже после того, как в 1972 г. Шагинян за тетралогию «Семья Ульяновых» была удостоена Ленинской премии.
   В письме ко мне от 24 октября 1967 г. М.С. Шагинян называла своей заслугой получение фотокопий с документов о происхождении АД. Бланка и его крещении и сохранение их для будущих историков. «Кроме всего прочего, – писала она, – приняла на себя удар за это. До сих пор он, этот удар, чувствуется в моей литературной судьбе. Но я надеюсь – люди поймут, какую подлую и глупую позицию по отношению к исторической истине они заняли, не соответствующую ни коммунизму, ни научной ясности»11. При личной встрече она сказала мне, что ее за эту находку не наградили орденом к юбилею. После смерти Шагинян снятые ею фотокопии были изъяты из личного архива писательницы сотрудниками КГБ. Куда они поступили после этого, пока не известно. Главному редактору альманаха «Из глубины времен» A.B. Островскому удалось в РЦХИДНИ (Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории – так называется сейчас бывший Центральный партийный архив) ознакомиться с фотокопией документов о крещении А.Д. Бланка, что же касается фотокопий материалов о его поступлении в академию, сотрудниками РЦХИДНИ было заявлено, что они ими не располагают. В фонде М.А. Ульяновой имеется специальное дело с документами о ее отце (948 листов), однако получить доступ к этому делу не удалось12. Работники РЦХИДНИ, как и в былые времена, стоят на страже своих ведомственных интересов. Они и только они, по их глубокому убеждению, имеют право первыми печатать все, что касается В.И. Впрочем, такой точки зрения придерживаются и работники некоторых других архивов.
   Но вернемся к нашему рассказу. С А.Г. Петровым также была проведена «разъяснительная» работа. Однако его не вызывали в обком, а беседовали в Музее города13. После этого разговора А.Г. Петров перестал, так же, как и я, по крайней мере официально, заниматься А.Д. Бланком и даже уничтожил карточку о нем в своей богатой картотеке, переданной впоследствии в Музей истории Ленинграда.
   Главархив СССР также принял меры. Заведующий архивным отделом Ленгороблисполкома П.В. Виноградов, как мне рассказывали, лично появился в ГИАЛО (ныне ЦГИА СПб) и изъял из дела «О переходе разных лиц в православие в 1820–1821 годах» фонда Петроградской духовной консистории страницы, касающиеся крещения Дмитрия и Александра Бланков. Копии, разумеется, оставлено не было. Но зато дана рекомендация перенумеровать страницы. Вместо этого ответственный хранитель В.Ф. Куликова вшила в дело дополнительный лист, на котором написала:
   «Согласно устному распоряжению зав. арх. отд. Исполкома Ленгорсовета Виноградова П.В. подлинники (листов) лл. № 326–329, ед. хр. 632, оп. 17, ф.19 изъяты (без копирования) и направлены через арх. отд. в ГАУ при СМ СССР (Исх. № 65 от 22/ П-65). Отв. хран. фондов Куликова»14.
   Лист использования из дела также был изъят, но сохранен. Когда редакция альманаха «Из глубины времен» обратилась к директору ЦГИА СПб с вопросом о судьбе документов о крещении братьев Бланков и о том, кто читал эти материалы, в качестве ответа привели текст, написанный В.Ф. Куликовой, а также сообщили, что с указанными документами ознакомились А.Г. Петров (Музей истории Ленинграда), писательница М.С. Шагинян и преподаватель Ленинградского индустриального техникума М.Г. Штейн15.
   Изъяв документы, П.В. Виноградов объявил всем виновным в том, что сведения о крещении А.Д. Бланка стали известны, выговоры. Л.Е. Стрельцова, заведовавшая читальным залом архива, была переведена на работу в отдел.
   Виноградов, несомненно, с удовольствием выполнял миссию по изъятию компрометирующих, с его точки зрения и точки зрения таких, как он, В.И. документов. Это подтверждается его антисемитскими взглядами, о чем хорошо написал бывший сотрудник ЦГИА СССР и профессор кафедры Истории КПСС ЛГПИ им. А.И. Герцена доктор исторических наук Г.М.Дейч в вышедшей в США книге «Еврейские предки Ленина: неизвестные документы о Бланках». П.В. Виноградова он знал по работе в архиве. Работая после войны в ЦГИА СССР, Дейч попросил сотрудницу отдела кадров архива, с которой у него были хорошие отношения, подыскать работу в архиве для своей знакомой Г.М. Наспер. Та ответила, что сейчас нет свободных вакансий, но она будет иметь в виду эту просьбу. Прошло некоторое время. «Однажды, – вспоминает Г.М. Дейч, – на каком-то торжественном собрании в архиве я оказался за спиной сидевших впереди моей знакомой (имеется в виду сотрудница отдела кадров. – М.Ш.) и П.В.Виноградова, и тут я оказался невольным слушателем их разговора. Виноградов спросил мою знакомую, нет ли у нее подходящего человека на должность старшего научного сотрудника в его архиве (если я не ошибаюсь, он тогда возглавлял филиал Военно-исторического архива в Ленинграде). Моя знакомая ему ответила, что есть такой человек, и назвала имя Галины Марковны Наспер. В ответ на это Виноградов сказал: «Она еврейка? Я евреев не беру!»16
   В аналогичном ключе развивались события в ЦГИА СССР в Ленинграде. С той лишь разницей, что сюда явилась начальник отдела комплектования, экспертизы и учета архивных фондов ГАУ Т.Г. Коленкина. Она наметила документы, которые, по ее мнению, необходимо было изъять «без оставления в делах их копий»17.
   Из докладной записки Т.Г. Коленкиной, написанной в своеобразно завуалированной форме, совершенно непонятно, почему документами о А.Д. Бланке вдруг занимается Главархив СССР. И вообще кто такой А.Д.Бланк, к документам о котором проявляют столь «повышенный интерес» исследователи? Чему посвящены указания ГАУ СССР по вопросам использования документальных материалов, которые, по словам докладной записки, нарушаются. Почему тема «История Петербурга – Петрограда – Ленинграда» не имеет никакого отношения к А.Д. Бланку? Ведь А.Д. Бланк, судя по тому, что документы о нем имелись не только в ЦГИА СССР, но и в ГИАЛО, житель Петербурга. Более того, его имя упоминается в справочных изданиях по Петербургу как жителя города и домовладельца. В общем, вопросов можно задать много, но ответа на них из докладной записки Коленкиной не получишь. Ясно одно: она рекомендует продолжить выявление документальных материалов о А.Д. Бланке в Госархиве Житомирской области и фонде Медико-хирургической академии.
   Не могу сказать, велась ли сотрудниками Главархива СССР работа с фондом Медико-хирургической академии. Судя по всему, нет, так как Г.М.Дейч позднее обнаружил в нем документы, дополняющие находки А.Г. Петрова, М.С. Шагинян и мои. Но в Житомир представитель Главархива СССР поехал. Им был заместитель Коленкиной В.В. Цаплин. Он провел в Житомирском архиве дополнительное исследование и, как пишет в своей докладной записке, нашел новые документы, помимо выявленных до него Д.В. Шмином и Е.З. Шехтман18.
   Вместе с тем необходимо отметить, что из этой докладной записки, как и из докладной записки Коленкиной, не ясно, кто же такие Бланки. Почему В.В. Цаплин, ответственный работник Главархива, должен был получить разрешение на ознакомление с документами, касающимися семьи Бланков, у секретаря Житомирского обкома по идеологической работе О.С. Чернобривцевой и секретаря облисполкома А.П. Крикуненко, а не просто поставить в известность о целях своей командировки заведующего Житомирским областным архивом H.H. Кучерова? Или прямо явиться к директору Житомирского архива и, сказав ему о цели приезда, начать просматривать интересующие его материалы?
   Почему о выявленных документах, касающихся никому не известных Бланков, необходимо докладывать первому секретарю обкома партии М.К. Лазаренко и ставить перед ним вопрос о целесообразности передачи всех документов о Бланках в Главархив СССР для тщательного их изучения и анализа? М.К. Лазаренко же согласен дать на это разрешение только в том случае, если против этого не будет возражать ЦК КП Украины. Невольно возникает вопрос: почему судьбой документов, касающихся неизвестного мещанина Бланка, понесшего ущерб от пожара в г. Староконстантинове 29 сентября 1808 г., должен заниматься ЦК КПУ? Только улыбку может вызвать и заверение В.В. Цаплина, что о делах, касающихся Бланков, знает очень ограниченный круг лиц. Сам факт, что Д.В. Шмин и Е.З. Шехтман были освобождены от работы из-за этих документов, бесспорно, дал повод в Житомире широко говорить о них. Сегодня можно сказать, что и Коленкина, и Цаплин, к счастью, довольно поверхностно подошли к решению поставленной перед ними задачи, так как и Г.М. Дейч, и я нашли документы, дающие возможность углубить наши познания о семье Бланков.
   Но на этом история с архивными документами не окончилась.

