Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Первым слово «bored» (англ. «[мне] скучно») употребил в 1823 году лорд Байрон.

Еще   [X]

 0 

Записки на кардиограммах (сборник) (Сидоров Михаил)

Есть ли среди нас хоть один человек, который не клял бы последними словами врачей скорой помощи? И есть ли хоть один человек, который ни разу не вызывал скорую помощь?

Год издания: 2011

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Записки на кардиограммах (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Записки на кардиограммах (сборник)»

Записки на кардиограммах (сборник)

   Есть ли среди нас хоть один человек, который не клял бы последними словами врачей скорой помощи? И есть ли хоть один человек, который ни разу не вызывал скорую помощь?
   В этой книге то, что думают они сами – врачи, для кого супостаты, для кого спасители.
   «Записки на кардиограммах» смешные, страшно смешные, а для кого-то просто страшные.


Михаил Сидоров Записки на кардиограммах Повесть, роман

Записки на кардиограммах

Предупреждение!

   Это не пасквиль.
   Не фельетон, не сатира, не прокламация.
   Здесь нет жалоб, самолюбований и желания возвышаться.
   Это – констатация фактов.
   Голых, имевших место.
   Так было.
   Фактически – зеркало, чуть замутненное спокойным презрением к мудакам.
   Поэтому нефиг!
   «Вы знали, куда вы шли!» и «Не нравится – увольняйтесь!» не катят.
   Вняли?
   Спасибо.
   Рассаживайтесь поудобней…

   Эмоции, наблюдения, случайные мысли… Кардиограммы, в силу привычки, кладешь в нагрудный карман, отчего они всегда под рукой, и после вызова – не всегда, ясное дело, а так, время от времени – царапнешь на обороте карандашом. Утром перепишешь, сотрешь каракули с ЭКГ и сдашь, пришпилив ее к карте вызова.
   Так год. Два. Десять. Двенадцать.
   А потом оказывается, у тебя этого добра – завались!

Начало

Шелленберг – Гиммлеру, 1-я серия
   Путает ИВЛ с ВВЛом.
   Не видит разницы между клинической и биологической смертями.
   Лазит в укладки, считает ампулы, сверяет со списком. Найдя заначки, рисует выговоры.
   Заслуженный врач РФ.
   На скорой не работал ни дня.
   Ей-богу, не вру!
* * *
   Менты пьют. Зверски. А прокуроры еще круче. Те, кто выживет, станут к старости каяться, раздирая перед людьми рубища…
   Впрочем, я, скорее всего, наивен.
* * *
   При просьбе лечь на спину девять из десяти пациентов поворачиваются спиной вверх.
* * *
   Вечерний звон. Завал. Прорвало. Весь стол в адресах.
   И всем – срочно. Немедленно. Иначе Матвиенко, Райздрав и горячая линия.
   Час.
   Второй.
   Третий.
   Диспетчер вдруг стекленеет, блуждая зрачками с телефона на телефон. Те надрываются.
   Минуту.
   Две.
   Две с половиной.
   Диспетчер начинает смеяться.
   Ему откликаются.
* * *
   Во время осмотра могут:
   – зевать;
   – рыгать;
   – пердеть;
   – ковырять: а) в носу, б) в зубах, в) в гениталиях;
   – говорить по телефону (жестом: подождите!);
   – смотреть телевизор;
   – курить.
   Они дома, хули.
   А когда в поликлинике – ну совершенно другие люди!
* * *
   Отказ от госпитализации.
   О возможных последствиях предупрежден. Подпись.
   Думаете, всё?
   Полагается ездить, проверять состояние.
   Себестоимость вызова – две тысячи.
   Ну?
   Четыре куска.
   Шесть.
   Восемь.
   Опа! Созрел и хочет в больницу. Больницу при этом хочет получше.
   Рассказывал коллегам в Европе – о… уевали.
* * *
   Дословно:
   Коммуникабельный журналист: В двух словах – как вам нацпроектовские «газели»?
   Врач с большим стажем: У… бища.
* * *
   Часто, посреди ночи, прикоснувшись, участливо спросят: «Много вызовов сегодня?»
   Хочется взять сочувствующего за лицо и отпихнуть, как Высоцкий Садальского.
* * *
   Любимая фраза высшего руководства: на ваше место – в шляпах!
   Одного как-то поправили: на ваше!
   Что было…
* * *
   Многие, в натуре, не знают:
   – названий своих лекарств;
   – собственного диагноза;
   – профиля отделения, в котором лежали;
   – номера больницы.
   При этом говорят «не помню», «не разбираюсь» и «нам сказали».
* * *
   Полковники невыносимы.
   Снисходительное «ты» свысока.
   Даже если одергивать.
   Холуи трехзвездочные.
* * *
   Пришедший к доктору робок и подобострастен.
   Вызвавший – развязен и хамоват.
   Это в крови.
   Поэтому лучше сразу, с порога, на них наорать.
   Во избежание.
* * *
   Старательнее всех болеют цыгане. Самозабвенно и артистически.
* * *
   Разогнали студентов – статистику, стервецы, портят.
   Сертификатов-то нет, откуда?
   Студенты выходили с семнадцати до восьми.
   Воздушного моста так не ждали, с Большой земли.
* * *
   Стало привычным:
   Комната, пациент, юноша у компьютера.
   «В контакте» обычно.
   Внимает рассеянно, просьбы выполняет, предварительно дочитав.
   Увозим – спросит: «С тобой поехать?»
   Понять можно.
   Три сотни друзей.
   Всем же написать надо.
   Про болезнь близких.
* * *
   У них здесь корректировщик. С биноклем. На дереве. Настроился на частоты и слушает. Дает отзвониться, дает вернуться. Открыл дверь – дает отмашку: звони!
   Вызов.
   Туда же, в соседний дом.
   И умело так, гад, маскируется…
* * *
   Сорок пять лет, юрист, два высших образования. В двадцатисекундной речи двенадцать раз использовала конструкцию «как бы».
* * *
   Норма десятилетий – бригада на десять тысяч. Районы растут, вызова лежат на задержке.
   Выход?
   Изящный. Блистательный.
   Одна на четырнадцать.
* * *
   Четверо вместо восьми, и лавина звонков: утром сел – утром приехал.
   А Райздрав нынче праздновал что-то, так допоздна у кабака бригаду держали, на всякий случай.
   А остальные три въ… бывали.
* * *
   Не курить невозможно.
   К нулю раскуриваются даже самые стойкие.
   Потому что адреналин.
   Нервы.
   Оттого и язва у всех.
   Голодные же все время.
* * *
   Коллега. Спокоен и флегматичен. Тридцать лет стажа, видел все. Непрошибаем.
   Ан нет!
   Оскорбили на вызове. Ничего особенного – пьяные люмпены, все как обычно… Но молча вышел, надел перчатки, отыскал, благо недолго, кус мороженого говна и запустил в форточку.
   Потом всю ночь пил коньяк.
   Один.
   Весь пузырь выдул.
* * *
   Кулибиных меньше, чем долбо… бов.
   Последний шедевр – кардиограф. Отечественный.
   Перед тем как печатать, думает полминуты.
   Вообразите:
   Реанимация.
   Цейтнот.
   Ампулы россыпью.
   Кардиограмма ежеминутно.
   И всякий раз: «ПОДОЖДИТЕ 4 °CЕКУНД».
   О… уеть,… лядь!
   Отослали обратно – ломается, сука, часто…
* * *
   Во ВСЕХ больницах Санкт-Петербурга на входе в приемный – порожек. Поднимаешь передние колеса – ы-ы-ых! – коллега приподнимает задние – ту-дух, ту-дух! – закатили. Порожка нет только в морге судмедэкспертизы где, по большому счету, глубоко по херу…
* * *
   Подъем ночью на «упал с кровати, приезжайте поднять» вызывает смутную симпатию к Менгеле…

   Прервусь ненадолго, пока гневным пальцем в грудь не уперлись.
   Вот, удосужьтесь-ка:

   «Скорая медицинская помощь – вид помощи, оказываемой гражданам при состояниях, требующих срочного медицинского вмешательства (несчастные случаи, травмы, отравления и заболевания, приводящие к резкому ухудшению здоровья, угрожающие жизни и требующие проведения экстренных лечебных мероприятий)…»

   О как, оказывается, изначально-то!
   А вы говорите…
   Так о чем это я?
   А-а!

   – Я лекарства не признаю – вы только ЭКГ сделайте, а уж я дальше сам…

   Или:
   – Мне любимый человек изменил – дайте успокоительное, а то я в окно выброшусь!
   Глубокий обморок, нету пульса… м-да!
   – Это мне папа вызвал.
   А вот и он:
   – Але! Вы уже там? Посидите с ней, пока не подъеду. Я? В Нарве, границу прохожу – часа через два буду…

   И до кучи:

   Ни «доброй ночи», ни «проходите», ни табуретки присесть.
   Об кровать хлоп и желтой ногой в лицо:
   – Вот. Ступать больно.
   Мозоль. Ороговелая, давнишняя.
   – Ну и?
   – Что «ну» – срезайте! Давайте-давайте, я ветеран…
   Так, спокойно!
   Не надо набирать воздух.
   Ветераны от «лиц приравненных» – ох отличаются!
   Манерой общения.
* * *
   Ночь. Вызов. Через минуту повтор: скорей! Подрываешься и летишь. Диспетчер по рации: Быстрей – скандалят!
   Вываливаешься из кабины, дверь вбок, одной рукой чемодан, другой кислород, на плече кардиограф, дефибриллятор, на другом сумка с реанимацией, папка в зубах, домофон чуть ли не носом: пи-и-и-и…
   КТО ТАМ?
   Всё. Можно отнести кислород, дефибриллятор, сумку с реанимацией. Расставить неторопливо, подключить шланги. Позвонить снова и, зевая, войти.
   Ничего там нет.
   Проверено.
   Годами.
* * *
   Нельзя брать деньги, если их дают с помпой. А настаивают – тем более!
   Номера купюр переписаны.
   Список, как правило, под телефоном.
   Тоже проверено.
   Неоднократно.
* * *
   По коридору надо идти тихо и на пороге чуть задержаться.
   Так, чтоб не видели.
   И не слышали.
   Бесхитростное большинство начинает стенать только при твоем появлении.
* * *
   И не вставать перед дверью.
   Могут пинком открыть.
* * *
   И уж, конечно, никаких «входите – открыто».
   Войдешь, а там волкодав.
   – Ой, простите, я про него забыла…
   … банутые!
* * *
   Умное лицо, в глазах разум. Кардиограмма, терапия, слово за слово…
   – А вы можете, как в фильме «Жмурки», пулю из живота вытащить?
   Озадачил.
   – Знаете, если б все было так просто, как у режиссера Балабанова, мы бы не потеряли двадцать миллионов в последнюю войну.
   – Нет, ну а все-таки?
* * *
   Везли с пожара.
   Ожоги.
   Большой процент.
   Юный возраст.
   Тормознули на перекрестке – проезд кортежа.
   Снеслись с ответственным, тот подтвердил: ждите!
   Семнадцать минут стояли.
* * *
   – Это какой корпус?
   – Не знаю.
   – Но вы ж из него только что вышли!
   Куда б ни приехали.
* * *
   Номеров нет. Ни на домах, ни на квартирах.
   Не пишут.
   Но полагают, что мы – назубок.
   И разбухают во гневе.
* * *
   Порвал с корешем.
   Тяжелые сутки, переработка часа на три, ехал домой – мужик в трамвае засудорожил, в лифте сосед к жене попросил… Стянул кроссовки, упал поперек кровати, без душа и завтрака – звонок:
   – Слу-у-ушай, ты мне нужен как доктор…
   – Пошел на… уй!
   Обиделся насмерть. Поймет едва ли.
* * *
   Левел ап – когда начинаешь просыпаться за минуту до вызова.
   Сам.
   Ночью.
   Мистика!
   Очевидное – невероятное.
* * *
   Диспетчера опытны.
   – Нет такого дома по этой улице.
   Взрыв.
   – Да вы… Да я…
   – Паспорт откройте.
   Пауза.
   – Ой, да…
   Не часто, честно скажу. Но извиниться – еще реже.
* * *
   Начал обычно: чем болеете… последнее обострение… что принимаете? А в спину сказали:
   – Че… уйню спрашиваешь – лечи давай!
* * *
   Когда изобретут таблетку от «плохо», во врачах нужда отпадет.
   Совсем плохо – переломил об колено.
   Чуть-чуть – поскреб ложечкой.
   И в рот…
   – Дорогая моя, вам же шестьдесят лет. Вы прожили такую долгую жизнь – неужели не найти слов, чтоб описать собственное состояние?
   Не-а. Не найти.
   – Тупой какой-то… Ну, плохо – что непонятного?
* * *
   Принадлежность к прокуратуре объявляют еще в прихожей.
   И недоумевают, не встретив подобострастия…
* * *
   Что странно – многим сочувствуешь.
   Против воли порой…

   Многие негодуют каллиграфий, похоже, ждали на бумаге ароматной. Иные пеняют на негатив. Толкуют «жесть!» и жаждут приколов – неистово, ненасытно. А по мне, так забавно: отрешился, бесстрастный, и смотришь, как утверждаются – кто во что…