3. ЦК может не беспокоиться

   По положению, которое действовало в те времена и продолжает действовать и сегодня, ко мне, так же, как и к другим лицам, знакомившимся с материалами, касающимися А.Д. Бланка, вообще не должно быть никаких претензий. Но не тут-то было. Начальник Главархива СССР Г.А. Белов твердо знал, что прав тот, у кого больше прав. И поэтому он 30 марта 1965 г. проводит совещание руководящих и научных работников архивов Ленинграда. Подписанный Беловым протокол этого совещания блестяще его характеризует. Диву даешься, как можно было такого человека поставить во главе центрального архивного ведомства. Он даже не понимал, что славословия в его адрес в действительности являются прямой издевкой, и подписал протокол собрания, не выкинув из него обличающие слова старшего научного сотрудника публикаторского отдела ЦГИА СССР в Ленинграде М.А. Гузунова. Вот они: «Мы несколько притупили свою бдительность, представители из ГАУ, в том числе сам начальник т. Белов, должны чаще бывать в Ленинграде, раза два в год. Унтера Пришибеева нам не надо присылать, хотя хороший жандармский офицер лучше советского чинуши. К нам надо посылать умных толковых сотрудников, с которыми можно было бы посоветоваться. Мы хотим Вас чаще видеть»9 (курсив мой. – М.Ш.).
   Представляю, как при этих словах самодовольством засветилось лицо Белова. Но это было в конце совещания. А в начале в своем выступлении он обвинил коллектив ЦГИА СССР в самоуспокоенности и зазнайстве, ошибках в работе. Любопытно при этом, что из выступления Белова и других участников совещания не видно, какие именно архивные дела нельзя было выдавать, почему визирование требований и вопрос о допуске исследователей в читальный зал нельзя доверять отделу использования, хотя ежегодно в тот период выдавалось 120 тысяч дел. Нельзя не заметить попытки некоторых участников совещания защитить свою профессиональную честь и достоинство. Например, заместитель директора ЦГИА СССР в Ленинграде Л.Е. Шепелев вступился за начальника отдела В.М. Меламедову, обвиненную в изготовлении фотокопии документов для М.С. Шагинян.
   Вроде бы каялся директор ЦГИА И.Н. Фирсов. Но, читая его выступление, видишь, что в его словах «наибольшим недостатком является тот факт, что архив не знает, какие материалы извлек исследователь из просмотренных материалов»20 звучит насмешка над нелепостью требований Белова и тех, кто им руководил. Разве может сотрудник архива, читая листы использования дела, указанные исследователем, помнить, о чем говорится на каждом из этих листов? Ведь дел, как я указывал выше, выдавалось в год 120 тысяч!
   С достоинством выступила и начальник отдела публикации архивного отдела Ленгорисполкома A.B. Белинская. Она, в частности, обратила внимание на нелепость одного из параграфов приказа ГАУ, говорящего о том, что не нужно выдавать исследователям документы периода культа личности. «Какие документы не выдавать, – спросила А.В.Белинская, – ведь это все документы за советский период?» И получила в ответ реплику Белова: «Не давайте». Правда, в заключительном слове Белов несколько смягчил эту реплику: «О документах периода культа личности – готового рецепта ГАУ дать не может. В общем, не следует выдавать такие документы, которые могут нанести ущерб престижу Советского государства. Это особенно касается частных лиц»21.
   Вскоре после этого совещания В.В. Цаплин составил текст информации Главархива СССР в ЦК КПСС, которую подписал начальник Главархива Г.А. Белов. Правда, авторы вступительной статьи к публикации архивных документов, касающихся преследования романа М.С. Шагинян «Семья Ульяновых» и жизни Бланков, Т.И. Бондарева и Ю.Б.Живцов выражают сомнение в том, что информация была направлена в ЦК. Но, думаю, они ошибаются. Просто все архивные документы было признано целесообразным хранить в сейфе начальника Главархива, где они и пролежали семь лет в опечатанном виде. При этом в 1972 г. ЦК КПСС был заверен, что эти документы «для использования никому не выдавались, копии с них не снимались. Главархивом СССР копии с передаваемых документов не изготовлялись»22.
   Некоторые строки из этой информации заслуживают цитирования. Вот они: «Со стороны Музея истории г. Ленинграда и М.Г. Штейна была попытка использовать также материалы Государственного архива Житомирской области, с бывшим руководством которого они установили связь путем переписки.
   Главное архивное управление при Совете Министров СССР закрыло для исследователей материалы по этой теме, а в отношении сотрудников государственных архивов, допустивших нарушение установленных правил использования документальных материалов, были приняты дисциплинарные меры взыскания»23.
   Какое же нарушение допустили работники архивов, упомянутые выше исследователи и, наконец, я сам? Подписывая при оформлении в архиве обязательство соблюдать определенные правила, я нигде не видел упоминания о том, что государственной тайной является национальность человека, или его вероисповедание, или факт перехода из одной конфессии в другую. Полагаю, что и в служебных инструкциях работников архивных служб это не было оговорено.
   Через семь лет все документы, касающиеся Бланков, были переданы в ЦК КПСС. Какова их дальнейшая судьба – не известно. Не исключено, что они уничтожены.
   Мне кажется, только то, что к делу выявления документов о происхождении А.Д. Бланка имела отношение М.С. Шагинян, спасло меня, А.Г. Петрова и других лиц, так или иначе причастных к этой истории, от расправы. Тем более что я умудрился уже после беседы в обкоме несколько раз «схулиганить». Во-первых, предложил «Медицинской газете» статью о А.Д. Бланке. Редакция с радостью приняла предложение, но, получив текст статьи под названием «Врач Александр Дмитриевич Бланк – дед Владимира Ильича Ленина», надолго замолчала. Наконец пришел ответ, что, по мнению главного редактора газеты С.Н.Ягубова, моя статья не представляет интереса. Статья была написана в обычном духе печатавшихся в то время юбилейных статей, но содержала выявленный мною материал о национальности А.Д. Бланка. Очевидно, что Ягубов консультировался в высоких партийных инстанциях, возможно даже в Отделе пропаганды и агитации ЦК КПСС.
   Во-вторых, я написал письма в ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС и Центральный музей В.И.Ленина, в которых, ликвидируя их «убежденность» в том, что А.Д. Бланк по национальности «обрусевший немец», сообщил, что он еврей, принявший православие. В письмах содержалась просьба впредь давать по вопросу о национальности А.Д. Бланка правильные сведения. Ответа с благодарностью за сообщенные сведения я, разумеется, не получил.
   В конце апреля – начале мая 1965 г. под впечатлением новых глав воспоминаний И.Г. Эренбурга «Люди, годы, жизнь» я написал ему письмо, в котором поблагодарил Илью Григорьевича за интересные воспоминания и рассказал о своих злоключениях, связанных с выявлением документов о еврейском происхождении дедушки В.И. – человека, когда-то называвшего Эренбурга «Ильей Лохматым». Довольно быстро получил ответ: «Дорогой Михаил Гиршевич! Благодарю Вас за доверие, за все теплые слова обо мне, о книге воспоминаний. Желаю успеха в работе. С искренним уважением. И. Эренбург»24. На душе стало легче.
   В это же время М.С. Шагинян писала мне: «Я все-таки надеюсь, что мозги у людей прочистятся и они перестанут дела и вредные глупости! Придет время, – и Ваша статья будет напечатана»25. Мариэтта Сергеевна оказалась права. Через 25 лет и пять месяцев в серьезно переделанном виде моя статья увидела свет. А в далеком 1965 г. Шагинян мужественно в одиночку продолжала борьбу. «Вы спрашиваете, когда переиздадут «Семью Ульяновых»? – писала она. – Мне запретили упомянуть в новом издании о новых данных, открытых в архиве о генеалогии матери Ленина, а я запретила печатать «Семью Ульяновых» без этих данных. «Роман-газета» вынуждена была в силу моего отказа выпустить «Первую Всероссийскую» (вторую часть трилогии) без «Семьи Ульяновых». Больше я ничего не смогла сделать, и мне тошно от такого непонятного для меня запрета. Это не только отвратительно – но и политически глупо»26.
   И все же Шагинян смогла пробить брешь в умолчании о происхождении А.Д. Бланка, применив эзопов язык, – не сразу, а в два захода. В 1967 г. Приволжское книжное издательство в Саратове выпустило в свет «Семью Ульяновых». Писательница внесла в третью главу «Воспоминания одного детства» небольшую поправку. Вот она: «Александр Дмитриевич Бланк был родом из Староконстантинова Волынской губернии. Окончив в Житомире поветовое училище, он приехал с братом в Петербург»27. Проходит еще два года, и Мариэтта Сергеевна наносит решающий удар. В вышедшем в Москве в издательстве «Художественная литература» романе-хронике в двух частях «Семья Ульяновых» она вставляет еще одно слово, и текст теперь выглядит следующим образом: «… Александр Дмитриевич Бланк был родом из местечка Староконстантинова Волынской губернии»28. Как эту вставку пропустила цензура (а может, и ИМЛ при ЦК КПСС), не представляю. Не исключаю, что Шагинян объяснила появление этого слова тем, что «местечко» по-украински – селение. Но для большинства читателей, не знающих украинского языка, «местечко» означало прежде всего еврейское селение (существует даже выражение «местечковый еврей»). В сочетании с фамилией Бланк это давало определенный намек на национальность.
   Что же касается текста «Семьи Ульяновых», он с этого издания становится каноническим.

4. Отзвуки ушедшей эпохи

   Выехав из СССР, он захватил с собой копии выявленных им документов о братьях Бланках. Как рассказывал мне Дейч при встрече, он долго размышлял, стоит ли публиковать эти» документы. Его останавливало опасение, что это может вызвать в нашей стране волну антисемитизма. Когда в декабре 1991 г. ему прислали номер «Литератора» с моей статьей, то он решил, что время для публикации настало. Ценные материалы, собранные Г.М. Дейчем, дополняют и развивают мою статью, дают направление для новых поисков.
   Следующим, кто осветил вопрос о еврейских предках В.И., стал бывший заместитель начальника отдела комплектования, экспертизы и учета архивных фондов Главного архивного управления заслуженный работник культуры В.В.Цаплин, уже известный читателю – это он осуществлял изъятие документов о семье Бланков в Житомирском архиве. Теперь он решил ввести эти материалы в научный оборот29. На отдельных ошибках и неточностях в статье Цаплина я остановлюсь ниже. Главный же ее недостаток, на мой взгляд, в том, что автор и в наши дни не подвергает сомнению правильность изъятия документов «без оставления копии» и наказания «виновных» архивистов и стремится приписать себе заслугу первой публикации документов о еврейском происхождении предков В.И. С этой целью В.В. Цаплин во введении к своей статье утверждает, что имеющиеся на эту тему публикации «или сплошной вымысел, или правдивые, но не подкрепленные документами краткие упоминания, или сомнения в истинности опубликованной информации»30, ссылаясь при этом на черносотенную статью Е. Торбина31 и статью Ю. Гаврилова в «Огоньке», где содержится просто упоминание о крещении А.Д. Бланка32.
   Можно, конечно, допустить (хотя и верится с трудом), что Цаплин не знал ни о моей статье, ни о работе Дейча, к моменту выхода его статьи уже несколько раз перепечатанных в различных периодических изданиях и сборниках33. Но то, что он не отмечает приоритета сотрудников Житомирского архива в выявлении ряда документов (перечисленных им же в докладной записке 1965 года!), является прямым нарушением норм профессиональной этики.
   То, что ИМЯ скрывал многие десятилетия и что стало теперь общеизвестно и подтверждено архивными документами, больше скрывать было нельзя. Сотрудники РЦХИДНИ Т.И. Бондарева, Ю.Б. Живцов, Е.Е. Кириллова и В.Н. Шепелев опубликовали материалы, касающиеся еврейского происхождения А.Д. Бланка, и среди них два письма А.И. Ульяновой-Елизаровой И.В. Сталину с просьбой разрешить напечатать найденные в Ленинградском отделении Центрархива в 1924 г. документы об этом. Опубликовали и документы, связанные с описанными выше событиями 1965 года, в том числе и докладную записку Цаплина34. Но даже солидные документальные публикации не охладили пыла борцов за «чистоту» рода В.И.
   В интервью еженедельной газете «Поиск» кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН (а с 1994 г. почетный член Русского генеалогического общества) М.Е. Бычкова на предложение безымянного корреспондента («Давайте коснемся нашумевшей легенды о происхождении Александра Бланка») сказала: «В последние два-три года стало появляться немало генеалогических исследований по истории семьи Ульяновых, в частности, появился интересный документ о происхождении Александра Дмитриевича Бланка – дедушки В.И. Ленина. Этот документ был предоставлен Ульяновым после смерти Владимира Ильича в связи с пожеланием сестер написать книгу об истории своей семьи, а позднее хранился в партархиве. В нем говорилось о том, что Александр Бланк происходит из принявших православие евреев, и мне об этом было известно давно. Не это вызвало удивление и мой интерес, а то, с какой растерянностью и изумлением восприняли это известие родственники (вероятно, О.Д. Ульянова. – М.Ш.). В семье об этом никогда не знали! Меня поразила эта нестыковка, и я решила провести собственное расследование. Мне удалось поработать в Казанском архиве с фондом губернского дворянского собрания и установить, что действительно существовали два Александра Бланка, биографии которых были сознательно смешаны. Дед Ленина, Александр Дмитриевич Бланк, происходил из православного купеческого рода. Начав службу в 1824 году, он в 40-е дослужился до чина надворного советника со старшинством (подполковник), который давал ему право на потомственное дворянство… Другой Александр Бланк, никакого отношения к Ленину не имевший, действительно существовал, был на 3–4 года старше Александра Дмитриевича и во многом повторил его служебную карьеру. Он тоже учился в медицинском институте, но служил в госпиталях и благотворительных организациях, а не на государственной службе, то есть не мог получить чина, дающего право на дворянство.
   Выходит, генеалоги ошиблись?
   Не думаю, скорее это был сознательно искаженный документ, а о причинах его появления судить не берусь»35.
   Нельзя не прокомментировать некорректные и неточные высказывания известного ученого, свидетельствующие, к сожалению, о позиции, далекой от научного подхода.
   Надеюсь, что фраза, приписываемая М.Е. Бычковой, «он дослужился до чина надворного советника со старшинством (подполковник)» – результат неточности корреспондента «Поиска». Ибо в формулярном списке А.Д. Бланка эта фраза звучит следующим образом: «Произведен в надворные советники, 26 июня 1846 г. со старшинством с 13 января 1843 г.»36.
   Теперь по сути интервью М.Е. Бычковой. «Российский медицинский список», начавший издаваться еще до окончания А.Д. Бланком Медико-хирургической академии и вышедший в свет последний раз накануне февральской революции, свидетельствует, что в России наряду с Александром и Дмитрием Бланками работал врачом до 1827 г. еще один Бланк – штаб-лекарь, коллежский асессор по имени Христиан37.
   После смерти в 1831 г. Д.Д. Бланка в «Российском медицинском списке», кроме А.Д. Бланка, до 1887 г. не упоминался ни один врач, носивший эту фамилию. Я не ошибся. Дело в том, что А.Д. Бланк упоминается в «Российском медицинском списке» вплоть до 1890 г. (то есть двадцать лет спустя после смерти). При этом в 1890 г. рядом с его фамилией появилась фраза: «не доставил сведений» (можно подумать, что остальные годы после смерти он доставлял составителям «Российского медицинского списка» сведения о себе!). Так что недобросовестно относились к составлению справочников не только в наше время.
   Поэтому я делаю заключение, что М.Е. Бычкова, говоря о враче Александре Бланке, имеет в виду фельдшера из Одессы Александра Давидовича Бланка, который также принял православие. Последний в «Российском медицинском списке» никогда не упоминался потому, что по образованию был не врачом, а фельдшером. Ясно, что Александр Дмитриевич и Александр Давидович Бланки совершенно разные лица. Были ли они родственниками или не имели друг к другу никакого отношения, судить не берусь. Документов на этот счет не имеется.
   Далее в своем интервью Бычкова говорит, что в фонде Казанского губернского дворянского собрания упоминаются два Александра Бланка. Но копии дел Казанского дворянского собрания имеются в фондах Департамента герольдии РГИА, где я также с ними знакомился. Очевидно, она имеет в виду «Дело о дворянстве Николая Федоровича Бланка» (14 апреля 1836 – 1 апреля 1841)38, но в нем имя Александр не встречается. Упоминается сын Н.Ф. Бланка – Андрей. Судя по имеющимся в деле документам, Н.Ф. Бланк и его предки были православными. Желающие убедиться в том, что среди лиц, поставивших вопрос о причислении себя к дворянству Казанской губернии, нет второго Александра Бланка, могут ознакомиться со списком родов потомственных дворян, внесенных в дворянскую родословную книгу Казанской губернии39.
   Заявление Бычковой о том, что врачи, служившие в госпиталях и благотворительных организациях, не получали чины в соответствии с «Табелью о рангах», неверно. Все врачи, состоявшие на государственной гражданской или военной службе (в том числе и в госпиталях), получали чины в соответствии с заслугами.
   Неверно также утверждение Бычковой, что лица, работавшие в благотворительных организациях, не получали чинов. Примером тому может служить дальний родственник
   В.И. по матери Карл Аполлон Карлович Бирштедт. В течение многих лет он служил в петербургском приюте «Серебряный», относившемся к ведомству императрицы Марии (организации благотворительной), и стал, в конце концов, его директором. Бирштедт в конце жизни был действительным статским советником40, как и И.Н. Ульянов. Если Бычкова имела в виду частные учреждения, то свою мысль она выразила крайне неточно.