Продолжение

Яд каплет сквозь его кору…

Наше всё
* * *
   Исцелили, раскланялись, жена пошла провожать, а он вдруг из комнаты:
   – НЕ ДАВАЙ ИМ НИЧЕГО!!!
   Фельдшер – девочка из училища аж расплакалась с непривычки.
* * *
   Храм. Пасха. Эпилептик. Судороги нон-стоп – глубокий статус. Кончилась служба, пошел народ. По нам, по больному, по батюшке… а тот, наивный, все подождать их просил да помолиться во здравие.
* * *
   Первая минута на скорой: ржут над коллегой – капали ночью, приступ был. Тычут пальцами в ЭКГ, рыдая от хохота, мне же, обескураженному, говорят:
   – И у тебя так будет. Лет через десять.
   Хмыкнул гордо, а зря.
   Как в воду глядели.
* * *
   Градоначальник узнала об очередях в поликлиниках.
   Грозила публичными казнями.
   – Ух ты! – сказали все. – Круто! Ну-ну.
   Очереди исчезли.
   Дня на два.
* * *
   … и бесконечные тридцатилетние сучки с головными болями.
* * *
   Допуск к наркотическим препаратам оформляют два месяца.
   Как минимум.
   Через полюса на собаках запрос везут.
* * *
   А больницы теперь в честь христианских святых.
   Хотя некоторым имена нацистских преступников подойдут.
   Имени Кальтенбруннера, например. И скажем, Адольфа Эйхмана…
   Варум нихт?
* * *
   Впихнули в нагрудный карман полтинник. Как швейцару. С такой, знаете, превосходцей: на тебе, братец, на сигареты!
   А был с получки – достал тысячу, сунул меж пузом и трениками: а это вам, милейший, на погребение!
   Пришла жалоба: такой-разэтакий, и даже говном бросался…
   Лишили премии на год.
* * *
   Диспетчер говорит – донимал минут двадцать. Давление ему, суке полупьяной, измерить. Пузырь шмурдяка в лапе – хлебнет, затянется и снова в дверь: дз-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-зз-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-зынннь…
   И ни души на станции, как на грех.
   А ночью, падла, телефон обрывал: три литра на харю, ум болит, язык ребром – инс-с-су-сульт у него. Г-гермо… гермор-р-рагический.
* * *
   Госнаркоконтроль бдит.
   Онкобольных обязали глотать сильнодействующие в присутствии скорой.
   Приезжаем, смотрим, расписываемся: дескать, были, видели, правда…
   Так и катаемся.
* * *
   А обращаются к нам: ребята.
   – Любезный!
   МЫ.
   НЕ.
   РЕБЯТА.
   Давно уже!
   – Ой!
   Да!
   Конечно!
   Извините, РЕБЯТА!!!
   Все время.
* * *
   Выцелив самого трезвого, надо сказать: вы мне кажетесь наиболее здравомыслящим из присутствующих…
   Строить собутыльников будет исключительно он.
* * *
   Было дело, даже участок впаривали.
   На носилках лежа, под капельницей.
   – И соседи хорошие: зампред избиркома и полковник из ФСБ – соглашайтесь…
* * *
   От порога с ехидцей:
   – Что-то вы сегодня быстро приехали!
   Вот же ж… лядь, а?
   – Эва как… Ну, тогда мы внизу подождем, в машине – позовете, когда пора будет…
   Готово дело – оскорблены донельзя.
* * *
   О журналах.
   Их восемнадцать.
   За сутки – подписей восемьдесят.
   На днях ввели девятнадцатый.
   Учета журналов.
* * *
   Коллега.
   Изящен.
   Подтянут.
   Эрудит. Интеллектуал. Знаток поэзии и шахматных комбинаций. Цитирует наизусть и искрометен до зависти.
   Убежден, что все нам должны. Но милосерден – войдя в положение, соглашается взять вещами.
   DVD-плеером, например.
   Или узелком столового серебра.
   С полной сумкой порой со смены идет.
* * *
   На станцию пожаловал Госнаркоконтроль.
   Помимо комиссии еще и автоматчик в бронежилете.
   Они что, думали – мы отстреливаться будем?
* * *
   Обожают пересчитывать пачку денег под самым носом. Тут главное – не ляпнуть что-нибудь вроде «смотри не ошибись!», иначе непременно кляузу настрочат…
* * *
   Главврач скорой заканчивает интервью так: звоните и обращайтесь!
   И теплый взгляд в объектив.
   Не на камеру поучает: врача надо бить, но не добивать.
   А когда докладывают, мол, государь, медик-то разбегается, отвечает: плевать – хоть полтора человека, но останется!
   По всему видать, крепко сидит.
* * *
   А однажды у нас свечу вывинтили – кому-то среди ночи понадобилась.
   Остального, правда, не тронули, взяв то, что крайне необходимо.
   Как папуасы.
* * *
   – Могу я вас попросить воздержаться от фамильярности в адрес человека, в услугах которого вы в данный момент крайне нуждаетесь?
   И – удивление:
   – Но ведь я ж старше!
   Тоже не редкость.
* * *
   У пациента, как правило, родственники. Наихудшая разновидность – бодренький балабол.
* * *
   С онкологическими как с детьми – предельная искренность!
   Никаких недомолвок и без утайки.
   Они ж чувствуют.
* * *
   Элитный дом. Повсюду иконки и выдержки из Завета. Тридцать семь штук насчитал – только от прихожей до спальни. А перед дверью, на ход ноги, молитва висит, от руки аршинными буквами.
   Видать, сильно с совестью не в ладах.
* * *
   По ночам приводят семнадцатилетних с амфетаминовой абстенухой. И лепят горбатого, втирая про дистонию.
   Вы не первые, кто приходит с такими симптомами. Давайте честно – что принимали?
   Возмущаются исключительно натурально, особенно девочки.
   Ну что ж, дистония так дистония – пожалуйте яго дицу…
   Через час возвращаются.
   Не помогает.
   Что вы говорите?
   Кто б мог подумать!
   Еще раз: что принимали и сколько?
   С неохотой раскалываются.
   Почему шифруются? Бестактно, оказывается, о таком спрашивать.
* * *
   Старики гниют в одиночестве, гордясь успехами детей…
* * *
   Мальчишкой отсидел в немецком концлагере.
   После войны шел за третий сорт – был на оккупированной территории.
   Никаких справок. Паспорт выдали лишь в шестьдесят первом.
   В девяностых немцы, раскаявшись, прислали извещение на пособие.
   А в департаменте его не нашли в списках.
   И попросили подтвердить документами.
   Он закатал рукав, показал номер.
   Предъявил письмо из Германии.
   Сказали, что недостаточно.
   Ну, плюнул.
   Через пятнадцать лет проблема – недоуплачен налог с пособия.
   То есть кто-то за него получал.
   Изловчился.
   И нынче, поди, ленточки георгиевские повязывает.
   … лядина.
* * *
   Доктора, одержимого православием, фельдшера избегают – неловко, говорят, за него как-то перед больными…
* * *
   Концерт Шнура в Ленсовете.
   Пьяные, потные, полуголые, неуправляемые имбецилы.
   Летающие бутылки, битые черепа, облака табачья.
   Кровь, моча, разлитое пиво.
   Хрип и корчи со сцены.
   И мат.
   Отовсюду.
   Со всех сторон.
   Вакханалия матерщины.
   Увозили сразу троих и чуть не подрались с ними в салоне.
   Сдали, отзвонились – опять туда же!
   Ну уж хрен!
   Взяли остановку в пути, – видим, мол, тело на тротуаре, проехать мимо клятва Гиппократа не позволяет, – а сами зашхерились у Ботанического и минут сорок только в себя приходили.
   Болтают, Шнур нынче в оперу подался и там, по слухам, всю труппу очаровал.
   А меня вот, как вспомню, до сих пор передергивает.
* * *
   Молодые мамы, заспавшие новорожденных.
   Обнимут его во сне, а он под тяжестью руки задохнется.
   Маленький же еще.
   Раза три попадал – полпачки потом выкуривал, в один присест.
* * *
   Перевернулись на скорой.
   Легли на бок и, вращаясь, еще метров тридцать проскрежетали.
   Остановились, выбили люк в крыше, вылезли.
   Первое, что увидели, – руки с мобильниками.
   Фотографируют!
   Человек десять, не меньше.
   Корячились, извлекали больного – никто не помог.
   Ходили кругами, ракурсы выбирали.
* * *
   Муть стекол.
   Скелеты перил.
   Бред поколений маркером по стене.
   Аварийное освещение, мочало проводки, лишаи извести.
   Аммиак и кошатина.
   «Оно никогда не настанет!» – закричал вдруг Пилат…
* * *
   Псих в равной степени и всемогущ, и беспомощен…
* * *
   Коллеги. Везли бомжару в больницу и метелили его всю дорогу. Крики писали на диктофон. Вечером пили чай, слушали и смеялись под тортик…
* * *
   Одной фразой?
   Пожалуйста.
   – Не, не поедем. Мы вас лучше еще раз вызовем.

   Люди безумны…

Отступление

   Питер. Метро. Технологический институт. Даты на стенах: первый спутник, ядерный синтез, оптический генератор – полвека назад.
   А ныне только: хлеба и зрелищ!
   Один в один.
   Настораживает.

Testimonium paupertatis[2]

   – Че… лядь, до… уя умный?
Повседневное
   Бить нельзя их, а не вникнут – разъяснять…
Классическое
   Вызвали ночью и не хотели пускать, пока документы не предъявлю…
* * *
   Умер Углов.
   В аккурат на первомедовский выпуск.
   Санитар морга промеж молодых докторов.
   Слегка подшофе:
   – С академиком сфотографироваться не желаете?
* * *
Маленький триптих
I
   На глаз – месяц запоя.
   А уверяют – три дня.
   – Мужик, давай честно?
   – Ну, может, четыре…
   Насмерть стоят.
II
   Никакие.
   Аж ссутся непроизвольно.
   Но – поголовно:
   – Д-да я тока бутылку пива с-сёдня…
III
   Еще раз:
   Синь темнит.
   Медик догадывается.
   Обязан.
   Ему,… ля, деньги за это платят!
* * *
   Доброхоты.
   Сдергивают с обеда: «На остановке, в инвалидной коляске».
   Что – в коляске?
   Не знаю, езжайте.
   Мертвецки пьяная побирушка.
   – Домой ее отвезите…
   Ну не уроды?
* * *
   Жидкость для труб.
   Стакан.
   В два приема.
   … издец какой-то…
* * *
   Суррогаты, панкреонекроз, кранты поджелудочной.
   Свезли к хирургам.
   Месяц, два, и опять он.
   Живот в рубцах – еле выжил.
   Под сиреной обратно.
   Выписку обмывал.
* * *
   Рабочий поселок.
   Пропитые упыри, плевки, помои из окон.
   Дети играют «в пигмалионов».
   В подвале, на трубах…
   Выросли, поди, спились.
* * *
   Отправили на учебу.
   В первый же день: так, сдаем по штуке, на нужды кафедры!
   Отказался.
   Домой звонили.
   Два раза.
* * *
   Комиссии.
   Юные женщины в макияже.
   Запинаясь, читают список и требуют предъявить.
   Потом ставят галочки.
   Надменны и робки одновременно.
   Как им так удается?
* * *
   Центнер живого веса.
   – Идите за мужиками – нести надо.
   Мнутся.
   – А может, мы с вами вдвоем как-нибудь?
   Черт их знает, а вдруг и правда – врожденная деликатность…
* * *
   Госпитализация.
   – Едете?
   – Н-не знаю… Надо Тамаре позвонить… Але, Тома? Меня врачи забирают – ехать, как думаешь?
   И к этому привыкаешь.
* * *
   Кафель, хром, крахмал простыней.
   Стоит, качаясь, и ссыт на пол…
   А римляне, когда убивали, упав, плащом накрывались.
   На подвздохах.
   Чтоб не глазели.
* * *
   Никого не трогали, ждали на светофоре.
   А он по зебре вихлял, пьяненький.
   Увидел, встал напротив – и матом!
   Потом всхрапнул, пал оземь и заелозил копытами.
   Откачали уёбка.
   Мы ж добрые.
* * *
   Детей только жалко.
   Они счастливы.
   Им сравнить не с чем.
* * *
   Звезда.
   Вживую.
   Пьяная.
   Омерзительно.
* * *
   Бухал всю осень – бросила баба.
   Обезножел: умоляет, трясется…
   Лекарим.
   – Я ей DVD купил, – успокаиваясь, – фильмов кучу, микроволновку, утюг…
   И вдруг – волком:
   – Отомщу-у-у-у-у! Х-х-х… атамщу-у-у-у-у!
* * *
   Наркоманы и алкаши.
   Конца-краю…
   Впечатление – линия партии.
* * *
   Прямой эфир, конкурс.
   Как вы гадите сослуживцам?
   Самым оригинальным – по два билета.
   Взахлеб, веришь?
   Микрофон рвали.
   Осматриваешь пациента, а в голове: не тебя ли я сейчас слышал?
   Конкретно накрыло.
* * *
   Особняк.
   Аритмия.
   Купировал, собираюсь.
   – А вы не хотели бы у нас дворником поработать?
   А… уй.
   Ступор.
   Онемел, честно.
   Они ж, на голубом глазу, дальше:
   – Нам дворник нужен, интеллигентный. Чтоб и пообщаться, и помощь оказать, если что. И зарплата достойная – не то что ваши копейки…
   И главный хит:
   – Не понимаю, почему вы отказываетесь?
* * *
   Краснорожий кабан – лежит, пену пускает.
   Бутылки, бутылки, бутылки, бутылки.
   Прошлись по соседям: вынести не поможете?
   – Хорошо, сейчас. В какую квартиру? Э-э нет…
   Весь подъезд отказался.
* * *
   Рабочий поселок.
   Скорая.
   Сразу предупредили:
   – Больные – двух категорий: «скотина» и «скотина пьяная».
   Шокировали, подтвердилось.
* * *
   – Что ж ты так керосинишь, родной?
   – А чё еще делать-то?
* * *
   Обрел истину: чиновный люд считает наши деньги своими.
   Сами признаются, разболтавшись с реланиума.
   – В больницу? Надолго? Ч-черт! Транш, как назло, НАМ пришел…
* * *
   Диспетчер заполняет сканворд.
   – Слышь, эта… водяные часы?
   Второй год про них спрашивает.
* * *
   Негласно – принимать все.
   На днях, к примеру, на флюс отправили.
   Я серьезно.
   Езжай, говорят, не вы… бывайся – записан вызов!
* * *
   Абстенуху откапать?
   Это не к нам.
   Крик.
   Мат.
   Даже харкнул вдогонку.
   А минутой раньше трупом лежал.
   И голос такой слабый-слабый…
* * *
   Девятнадцать лет, плохо.
   На похмел к сыночке вызывают.
   Мне б в таком возрасте и в голову не пришло.
* * *
   Волшебное слово?
   Ладно, на ушко:
   А вдруг он умрет?
   Отмычка.
   Золотой ключик.
   Приедет бригада…
* * *
   Ужрался, рухнул, замерз.
   Попал в тепло – полез в драку.
   Без вариантов.
   Дубинки порой сказочно не хватает.
* * *
   Да.
   Согласен.
   Засранцы.
   Врачи-вредители.
   Но в общем зачете – с большим отрывом!
   По очкам.
   У Бога.
* * *
   «Запах алкоголя в выдыхаемом воздухе. Речь, поведение и движения пьяного человека…»
   На «вы» – борзеют.
   За прогиб принимают.
* * *
   Главврач, разжирев килограммов на двадцать, отменил выездным ужин.
   Приказом.
   Оперативность, типа, страдает.
* * *
   Идешь по городу – каждые пять минут «скорая».
   За бугром – ну хоть бы одна!
   Делом занимаются потому что.
   Заходил, спрашивал.
* * *
   Пьяных ветеранов велено развозить по домам.
   Реверанс, типа – заслужили, чертяки!
   Но только раз в год.
   Девятого.
* * *
   В позапрошлый раз им дарили приемники.
   В прошлый – по комплекту белья.
   Нынче разорились на кружки.
   Всё с символикой, всё с оранжево-черной.
   А разговоров-то, разговоров!
* * *
   Спасли боярина кардиологи.
   А свезли уже коммерсанты, у них салон комфортабельней.
   Спецы же, с приказом не отставать, кресло-каталку следом доставили.
   Дорогую, с моторчиком – на все сто доверие оправдали!
* * *
   Рабочий поселок.
   Зарплата.
   Накануне оповещают.
   Готовность «раз».
   И хирургов на низкий старт.
* * *
   Памятное, говорите?
   На спазмы живота вызов.
   Оказалось – рожает.
   Не поверили.
   Звонили на станцию: вы кого нам прислали?
   Спросили, за сколько диплом купил?
   Там и принял, куда деваться.
   Думаете, извинились?
   … уй!
* * *
   «Вы должны!» – говорят.
   Не совсем уверенно, впрочем.
* * *
   Пьяный, ругань, угрозы – с чистой совестью кладешь трубку.
   По инструкции.
   Но это раньше, а теперь так:
   – Что там?
   – Слушай, не знаю, они матом орут – ты съезди, глянь…
   Качество услуг, психология потребителя… мене, текел, упарсин!
* * *
   Спецы зашиваются.
   Линия вешается.
   Диспетчера в дыму сутками.