Глава 3 Тень прадеда

1. Староконстантиновские корни

   Разные источники по-разному рассказывают историю основания Староконстантинова, города, расположенного при впадении реки Икопоти в реку Случь (бассейн реки Припяти). По одним сведениям, его основала в XV в. Анна Корибутовна. По другим – князь Константин (Василий) Константинович Острожский, известный малороссийский магнат, владевший в Подолии, Галиции и на Волыни тремя сотнями городов и несколькими тысячами сел. Он был покровителем просвещения, состоял в переписке с князем Андреем Курбским. Князь К.К. Острожский построил в 1561 г. в селе Калинищенцы замок и превратил это село в город, который в 1582 г. был переименован в Константиновку. С начала XVII в., в связи с постройкой города Новый Константинов, Константиновку стали именовать Староконстантиновым.
   В конце XVI – начале XVII в. Староконстантинов стал крупным торговым центром с широко известными ярмарками. Здесь складировались товары, идущие из Литвы в Подолию, Валахию и Турцию. По-видимому, в этот период в Староконстантинове появилась и еврейская община, которая стала основной частью населения. На долю общины выпали суровые испытания в результате военных действий, в разное время происходивших у стен города. В 1593 г. здесь состоялось сражение войск К. Острожского с казацкими отрядами К. Косинского, в 1648 г. – польского магната И. Вишневецкого с казаками М. Кривоноса, наконец, в 1649 г. – польского войска с отрядами Богдана Хмельницкого. Поляки были разбиты. Войска Хмельницкого устроили в Староконстантинове страшный погром, во время которого было убито около трех тысяч евреев. Впрочем, еврейская община в Староконстантинове довольно быстро восстановилась. Трехкратное нападение на Староконстантинов гайдамаков в 1702 г. общину также уничтожить не смогло. После второго раздела Польши в 1793 г. Староконстантинов вошел в состав России и стал уездным городом Волынской губернии. В Староконстантинове насчитывалось, по окладным книгам, евреев-купцов – 17, христиан-мещан – 220, евреев-мещан – 20361. И среди них была семья мещанина Мойши Ицковича Бланка, который значился в ревизской сказке от 29 апреля 1834 г. под № 3942.
   По всей видимости, М.И. Бланк не был уроженцем ни Староконстантинова, ни Житомира, так как в этих городах фамилия Бланк (кроме его самого) не встречается. Любопытно отметить, что в адресной книге Житомира за 1912 г. не упоминается ни один человек, носящий эту фамилию.
   В то же время фамилия Бланк не являлась редкой для Волынской и Подольской губерний. «Волынские губернские ведомости» упоминают купца 2-й гильдии г. Каменца Файбиша Мошковича Бланка, депутата Острожской квартирной комиссии Бланка (имя и отчество не указаны), жителя Кременца Лейбу Авербуха Бланка, мещанина местечка Славуты Новоград-Волынского уезда Гершку Бланка3. Поэтому вряд ли можно согласиться с В.В. Цаплиным, что упоминающийся в его статье купец 1-й гильдии Мошко Беркович Бланк и М.И. Бланк до переселения в Волынскую губернию проживали в районе Брест-Литовска4. Скорее наоборот: поставщик вина, рома и водки радзивилловский купец из Брест-Литовска Бланк – выходец из Волынской или Подольской губернии. При этом, в отличие от В.В. Цаплина, рискну предположить, что все упоминаемые Бланки родственники. Причем не исключено, что тезки М.Б. и М.И. Бланки были двоюродными братьями. По еврейскому обычаю ребенка называли в честь умершего родственника, в данном случае, возможно, деда.
   Сложности возникают с определением года рождения М.И. Бланка. По подсчетам В.В. Цаплина, опирающегося на протоколы присутствия (заседания) Новоград-Волынского магистрата от 19 апреля 1809 г., и по ревизским сказкам 1816 и 1834 гг., М.И. Бланк родился в марте – апреле 1763 или 1764 г. Однако в письме Николаю I от 18 сентября 1846 г. М.И.Бланк, к этому времени крестившийся и получивший имя Дмитрий, пишет, что ему девяносто лет5, а значит, он родился в 1756 г. Метрические книги, выписки из которых раввин обязан был ежегодно представлять губернскому начальству на еврейском и русском языках, были введены только «Положением о евреях» (§ 90, п.4), утвержденным 13 апреля 1835 г.6. Поэтому нет точных сведений и о годе рождения жены М.И. (Дмитрия) Бланка Марьям и его детей Абеля, Израиля, Любови.
   По характеру М.И. Бланк был, вероятно, сложным человеком. Он не ладил с еврейской общиной (кагалом), писал доносы на ее членов. В.В. Цаплин пишет, что М.И. Бланк вступил в конфликт «даже с катальным дувидом Штейнбергом»7. Здесь В.В. Цаплин явно что-то путает. Дувид – это не должность в кагале, а несколько искаженное личное имя Давид (есть, например, упоминание о житомирском мещанине Дувиде Хаймовиче Рубине8). Так что остается загадкой, какую должность занимал Штейнберг. Может, он был даяном, то есть гражданским судьей, уважаемым в кагале человеком? Судить трудно.
   Согласно документам, М.И. Бланк доносил местным властям о том, что ряд членов еврейской общины Староконстантинова умышленно скрывают от них, или сообщают с опозданием, сведения о рождении детей. Вероятно, это было с его стороны не столько попыткой заслужить милостивое отношение власть предержащих, сколько возможностью вымогать от членов общины взятки за молчание о родившихся душах – по 100 рублей, что для того времени было огромной суммой9.
   Подобное отношение Бланка к членам староконстантиновской еврейской общины, естественно, породило ненависть к нему и желание найти повод, чтобы с ним рассчитаться. И такой повод появился.
   29 сентября 1808 г. в Староконстантинове внезапно вспыхнул пожар, в результате которого сгорело или пострадало 23 дома, в том числе и дом Бланка. И хотя Бланк сам относился к погорельцам, именно его 22 жителя Староконстантинова, Кременца и Бердичева обвинили в умышленном поджоге с целью нанести им материальный урон и потребовали от властей возместить за его счет понесенные от пожара убытки. (При чем здесь жители двух последних городов, не совсем понятно. Можно только предположить, что они или имели недвижимость в Староконстантинове или Бланк, с его характером, сделал им много плохого.) Местные власти признали обвинение справедливым. В течение года, пока шло следствие и рассмотрение в Новоград-Волынском магистрате, а затем в Сенате, Бланк находился под стражей. 3 июля 1809 г. Сенат снял с него обвинения в поджоге Староконстантинова, а также в незаконной продаже «простой» водки вместо «фруктовой» совместно с родным братом жены (шурином) Вигдором Фроимовичем (обвинение тянулось с 1805 г.), краже чужого сена в 1803 г., нанесении обид староконстантиновцам совместно со старшим несовершеннолетним сыном Абелем (в крещении Дмитрием) и оправдал его. Бланк был выпущен на свободу и, разумеется, затаил обиду на своих обвинителей. Но мстить начал только спустя 15 лет. В июне 1824 г. по заявлению Бланка Волынский главный суд направил в Сенат все ранее заведенные на него дела. Не исключено, что интересы М.И. Бланка в высшей судебной инстанции представлял его старший сын Дмитрий Дмитриевич (до крещения Абель) Бланк, живший в Петербурге. Не сомневаюсь, что он консультировался по этому делу со своим крестным отцом и благодетелем сенатором Д.О. Барановым, однако не берусь судить, оказывал ли Баранов влияние на ход рассмотрения иска. Ведь Сенат уже решил это дело в пользу Бланка10.
   При новом рассмотрении дела Сенат высказал другую точку зрения на возможную причину пожара в Староконстантинове в 1808 г.: в доме еврея Якова Тиманицкого «труба у печи не была выведена на крышу, а на чердаке хранилась солома, которая легко могла загореться». На основании обсуждения жалобы Бланка 21 декабря 1825 г. Сенат принял указ за № 928, в котором предложил взыскать с 22 обвинителей М.И. Бланка в его пользу убытки, которые он понес в результате клеветы11.
   Видимо, Волынский главный суд предложил М.И. Бланку самому определить размер убытков. Последний не преминул этим воспользоваться и предъявил – с учетом годичного пребывания под стражей, гибели посевов цикория, вынужденных разъездов по следствию, возможных до 1826 г. доходов от сгоревшего в 1808 г. дома (из расчета 10 рублей в неделю) – иск на общую сумму 15 100 рублей серебром и 4000 рублей ассигнациями12.
   Новоград-Волынский магистрат даже завел «Дело о понесенных староконстантиновским евреем Мошко Бланком по делу о поджоге якобы им города Староконстантинова убытках». Но суд не спешил удовлетворить требования Бланка. В октябре – декабре 1826 г. Сенат издал несколько указов по этому вопросу и потребовал выслать в свой адрес заведенное дело. После тщательного ознакомления с делом 28 июня 1827 г. издается новый сенатский указ. Дело вновь возвращается в Житомир, и власти наконец принимают меры. Для ускорения возмещения убытков заключаются в тюрьму 11 из 22 авторов письма против Бланка в 1808 г. В Новоград-Волынском суде дело берется под особый контроль. Новоград-Волынский магистрат в начале октября
   1827 г. признает сумму ущерба, названную Бланком. Волынский губернатор П.И. Аверин 28 октября 1827 г. требует в течение двух месяцев взыскать с виновных названную сумму в пользу М.И. Бланка. 18 ноября 1827 г. Волынский главный суд просит Новоград-Волынский магистрат объяснить, в чем причина затягивания дела по возмещению М.И. Бланку нанесенного ущерба. Причина же была простой. По сложившейся практике продажей движимого имущества занимался Староконстантиновский уездный суд, а недвижимого – Новоград-Волынский магистрат. Эти две инстанции не могли договориться между собой о выполнении решений по иску. Тем более что и Волы некое губернское правление, и Волынский главный суд требовали от них соблюдать все формальности13.
   Наконец, на 3 марта 1828 г. в Староконстантинове назначили распродажу имущества лиц, выдвинувших обвинения против Бланка, но местные жители на нее не явились. Аналогичная история произошла и 6 марта. Еврейская община открыто демонстрировала свое отношение к Бланку. В итоге распродажа была перенесена на 25 мая 1828 г. и, наконец, состоялась. Выручка от продажи движимого имущества пяти ответчиков составила 727 рублей 42 копейки, что было значительно меньше той суммы, на которую претендовал истец14.
   В июле 1828 г. Новоград-Волынский магистрат начал передавать Бланку недвижимое имущество, принадлежавшее его обидчикам15. Таким образом, Бланк одержал победу. Его самолюбие было удовлетворено, хотя и через 19 лет с момента освобождения его из тюрьмы.
   А тогда, сразу после освобождения, отдавая себе отчет в размере ненависти, которую к нему испытывает староконстантиновская еврейская община, Бланк принимает решение уехать с семьей из Староконстантинова. Это он и сделал, переехав на жительство в главный город Волынской губернии – Житомир, однако остался в составе староконстантиновского еврейского общества.
   Трудно сказать, чем занимался М.И. Бланк, проживая в Житомире. Однако предполагаю, что он в той или иной форме давал в долг деньги, то есть был ростовщиком.
   В более поздние годы, уже после принятия православия, Дмитрий (Мойша Ицкович) Бланк ссужал деньгами житомирцев совместно с дочерью Любовью Тридрих16. 21 июля 1850 г. в Житомирском уездном суде они вынуждены были объявить себя несостоятельными17. Но это, несмотря на возраст Дмитрия Бланка, не уменьшило его ростовщический пыл. 22 марта 1852 г. Житомирский уездный суд опубликовал сообщение о том, что вызывается еврей Якер Бендит «для выслушивания решения, состоявшегося по делу о должных мещанину Дмитрию Бланку евреем Фроимом Розенблитом по векселю 83 руб. 45 коп. серебром»18.
   Конфликтный характер М.И. Бланка виден из инцидента, который возник у него с сыном Абелем. В ноябре 1816 г. отец обвинил сына не только в словесных оскорблениях, но и в нанесении побоев. В течение десяти лет это дело рассматривал Волынский главный суд. 28 июня 1826 г. суд оправдал Абеля, а на М.И. Бланка наложил штраф в 25 рублей19.
   Трудно сказать, по какой причине произошел этот конфликт. Я, в отличие от В.В. Цаплина, не думаю, что причиной явилось желание Абеля и Израиля Бланков учиться в Медико-хирургической академии. Наоборот, на мой взгляд, М.И. Бланк скорее был сторонником получения сыновьями высшего образования и не возражал против их перехода из иудаизма в христианство.
   В апреле – мае 1820 г. сенатор Д.О. Баранов был в командировке в Житомире. Возможно, что М.И. Бланк сумел встретиться с ним и просил принять участие в судьбе сыновей и дочери. Возможно, к нему обратились сами Абель и Израиль и сенатор обещал оказать им содействие, когда они поедут в Петербург, чтобы перейти там в православие и поступить в Медико-хирургическую академию.
   В.В. Цаплин напрасно сомневается в том, что сенатор Д.О. Баранов, ревизовавший Волынскую губернию и интересовавшийся делами еврейской общины (Домбровицкого кагала), и крестный отец Абеля Бланка Дмитрий Баранов – одно и то же лицо20. Как я указал выше, сенатор Д.О. Баранов в течение всего времени существования Еврейского комитета был одним из его руководителей.

2. Письмо императору

   Кстати говоря, В.В. Цаплин, утверждая, что Бланк умел читать и писать не только по-еврейски (на идиш), но и по-русски, не прав. Если бы он умел писать по-русски (читать он, бесспорно, умел), то письмо было бы написано на русском языке, а оно написано по-еврейски.

   «Сентябрь]. 18. 1846
   Перевод с еврейского
   Государь Император наш Милостив ко всем вообще, особенно к верным своим подданным: так и евреям была оказана великая милость учреждением школ для их детей, дабы они были в состоянии приобретать себе честным образом пропитание, как то делают и другие образованные люди, а для достижения сего весьма полезен Указ, повелевающий, чтобы они одевались, как христиане. Но большая часть евреев, т. е. нижний класс из них, считает сей благодетельный указ как за несчастье, да и в самом деле евреи недостойны Монаршей Милости, по закоренелой ненависти, которую они питают к христианам: в этом я убежден, ибо я сам был евреем и крещен только 1 января 1835 года, тогда я услышал, как в церквах совершают Молитвы за Государя, за Наследника Престола и за всю Императорскую фамилию. Это и справедливо, и благопристойно; евреи же, хотя им и поведено в Талмуде молиться о благе своего Государя, не исполняют сего предписания, несмотря на то что в праздник примирения они проводят целый день в молитвах в синагоге. Правда, у них есть молитва за одного только Государя Императора, не упоминая ни слова о Царской фамилии, и сию-то молитву им предписано творить во все воскресные и праздничные дни, но и того они не исполняют; упомянутая молитва написана в синагоге на доске для одних только глаз, и никогда не произносится; а как я их однажды спросил: зачем вы не молитесь за Государя, так как вам предписано в Талмуде? – они отвечали: «Это предписание относится только к Иудейским Царям, а не касается до христианских» – впрочем, в этом виноваты не столько они, бедные люди, как Раввины, которые воспрещают все Христианские обычаи; у сих-то Раввинов, которые суть лицемерные святоши, они собираются тысячами в дни Нового года и праздника примирения, и там учат их ежедневно испрашивать у Бога пришествия Мессии, чтобы сделаться совершенно свободными: таковая же молитва противна их подданнической присяге. Поистине эти бедные люди не виновны, но соблазняются Раввинами.
   Однако же есть средство привести их на путь истины, средство, которое сначала им не понравится, но которое впоследствии они полюбят: тогда они будут благодарить Государя Императора и искренне молиться за Него, за то, что Он открыл им Заблуждения и обратил их к собственному их благу. Уже 40 лет, как я отрекся от евреев: обоих сыновей моих я воспитывал в христианских училищах и в 1820 году послал их в Петербург, где они обучались медицине; один из них умер штаб-лекарем во время холеры; другой и теперь еще находится в Государственной службе – в Оренбургской губернии; сам же я мог перейти к Святой вере Христианской не прежде, как по смерти чрезмерно набожной моей жены. Много евреев одинаково со мною мыслят и желают принять Христианскую веру. Но отчасти они опасаются, что родители лишат их наследства, отчасти препятствуют сему желанию их жены, коих слезы удерживают их от крещения. Сии-то люди желают, чтобы со стороны Правительства – оказано было некоторое принуждение, дабы иметь предлог для исполнения своего желания. Ненависть евреев к христианам, которым они желают всякого зла, весьма несправедлива, из одной уже благодарности они бы должны были их любить, ибо без помощи христиан им было бы невозможно выполнять религиозные свои обряды в субботний день и в другие праздники. Еврею не позволено доить коров, разводить огонь и тому под[обное]: все это исполняют за него христиане; им же он продает во время Пасхи все квасное, что ему тогда запрещено употреблять в пищу и что он был бы принужден бросить в воду, если бы христиане того у него не покупали; так же он поступает с запрещенным ему мясом (евреям позволено есть только передние части животных, битых ими самими по предписанным законам; задние же части они продают христианам. – Примеч. перев.) и продает христианам околевших птиц, перерезавши им наперед горло. По всем этим выгодам, получаемым евреем от христианина, он долженствовал бы любить сего последнего, но он мечтает только о пришествии Мессии и о свободе, которую через это надеется получить. Итак, если Ваше Императорское Величество соизволите повелеть, чтобы впредь евреи не получали от христиан всех вышеупомянутых выгод; чтобы им воспрещены были ежедневные молитвы о пришествии Мессии и чтобы их принуждали в каждый субботний день молиться за Государя, за Наследника Престола и за всю Царскую фамилию, как то делают христиане; в таком случае сами евреи стали бы напрашивать крещения, и тогда не нужно было бы давать крещеному по 30 руб. серебром. Надобно силою принудить евреев избрать собственную пользу, так, как принуждают больного, который не хочет принимать лекарства.
   Еще 7 июня 1845 года я писал то же самое, что и теперь, и отправил мое послание г-ну Губернатору для дальнейшей пересылки. Но я полагаю, что евреи нашли средства воспрепятствовать отправлению моего письма; теперь я надеюсь, что Государь Император благоволит одобрить мое предложение, так что я, 90-летний старец, имеющий перед глазами смерть и могилу, доживу до того, чтобы узнать евреев освобожденными от предрассудков и заблуждений своих. Особливо же должны быть запрещены евреям все собрания у Казидимов (казидимы, т. е. мистические фанатики. – Примеч. перевод.), существующих с недавнего времени, т. е. с появлением известного мистического мечтателя Израиля. Ибо и мои родители были евреи, но никогда не ходили к Раввинам. Окончательно я желаю долгой жизни и счастливых дней Государю Императору, Наследнику Престола и всей Царской фамилии.
   Подписано: Дмитрий Бланк»21

   26 октября 1846 г. содержание письма было доведено министром внутренних дел Л.А. Перовским до сведения Николая I, который повелел передать письмо в Еврейский комитет для рассмотрения22. Уже 4 декабря 1846 г. Комитет для определения мер коренного преобразования евреев в России (таково его полное название) рассматривал «записку крещеного еврея Бланка, имеющего от роду более 90 лет, о различных мерах к обращению евреев в христианство». Особое внимание комитет уделил молитве за государя. При этом члены комитета, ссылаясь на имеющиеся в их распоряжении документы, сочли необходимым «сделать через Министерство внутренних дел распоряжение о строгом подтверждении и наблюдении, чтобы при богомолении евреев непременно совершаемы были установленные молитвы за государя и императорскую фамилию, подвергая виновных в неисполнении сего преданию суду по законам»23.
   Спустя три года вопрос о молитве евреев за царя, инициированный Бланком, рассматривался вновь. Был составлен новый текст, «основанный на законе еврейском», который был введен 22 июля 1854 г.24. Бланк добился своего – не только новой молитвы, но и усиления враждебного отношения николаевского режима к ни в чем не повинным людям. К нему в полной мере можно отнести слова, сказанные его правнуком: «Позор тем, кто сеет вражду к евреям, кто сеет ненависть к другим нациям»25. По ненависти к своему народу Д. Бланка можно сравнить, пожалуй, только с другим крещеным евреем – одним из основателей и руководителей Московского Союза русского народа В.А. Грингмутом, о котором хорошо знавший его С.Ю. Витте говорил с презрением26.
   16 апреля 1850 г. на очередном заседании комитета рассматривался вопрос «О запрещении употребления еврейской одежды». Упоминаемое в письме Бланка запрещение национальной еврейской одежды фигурировало еще в 1845 г. «в числе разных мер, предложенных к слиянию евреев с общим населением»27; сроком прекращения ее ношения был установлен тогда 1850 г. Однако революционные события в Европе и вмешательство в них России отвлекли внимание властей и затормозили осуществление этой меры. На заседании комитета 16 апреля 1850 г. вопрос рассматривался вновь и было принято решение запретить во всей России носить евреям национальную одежду с 1 января 1851 г. Только старикам, достигшим 60 лет, разрешалось ее донашивать за определенную плату. Таким образом, и эта идея Д. Бланка была претворена в жизнь.

3. Семейство Бланков

   В.В. Цаплин утверждает, что М.И. Бланк женился «на 30-летней девице» М. Фроимович из-за богатого приданого, опираясь только на тот факт, что сын Абель родился у супругов, когда им было за 3028. Но позднее рождение первенца не обязательно означает, что брак был заключен незадолго перед этим. Идо Абеля у Бланков могли быть дети, умиравшие в младенчестве или мертворожденные.
   Документальных свидетельств об этом нет. Но можно с уверенностью сказать, что Марем (Марьям), а по-русски Мария, была хорошей, доброй матерью. Ведь ее сын Александр (Израиль) назвал родившуюся вскоре после смерти Марем дочь в честь бабушки – Марией. В честь нелюбимой матери дочерей не называют.
   Бесспорно, переход сыновей в православие стал для Марьям Бланк тяжелым испытанием. Она была искренне привержена религии своих предков – во всяком случае, М.И. Бланк в письме Николаю I указывал, что смог креститься только после смерти «чрезмерно набожной» жены. Отрекшиеся от веры сыновья были для нее потеряны навсегда. Хотя втайне она, быть может, все-таки гордилась их успехами в далекой столице.
   Это практически все, что мы знаем о староконстантиновской прабабушке В.И. Мне удалось, однако, установить, что в Сенате рассматривалась апелляция «купчихи Бланковой по делу с разными лицами о доме» и «по апелляционной жалобе еврейки Бланковой по делу с купцом Мурвею о долгах»29. Вспомним, что М.И. Бланк судился с 22 жителями Староконстантинова, Кременчуга и Бердичева, обвинявшими его в поджоге Староконстантинова. Во время этого пожара сгорел и дом, в котором жил Бланк с семьей. Что, если этот дом принадлежал Марьям Бланк? И 6 мая 1826 г. она судилась с теми, кого считала виновниками потери дома в результате пожара? А купцу Мурвею, с которым она судилась 9 ноября 1826 г., Марьям могла давать в долг деньги. Так ли это? Ответить вряд ли удастся – сами судебные дела были уничтожены, как не представлявшие интереса, еще до революции, которую возглавил правнук Марьям Бланк.
   У Марьям и Мойши Бланков были дочь Любовь, которая не фигурирует в ревизских сказках (девочки там не упоминались), и двое сыновей, Абель и Израиль, именующийся в некоторых документах Срулем (уменьшительное имя, употребляющееся в основном в быту).
   Документы, как уже говорилось, не дают возможности назвать точную дату рождения Абеля и Израиля. Как указывает В.В. Цаплин, согласно протоколу присутствия Новоград-Волынского магистрата от 19 апреля 1809 г., Абель родился в 1798 г., а согласно ревизской сказке 1816 г. – в 1794 г. Израилю (Срулю) по этой же сказке было 12 лет, т. е. разница в возрасте между братьями была в 10 лет30. Однако это маловероятно. Вряд ли в 22-летнем возрасте Абель Бланк сел бы за парту Житомирского поветового училища рядом с младшим братом. Скорее всего, он был ненамного, скажем на один-два года, старше Израиля. Тогда они могли учиться вместе, окончить училище одновременно или с небольшой разницей и вместе уехать в Петербург.
   Существуют большие сложности и в определении года рождения деда В.И. – Израиля (Сруля) Бланка. В брошюре «Дом-музей В.И. Ленина в Кокушкине» под портретом А.Д. Бланка указан год его рождения – 179331. В.В. Цаплин приводит данные о том, что Израиль (Сруль) Бланк родился в 1804 г.32. Ни дня рождения, ни месяца он при этом не называет. Авторы комментариев к уже неоднократно цитировавшейся публикации документов уточняют, что, по мнению Цаплина, эта дата – 5 мая 1804 г.33. Сами они, однако, считают годом рождения Израиля Бланка 1802-й34. Какая же дата ближе к истине?
   Если исходить из формулярных списков А.Д. Бланка за 1840 и 1842 гг., то он родился в 1801 г., формулярного списка 1847 г. – в 1802 г.35. И, наконец, согласно записи метрической книги Черемышевской церкви Лаишевского уезда Казанской губернии, на момент смерти 17 июля 1870 г. Бланку был 71 год36, и, следовательно, он родился в 1799 г.
   Из всех приведенных дат последняя, т. е. 1799 г., представляется наиболее достоверной. Ревизские сказки заполнялись обычно со слов отца. М.И. Бланк мог, как это часто делалось, умышленно указывать неверную дату рождения сына, чтобы позднее начать платить за него подать. Могли ошибиться и зачастую ошибались в указании года рождения и лица, составлявшие формулярные списки. Полагаю, что уточнение даты произошло тогда, когда А.Д. Бланк готовил документы в дворянское собрание Казанской губернии для причисления к потомственному дворянству. Кроме того, не следует забывать, что при отпевании священнику должен был быть предъявлен паспорт покойного.
   Трудно точно ответить на вопрос, когда каждый из братьев Бланков поступил в Житомирское поветовое училище. Но наверняка Израиль Бланк поступил в училище не позднее 1815 г., иначе братья не смогли бы приехать в Петербург в мае 1820 г., так как в это время во всех учебных заведениях России еще шли занятия. Абель, учитывая его возраст, закончил учебу раньше.
   Отдавая сыновей в русскую школу, М.И. Бланк, видимо, шел на конфликт с женой и бросал вызов еврейской общине. Сточки зрения верующих евреев, это было кощунство. Подобные взгляды существовали даже в конце XIX – начале XX в. Так, И.Г. Эренбург вспоминает, что его дед проклял его отца, который пошел учиться в русскую школу. Потом по очереди проклял всех остальных детей и только в старости, поняв, что время против него, с ними помирился37.
   Решение отца во многом определило дальнейшую судьбу Абеля и Израиля. Оно открывало им возможность учиться дальше, которой братья и воспользовались.