   Начальство, лелея карьеры, боится жалоб.
* * *
   Загадка.
   «Состояние после падения с 9-го этажа через мусоропровод».
   Ась?
   То-то.
   Рабочий поселок, Новый год в общежитии.
* * *
   Особняк.
   Забор.
   Домофон.
   Открываем!
   Щелчок.
   Кавказец.
   Нос к носу.
   Чуть ли не метр в холке.
   А с крыльца уже наблюдают.
   Сорвал спектакль – не трогают меня псы.
   Крикнули: пациент ждать не стал, уехал сам, к частникам…
* * *
   И все, как один, на дороге «скорую» пропускают – непременно уведомят.
* * *
   – Давно?
   – Со… ф-ф-фх… со среды.
   – А вызвать?
   – Пройдет… кх-кх… думал.
   – Сколько лет болен?
   – С де… фх-х-х… с детства.
   – Хоть раз само проходило?
   – Нет.
   – Тогда почему?
   – Фх-х-х… не знаю, отстаньте!
   Астма.
   Стандарт.
   Один из трех где-то.
* * *
   Жалуется и трещит семечками.
   – Может, прерветесь?
   – Не, я без них не могу. Наркотик. Хотите?
* * *
   Новострой.
   Запах краски и свежести.
   А в квартирах уже ханыжник – подошвы липнут.
   Расселение коммуналок…
* * *
   Здоровьем нации озаботились, надо же…
   Инопланетяне, ё!
* * *
   Точно помню – не так было, застал еще. Это потом – как мутным селем с горы. Под гонор и улюлюканье. С соплями и ностальгией в сухом остатке.
   Вернуться? Можно. Выключить телик, сесть и подумать. В тишине. Мозгом. И главное, на других, на других потом не равняться – у них-то, сирых, по-прежнему все…

Окончание

9.00–00.00
00.00-9.00
   – День добрый! Не подскажете – Граничная улица?
   – ГРАНИЧНАЯ или ТУПИКОВАЯ?
   Не нашли что ответить. Молча отъехали.
* * *
   День. Двор. Детсад.
   Работяги кладут шифер на крыши беседок.
   Утром туда же – двор, детский сад, беседки…
   Без шифера.
   Сняли ночью.
   Для дач.
* * *
   – О, «скорая»!
   – Эт за тобой. Эй, эй… заберите его в дурдом!!!
   Повсеместно.
   Из года в год.
* * *
   Боксер.
   Чемпион.
   Медали, пояса, кубки.
   Неадекват: от угроз к плачу без обертонов.
   Трезвый.
   Не псих.
   Во страху было!
* * *
   Кашель, хрип, жгуты гноя из легких.
   Кастрюля за приступ.
   В бронхах грязевой гейзер, температура за сорок.
   Абсцедирующая пневмония.
   Участковая – накануне. Выписала лекарство, вон, рядом, на тумбочке…
   ТАБЛЕТКИ ОТ КАШЛЯ.
   Довез живым.
   И там смогли, вытянули.
* * *
   Не пропустив, впилила нам в борт.
   Отдышалась: накапайте корвалола…
   Выяснилось – третье ДТП за год. Больше, утверждает, не попаду – сколько ж можно?
   Надо, надо было накапать.
   Чтоб надула.
* * *
   Отключили воду на станции.
   В обед огласили вердикт: дай бог под утро!
   Позвонил в районную администрацию, представился главврачом…
   Дали через сорок минут.
* * *
   Даже мелкий начальник любит ввернуть, что у нас работа без права сна.
   Дескать, койки ваши со станций – в любой момент!
   В идеале: скамья, получивший вызов выходит, остальные сдвигаются ближе к двери.
   А освобожденную площадь можно в аренду сдать.
* * *
   Истинно свободны – неизлечимые.
   Из тех, кто еще ходить может.
* * *
   Чужеземный премьер привез беременную жену, и к ней немедленно кардиологов прикрепили.
   А ну как рожать начнет?
   Сутки за ней ездили, поссать сходить не могли: сказано же – неотлучно!
   Линия, естественно, без спецов: шоки, инфаркты…
   Неплохую жатву смертушка собрала.
   Врачей обязали сдавать зачет.
   Высокопоставленной медсестре.
* * *
   Угасал барин.
   Скорая ежедневно.
   Официально: «Плохо онкологическому».
   На деле – меняли калоприемник.
   Реаниматологов посылали.
* * *
   Обещанный грипп.
   Тупенькие, смешливые кисы с тридцатью семью и тремя.
   Вечером в основном.
* * *
   Форточки наглухо.
   Откройте, вы ж духотой только усугубляете.
   Мы потом, говорят.
   А в глазах: ишь что удумал!
   Продует же.
   Под двумя одеялами.
* * *
   Многие, живя с удобствами, моются раз в неделю.
   По субботам.
   Как отцы их и деды.
* * *
   Старухи.
   Сантиметровой толщины ногти на пальцах ног.
   Слоями.
   Как торт «Полярный».
* * *
   Слегла коллега с печальным диагнозом.
   Даже заведующая вздохнула:
   – Жаль! Еще одной единицы не стало…
* * *
   Правительственная резиденция. Банкет. Поплохело участнице.
   Послали нас и кардиобригаду вдогон.
   Разобрались, отзваниваемся: ничего серьезного, не правительство, отменяйте спецов.
   И ответственный – сам, лично:
   – Пусть едут. Переключаю на консультанта, опишите кардиограмму – подробно…
   Он и кардиологов заставлял ЭКГ переснять.
   Жополиз… уев!
* * *
   Сняли с электрички с укусом змеи.
   На вопрос, кто укусил, расстегнув «молнию», вытащил из кармана гадюку.
   Живую.
* * *
   – Але, чего от живота лучше принять?
   – Лучше – если к вам доктор подъедет.
   – Не, мы в Лондоне. К врачу дорого, так вы скажите, чё нам купить…
   Нош-бру посоветовали.
   Брынцаловскую.
   Пусть ищут.
   В Лондоне.
* * *
   Пожар. Хрущоба. Третий этаж.
   Горит кухня с прихожей.
   Балкон, дети, восточная женщина.
   Орет, рвет волосы, мечется.
   Снизу в тридцать глоток: да уймись ты – ребятишек пугаешь! Сейчас снимут вас!!!
   Невменяемая.
   Хватает малышей и вниз, одного за другим.
   Народ под балкон, как голкиперы…

   Незабываемо.
* * *
   Повально:
   Звонят старикам; те, как водится, сетуют на здоровье, а им скорую.
   Задыхается, теряет сознание, боли в сердце…
   Вваливаешься всклокоченный, а там и не в курсе: не вызывали мы, говорят.
   А кто?
   Дочка, наверное. Она не с нами живет…
   И перезванивает потом: мол, как там?
   Божья роса, епт!
* * *
   Обострятся, ухудшатся, належат осложнений и скажут в глухой ночи: не хотели вас беспокоить…
   – Ну и не беспокоили бы.
   – Так плохо же!
   – Сразу б и вызвали.
   – Так беспокоить же не хотели!
   Бесконечно.
   Как космос.
* * *
   Мужчина, тридцать два, звонит из гостиницы.
   Покусали клопы.
   Отказали.
   Истерика.
   Звонок в горячую линию.
   Потом звонок из Райздрава.
   Съездили.
   Повод: «Укус насекомого».
   Диагноз: тот же.
   Могу поклясться.
* * *
   Сочувствовать вредно – наполнятся значимостью, начнут «тыкать»…
* * *
   Некоторые старушки сушат на батарее использованные прокладки.
   Из экономии.
   Маразм, несомненно, но вдуматься…
* * *
   Наведалась СЭС.
   Запретила посуду.
* * *
   Ввели морфин на инфаркте. Забыли ампулу. Хватились поздно – уже ведро вынесли.
   Зажав в зубах фонари, фильтровали мусор в помоечном «бэтээре».
   Нашли.
   Госнаркоконтроль беспощаден…
* * *
   Иной раз не попрет – и целый день мордачи с багровыми шеями.
   – Слы-ы-ышь, кома-а-андир, ты там, кароче, чё как…
* * *
   До конца смены корреспондент не выдерживает.
   Сбегает ближе к полуночи.
* * *
   Два приказа.
   Первый: демонтировать аппаратуру с истекшим сроком, пусть даже рабочую.
   Второй: на вызова надевать колпаки. Всем поголовно – будут проверки.
   В один день оба.
* * *
   Подкравшись, заведующий фиксирует на видео задремавших.
   И лишает премий – спали в дневное время.
   Летами юн.
   Перспективен.
* * *
   Мечта.
   Уложить президента в «газель» и прокатить с километр.
   Чтоб почувствовал.
* * *
   Раньше, на светофоре, дожидаясь зеленого, я за столбом вставал.
   Мало ли, на тротуар вылетит?
   А потом перестал.
   С бетоном выворачивают при ударе.
* * *
   Работаешь на асфальте – хамят в спину.
   Из толпы.
   Понимая, что не до них.
* * *
   По дороге в стационар доверительно начинают «за жизнь».
   Основной тезис: «порядочные» и «быдло».
* * *
   Волна болезненных месячных.
   Модно у молодежи.
   – Да, привычно… да, регулярно.
   Томность, мука, улыбка из-под ресниц.
   И чуткий юноша:
   – Зая… Зая…
* * *
   Метеопатия популярна.
   Лечили одну, краем глаза – листок в серванте.
   Атмосферное давление, перепады за сутки.
   Пик – в три пополуночи.
   Время вызова угадаете?
   Минута в минуту.
* * *
   БЕЗ ПРАВА ОТКАЗА!
   Ультиматум.
   Ездить на всё!
   Иначе… издец.
   Ездим.
   На всё.
   Вообще.

   Такая вот инновация.
* * *
   – Что беспокоит?
   – Уже ничего. Но все равно поставьте (!) какой-нибудь (??) укольчик…
   Серь баклажанная.
* * *
   Энергичные дамы.
   Апломб. Гонор. Ворох вопросов.
   Напористые.
   – Зовите соседей – носилки нести.
   – У вас для этого санитары есть!
   – У меня, как видите, даже фельдшера нет. Идите ищите.
   И все.
   Растерянность.
   Беспомощность.
   Беззащитность.
   Пройдешься по этажам, приведешь, вынесешь.
   Сопровождают в карете – апломб, гонор, ворох вопросов…
* * *
   Еще о соседях.
   На просьбу позвать отвечают: что вы, у нас тут одни старухи живут!
   Все.
   Всегда.
   Везде.
   Слово в слово.
* * *
   Удивительно, сколько людей лично знают нашего губернатора.
* * *
   Звонят, спрашивают, как принимать таблетки.
   Желтенькие такие.
   На «кэ».
   Точно не помню, от давления… ну, вы должны знать!
* * *
   Разрешение приступа:
   – Хх-х-харрр… Ф-ф-фэф… Спа… хыссс… сибо, сыночки…
   – Мама! – одернет дочь. – За уколы спасибо не говорят!
   А скажешь «зависит от воспитания» – обижаются.
   Прелестно, по-моему…

   В таком вот ключе. Эмоций тут на копейку, одно любопытство, типа: ну-у, что нам еще покажут? Иной раз осточертеет – уволишься. Туда ткнешься, сюда… не, не мое, ерундой занимаются! И обратно на линию. С ходу в теме, ликуешь – везет на первых порах, – и, как прежде, многим сочувствуешь. Против воли порой…
КОНЕЦ
Постскриптум:
   Допуск к наркотикам.
   Пять месяцев!
   Бедолаги.
   В поте лица…

Хроники неотложного
Роман

   Между тем время проходит, и мы плывем мимо высоких и туманных берегов Несбывшегося, толкуя о делах дня.
Александр Грин
Генри Торо

Предисловие, которому на самом деле место совсем не здесь

   Плоская крыша. Чай, сигареты и липкие, блескучие сладости. Ледяной сок. Апельсины. Дымок гашиша с соседней кровли и строчка из Marrakesh Express нараспев – израильтяне из Хайфы, совсем юные. Палят свечки, тянут по кругу экзотическую самокрутку.
   Внизу – свет. Столы. Сияние. Горы еды. Кускус, танжин, харира. Дух приправ до самой до стратосферы. Кольца народа, перкуссия, восточные унисоны чумовым перебором банджо. Скулеж дудок. Лампы. Кобры торчком. Скрип рассказчиков, хохот, аплодисменты.
   И мы наверху. Выше всех. Место на крыше, без душа и завтрака. Двадцать дирхамов за все про все. Душистая «Касба» без фильтра, аромат местных травок из кружки, тонкая терпкость масла на смуглой коже. Искры смеха в глазах. Рюкзак подушкой, спальный мешок для двоих – недоступная для большинства дешевизна.
   Полночь. Толпа густеет. Гул, блики, треск мотороллеров. Тягучие песни, гортанные выкрики, рулады от зазывал. Хлопки в такт и дребезг жестянок. Марракеш. Джамаа-эль-Фна. Обжигающий август, звезды, анриал происходящего.
   Я – здесь!
   Это – со мной!