4. Петербургские годы

   После поступления в Медико-хирургическую академию братья Бланки полностью отдались учебе. Трудностей оказалось немало: в жилых помещениях зимой температура была не выше 10°, питание состояло из щей, каши и черствого хлеба. Студенты обязаны были каждую неделю писать сочинение по изучаемым предметам и быть готовыми к обязательному поголовному опросу. И, наконец, раз в три месяца – сдавать письменные и устные экзамены. На втором курсе студент выполнял обязанности помощника лекаря, убирал за больными в качестве санитара. Студент третьего курса отвечал за лекарства и кровопускания. На четвертом – выполнял хирургические операции под наблюдением врача, заполнял историю болезни и выписывал рецепты38.
   Несмотря на тяжелые условия учебы, братья с ней успешно справлялись. С 21 июля по 9 августа 1822 г. они сдавали экзамены за 2-й курс. Дмитрий Бланк был переведен на 3-й курс по третьему отделению, а Александр не только переведен, но и отмечен президентом Медико-хирургической академии за хорошую учебу. Его наградили книгами Г.В. Консбруха «Терапия» и А. Гекера «Лечебник»39.
   Прошло еще два года. С 1 по 19 июля 1824 г. ежедневно с 10 часов утра до 2–3 часов дня братья Бланки и их товарищи сдавали выпускные экзамены. Экзамены прошли успешно. 2 августа 1824 г. в торжественной обстановке, в присутствии министра внутренних дел B.C. Ланского, в ведении которого находилась Медико-хирургическая академия, министра народного просвещения адмирала A.C. Шишкова и других знатных особ президент Медико-хирургической академии баронет Я.В. Виллие и его заместитель вручили всем 57 молодым врачам свидетельства об ученых званиях. Одновременно каждому из них был вручен карманный набор хирургических инструментов40. Среди удостоенных звания лекарей были и братья Бланки41.
   После окончания академии большинство выпускников пошло служить по военному и морскому ведомствам и только пятеро – по гражданскому42. Среди последних были и братья Бланки, которых конференция Медико-хирургической академии «нашла неспособными к воинской службе», но сообразно их прошениям решила «определить по части гражданской»43.
   Дмитрий Бланк остался в Петербурге, с конца августа 1824 г. стал полицейским врачом Рождественской части. Ему отвели «обывательскую квартиру во 2-й Адмиралтейской части»44 (2-я Адмиралтейская часть располагалась между рекой Мойкой и Екатерининским каналом, ныне каналом Грибоедова).
   Спустя два с половиной года Д.Д. Бланк был назначен, без освобождения от должности полицейского врача, врачом для бедных Каретной части. Сообщая об этом, «Санкт-Петербургские ведомости» указали, что «Дмитрий Дмитриевич] Бланк жительство] имеет Каретн[ой] ч]асти] на Невск[ом] просп[екте] в доме купца Князева»45 (между нынешней площадью Восстания и Полтавской улицей).
   Александр Бланк был определен уездным врачом в город Поречье (с 1918 г. – город Демидов) Смоленской губернии, где служил с 13 августа 1824 г. по 3 октября 1825 г. В конце службы Поречье «по предписанию г. генерал-штаб-доктора прикомандирован к временным больницам, бывшим в домах г. Бека и купца Таирова, и находился с 10 июня по 3 октября 1825 г.»46.
   Единственным свидетельством о службе А.Д. Бланка в Поречье является документ, составленный 22 сентября 1824 г., когда он по поручению Пореченского нижнего суда в качестве судебного эксперта осматривал, в присутствии представителя суда заседателя Станкевича и уездного стряпчего Бородивили, беременную женщину Прасковью Алексееву, крепостную Евгения Каховского, которую избил плетью помещик Платон Дойнатович.
   При осмотре пострадавшей А.Д. Бланк зафиксировал два следа побоев на спине и один на правой руке с небольшой опухолью. Далее он отмечает, что Прасковья Алексеева «от побоев и от испуга страдает ныне воспалительной лихорадкой, в рассуждении же беременности при усилении горячки может последовать выкидыш, но напротив этого при скорой помощи от означенной горячки может получить выздоровление»47.
   Не известно, какое решение вынес суд, но несомненно, что молодой врач встал на защиту крепостной. А.Д. Бланк строго следовал клятве Гиппократа даже в том случае, если это угрожало конфликтом. Местным крепостникам наверняка не понравилось заключение молодого энергичного врача по делу об избиении беременной крепостной крестьянки. Убежден, что помещик Платон Дойнатович затаил на него злобу.
   Спустя немногим более года, 3 октября 1825 г., А.Д. Бланк был зачислен в штат Петербургской полиции на вакансию частного врача (т. е. полицейского врача в одной из городских частей)48.
   «Трудно найти другой город, в коем бы новоначинающий врач столь мало должен был заботиться о своем куске хлеба, как в С.-Петербурге, – писал в 1820 г. доктор медицины ГЛ. фон Аттенгофер. – Выдержавши свое испытание или по приезде сюда, может он определиться на службу по части гражданской или военной (так как редко бывают заняты все места), либо приищет для себя у какого-нибудь вельможи должность домашнего медика, которая доставит ему порядочное жалованье, защитит уже от всякой нужды; либо, если только имеет он в столице хотя несколько человек знакомых, практика, весьма скоро распространяющаяся, принесет ему не менее прибыльный доход. Из 300 медиков, находящихся в С.-Петербурге, ни один не живет в бедности, а многие наслаждаются совершенным избытком. В прежние времена медики стяжали себе здесь великие богатства, теперь же, конечно, число медиков приметно умножилось, но количество щедрых пациентов гораздо уменьшилось»49.
   Такое свидетельство современника многое проясняет в стремлении А.Д. Бланка вернуться в Петербург. Как уже было сказано, он занял вакансию частного врача во 2-й Адмиралтейской части, где ему выделили обывательскую квартиру (Офицерская ул., 19; ныне ул. Декабристов, 20). Скорее всего, именно Дмитрий помог брату получить место. В штате полицейских врачей Александра Дмитриевича именовали Бланком 2-м, Бланком 1-м стал именоваться Д.Д. Бланк.
   Работа полицейского врача была достаточно интересной. А.Д. Бланк должен был наряду с прямыми врачебными обязанностями контролировать работу фельдшеров, учить их делать прививки, особенно против оспы, являвшейся «бичом» того времени, обращаться с больными, получившими, как тогда говорили, апоплексический удар, людьми в разной стадии опьянения, обмороженными, получившими травмы, спасать утонувших и т. д. Кроме того, полицейский врач обязан был бесплатно оказывать помощь всем работникам полиции и членам их семей, пожарным, отправлять их, в случае необходимости, в военный госпиталь, бороться с эпидемиями.
   Полицейский врач оказывал медицинскую помощь пострадавшим при пожаре, проверял качество продаваемых продуктов, осуществлял надзор за промышленными предприятиями и чистотой квартир, где жили рабочие, чистотой полицейских казарм и арестантских помещений. В его обязанности входило также наблюдение за качеством пищи, которой кормили арестантов. Одним словом, обязанности были довольно сложны и многообразны, но и оплачивались неплохо. Оклад старшего врача, которых в штате полиции было 6 человек, составлял 1400 рублей в год. Младших полицейских врачей (именно к ним, скорее всего, относился А.Д. Бланк как начинающий) в штате было 7 человек, и они получали по 1000 рублей в год, не считая денег на квартиру50. В частности, А.Д. Бланк 5 сентября 1828 г. получил 60 рублей квартирных, а 4 мая 1829 г. – 40 рублей квартирных. В это время он был полицейским врачом 3-й Адмиралтейской части (Екатерининский пр., 8; ныне пр. Римского-Корсакова, 7).
   К службе А.Д.Бланк относился добросовестно. «За расторопность и усердие в службе, оказанные неоднократно при возвращении к жизни утопавших и угоревших» ему объявлялись благодарности51. Через три года А.Д. Бланк был произведен в штаб-лекари, а позднее признан акушером52.
   Личные дела его также складывались прекрасно. Видимо, в 1829 г. он женится на Анне Иоганновне (Ивановне) Гроссшопф, девушке из достаточно состоятельной семьи. С ее родственниками, как уже говорилось, Бланк мог познакомиться, например, на шахматных вечерах Д.О. Баранова. Может быть, Гроссшопфы стали его пациентами? И в один из визитов к ним молодой врач встретился со своей будущей женой?
   А.И. Гроссшопф незадолго до встречи с Бланком окончила пансион, свободно владела несколькими иностранными языками, прекрасно играла на клавикордах. По семейным преданиям, в ее исполнении Александр Дмитриевич впервые услышал полюбившуюся ему «Лунную сонату» Бетховена.
   Дом, где началась семейная жизнь А.Д. Бланка, назвать трудно. Возможно, он имел квартиру в том же доме, где принимал как полицейский врач 3-й Адмиралтейской части. Нельзя исключить и того, что молодые могли поселиться в одном из трех домов, принадлежавших семейству Гроссшопфов на Васильевском острове (18-я линия, 1 и 3, Финляндский пер., 8; сегодня на месте последних двух домов производственные корпуса).
   Сколько можно судить, в семейной жизни Александр Дмитриевич был счастлив. Особенно его радовало рождение детей. 9 сентября 1830 г. родился сын Дмитрий, названный в честь дяди Д.Д. Бланка и сенатора Д.О. Баранова. Вслед за ним появились на свет пять дочерей: Анна (30 августа 1831–1897), названная в честь мамы и бабушки; Любовь (20 августа 1832 – 24 декабря 1895), названная в честь тети Любови Бланк; Екатерина (4 января 1834–1883), названная в честь тети Екатерины Гроссшопф; Мария (22 февраля 1835 – 12 июля 1916), названная в честь бабушки; Софья (24 декабря 1836–1897), в честь кого названа, выяснить не удалось.
   Нет ничего таинственного в том, что мать В.И. – четвертая дочь еврея Александра Бланка и полунемки-полушведки Анны Гроссшопф. Почему этот факт долгие годы являлся партийной тайной, читатель узнает из следующей главы.

Глава 4 Партийная тайна

1. Анна и Иосиф

   Через несколько месяцев после смерти Ленина, 14 ноября 1924 г., Секретариат ЦК РКП(б) (читай – И.В. Сталин) принял предложение Истпарта ЦК и поручил «т. Елизаровой исследование истории семьи Ульяновых»1. А.И. Ульянова-Елизарова активно взялась за порученную работу, посвятив ей последние одиннадцать лет своей жизни.
   Вероятнее всего, именно с этим намечавшимся исследованием был связан состоявшийся 1 ноября 1924 г. переход родственницы Ульяновых Екатерины Ивановны Песковской на должность архивариуса Политической секции Ленинградского отделения Центроархива. Здесь хранились документы III Отделения собственной его императорского величества канцелярии и Департамента полиции, которые в 30-е годы были переданы в Центральный государственный архив Октябрьской революции в Москве, ныне Государственный архив Российской Федерации. В своей анкете Е.И. Песковская, отвечая на вопрос «Перечислите проживающих в России ближайших родственников и их место жительства», указала: «Двоюр[одные] сестры и брат: Анна
   Ильинична Елизарова-Ульянова, Мария Ильинична Ульянова; Дмитрий Ильич Ульянов; живут в Москве»2. Любопытно, что она не назвала родных братьев и сестер, ведь в семье Веретенниковых (такова ее девичья фамилия) было восемь детей. А чуть ниже – «По чьей рекомендации поступаете на службу в Управление делами ВЦИК» стоит – «Анны Ильиничны Елизаровой-Ульяновой и Прасковьи Францевны Куделли (старая большевичка, с 1922 г. директор Ленинградского Истпарта. – М.Ш.)»3.
   Е.И. Песковская была профессиональным педагогом. Начинала она свою деятельность в 1879 г. в Симбирске в первом женском двухклассном училище. Затем четырехлетняя учеба на физико-математическом отделении Высших женских (Бестужевских) курсов. После их окончания в 1887 г.4 – вновь педагогическая деятельность. В 1894 г. она создает частное учебное заведение 3-го разряда, затем детский сад на Васильевском острове (Средний пр., 46), а в 1896 г. – подготовительную школу совместно с детским садом для мальчиков и девочек5. Затем, в дополнение к уже созданному, открывает перворазрядное женское учебное заведение (с курсом гимназии Министерства народного просвещения)6. И, наконец, вершина. Наряду с уже созданными и прекрасно работающими заведениями в 1906 г. Е.И. Песковская открывает Юридические высшие женские курсы7.
   Поддержку во всех начинаниях Е.И. Песковской оказывал ее муж – юрист и литератор, прогрессивный общественный деятель Матвей Леонтьевич Песковский, человек большого гражданского мужества. Он не побоялся 3 марта 1887 г. написать прошение на имя директора Департамента полиции П.Н. Дурново, в котором ходатайствовал об освобождении арестованных по обвинению в подготовке покушения на Александра III Александра и Анны Ульяновых под его личное поручительство. Получив отказ, продолжал делать все от него зависящее, чтобы спасти Александра Ильича от виселицы, а Анну Ильиничну от сибирской ссылки. Последнее удалось, и Анна Ильинична отбывала ссылку в имении Кокушкино.
   В 1922 г. в голодном и обезлюдевшем после гражданской войны Петрограде закрывались многие школы, в том числе и гимназия Песковской. Е.И. Песковская стала руководителем и научным сотрудником Петроградской экскурсионной станции. А в ноябре 1924 г., как уже сказано, перешла на работу в архив. Ей А.И. Ульянова-Елизарова могла смело доверить поиск документов, связанных с историей предков Ульяновых.
   Вскоре в Ленинградском отделении Центроархива были выявлены документы, касающиеся еврейского происхождения деда Ульяновых и Веретенниковых – А.Д. Бланка. О находке немедленно сообщили А.И. Ульяновой-Елизаровой, и она приехала в Ленинград, чтобы познакомиться с обнаруженными документами. После этого они были отправлены на хранение в Москву в Институт Ленина – на имя директора Института Л.Б. Каменева8.
   Еврейское происхождение деда не было для А.И.Ульяновой-Елизаровой полной неожиданностью. Еще в 1897 г., когда она впервые поехала за границу и жила там под фамилией Бланк, ее новые знакомые – швейцарские студентки – находили у нее еврейские черты лица. Она отрицала еврейское происхождение, но знакомые говорили, что знали двух студенток, которые носили фамилию Бланк и были еврейками. Позднее, когда Д.И. Ульянов жил в Крыму, ему также говорили, что он похож на еврея9. (При сравнении портретов Д.И. Ульянова и А.Д. Бланка их сходство бросается в глаза.)
   А.И. Ульянова-Елизарова вспоминает, что ее и некоторых двоюродных братьев и сестер с детства интересовало происхождение А.Д. Бланка. Однако их матери по этому поводу заявляли, что ничего не знают. В последнем позволю себе усомниться. Просто это была семейная тайна. А.Д. Бланк (хотя М.А. Ульянова говорила детям обратное) в какой-то форме поддерживал отношения со своим отцом. Иначе откуда М.И. Бланк в 1846 г. знал, что его старший сын Д.Д. Бланк погиб во время холеры в Петербурге, а А.Д. Бланк находится на государственной службе в Оренбургской губернии, как он упоминает в письме Николаю I? Связей с родственниками со стороны матери – Фроимовичами – А.Д. Бланк, вероятнее всего, действительно не поддерживал.
   Можно только сожалеть, что Анна Ильинична в двадцатые годы не обратилась в Житомирский архив с просьбой выявить имеющиеся документы о М.И. Бланке. Но она была дисциплинированным партийцем, а в Институте Ленина «было постановлено не публиковать (документы о еврейском происхождении А.Д. Бланка. – М.Ш.) и вообще держать этот факт в секрете»10. Решение было принято наверняка не без указаний члена совета института И.В. Сталина. Обращение в Житомирский архив раскрывало бы государственную и партийную тайну.
   Между тем время шло. В начале 30-х годов в Советском Союзе стал усиливаться антисемитизм. Антисемитские настроения охватили и определенную часть коммунистов. Возмущенная А.И. Ульянова-Елизарова начинает думать о том, как бороться с постыдным явлением. Она советуется с руководителем Истпарта М.С. Ольминским. Мнение у них одно – необходимо довести до широких масс сведения о еврейском происхождении А.Д. Бланка – деда В.И. Но разрешить подобную публикацию мог в то время только И.В. Сталин. И 28 декабря 1932 г. А.И. Ульянова-Елизарова обращается к нему.
   В этом письме, говоря о еврейском происхождении А.Д. Бланка, А.И. Ульянова-Елизарова указывает: «этот факт, к[ото]рый, вследствие уважения, которым пользуется среди них (народных масс. – М.Ш.) Владимир Ильич, может сослужить большую службу в борьбе с антисемитизмом, а повредить, по-моему, ничему не может. Ия думаю, что кроме научной работы над им материалом на основе его следовало бы составить теперь же популярную статью для газеты. Мне думается, пишет Анна Ильинична, что так же взглянул бы и Вл[адимир] Ильич. У нас ведь не может быть никакой причины скрывать этот факт, а он является лишним подтверждением данных об исключительных способностях семитического племени, что разделялось всегда Ильичом, и о выгоде для потомства смешения племен. (А.И.Ульянова-Елизарова и предположить не могла, что через полтора десятка лет власти, проводя целенаправленную шовинистическую политику, заставят советских людей указывать в анкетах при поступлении на работу, учебу и т. п. национальность родителей. – М.Ш.) [Ильич] высоко ставил всегда евреев»11.
   А.И. Ульянова-Елизарова безусловно права. В.И. исключительно враждебно относился к любому проявлению антисемитизма и шовинизма. Оценивая человека, очень высоко ставил ум, хотя, говоря об уме, мог подчеркнуть и национальность. Так, например, отвечая М. Горькому на его вопрос: «…Кажется… это, или он действительно жалеет людей?» – Владимир Ильич ответил: «Умных – жалею. Умников мало у нас. Мы – народ, по преимуществу талантливый, но ленивого ума. Русский умник почти всегда еврей или человек с примесью еврейской крови»12. Эти слова до 1931 г., то есть в течение семи лет, были во всех отдельных изданиях очерка «Владимир Ленин». Но в 1931 г. очерк был переделан, полагаю, не без рекомендаций И.В. Сталина, и «опасная» фраза в канонический его текст не вошла.
   Но вернемся к письму Анны Ильиничны. Продолжая настаивать на публикации сведений о происхождении А.Д. Бланка, она далее пишет: «Очень жалею, что факт нашего происхождения, предполагавшийся мною и раньше, не был известен при его (В.И. – М.Ш.) жизни»13.
   Но И.В. Сталина мало интересовала точка зрения В.И. и его сестры. Его волновала проблема сокрытия обнаруженных документов. Отвечая на письмо устно, через М.И. Ульянову, Сталин сказал по поводу публикации, что «в данное время это не момент», и распорядился «молчать о нем (сделанном открытии. – М.Ш.) абсолютно»14.
   А.И. Ульянова-Елизарова молчит больше года. Тем временем волна антисемитизма в стране нарастает, и она не выдерживает. Видимо, в начале 1934 г. она вновь обращается к Сталину с просьбой разрешить опубликовать материалы о происхождении А.Д. Бланка. Анна Ильинична пишет
   Сталину, что выполнила его распоряжение и ни с кем не говорила о найденных документах: «Не только после Вашего распоряжения, но и до него, так как сама понимаю, что болтовня в этом деле неуместна, что можно говорить о нем только серьезно с решения партии»15.
   Прекрасно понимая, что речь идет об антисемитских взглядах не только И.В.Сталина, но и определенной части партаппарата и населения страны, А.И.Ульянова-Елизарова прибегает к дипломатической уловке: «Я посылаю Вам теперь проект моей статьи в надежде, что теперь, через полтора года, момент изменился, моменты ведь так долго не держатся, и Вы не найдете уже неудобным опубликование ее или на основании ее данных другой статьи, которую Вы поручите написать кому-нибудь, – у меня как у атериосклеротички голова дурная и вряд ли Вы признаете ее годной»16.
   Можно представить, какой униженной чувствовала себя Анна Ильинична, вынужденная это написать ради опубликования документов, ставящих хоть какие-то препоны набирающему силу антисемитизму. Она искренне недоумевает: «Вообще же я не знаю, какие могут быть у нас, коммунистов, мотивы для замолчания этого факта. Логически это из признания полного равноправия национальностей не вытекает. Практически может оказаться полезным ввиду того усиления в массах антисемитизма, которое отметило в 1929 году специально произведенное по этому поводу обследование [МЦ] СПС, вследствие того авторитета и той любви, которой Ильич пользуется в массах. А бороться с этим безобразным явлением надо несомненно всеми имеющимися средствами. А равно использовать основательно этот факт для изучения личности как в Институте Ленина, так и в Институте мозга. Уж[е] давно отмечена большая одаренность этой нации и чрезвычайно благотворное влияние ее крови при смешанных браках на потомство. Сам Ильич высоко ценил ее революционность, ее «цепкость» в борьбе, как он выражался, противополагая ее более вялому и расхлябанному русскому характеру. Он указывал не раз, что большая организованность и крепость революционных организаций юга и запада зависит как раз от того, что 50 % их составляют представители этой национальности. И надо использовать все, что может дать этот факт, для его биографии. Ведь если бы результаты архивных розысков оказались противоположными, если бы оказалось, например, что Бланк принадлежал к итальянской или французской народности, то я представляю себе, сколько шуму получилось бы из этого, как бы торжественно указывали некоторые биографы, что вот, конечно, этот факт родственной близости к более культурной нации является объяснением способности и талантливости Ильича, если бы даже среди предков оказались одна-две выдающиеся в той или иной области личности (Анна Ильинична не знала о своем родстве с всемирно известными немецкими археологами, военными и политиками. – М.Ш.), то и этому придавалось бы большое значение. И я представляю себе, как ликовал бы даже кое-кто из товарищей, помогавших мне в моих розысках при наличии всякого такого факта. Факты сказали иное, и история наша должна суметь взять из этих фактов все данные для изучения личности и наследственности. Сестра моя (М.И. Ульянова. – М.Ш.), которая записывает эти строки и с которой одной я делюсь соображениями по этому поводу, считает нецелесообразным опубликовать этот факт теперь, говорит, пусть будет известен когда-нибудь через сто лет, но я считаю, что ЦК не стоит на такой точке зрения, иначе он не поручил бы мне добывать всякий архивный биографический материал теперь же. Таким образом, в личности Ильича получилось смешение нескольких национальностей: еще немецкой (со стороны бабушки по матери и, вероятно, еще татарской со стороны отца), хотя этого несомненно никаким документом подтвердить не удастся»17.
   А.И. Ульянова-Елизарова не упоминает о шведских предках – Эстедтах, хотя, бесспорно, была знакома с воспоминаниями своей тети A.A. Веретенниковой. Ее двоюродный брат Н.И. Веретенников передал их экземпляры в ЦПА ИМЯ при ЦК КПСС еще при жизни А.И. Ульяновой-Елизаровой и в Музей В.И. Ленина в Ульяновске 5 июля 1937 г., уже после смерти А.И. и М.И. Ульяновых18. Несомненно, о своих шведских предках говорила детям и М.А.Ульянова.
   Наличие татарской крови в роду Ульяновых вполне вероятно, с этим предположением А.И.Ульяновой-Елизаровой можно согласиться. Но она, конечно же, не предполагала, что среди ее предков были и калмыки. Документы о том, что бабушка И.Н. Ульянова, A.A. Смирнова, калмычка по национальности, Шагинян обнаружила в астраханских архивах уже после смерти А.И. Ульяновой-Елизаровой. Реакция И.В. Сталина на находку Шагинян также была очень жесткой. К нему в полной мере можно отнести слова В.И. из работы «К вопросу о национальности, или Об «автономизации», вошедшей составной частью в ленинское «Политическое завещание»: «…обрусевшие инородцы всегда пересаливают по части истинно русского настроения»19.