Часть первая
Осень

Черемушкин
   Город тянул влагу из облаков. Сырые сумерки мигали желтизной светофоров, ложились на лицо холодными каплями, оживая, поближе к центру, ярким теплом витрин. Там, за стеклами, беззвучно перемещались элегантные женщины и блестели в благородном одиночестве дорогие аксессуары. Снаружи текли люди.
   Невский утопал в транспорте. Поток набухал, наползая на переходы, неумолимый напор выдавливал в переулки глянцевые стада. Стелился выхлоп. Тупили трамваи. Хор гудков распадался раздраженной какофонией. Выворачивая колеса, наудачу вываливались маршрутки, разом усилив неврастению вечернего трафика.
   На перекрестках горбились деформированные иномарки; хозяева, вышагивая лакированными туфлями, разговаривали по мобильным, держась за уши, словно страдающие отитом. Громоздкие, похожие на неторопливых медведей, дэпээсники тянули рулетки и, водя по отсыревшей бумаге непослушными авторучками, писали в блокнотах.
   Тянуло в тепло. Под козырьками, теснясь, ждали троллейбусов. В полутьме вспыхивали огоньки, пахло мокрой плащовкой и дешевыми сигаретами. Постояв в ожидании, я поднимал воротник и выходил под сеющий, перемежаемый крупной капелью дождь.
   Лотки отблескивали журналами. Под усеянным каплями полиэтиленом кипела жизнь: открывались клубы и представлялись книги, титулованные авторы вращались в высших кругах, знаменитости высказывались в интервью, задавая моду, щеголяли в неброских прикидах красавицы и красавцы. Рекламировались экзотические места и экстравагантные увлечения. Ювелирные изделия и утонченный парфюм. Изящные голени, высокие каблуки, ремешки на тонких лодыжках. Эксклюзивные татуировки. Интимные парикмахеры. Альтернативная музыка с авангардными постановками. Непременный экстрим: вертолет над вершиной, новенькая доска на ногах, прыжок – и долгие зигзаги по нетронутым склонам камчатских вулканов; наимоднейший дайвинг – саван льда над угольной бездной полярного океана, коралловый сюр Сейшел и побитые торпедами, продырявленные артиллерией, разнесенные в клочья ударами пикировщиков корабли Гуадалканала…

   Я проходил остановку за остановкой, набухая от мороси. Подползал троллейбус и, ложась на бок, словно кормящая китенка китиха, с усталым выдохом – пшшш – открывал двери. Горел противный пятиваттовый свет. Люди, отряхивая зонты, входили в сырость салона; двери закрывались, следовал рывок и надсадный, нарастающий вой набираемой скорости. Становилось жарко, стекла потели. На фоне желтых витрин мелькали застывшие силуэты. Толчок торможения; скрежет дверей; уличный холод окатывает выступившую было испарину. Троллейбус переваливал через мосты; я выходил и, спотыкаясь о торчащие, как после землетрясения, куски асфальта, срезал проходными дворами старого фонда.
   В глубине дворов пряталось заведение. Крохотная сцена, кирпич сводов, флаги Конфедерации. Автомобильные номера: Калифорния, Аризона, Техас. Пин-ап на стенах, настоящий джук-бокс в углу, пачка старых, на 45 оборотов, пластинок. Очкастые, долговязые, с закосом под Хэнка Марвина, музыканты и «Сорок миль плохой дороги» Дуэйна…

   – У вас не занято?
   Девчонки. Две. Лет семнадцать, не старше.
   – Пожалуйста.
   Уселись, щелкнули зажигалками, приложились к бокалам. Со сцены сыпануло безостановочной дробью; они обернулись. Басовый рокот, мягкая акустическая гитара – «Пегги Сью», Бадди Холли. Высокий тенор, «икающее» пение. В мягкое «тыгы-дыгы-ды» барабанов врываются резкие, с отзвуком, гитарные риффы. Перекидывая по грифу сцепки аккордов, солист застенчиво улыбается и вскидывает брови. Один к одному. Наверное, видео смотрит, а потом перед зеркалом репетирует.
   Я посматривал на соседок. Они не скучали. Блеск глаз, рука в руке, шепот с покусыванием за ушко – без вариантов, не стоит и пробовать: допивай и иди за повтором.
   Виски самый дешевый, но от него теплело в горле и таяла поднявшаяся было досада. Лавируя, я пытался прибиться обратно; вокруг двигали носками и, растопырив локти, проводили перед глазами рогульками пальцев – You Never Can’t Tell из «Криминального чтива». Девчонки из-за моего стола встали и, оставив в пепельнице дымящие сигареты, втиснулись на площадку. Маленькие, ладненькие, призывные – на них смотрели не отрываясь, а им хоть бы что – так самозабвенно друг с дружкой отплясывали.
   Хит кончился. Публика засвистела, захлопала, выражая свое одобрение высоким, разноголосым «у-у-у!». На сцене, посовещавшись, начали Love Me Tender, и девушек разобрали в момент. Прижатые к танцорам, они медленно поворачивались по часовой стрелке, и какой-то залитый лаком мачо в остроносых, как у Хоттабыча, туфлях уже прихватывал одну из них за попку. Грациозно приседая, она всякий раз возвращала его руки обратно.
   Мачо заметно злился. Песня оказалась короткой, и девчонки, вырвавшись из объятий, вернулись обратно.
   – Ф-фу-ты, блин, урод! Ты видела? Залит парфюмом. «Ла Костой» несет – задохнуться!
   Они жадно приложились к бокалам. Закурили. Посмотрели друг на друга, засмеялись, на пару секунд сблизив головы. Потом вспомнили обо мне и выжидательно посмотрели. Я поднялся:
   – Пожалуй, за стойкой мне будет куда удобней. Приятного вечера!
   Очкарики рванули аккордами, зачастил палочками барабанщик: «Чаттануга»!
   Высокая табуретка, ряды бутылок, сверкающие, перевернутые вверх ногами бокалы. Виски. До краев, со льдом – все как положено. И старый добрый Гленн Миллер. Убойный был бэнд, под него даже полярные конвои от торпедоносцев отстреливались: врубали на всю катушку во время атаки и фигачили из всех стволов по люфтваффе.
   Курсовой семьдесят градусов правого борта. Цель воздушная. Выбор цели самостоятельный. Огонь по готовности. Маркони, In the Mood на трансляцию!
   Семидесятая параллель, «волчьи стаи», спаренные «эрликоны». Английские эсминцы в ломкой черно-белой окраске, громоздкие транспорты с одноразовыми «харрикейнами» на катапультах, «Лунная серенада» над свинцовой водой…
   Я потихоньку косел. За дверью, сквозь теплую ньюмексиканскую ночь, стелилось асфальтовое шоссе; на обочине, закрывая звезды, чернели причудливые столбы кактусов. Вспыхивали сигареты. Девчонки щебетали про Элвиса, и в полутьме их лица казались тонкими и точеными. Из джук-бокса басил Джонни Кэш, а рядом, держа в руке «Лаки страйк», стоял всамделишный Эдди Кокран…

   Деньги кончились. Я шел через пустыри, наматывая на ботинки килограммы густой, как замазка, грязи. Навстречу вырастал спальный район.
   Круглосуточные магазинчики, замусоренные тротуары, неистребимая грязь. Жидкие волосенки травы, смешанные с почвой, окурками и хранящей очертания кишечника собачьей органикой. Протоптанные наискось дорожки, зыбкие лужицы в смазанных отпечатках подошв.
   На ветру сиротливо мотались тонкие прутья. Вокруг детского сада китайской стеной обернулся мой дом – обшарпанный «корабль» с грубо промазанными мастикой швами.
   В подъезде царила вонь. Из мусоропровода торчали залитые помоями газеты, под ним валялись рваные упаковки из-под сухариков. Высохшие плевки, заклеенный бэушной жвачкой лифт, пороша рекламных листков возле ящиков. Смердели бычки в жестянках. За окнами простирались просторы обледенелых, усеянных развалившимися песьими колбасками пустырей.

   Я сидел дома.
   Город заливали ноябрьские дожди. Латаный асфальт исчезал под необъятными, как Атлантика, лужами, и аритмичная капель короткими очередями барабанила в жесть подоконников.
   Я сидел дома. Выходил на дежурства, подбитым бомбардировщиком тянул наутро домой. Отоспавшись, долго приходил в себя в серых, вечерних сумерках, а потом часами отмокал в душе. Бросал в кипяток пельмени, ел и снова заваливался в постель, залеживаясь далеко за полночь и скармливая видаку взятые напрокат кассеты:

   Би-би-си.
   «Нэшнл джиографик».
   Канал «Дискавери».
   «Шесть дней, семь ночей».
   «Пляж».
   «На гребне волны».
   Море, джунгли, искрящиеся снега.
   И серой, вонючей альтернативой всему этому:

   Сериалы по всем каналам.
   Нескончаемая череда реклам.
   Лакированные телеведущие, напряженно внимающие липким откровениям приглашенных сограждан.
   Сизая хмарь.
   Слякоть.
   Обоссанные короба лифтов.

   Накатывала депрессия. Временами казалось, что стоишь по горло в вязкой, стоячей воде прибрежного мангрового болота, а далеко-далеко, там, где небо сходится с морем, уходят за горизонт парусные корабли…

   Туго надутые пассатом стакселя. Впереди, над шипящей водой, летит в синем небе спинакер. Он пыжится, выпятив грудь, словно он один тащит за собой корабль на натянутой тетиве шкотов. Слабая качка кладет яхту с борта на борт, и всякий раз топ мачты чертит над головой неторопливые дуги.
   Разбрасывая бриллианты капель, с легким «ш-ш-шурх» выпархивают летучие рыбы. Развернув прозрачные крылья, они, как стрижи, снуют над поверхностью, спасаясь от мелькающих тут и там гладких, литого серебра, тел тунцов.
   Русые бороды, белые зубы, затейливые амулеты на мускулистых, бронзовых торсах.
   Запотевшее горло оплетенной кокосовым волокном бутыли.
   Океан, теплый ветер, занятые делом мужчины.
   И женщины.
   Длинные ноги, чуткие ноздри, вздрагивающие под цветастыми тканями груди…
   В общем, было хреново. В душе тосковали мрачные Procol Harum и лишь изредка в ней проскакивали озорные искорки Hollies. В самые тяжелые минуты по-прежнему приходили на помощь О. Генри, Hey, Jude! и «Бегущая по волнам», но время шло, лекарство ослабевало, и я все глубже и глубже оседал в липкой трясине густой демисезонной депрессии.

   Вот тогда-то, в самой низкой точке, все это и началось…

   Он был похож на керуаковского бродягу: выцветшая джинсура, тертый ремень, куртка из армейского секонда. Видавший виды рюкзачок на плече. И загар: кожа в чернь, волосы в медь, веер незагорелых лучиков в уголках глаз.
   Девчонки повелись сразу.
   – Ух, какой! – восхитилась Алехина и тут же решила: – Мой будет.
   Надо же, я всю дорогу думал, что она у нас неприступная, как К2, а тут на тебе! Ножку отставила, в радужках бесенята: стоит, улыбается, смотрит.
   – Вы – новый доктор?
   – Угу. Северов. Вениамин. Можно Веня.
   – А мы в курсе. Вы еще заяву до кадров не донесли, а о вас уже сведения поступили.
   – Во как!
   – Так деревня же – все всех знают, все когда-то вместе работали.
   Я слез со стола и протянул ему руку.
   – Феликс. Черемушкин. Можно Че. Это не за доблесть, просто производное от фамилии: Черемушкин – Че, Алехина, – я кивнул на Лариску, – Леха.
   Ладонь у него узкая и хваткая, как у гиббона.
   – Пойдемте покажу вам, где кости кинуть.
   Врачебный кубрик почти напротив диспетчерской.
   – Вениамин, а по отчеству?
   – Всеволодович. Но это для официальной обстановки, ага?
   – О’кей.
   Прежде всего он как следует встряхнул лежалое одеяло. Обернул им матрас, сорвал засаленную, со штампом подстанции, наволочку и вместо нее натянул свою – яркую и цветастую. Вжикнув «молнией», вытащил из рюкзачка легкий и воздушный спальный мешок. Классный мешок! Золото и ультрамарин, с такой же, как наволочка, пестрой, «гавайской» подкладкой. Поймал мой взгляд и ткнул в спальник пальцем:
   – Где б ты ни оказался, прежде всего думай о комфорте. Старое солдатское правило.
   – Ремарк, «Триумфальная арка». Только там не где бы ты ни оказался, а в самые тяжелые времена.
   Улыбаясь, Северов посмотрел на меня, и я понял – сработаемся.
   На топчане лежало содержимое рюкзачка: книги, компакты, плеер. Я подошел ближе.

   Простой Walkman, без наворотов.
   Лос Лобос.
   Рай Кудер.
   Лео Коттке.
   Пол Баттерфилд.
   Последний GЕО.
   «Приключение одной теории» Хейердала. Старое, потрепанное – явно из «Букиниста».
   Ё-моё!
   В кои-то веки!

   Форма на нем сидела, как парадка на офицере. Мягкая хэбэшка с нейлоновой нитью основы. Продуманные карманы, кнопки вместо липучек, заделанные в швы отражатели – у нас-то они давно лохмами, ткань в блеск, а карманы на бедрах – с почтовый ящик, и хрен дотянешься, если стоя…
   – Где отхватил?
   – На заказ сделал.
   – Дорого?
   – Полтинник уе.
   – Дорого.
   – Зато – вещь.
   Он рассовывал по карманам всякую медицинскую всячи ну: плоскую коробку с заначками, дефицитные кате теры-бабочки, тонкий фонарик с зажимом – нигде ничего не висело и не топорщилось.
   – Вы с Лехой на пару хорошо смотреться будете – у нее тоже насчет формы пунктик имеется. Золотой человек. Интуиция – как у мангусты. Тринадцать лет на колесах, а прется как в первый год – даже собаку гуляет, форменную куртку надев. Ты как раз с ней сегодня…
   Дверь распахнулась, и в помещение, весь в пыльных чертиках, ввалился Коржик, сын ветра. Метаболизм у него ускорен раз в десять: соображает и действует молниеносно, передвигается только бегом и способен вымотать даже Масутацу Ояму – по лестницам, к примеру, он носится, как пожарник на выступлениях. При этом он постоянно опаздывает, даже на свои бесчисленные ра боты. Дома Корж не живет, совершая на него периодические набеги: возникает в родном гнезде, втыкает потомству в клювы яркую снедь, устраивает жене эротическую феерию и исчезает, оставив пачку денег на полочке и ком белья в тазике…
   Стремительный и великолепный, Корженев узрел меня с Северовым, сунул одну руку ему, вторую мне, третьей расстегнул сумку, четвертой стащил с головы кепку с помпоном, пятой открыл шкафчик, а шестой размотал с шеи длинный, айседоро-дункановский шарф.
   – Витя.
   – Веня.
   – Зря разложился, Веня. Принцесска увидит – свернуть заставит.
   – Заведующая?
   – Она, родимая. Правильная, как инструкция, – чуть ли не ссать у нее отпрашиваемся.
   – Иди ты!
   – Точно. Поднимаешь руку: можно выйти? А уж она решает: можно или нельзя. И никаких постелей, до десяти вечера нихт горизонталь.
   – А если не спать?
   – Да ей пох! До двадцати двух не положено – и точка. Матрасы в трубочку, как на парусном флоте.
   – Скорее на галерном. Это только у вас или везде так?
   – Вообще-то везде. Только на других станциях на это кладут, а у нас нет. Оправдывают доверие. Из грязи в князи – прямо с линии к нам, и с ходу такая фигня. Мы ей: Виолетта Викентьевна, вы ж с нами одной крови! А она: ничего подобного, отродясь-де себе такого не позволяла и вам не позволю – будете у меня по струнке ходить и под прямыми углами сворачивать.
   – Понятно – все взрослые были в детстве отличниками.
   – Ну. Мы, естественно, тут же на ее станцию позвонили: мол, как? Неужто правда? А они нам: кто – Виола? Ха-ха-ха! Так что такой расклад, дружище, сворачивай свою красоту.
   – Слушай, я, пожалуй, оставлю. Упремся – разберемся.
   Ожил селектор:
   – Старая и новая смены – на конференцию.
   – У вас что, обе смены на спевку требуют?
   – А у вас что, нет?
   – Нет. Только отработавшую. Приходишь утром – и в койку.
   – Во живут люди! Ничего, здесь вам не там. Сейчас ощутишь. Идем?
   Утренняя конференция. Народ отчитывается, подпрыгивая в ожидании ритуального чаепития. В помещении полумрак. За окном всегдашняя хмарь. Форточка не справляется, и в воздухе царит сложный микс из духов, носков и табачного перегара.
   Принцесска вещает из-за стола. Она у нас как английская королева – царствует, но не управляет, разве что с курением борется, пепельницы выкидывает да с коек народ гоняет, а в остальном толку от нее никакого – станцией руководит, как срок отбывает. Сейчас отпоет свое и в кабинете запрется пасьянсы на ноутбуке раскладывать.

   – Представляю вам нового доктора. Северов Вениамин Всеволодович. Доктор, по отзывам, грамотный, рукастый…
   – Симпатичный, – пискнули из-за шкафа.
   – Вы тоже ничего, – успел вставить новенький.
   – … и языкастый. По всем статьям оценивается положительно…
Алехина
   Еще бы! К нему тянуло. Как только в дверях появился – в такой жар кинуло, словно глюконат по венам пошел. Глаз сам останавливается: поджарый, жилистый – сил нет!
   Говорят, живет один. С дежурствами не частит, на деньги не жадный и за словом в карман не лезет. Сидит вон как ни в чем не бывало, будто сто лет тут уже оттрубил…

   – … и в завершение хочу поздравить Ларису Алехину с днем дождения. Предупреждаю насчет возможных эксцессов. В случае чего – никаких «по собственному желанию». Все поняли?
Черемушкин
   Традиции Северов уважал: коробка «Коркунова», шоколадный тортик, дорогой чай. «Кэмел» для мужиков, Vogue для девчонок, бутылка мексиканской текилы на вечер.
   Пучеглазая Галя-Горгона, сестра-хозяйка и штатный осведомитель, сунулась в дверь, покружилась для вида и тут же свалила – стучать. Через минуту на кухне материализовалась Принцесска.
   – Вениамин Всеволодович, приказом главного врача в помещениях станций скорой помощи курить запрещается.
   Северов сунул начатую сигарету в жестянку из-под «Синебрюхова».
   – Касается всех.
   В гробовом молчании все побросали свои окурки туда же, демонстративно залив их заваркой из чайника. В жестянке зашипело и сдохло, выпустив напоследок зловонное облачко.
   Принцесска победоносно удалилась.
   Тишину нарушило резкое «ф-ф-фух» вспыхнувшей спички. Корженев, сунув в рот новую сигарету, прикурил и кинул обгоревший хвостик в пустую банку.
   – Вот так и сосуществуем, Веня, методом пассивного сопротивления.
   – Ну, я вам скажу, – дожили вы здесь!
   – «Аэлита». Ты всегда так изъясняешься, Вень?
   – Стараюсь.
   Чай он пьет из ненагревающейся металлической кружки, остальное – из прозрачного стакана с обнаженной девчонкой. Скуластая, черноволосая, бедра веретеном. Она стояла под пальмой, вызывающе уперев руки в бока, а на шее у нее, на кожаном шнурке, висел амулет.

   … и женщины. Длинные ноги, чуткие ноздри, вздрагивающая под цветастыми тканями грудь.
   – Хорошая девушка, по всему видать. Лицо, поза… Дивный стаканчик.
   – А то! По всем станциям со мною кочует. Талисман. Я его в столовой подрезал, на вызове, уж больно мулаточка приглянулась.
   Все эти мелочи, эти фразы из книг, мимоходом брошенные словечки, открывали мне его все больше и больше, словно срабатывала система «свой-чужой» в ночном перехватчике. Я чувствовал, что жизнь моя наконец-то изменится. Я по-прежнему пропадал в болотистых зарослях, но уже подул ветер, и вдоль берега ко мне шел парусник.

   Эй, шкипер, там, по-моему, человек! Вон там, в манграх. О, машет!
   Долой паруса. Лечь в дрейф. Боцман, вельбот на воду. Взять карабины.
   Слушаюсь, сэр!
   И чуть позже.
   Похоже, вам здорово повезло, дружище. Мы вообще-то не собирались менять курс, но в лоции сказано, что на этих отмелях полно черепах, и кок соблазнил нас черепашьим бульоном…

   – Феликс, ты здесь?
   Кнопа пихнула меня в бок.
   – Он, по-моему, не в себе – с утра как мешком ударенный.
   – Может, мутирует? Нас же на днях облучали всех…
   – В смысле?
   Пашка Пак пояснил:
   – Флюшку делали, всей станции. У нас с этим строго: флюорография, кровь на СПИД, Манту, манду, прочая хренотень… Прививками задолбали. Чуть что, сразу поголовная вакцинация. Да сам знаешь: когда устраивался, все, поди, сделать заставили?
   – Не-а. Я просто наделал печатей и в прививочный сертификат шлепнул, а потом расписался разными почерками.
   – Неужели все печати у вас есть, Афраний?
   – … ля, Че, угомонись!
   – Иначе и быть не может, прокуратор. Короче, никакого чужеродного белка в организме. Я прививок не люблю, у меня от них почки отваливаются.
   – Восемь-шесть, поехали. Северов, Алехина, в тюрьму. Тревожный вызов. Придавило бревном.
   – В тюрьму – это в Кресты, что ли?
   – Не, просто зона неподалеку. Они там мебель делают, а мы к ним на травмы ездим: минут пять у ворот, минут двадцать в шлюзе, если в больницу – ждешь, пока конвой сформируют… Короче, геморрой стопроцентный.
Алехина
   Увидев штабель, мы поняли – не жилец. Толстенные, с метр, бревна; присевший под тяжестью лесовоз; обвисшие клешни погрузчика. Мраморная кожа, прерывистое дыхание, раздавленные, вперемешку с осколками ребер, внутренности. Тридцать пять лет. Он непрерывно, задыхающимся шепотом, кричал. Громче не мог – нечем. Мы работали как сумасшедшие – ему оставалось сидеть двадцать дней.
   – Давление?
   – Шестьдесят. Промедол, реланиум, гормоны с полиглюкином.
   – Преднизолон? Сколько?
   – Я сам забодяжу, – Северов быстро ломал носики ампул, – ты давай полиглюкин заряжай.
   – Дай я!
   Он сместил меня в сторону, перехватил иглу и прямо так, без перчаток, ткнул ей куда-то вниз. Плеснуло кровью.
   – ЦВД[5] большое, – он подсоединил капельницу, стер марлей кровь и зафиксировал иглу полосками пластыря, – давай промедол… Терпи, дорогой, полминуты осталось.
   Промедол с реланиумом дал белую взвесь. Северов сунул шприц обратно.
   – Анальгина добавь, быстро!
   Раствор приобрел прозрачность. Он тем временем нашел еще вену и – раз-раз-раз! – поставил вторую систему. Умеет.
   – Перчатки-то надень.
   – Да пес с ним, уже испачкался! Готово? Давай.
   Я ввела обезболивающее. Северов пытался ускорить пода чу полиглюкина. Капало хреново; он выругался. Проткнул иглой пробку, нагнал шприцем воздуха во флакон – давление повысилось, раствор побежал веселее. Больной, отвалив челюсть, провалился в спасительное забытье.
   – На трубу посадить не хочешь?[6]
   – Да, пожалуй что надо.
   Он ковырялся ларингоскопом, я стояла наготове, держа прозрачную трубку.
   – Ни хрена не вижу, в крови все… надави на кадык… еще… хорош! Трубу!
   Дала.
   – Все, фиксируй.
   Мы ждали конвоя. Северов дергался.
   – Ну, скоро?
   – Ща, второго найдут.
   – Да не сбежит он, не бойтесь.
   – Не положено.
   – Так ищите быстрее, довезли бы уже!
   – Вень.
   – А?
   – Кислород.
   Стрелка на манометре подходила к нулю.
   – Еще есть?
   – Ингалятор, заморский. Два литра баллон и переходник для амбушки[7].
   – Давай. Расход пореже поставь.
   Хватило минут на десять. То да се, пока ехали, пока шлюз проходили, пока конвой оружие сдал, пока санитаров нашли, пока заносили – привет! Умер.
   – Готов.
   – Вижу.
   – Жалко.
   – Пошли отсюда.
   Выехали за ворота, остановились и закурили.
   – Обидно, правда?
   – Не говори. Хотя, если честно, не светило ему. Хорошо еще – не в машине откинулся: во гемор был бы! Прикинь, Вов, пять лет мужик отсидел, три недели осталось.
   – А за что сидел?
   – А хрен его знает. За что он сидел, доктор?
   – Не знаю, я не спрашиваю никогда. Звонить?
   – Звони.
   – Один-четыре-восемь-шесть, свободны.
   – Вы где?
   – Из тюрьмы. Освободились.
   – Пишем: Харьковская, четыре, квартира шесть. Двадцать три года, избили.
   – Харьковская, четыре-шесть. Едем.
   Избитым оказался студент-сириец – на скинов напоролся. Его товарищ, волнуясь, пытался объяснить произошедшее прибывшему наряду. Менты слушали вполуха, с интересом рассматривая покрытые арабской вязью ближневосточные паспорта. Перепуганная бабка, хозяйка квартиры, маячила у них за спиной.
   Парня тошнило. Он содрогался в мучительных спазмах, изо рта свисали сосульки крови. Северов осторожно ощупывал его голову, челюсти, нос. Раздвинул веки, всмотрелся в зрачки.
   – Анизокория[8]. Запроси: перелом основания, перелом костей свода, ушиб мозга с внутричерепной гематомой.
   Я повернулась к телефону. Второй парнишка о чем-то спросил Северова, и тот ответил. На арабском:
   – Андух исхабат хатыра[9].
   Все охренели. Сирийцы тоже. Северов негромко обратился пострадавшему, типа: не дрейфь, брат-араб, прорвемся, где наша не пропадала! Тот слабо улыбнулся и невнятно ответил. Веня взял его за плечо, слегка сжал и снова что-то сказал.
   Снесли в машину, воткнули капельницу, повезли в академию. В дороге он загрузился: уронил давление, уредил пульс, ушел в сопор[10].
   – Сэй джиддан?
   – Нам. Лейса джейид[11].
   Второй сириец заплакал.
   – Растрясли. Дышит?
   Северов нагнулся и, вслушиваясь, посмотрел на часы. Часы он носил циферблатом внутрь, как мой дед; тот лет тридцать на Севере отлетал и часы носил точно так же – чтоб видеть время, не снимая рук со штурвала.
   – Двенадцать. Нормально пока.
   – Довезем?
   – Довезем. В каком только виде – вопрос!

   Академия стояла на низком старте. Одно слово – военные. Дисциплина. На раз – раздет, на два – в рентген, на три – уже на столе. Анестезиологи вьются, хирурги моются, оперсестра инструментом гремит. Курсант на видео пишет – опыт накапливают. Пять минут – рентгенолог снимки несет, водой капает. Америка. Сериал «Скорая помощь». Сто евро в месяц со всеми накрутками.
   Северов написал направление; мы постояли, наблюдая, у входа в операционную, потом вышли.
   Было холодно. Порывы ветра сдували с сигарет искры.
   – Ты где арабский-то выучил?
   – В институте. Полгруппы арабов: Алжир, Мавритания… вот я за шесть лет и заговорил.
   – И читать можешь?
   – И писать тоже. Заодно и французский освоил – это ж колонии бывшие, два языка государственных.
   – Клево. Звонить?
   – Давай. Обедать-то не пора еще?
   – Самое время.

   Но на обед не пустили – услали подобрать тело на Арсенальной. Там, на остановке, уткнувшись мордой в снег, лежал пьяный. Рядом скучал мент.
   – Привет. Что скажешь?
   – Вот, лежит.
   – А чего хмелеуборочная говорит?
   – А она не возьмет – битый.
   Лоб и щека пострадальца сочились царапинами. Из ноздрей ниспадали мутные, зеленые сопли.
   – Хорош, чертяка! Точно не возьмут?
   – Сто пудов. Хоть одна ссадина – наш.
   – М-да. Он с документами?
   – Я не смотрел.
   – Так посмотри.
   Сержант с отвращением зашарил по мокрым карманам. Извлек закатанный в пластик пропуск.
   – О, ваш коллега!
   – Ну-ка, ну-ка, дай-ка. Стародубцев Михаил Дмитриевич, больница Сэвэ Георгия, отделение терапии… Кладем.
   Загрузили, задвинули, включили печку.
   – К Сент-Джорджу, плиз!
   – А если не возьмут?
   – Да куда они денутся – своего да не взять? Э, але, тихо там!
   Попавший в тепло терапевт, пытаясь подняться, махал конечностями, будто космонавт в невесомости. В расстегнутой сумке звякали порожние банки.
   – С дежурства шел, хороняка. Интересно, мент его пощипал?
   – Не. Сумку, похоже, только просканировал. Будем актировать – увидим.

   В приемнике откровенно скучали.
   – Во, явились. Че привезли-то?
   – Доктора вашего, с терапии.
   Встревожились.
   – Елен Ванна, там доктор ваш… С чем?
   – Асфальтовая болезнь, общее переохлаждение.
   Вкатили.
   – Ё-моё, он же сегодня нормальным ушел!
   – Ну, стало быть, не дошел, сморило. Так что – берете? А то мы его сейчас в Третью Истребительную[12] пере кинем.
   – Берем, конечно.
   – Тогда актируйте, а то потом скажет, что часы от Картье сперли, миллион наличными и бриллиант «Кохинур».
   – У нас аванс сегодня.
   – А-а, ну тогда все понятно. Святое дело: с устатку, после суток, с аванса… Бабло, кстати, на месте?
   – На месте, – сестра поковырялась в размокшем бумажнике, – не все пропил, засранец. Лежи, волк позорный. Стыдуха какая!
   – Да ладно, чего вы – ну, не рассчитал человек, бывает.
   В подтверждение сказанного Миша Стародубцев, горя глазами, что-то горячо и нечленораздельно озвучил.
   – Видите? Человек, можно сказать, не в себе, а и то понимает. Скажи, Мишань?
   – Н-ну-д-к-т-ы-ш-х-х-с-с-с.
   – Во. Ладно, заболтались мы с вами. Звони, Лар, пора еду есть. Горячую.

   – У тебя чего на обед?
   – Пока ничего. Заехать надо.
   – Мне тоже. Давай, Володя, к Столбам.
   Вова Бирюк молча кивнул и подрулил к грязно-желтому, пленными немцами строенному особняку. Внут ри, меж колонн, светился маленький продуктовый. Народу было немного. Уборщица выводила на полу затейливые узоры.
   – Что будем брать, Лар?
   – Не знаю. Давай червячков и по куриной ноге.
   – Червячки – это что, макароны, что ли, одноразовые?
   – Ну да.
   – Что-то мне не хочется. Давай лучше блинов возьмем? Шесть с мясом на первое и шесть с джемом к чаю. У тебя чай есть?
   – Да чай-то есть. Блины дорогие.
   – Не бери в голову. С мясом и с абрикосовым джемом, пожалуйста. Масло есть?
   – Не знаю. Есть, по-моему.
   – Еще пачку «Валио», будьте добры.
   – Слушай, да, по-моему, есть масло.
   – Да ладно. Будем потом бегать, искать… Не пригодится нам, пригодится кому-нибудь. На крайняк бутеры забацаем вечерком.

   Народ обедал. Все собрались одновременно и теперь, в ожидании очереди, стояли у микроволновок. На двух конфорках грелись в мисках супы, две других оставались свободными, и Северов, распустив масло на сковородках, приступил к жареву.
   – Ты не много масла-то положил?
   – Нормально. «Кашу маслом не испортишь», – сказал байкер, выливая отработку в гречиху.
   – У нас, кстати, сегодня был байкер. Скользко, на повороте повело, и готово: колено в хлам. Штаны кожаные – задолбались по швам пороть.
   – Так порезали бы.
   – Жалко.
   За столами сидели вплотную.
   – А Пашку с Егоркой сегодня в сериале снимали.
   – Труп увозили?
   – Угу. Все как обычно: минуту как застрелили, и уже криминалисты роятся.
   – Ха!
   – Ну. Приезжает скорая, всех подвигает, хвать убиенного – и след простыл. Шесть дублей. Мы режиссеру говорим: уважаемый, мы покойников возим, только если смерть в машине произошла, всем остальным вызывается труповоз. А на убийстве скорая ментам вообще не указ. Наш номер шестнадцатый: констатация, направление в морг, отзвон – все.
   – А он?
   – А он, сука, очки снял, дужку так задумчиво покусал и говорит: да-да, конечно, но мы все-таки снимаем кино, а это совершенно другой мир. Пусть будет по-преж нему.
   – Во придурок!
   – Не говори. Больной на всю голову.
   Динькнул звонок. Бирюк, обжигаясь, пробалансировал через кухню с налитой до краев тарелкой.
   – Они такие. Снимали как-то, в очередной раз, так там, по ходу, подходит бригада к телу, открывает че модан, а у него на крышке – голая баба. Артисты у них свои, чемодан тоже – от нас им только машина да куртки форменные. Ну, и такая подстава! Мы к режиссеру: дяденька, не позорьте нас и сами заодно не позорьтесь. Вот, смотрите, наш чемодан – места живого нет. Хотите, вам отдадим? Знаешь, что он ответил? Не, говорит, оставим, а то шарма не будет!
   – Им, мудакам, лишь бы шарм. Помню, журналиста прислали. На обычные вызова не ездил, все криминала ждал. Мы ему: родной, покатайся с нами, асоциалов нюхни, салон от крови отмой на морозе. На топчане поспи в фельдшерской – десять рыл в комнате…
   Это сильное испытание, особенно если в смене одни мужики. Впечатление такое, будто на псарне спишь – в смысле звуков и запахов.
   – … а утром мы тебе свои бумажки покажем, расчетные – обхохочешься. А он нам: мы на эту тему уже писали, а сейчас нас другое интересует. И как раз Сильвера с Пашкой на падение с высоты дергают. Он сразу: «Я с вами!» – и давай «кэнон» свой расчехлять. Ему говорят: друг, это некрасиво, там люди кругом. А он: не дрейфь, пацаны, все пучком будет, я из-под руки сниму, скрытой камерой типа.
   – Послали?
   – Само собой. А через месяц перестрелка в метро, и он нас с головы до ног обосрал: «И, как обычно, скорая приехала только спустя час после выстрелов…» Урод! Ребята с Одиннадцатой впереди ботинок примчались, стояли, ждали, когда скажут: идите, можно!
   Блинчики подрумянились. Северов разложил их на двух тарелках, сервировав ножами и вилками. Ели, пили чай, слушали.
   – … автуха у ЛМЗ, лобовое, в жестяной блин оба. Там рядом пожарка, они через минуту были, а потом мы всей станцией подтянулись. Четверо пострадавших, и все живы, врубись? Так даже не ждали, пока машины порежут: катетеры в шею ставили, капельницы через окна тянули…
   Да-а, круто было – до сих пор вспоминают.
   – … втиснешься внутрь, вену в темноте ищешь, а над головой кузов кромсают: хруст, скрежет, стекло сыплется – усраться!
   – И все в бензине кругом. Пожарные это дело снимали, а потом стоп-кадр в КП. И текст: тыры-пыры, пока пожарные пробивались сквозь искореженное железо, спеша на помощь к кричащим людям, привычно-неторопливая скорая дружно дрочила поодаль.
   – Какие, к херам, крики – все в коме были. Кричали они, блин…
   – Не, моя стонала. У нее две голени открытые[13], череп тоже открытый и ребер штук пять, с гемотораксом[14].
   – Не суть. Главное, репортеров там не было. Пожарные говорят, приезжала одна, видео клянчила. А на следующий день статья в газете. Погнали было волну, да как-то на нет сошло со временем.
   Включился селектор:
   – Восемь-шесть – снимают с обеда.
   – Опаньки! Мы ж вроде только что начали?
   – Так поэтому и снимают, Вень. Типа, еще сесть не успели. Чего ты хочешь – город. У вас разве не так?
   – У нас? Обед – свято! Только на теракт, ну, или там самолет упадет…
   – А у нас на срань всякую. Сейчас сам увидишь…
   В подворотне, свернувшись в крендель, спал алконавт.
   – Блин, до чего ж они одинаковые! Их, наверное, в парниках растят, на говне: созрел-сорвали-на улицу, созрел-сорвали-на улицу!
   В общем, так оно, наверное, и было. Все они походили друг на друга как близнецы: турецкая куртка, штаны с пузырями, ушибленная рана затылка… Гегемон, пахнущий китайской лапшой и тушенкой.
   – Спорим, у него «Беломор» в кармане?
   Северов ощупал кожанку:
   – «Прима».
   – Один хрен. Паспорт есть?
   – Есть. Ух ты, Вячеслав Добрынин!
   Он протянул мне паспорт. Надо же – тезка.
   – Смотри – композитор! Сла-а-ава-а-а, ау! – Он защемил алкашу мочки ушей. – Нажми на клавиши, продай талант.
   Добрынин зашлепал губами и стал вяло отталкиваться руками.
   – Сла-а-ава, подъем! Дай нашатырь, Лар.
   – Соски бы ему вывернуть…
   – Так встанет. Давай, мужик, нюхай. Нюхай-нюхай.
   – М-м-м-м-м-м-м-ы-ы-ы-ааа.
   – Едкая, да? Ну, давай еще разок.
   – Ы-ы-ы-м-м-ммм.
   – И я о том же. Па-а-аберегись!
   Разбрасывая сопли, Добрынин чихнул. Потом еще, потом разошелся. Утих, очухался, размазал по лицу рукавом. Попытался подняться. Северов присел перед ним на корточки.
   – Вставай, родной, поедем «Овацию» получать.
   – Ш-ш-ы-ы-ш-ы-то?
   – Поднимайся, говорю, изумление. Синий туман, мля.
   – И-и-д-д-и на х…
   – Открой дверь, Ларис.
   Веня ухватил Добрынина за воротник, отчего тот сразу утонул лицом во вздыбившемся свитере, и подтащил к «форду». Вдвоем с Бирюком они закинули его внутрь.
   – Значит, так: лежать смирно, ничего руками не трогать. Шевельнешься – убью.
   – Куда его?
   – В Кузницу, куда ж еще?

   Проспект Солидарности. Семнадцатая больница. Она же Александровская, она же бывшая Двадцать Пятого Октября, она же Кузница здоровья. Принимает нескончаемый поток занедуживших чуть ли не со всего правого берега. Все что ни есть пьяного, битого, обезножевшего, неподвижного, усеянного насекомыми, плевками и прилипшими окурками – все везется сюда и сваливается на многострадальный, испачканный грязью, кровью и прочими физиологическими жидкостями кафельный пол пьяной травмы.
   Упившиеся подростки. Измазанные сукровицей работяги. Обложенные множеством пакетов бомжи. Хрипатые девушки в уродливых сапогах с ромбовидными, расплющенными, как суринамская жаба, носами. Лежащие ничком, сочащиеся мочой тела по углам. Испуганные лица случайных интеллигентов. И запах: стойкое, неповторимое, ни с чем не сравнимое амбре – помесь бомжатника с привокзальным сортиром…

   Влекомый за шиворот, Слава Добрынин, дергая ножками, въехал в эту юдоль скорби. Сегодня здесь было людно.
   – Да у вас тут аншлаг, как я погляжу.
   – Задолбали, падлы! С утра перчаток не снимаю.
   Зуля – сестричка, берущая кровь на этанол, – вгляделась во вновь прибывшего:
   – Блин, опять он! Добрынин, ех, тебе что тут – дом отдыха?
   – Что, завсегдатай?
   – Да чуть ли не прописался уже, гоблин. С утра ж только выперли,… лядь, опять здесь! Что ему ставите?
   – По полной: ЗЧМТ, СГМ[15], ушибленная теменной, общее переохлаждение, запах…
   Подход правильный. Диагноз должен быть обширным, как диссертация. Иначе нельзя – всех, кто помер по недосмотру в приемном, повесят на нас. Патанатом правит бал – документация старательно переписывается, и нам, сирым, спасение только одно: гипердиагноз. Потому нас в приемниках и не любят. Площадно ругаясь, открывают и закрывают истории, тонкие, как дела НКВД, а упившиеся тела стаскивают в тигрятник. Забросят внутрь, – спи, чмо болотное! – лязгнут решеткой, и до утра. В сортир, естественно, не выпускают, потому и прет оттуда, словно от свиновоза, и такое порой рыло высунется – не захочешь, шарахнешься.
   Забрел нейрохирург, глянул, узнал.
   – В тигрятник гниду! Что ты будешь делать, прям хоть историю не закрывай!
   – Так и не закрывайте. «За истекшие сутки больной трижды поступал в приемное отделение с диагнозом: ля-ля-ля… и после осмотра… перечень специалистов… ввиду временной утраты самоходности переведен в изолятор. Рентген черепа, биохимия, кровь на РВ[16], на сахар…»
   – График уровня этанола в крови.
   – Ага, четырежды в сутки. И льготы – как постоянному пациенту.
   – С примечанием: убедительно прошу вас, доктор, пива Шарикову не наливать. Распишитесь, пожалуйста, в получении.
   Зуля изобразила в папке крючочек и палочку.
   – А штемпель?
   – В регистратуре.
   Вдоль батарей, подобно птичкам на проводах, расселась скорая. Стоптанные кроссовки, куртки с потускневшими отражателями, щербатые, с отставшими буквами, надписи «СКО… Я… ОМО… Ь». От приляпанных к спинам крестов остались только полоски клея. Каждый второй – с тертой папкой со вложенным в нее стетоскопом.
   Дымили разномастные сигареты. На линии, судя по рации, был полный завал, и отзваниваться никто не спешил. Используя законную отмазку – заполнение карты вызова, – все неторопливо вписывали в разграфленные листочки неразборчивые каракули, прислушиваясь к эфиру.
   – Кошмар какой-то. Падеж скота.
   – Сегодня часом не полнолуние?
   – Пес его знает, наверное. С восьми пашем не вынимая.
   – Что-то нынче «баклажанов»[17] сверх меры. Не иначе герасима[18] завезли.
   – Причем с ФОСами, в курсе? С карбофосом бодяжат.
   – Откуда знаешь?
   – У нас со Светкой был один, в пикете на «Ладожской». Чин чинарем: синий, не дышит, зрак узкий… классика, короче, только слюней море. А потом даже пена пошла. Ну, то да се, затрубили, РЯД[19] подключили, дышим. Я токсикологам звоню: типа, чё как?
   – А кто там сегодня?
   – Рахманов. Он и говорит: спокуха, все ништяк, это герыч, только с ФОСами. Вентилируете? Ну, зашибись. Атропином ширните, пусть высохнет… Пять кубов сделали – порядок. Подсох, зарделся, зрак расширил – победила наука, типа. Потом восстал, с трубы снялся, и в отказ: мол, я не я, лошадь не моя, какие наркотики, что вы? И в мыслях не держу! А у самого трассы[20] до горла.
   – Ка-з-зел!
   Мы с Веней втиснулись на свободное место.
   – Здорово, Леха. Кого это вы так нещадно?
   – Вячеслава Добрынина.
   – Е! А у нас первым вызовом – Каролина Сысолятина, новорожденная.
   – Охренел народ, не иначе.
   – И стар и млад причем. У нас, к примеру, Иллюзия Свербло есть.
   – Что-что у вас есть?
   – Иллюзия Свербло, шестьдесят три года. Каждую ночь вызывает, сука рваная, реланиум хочет.
   И сразу следующий:
   – А я однажды ДТП обслуживал, так там цыган был – Ихтиандр Свиногонов.
   – Да ладно гнать!
   – Ты Ленечку Старикова знаешь? Вот он подтвердит: сидит парниша, жалуется на боли в груди, я ему: вас как зовут? А он замялся так, на секунду, и говорит: называйте меня Саша. Беру паспорт – Ихтиандр! – еле сфинктеры удержал. А еще мы как-то у Пенелопы Потаповны Ратгаузен были.
   Хмыкают.
   – В Швеции режиссер есть, Лукас Мудиссон. Прикинь, Аля, замуж тебя такой позовет: «Дорогая, давай поженимся. Уедем в Стокгольм, ты там Алевтиной Мудиссон станешь».
   – Очень смешно.
   По-моему, да.
   – А я когда учился, к нам на нефрологию привели девчушку по фамилии Безденежных. У нее пиелонефрит и аномалия развития почки – два мочеточника. Всего, стало быть, три. Ну, то да се: УЗИ, анализы, тра-та-та… а вот посмотрите, коллеги, интересная особенность: наряду с характерным для пиелонефрита заполнением лоханок видна аномалия… девочка и так впечатлительная, а тут ее еще и прогрузили по полной – заплакала. Препод ее так приобнял: не расстраивайтесь, говорит, ну и что, что вы Безденежных – зато у вас три мочеточника…
   – Начмед!
   К нам приближался Коля Третьяков, замглавного по медчасти, непримиримый, как бен Ладен, борец с нарушителями дисциплины. Немного не доходя, Коля, одетый в новую форму, уселся в продавленное кресло, извлек из папки историю и стал скрупулезно заполнять многочисленные графы. Народ прикрутил громкость, веселость пошла на убыль, и кое-кто потянулся к телефону отзваниваться.
   И тут в холл ввалился Рубен и, не замечая начмеда, обратился к Северову:
   – Слушай, целый день езжу, да? С порога услали – штаны не дали переодеть!
   Рубик-джан и впрямь наполовину состоял из гражданской одежды.
   – Одного в больницу, второго в больницу, третий вообще в коме! Потом туборга на Тореза[21], а потом снова сюда. Дай направление, слушай, не знаю, когда на станцию попаду.
   Веня протянул ему пару бланков.
   – По какому праву вы передаете записанные на вас направления на госпитализацию?
   Северов глянул через плечо:
   – По праву сильного.
   Коля ростом с собаку. Его еще, когда он диссертацию защитил, «доктором кукольных наук» прозвали, и Венина реплика его, мягко говоря, покоробила: пожелтел, закаменел скулами и стал катать по ним мощные желваки.
   – Я – начмед скорой помощи Третьяков. Ваша фамилия и номер подстанции?
   – Фельдшер Светин, эсэмпэ[22] Всеволожска.
   – Я немедленно поставлю в известность вашего заведующего.
   – Пожалуйста. Восемь-гудок-двадцать семь-ноль-два-ноль-четыре-двадцать пять.
   Веня неторопливо направился к выходу, показав мне глазами: сиди, не светись. Мудро – Третьяк меня знал, да и публика после этого рассосалась, так что я улизнула вместе со всеми.

   – Ну все, кранты тебе, док. Колюня злопамятный.
   Северов придвинулся и негромко заговорил:
   – Представь: низкое небо, ветер, несущиеся над землей облака, – он вещал, словно актер в радиопостановке, – мокрые листья в черной воде каналов…
   Тепло дыхания у самого уха; кожа цепенеет внезапным ознобом и, срываясь, молотит пульсом в висках.
   – … каре сотрудников, барабанная дробь. Начмед, подпрыгивая, срывает с меня светящиеся полоски и, встав на стульчик, ломает над моей головой носик двадцатки[23].
   Теплой волной в лицо, и так хорошо сразу, так хорошо.
   – Все-таки зря ты при всех.
   – А чего он как не родной? Можно подумать, никогда в жизни без направлений не оставался… Вов, давай к той хрущевке.
   – Зачем?
   – Живу я там, забрать кое-что нужно.
   Мы подкатили к запечатанному домофоном подъезду, Веня выскочил из машины и минут через пять вернулся, неся фотографию в рамке.
   – Это тебе, Ларис. С днем рождения.
   Обалденный закат, даже не верилось, что такие бывают. Классная фотка.
   – Супер. Это где такой?
   – В Сирии.
   – Сам снимал?
   – Угу. Месяца два назад.
   – То-то я смотрю, такой загорелый. Работал там?
   Он мотнул головой:
   – Путешествовал.
   – По путевке?
   – Своим ходом.
   – Это как?
   – Ну, как… Сначала в Эстонию поехал, потом в Латвию, оттуда в Литву, из Литвы в Польшу. И понеслось: Словакия-Венгрия-Румыния-Болгария-Турция-Сирия-Ливан-Иордания-Египет.
   Ни фига себе!
   – Это ж какие деньги надо иметь?
   – Шестьсот зеленых.
   – Сколько-сколько?!
   – Шестьсот.
   – Это на какой срок?
   – С мая по конец октября.
   Мы с Вовкой пытались осмыслить услышанное.
   – Сотка в месяц? Три доллара в день?
   – А чего ты так удивляешься? Я здесь, дома, после всех вычетов, тоже на сотку в месяц живу. Баш на баш получается – уж лучше мир посмотреть за ту же самую трешку в день.
   – Погоди, а передвигаться – тоже ведь деньги нужны?
   – Не нужны. Я на попутках передвигаюсь, автостопом.
   Бирюк поразился.
   – Все время?
   – Ну да.
   – И что, берут?
   – Конечно.
   – А спишь где?
   – Где хочу. В гостях, в лесу, на крыше.
   – И не боишься?
   – Чего?
   – Ну, не знаю.
   – Вот видишь – сам не знаешь, чего боишься.
   – Мало ли, наркоман набредет…
   – Ночью? В лесу? За городом? В километре от трассы?
   – А в городе? Сам же говоришь, что на крышах ночуешь.
   – Кто полезет ночью на крышу? Преступники? Они на улицах промышляют.
   – Ну хорошо, а мыться, стираться?
   – В каждом городе баня есть, копейки стоит, в Европе все заправки душевыми оборудованы, не говоря уже о вокзалах. Даже если жаба давит, приходишь и говоришь: так, мол, и так, с деньгами напряг, пустите помыться? Редко отказывают. А на Востоке просто в первую попавшуюся дверь стучишь – и помогают. Другая ментальность у людей. Первый же встречный в гости зовет, можно вообще без денег путешествовать.
   – На халяву то есть.
   Северов вздохнул.
   – Вот сел ты, Вова, в автобус без проездного. Ехать одну остановку, кондуктор к тебе с гарантией не успевает. Скажи как на духу: пойдешь платить или нет? Только честно.
   – Пойду.
   – Врешь.
   – Почему?
   – О! В твоем вопросе – ответ. Спросил – значит соврал. А сказал бы правду – среагировал бы по-другому. Возмутился, к примеру.
   А ведь верно, ловко он.
   – Это у тебя от зависти, Вов. Сидишь ты всю жизнь на одном стуле, и вокруг тебя все такие же. Одинаковые, как яйца из холодильника: жены, дети, квартиры – шубы, вузы, ремонты. Вкалывай, обеспечивай, халтурь агентом недвижимости. А тут вдруг я: забил на все и поехал через двенадцать стран, просто так, из интереса. И тебе сразу невмоготу. А халявщиком меня обозвал – и вроде как полегчало, сразу себя крепко зауважал. Национальная гордость великороссов: лучше парадняк обоссу, но проситься в платный сортир не буду.
   Бирюк коротко глянул на него. Северов выдержал.
   – Обидно, да? А ты думал, я молча сглотну?
   Тот промолчал.
   – Ладно, не злись. Один-один.
   Мне понравилось – не дает на себя наступать. Вовку классно побрил, особенно про парадняк хорошо получилось.
   – Получается, ты все «колеса»[24] себе обнулил?
   – У меня, честно говоря, их и не было. С сентября по май отработаю – и привет, до осени. Устроюсь на новое место – и до весны.
   – И не жалко?
   – Не-а. Все надо делать в свое удовольствие, Лар, даже работать. Без надрыва, спокойно, с периодом восстановления…
   Бирюк злился, чувствовалось.
   – И что, не подрабатываешь нигде?
   – Зачем? Мне хватает.
   – Ничего. Женишься – запоешь по-другому. Быстро приучат о будущем думать.
   – Едва ли. Все равно ж пойдет не так, как планируешь. Копишь, скажем, на четырехкомнатную, как баян жмешься, вдруг – хоп! – дефолт, и плакали твои денежки. Берешь кредит старшему на финэк, младшему на юрфак, ишачишь на трех работах, сладок кус не доедаешь – бамс! – инфаркт. Оклемался: еле жив, ничего нельзя, а денег нет – пролечили. И думаешь:… твою мать! Сейчас надо жить, здесь, чтобы обидно не было.
   – И ты это проповедуешь?
   – Ничуть. Я не навязываюсь. – Он защелкал пальцами и, подражая Миронову, запел:
Кто верит в Аллаха, кто строит рай земной – пожалуйста, разве я мешаю?
Я верю в кружочек на карте мировой и вас с собою не приглашаю…

   – К чему ломить против ветра? Земля круглая: развернулся, парус поставил – раз! – и уже на месте. Смот ришь на остальных, а они все там же – уперлись и ни на шаг, а ты и цели достиг, и время провел замечательно…

   Наркоман. Синий, как наша форма, и дышит три раза в минуту. Передоз. Двадцать лет. Туфли от Гуччи, портки от Версаче. Стильная комната, второй уровень двухэтажной квартиры. Интерьер вокруг – как в Царском Селе.
   Северов сунул ему меж зубов ларингоскоп. Протянул руку:
   – Трубу.
   – На кадык надавить?
   – Так войдет.
   Не касаясь клинком идеального, дорогой клиникой сделанного напыления, он ввернул трубку. Родня, стоя в дверях, обалдело наблюдала за происходящим.
   – Принеси РЯД, Ларис, я пока вручную его подышу.
   Вернувшись, я застала Веню сидящим на корточках. Нагнетая в элитные легкие воздух, он сжимал-разжимал амбушку и спокойно, с медлинкой отвечал на сыпавшиеся со всех сторон оскорбления. Атмосфера в квартире была грозовой.
   – Почему вы не ставите капельницу?
   – Не вижу необходимости.
   – Человек без сознания – это что, не необходимость?
   – Человек передозировал героин, в таких же случаях главное – вентиляция легких.
   Налоксон у нас только спецам выдают, а к нам он от них попадает, только когда у него срок годности на исходе. Эффектная штука – на игле встают и уходят. И проблем меньше с родственниками: вот, пожалуйста, убедитесь – никаких сомнений, специфический антидот. Эти вон тоже окрысились.
   – Повторяю для слабослышащих: ЭТОГО! БЫТЬ! НЕ МОЖЕТ!!!
   – И тем не менее это так.
   – Мы вызывали специализированную бригаду. Вы – специализированная бригада?
   – Нет, мы не специализированная бригада, но диагноз очевиден.
   – Да-а… и кто вам только диплом выдал?
   – Эй, любезный, а ну-ка давайте держаться в рамках. Вы, между прочим, в моих услугах остро нуждаетесь, а ведете себя при этом будто царек туземный.
   – Ваша фамилия?
   – Северов.
   – Считайте, что вы уволены.
   Веня был спокоен, как мамонт. Подключил РЯД, выставил частоту и объем.
   – То есть я вам больше не нужен?
   Нам не ответили.
   – Они, Вень, тебя потом уволят, когда отработаешь.
   – Не поверишь, девятый год это слышу, редкое дежурство не увольняют…
   И тут же вклинились.
   – Ничего, недолго осталось. Алло! Мне нужен главврач… Это депутат Законодательного собрания Зверинцев…
   Собрание вышло, старательно притворив дверь.
   – Что, не могут поверить, что звезда курса и гордость родителей героинит?
   – Ну. Их чуть кондратий не обнял. Я аж испугался, думал, порвут. А еще у них бабушка – до сих пор какой-то кардиологией рулит. Так что протяни-ка ты пару пленок[25], для разборки. О, возвращаются!
   – Вас к телефону.
   Веня взял трубку:
   – Да. Северов… Да… Острое парентеральное отравление неизвестным препаратом наркотического действия… Нет, вежливо и корректно… Убедить не могу… Уже консультировался… Заинтубирован… Стабилен… Прошу токсикологов в помощь… Вот пусть от них и услышат… Понял… Возьмите трубку.
   Я склонилась к его уху:
   – Ну, чего там?
   – Порядок. Сейчас кишкомои[26] приедут, разводить будут… О, смотри, оживает.
   Клиент потянулся рукой к трубке.
   – Стой-стой-стой, не дергай. Не дергай, говорю, связки вырвешь. Ты меня слышишь?
   Тот кивнул.
   – Понимаешь?
   Опять кивнул.
   – Трубку я сам выну. Ты лучше скажи: сколько?
   Четверть?[27]
   Молодой юрист пожал плечами.
   – Друг, у тебя свежая дырка в левой локтевой. Ну – четверть?
   Тот показал пальцем на Веню: ваша, дескать, вы сделали. Вот суконец!
   – Ай-ай-ай, как не стыдно! Мы тебя, паренек, ничем не кололи.
   Северов пересек ножницами тонкий прозрачный шланг; манжетка ниже голосовой щели сдулась, позволив трубе беспрепятственно покинуть трахею.
   – Лежи, не вставай. Герыч?
   – Что?
   – Не валяй дурака. Думаешь, ты у нас первый такой?
   – Ничего я не знаю.
   – А дырка откуда?
   – Отстаньте от него, он же вам сказал…
   Веня хмыкнул.
   – В левой локтевой области след от инъекции. Мы, как вы изволили возмутиться, никаких уколов не делали. Напрашивается вывод.
   В дверь позвонили. Вошли токсы.
   – Ну?
   – Се человек. Двадцать два года. На момент осмотра сознание отсутствовало, реакция на внешние раздражители тоже, зрачки узкие, на свет не реагировали. Выраженный цианоз, периоды апноэ[28]. След инъекции в левой локтевой. Интубация трахеи, ИВЛ кислородом.
   – Чё говорит?
   – Ничего. Глухой отказ.
   – Ну-ну. А чё вызвали-то?
   – Старший приказал. ВИП-персоны.
   Спец посмотрел на главу семьи. Тот вышел вперед:
   – Я – депутат Законодательного собрания Зверинцев, моя жена входит в совет директоров телекомпании ВГТРК «Пятый канал», а ее мать заведует кафедрой…
   – Ну и что?
   Депутат как на стену с разбегу наткнулся.
   – Как что? Мы порядочные люди, – он сделал акцент на порядочные, – наш сын учится на юридическом, он лучший на своем курсе, – Северов пихнул меня в бок, – а этот… утверждает, что наш сын наркоман.
   – Что ж, бывает.
   – Я вижу, вы тут все заодно. Я этого так не оставлю, я – депутат Законодательного…
   – И что нам теперь, во фронт встать? Ура троекратное? Диагноз очевиден. Не верите – не надо. И пугать нас тоже не надо. В больницу поедет?
   – В какую?
   – В токсикологию.
   – Еще не хватало!
   Токсиколог обернулся к своим:
   – Сделай ему налоксон, и едем отсюда.
   – Так мы свободны?
   – Валяйте.
   Двинули к выходу. В дверях Веня остановился.
   – А ведь я оказался прав, любезный.
   Нас старательно не замечали.
   – Извиниться, как я понимаю, желания нет?
   – Ну что ты, Вень! Они нас и за людей-то не держат.
   Аристократы помойные.
Черемушкин
   Лариска проставилась. Сидели в столовой, теснились, роняя пепел в жестянки. Ополовиненная северовская текила, тягучий оранжевый «Адвокат».
   – Поздравляем, Ларис. Удачи тебе и здоровья несокрушимого. Держи!
   Электрическая зубная щетка.
   – Оба-на, дай заценить!
   Включают, меняют режимы, слушают, как жужжит.
   – Вещь! Помесь вибратора с унитазным ершиком.
   – Универсальная штука. Мне, пожалуйста, пейджер с вибратором. Заказ понял, мадам. Вопрос: что во что встроить?
   – Говорят, уже холодильники стали выпускать со встроенными телевизорами, для кухни.
   – Ага, и мобильники с искусственной вагиной.
   – А чего, запросто. Помнишь, везли бойца в академию и на Фонтанке в пробке застряли? Рядом мерс, стекла тонированные, левое боковое приспущено, чел за рулем достает член, натягивает на него трубку, сует шнур в прикуриватель – и сидит, тащится. А мы-то в «форде», мы выше, нам-то как на ладони…
   – Кстати, насчет ладони… Шереметьев на инфаркт приезжает, а там дедушка: ой, кричит, помираю, скорее дайте мне в попу чего-нибудь! Шеремет ему: дадим, говорит, дедуленька, конечно дадим. И на публику: мы даем в попу, в руку и под язык…
   Накурили – не продохнуть. Разномастные кружки, гнезда шоколадных конфет, блюдца с остатками тортика. Хохот, гвалт, запотевшие стекла.
   – Окно откройте, пусть проветрится.
   – Холодно. Че, дай куртку.
   Леха сидела с Северовым. Я готов был поспорить, что утром они уйдут вместе, и в глубине души я ей даже завидовал – за несколько дней она узнает его больше, чем я за несколько месяцев.
   Сейчас она расписывала сегодняшнее столкновение с Третьяковым.
   – Смотри, Вень, он у нас карты вызовов рецензирует. Облажаешься – крышка!
   – Вот как раз там у меня все в ажуре – ни одна падла не подкопается. Вплоть до орфографии и пунктуации: кастрировать нельзя повременить.
   – Не зарекайся. Вон у нас Скво написала, с устатку: «… сбит вне зоны пешеходного перехода легковой автомобилью «газелью».
   – Ага. А Гарик: «… неоднократно вступала в половые контакты с гражданами негритянской национальности».
   – Ну, он вообще уникум был. Помнишь, как он асцит[29] родил? Приезжает на боль в животе; там ханыга во-о-от с таким животом – беременность отрицает. Грязная, вонючая, когда последние месячные, не помнит. Гарику не в кайф за живот ее трогать – ставит цирроз с асцитом и везет в Кузницу. Сдает и сидит на батарее, историю пишет. Тут к нему зав приемного выходит: иди, говорит, полюбуйся на свой асцит, женского пола. Прямо в смотровой родила. Ему потом долго прохода не давали.
   – А это его помнишь: «В правой височно-теменной области определяется впуклость костей черепа»? Гарик, блин, нет такого слова! Почему нет? Раз есть выпуклость, значит, есть впуклость, все логично.
   – А как он на маточное[30] ездил? Вернулся и сел чай пить. Входит Рахманов, он у нас тогда заведующим был, и так брезгливо, двумя пальцами, несет историю, а она вся в крови засохшей. Игорь Вадимыч, говорит, вы меня, конечно, извините, но я что-то никак не пойму, что вы с этой картой вызова делали – затыкали? Гасконец, помню, даже поперхнулся тогда…
   – Восемь-шесть, поехали. Повешение.
   – Блин, ну вам везет сегодня!
   – Не говори. Полная параша.
   – Жевку возьми.
   – Не, спасибо, у меня «полицай» есть…
Алехина
   Здесь все было ясно с первого взгляда. Обрезок ремня с надписью «Wrang…», острый как бритва нож, поблескивающая на перилах пряжка. В квартире полно ментов, а у разобранной постели растерянно стояли наспех одетые хозяева: долговязый очкарик и гибкая, как березка, синеглазая девушка. Присутствовали и герои дня – хорошо одетый молодой человек и его «случайный» спаситель. Демонстратор-суицидник и ассистент.
   Слепой бы увидел: продумали и сговорились. Он умолял, она отказала, он повесился. Верный друг полоснул ножом по ремню и позвонил в дверь.
   Вызовите скорую, тут человек повесился!
   Молодой человек полулежал на кровати. Висеть ему довелось две секунды, но он, как водится, непроизвольно описался и сейчас, расставив колени, демонстрировал окружающим свою мокрую промежность.
   Все чувствовали неловкость, но пострадавший этого не замечал. Он говорил о любви.
   Девушке было мучительно стыдно. Северов осматривал ножик. Повертел в руках, попробовал лезвие и одним движением развалил чуть ли не надвое увесистую «Из рук в руки». Выразительно глянул на суицидника. Тот осекся. Менты понимающе ухмылялись.
   Участковый пытал соучастника:
   – Вы знакомы с пострадавшим?
   – Нет.
   – Вы здесь живете?
   – Нет.
   – Тогда что вы здесь делали в первом часу ночи?
   – Шел в гости.
   – В какую квартиру?
   – А вам не все равно?
   – Вы лучше отвечайте, молодой человек.
   – А почему я должен вам отвечать? По-моему, вы не имеете права…
   А вот это зря! Мусорам про «не имеете права» лучше не говорить. Это он крупно ошибся.
   – У вас ведь нет ни сумки, ни рюкзака?
   – А какое это имеет значение?
   – Самое непосредственное. Раз у вас нет ни сумки, ни рюкзака, значит, этот нож был у вас в кармане, так? Так.
   Теперь смотрим: лезвие больше десяти сантиметров, имеется кровосток и упор для пальцев.
   Участковый саданул лезвием по бетону дверного проема и осмотрел кромку.
   – Изделие выполнено из твердой, неотпущенной стали и остро заточено. Холодное оружие. Разрешение на ношение, пожалуйста.
   – Да такие ножи в любом ларьке продаются!
   – Разрешение есть?
   – Да какое разрешение? Вам что, придраться, что ли, не к чему?
   – Так. Разрешения нет. Незаконное приобретение, хранение и ношение холодного оружия плюс публичное оскорбление сотрудника правоохранительных органов при исполнении служебных обязанностей. Проедемте с нами.
   Попал парниша.
   – Так, теперь с этим. – Участковый обратился к Северову: – Данные мы сняли, куда вы его?
   – Еще не знаю, запросить надо.
   – Я никуда не поеду.
   – Вопрос обсуждению не подлежит.
   – Я еще раз говорю: Я Н-И-К-У-Д-А НЕ П-О-Е-Д-У!
   – А хотят ли вас здесь видеть, вы не задумывались?
   – Это уже не ваше дело.
   – Ошибаетесь, мое. Уж коли вызвана скорая, то ответственность за пациента целиком и полностью ложится на меня.
   – Я скорую не вызывал.
   – Вы – нет, а ваш товарищ – да. Кстати, по предварительному сговору с вами же.
   – Не несите чушь. Я не знаю его.
   Веня ухмыльнулся.
   – Ай донт ноу хим! Истинно говорю тебе: еще не пропоет петух, как ты трижды отречешься от меня. В общем, так, драгоценный, с боем или без боя, а ехать придется. Лучше это сделать без боя. Тогда я пишу в диагнозе «демонстрация суицида» и после осмотра ЛОРа вы свободны, как ветер прерий. В противном случае мы вас пеленаем, рисуем суицидальную попытку и везем в дурку, со всеми вытекающими.
   – Вы гарантируете, что после осмотра меня отпустят?
   – Я ничего не гарантирую. Сочтут нужным оставить – останетесь. – Северов повернулся к старшему: – Капитан, нам бы сопровождающего.
   – Обратно отвезете?
   – Не вопрос!
   – Тит, съезди.
   – Я без нее не поеду. – Суицидник посмотрел на мента. – И дайте мне слово офицера, что…
   – ТЫ, ДЕШЕВКА СРАНАЯ, А НУ, ПОДНЯЛ ЖОПУ И ПУЛЕЙ В МАШИНУ! ЛЕЖИТ ТУТ ОБОССАННЫЙ, СУКА, ГОЛУБУЮ КРОВЬ КОРЧИТ! СЛОВО ОФИЦЕРА ЕМУ ДАВАЙ! ВСТАЛ! Я СКАЗАЛ!! ГОВНО!!! И ТОЛЬКО ВЯКНИ ЕЩЕ, ПАДАЛЬ, КЛИТОР ВЫРВУ!
   Все посмотрели на меня с удивлением. Юноша откинулся на постель.
   – Разговор окончен.
   – Вы опять за свое?
   – Я все сказал.
   Влюбленного заломали. Он истошно орал и, повисая на руках, выкрикивал на весь дом: «Катя! Катя!», усиливая всеобщее омерзение. Менты озверели. Его спасало только наше присутствие, он это понимал и орал, брызгаясь, еще громче. Северов резюмировал:
   – Я б такими наполнял баржи и топил в Финском заливе.
   Щелкнули наручники, чмокнуло несколько оплеух. Девчонка не выдержала:
   – Оставьте его. Я поеду.
   – Не стоит – он же только этого и добивается.
   – Я знаю. Он мне уже так надоел.
   – Так оставайтесь. Слышь, парень, не пускай ее!
   – Не надо. Не надо, Саш, я поеду. Я с ним поговорю…
   Мы курили, стоя на мозаичном полу приемника. Я, Веня, девушка Катя и мент Тит. Под ногами угадывалось выложенное при царе «SALUS AEGROTI SUPREMA LEX»[31]. Надпись пересекали дорожки следов и разводы половых тряпок. Северов ухмыльнулся:
   – Символично.
   Ромео обследовался. Добившись своего, он, лежа раненым героем, всю дорогу рассказывал Кате о своих чувствах, а узнав, что по ее просьбе едем не в дурку, повеселел и даже попытался вести задушевную беседу с ментом. Но тот за все время не произнес ни единого слова и лишь в приемнике, склонившись над зажигалкой и глянув вслед, коротко бросил:
   – Обсосок.
   Катя частила затяжками, не зная, куда девать ломкие пальцы. Скулы ее заострились, глаза потемнели, лицо осунулось.
   – Да-а, довел он тебя. Бить пробовали?
   – Некому.
   – А парень твой?
   – Его самого несколько раз отметелили. Этот подослал.
   – Что, сам не пошел?
   – Да какое тут «сам», о чем вы?
   Тит угрюмо хмыкнул.
   – Он гопоту подсылал, а сам невдалеке стоял, прятался. Потом, когда понял, что Саня не отступит, – травиться начал. Нажрется таблеток, записку напишет и звонит, прощается. Со мной, с родителями, с друзьями… Они, естественно, в скорую. Те приедут – дверь открыта. Не запирался. И таблетки подбирал неопасные. Мамаша его достала, мои меня задолбали, друзей общих всех подключил. Мы уж с Сашкой и квартиру сняли втихую, и телефоны сменили – все равно выследил. Вот, теперь новое шоу придумал – вешаться.
   – Ну, и на фига ж ты с нами поехала?
   – Я не знаю… Ничего к нему не чувствую, одно отвращение. Поговорить хотела по-хорошему.
   – Ну и как, поговорила?
   – Ни слова не дал сказать. Вон, товарищ сержант слышал.
   Товарищ сержант прикурил новую сигарету.
   – Зря ты его, доктор, в дурдом не свез. Мы б с ним в следующий раз не церемонились.
   – Черт его знает, может, и зря… дай-ка и мне одну… думаешь, будет следующий раз?
   – Да, как два пальца!
   – Знаешь, такие вещи даром не проходят, это все равно что Провидение искушать. Выберет другого напарника, а у того, скажем, зуб на него чуть ли не с детства – полюбуется на конвульсии и уйдет, насвистывая: а повиси-ка, брат, подольше!
   – Слушай, – Тит обратился ко мне, – а это не с тобой мы прошлой осенью синюшника констатировали? Тоже на ремешке вешался, попугай.
   Было такое.
   – А-а, помню-помню. Он еще на ремень ваты навертел и бинтом обернул, чтоб не давило. А вешался стоя: просто подогнул ноги, типа, если что – встану обратно.
   – И что?
   – Не встал, Кать. Осиротел город.
   Появился спасаемый.
   – Слушайте, я еще на входе хотел спросить: а что здесь на полу написано?
   – Сюда на носилках, отсюда в гробу!
   – Ха! – В голосе клиента проскальзывало недоверие.
   – Как дела? Горлышко не болит?
   – Ничего не нашли. Отпустили.
   – Ну, еще бы! Готовился, наверное, в Сеть лазал, да?
   Он уже держался свободно, с наглинкой.
   – Зря иронизируете. Вам, как доктору, это было бы познавательно, особенно про отравления: все расписано – и дозы, и комбинации… Рекомендую.
   Господи, как же она с таким жить-то могла? Веня хотел было что-то сказать, но опередил Тит:
   – Ну, ты мудак! – Его вдруг конкретно прорвало. – Ну ты, бля, чмо! Вали отсюда, чтоб я тебя здесь не видел!
   Спорить с представителем власти молодой человек не хотел. Он повернулся к Кате:
   – Пойдем? – и потом к нам: – Вы нас не подвезете?
   – Нас?
   – Да. Ко мне, на Руставели, я заплачу.
   ОН ЕЕ ДАЖЕ НЕ СПРАШИВАЕТ!!! От стыда и унижения Катя заплакала.
   – Божья роса – да, чувак?
   – Не понял.
   – Пешком дойдешь.
   Мы вышли.
   – Слышь, сержант, сядь в кабину. Вова, давай туда же, а потом в отдел, ладно? – Веня достал мобильник. – Говори номер, Кать.
   – Зачем?
   – Говори, говорю.
   – Восемь-девять-один-один, семь-семь-два, два-один-восемь-два…
   – Алло, Саша? Северов, со скорой. Катя с нами, мы едем, минут через пять будем…
   – Да зачем, не надо. Я сама…
   – Все в порядке… Да… Встречайте…

   – Ф-ф-фу-ты, ё! Сколько время?
   – Без пятнадцати три. Шесть часов продержаться…
   Остановились. Бирюк заглянул в салон.
   – Идите, смотрите – тело лежит.
   – Да твою ж мать!
   Пьянец.
   – Цел?
   – Цел. Спит, сволочь. Может, вытрезвон вызовем?
   – Ага, сейчас – помчались они к нам среди ночи, в рукава не попадая. Давай его лучше в подъезд затащим? К батарее прислоним, чтоб не замерз, а поутру сам уйдет.
   – Слушай, ну его на хер! – Это уже Тит вступил. – Мало ли, помрет он там, и нам в восемь утра труп подкинут – в самую пересменку.
   – Блин!
   – Ну, чё ты? Ты ж понимаешь…
   Северов помолчал, решая.
   – Ладно, «после судорог» ему нарисуем и в Солидарь скинем.
   Они закинули алкаша на пол, тот даже не рыпнулся.
   – У-у-у, паскуда – поубывав бы! Двигаем, Вов…
Алехина
   Утром все были слегка не в себе. Начальство отсутствовало – суббота, и на столе стояли банки с джин-тоником. Корзина в углу была заполнена ими доверху, но это не спасало ее от могучих баскетбольных бросков. Жестянки летели по навесной траектории, как снаряды из гаубицы, и со звоном приземлялись на вершине внушительной пирамиды, разваливая без того шаткое сооружение.
   – Три очка. В яблочко!
   – Дай я.
   Бросок, полет, грохот.
   – Мазила!
   – Ладно-ладно – где ты сидишь и где я. Сравнил.
   Появился Северов, уже собранный.
   – О! Ты, я вижу, времени не теряешь. Поправишься?
   – Не. Домой, спать.
   – Когда в следующий раз?
   – Через три дня.
   – Не надрываешься.
   – Так молодость же уходит. Буэна вентура, амигос!
Алехина
   Я тронула его за плечо:
   – Привет. Выходишь?
   Северов вытащил из ушей лапки наушников.
   – Что слушаешь?
   – Ю-Би сорок. Самое то после суток.
   Двери открылись. Он вышел первым и подал мне руку.
   – Тебе куда?
   – Прямо.
   – Пойдем кофе выпьем.
   – Денег нет. Аллес гемахт.
   – Я угощаю.
   – Не хочу.
   – Пойдем.
   Он внимательно посмотрел на меня:
   – Что, так серьезно?
   Я кивнула.
   – Тогда пошли ко мне. Позавтракаем, как