2. Намеки и полуправда

   Полуправду о происхождении М.А. Ульяновой писала Н.К. Крупская в статье, посвященной детству и ранней юности В.И.: «мать Марии Александровны была немка, а отец родом с Украины»20. Читателю остается самому догадываться, какую национальность имел А.Д. Бланк. При этом Крупская даже не называет город, где он родился, чтобы не дать лишней подсказки. Хотя это ей наверняка было известно, например, из опубликованных в 1924–1925 гг. работ А.Я. Аросева.
   Об этих работах стоит сказать подробнее. Заместитель заведующего Институтом Ленина А.Я. Аросев сделал в конце 1924-го или в начале 1925 г. доклад в московском Доме печати о новых материалах к биографии В.И., позднее опубликованный в журнале «Московский пролетарий». В нем был наиболее полный к тому времени рассказ об А.Д. Бланке, хотя и не свободный от ошибок. Аросев писал, в частности: «В 1820 году сын бедных мещан Староконстантиновского уезда Волынской губ[ернии], Александр Дмитриевич Бланк, 18 лет, приехал в Петербург и поступил в Военно-хирургическую академию. В столице А.Д. Бланк нашел себе покровителей в лице гр. Апраксина и сенаторши Барановой (крестные отец и мать А.Д. Бланка. – М.Ш.). Не известно, почему они заинтересовались юношей, известно лишь, что он был очень беден.
   В 1824 году он окончил Академию и как врач был направлен в Лаишевский уезд Казанской губернии, где и женился на некоей Марии Александровне (женился в Петербурге на А.И. Гроссшопф. – М.Ш.).
   Бланки имели небольшой клочок земли и мельницу, которая давала им доходу рублей 100 в год. Жилось им, по-видимому, чрезвычайно трудно (вождь мирового пролетариата обязательно должен был быть из бедной семьи! – М.Ш.).
   В 1843 году (в 1847 г. – М.Ш.) уездное Лаишевское собрание наградило врача Бланка дворянским званием.
   У Александра Дмитриевича и Марии Александровны было 7 (6. – М.Ш.) человек детей. Из этой семьи происходила мать Владимира Ильича (родилась в 1835 году, умерла в 1916 году) Мария Александровна, вышедшая впоследствии замуж за Илью Николаевича Ульянова.
   Вот все, что пока известно о происхождении матери
   В.И. Так как ни отец, ни мать В.И. не были дворянами по происхождению, то сведения о их роде искать чрезвычайно трудно»21.
   Действительно трудно, особенно когда человек умышленно искажает имеющиеся у него сведения. Я уверен, что А.Я. Аросев видел переданный в Институт Ленина формулярный список А.Д. Бланка.
   В 1925 г. А.Я. Аросев выпустил небольшую книгу «Материалы биографии В.И. Ленина», где привел еще некоторые материалы о А.Д. Бланке. Он указал, что тот учился в Житомирском поветовом училище, окончил Медико-хирургическую академию 30 июня 1824 г. и после ее окончания был исключен из податного сословия, проследил его восхождение по служебной лестнице. В то же время Аросев на этот раз не называет имени жены А.Д. Бланка и по-прежнему считает, что тот 13 августа 1824 г. был определен уездным врачом Лаишевского уезда Казанской губернии22.
   Ознакомившись с книгой Аросева, я удивился, почему Шагинян не использовала ее при написании романа «Билет по истории». Однако этому есть простое объяснение – в 1938 г. Аросев был расстрелян, а книга попала в спецхран. Кстати, известный историк-эмигрант Б.И. Николаевский в 1956 г. вспоминал, что слышал от Аросева (еще до эмиграции, в Москве) о «деде-еврее из кантонистов»23. К кантонистам (детям, воспитывавшимся для дальнейшей военной службы) А.Д. Бланк, как мы уже знаем, не принадлежал, но национальность указана верно.
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →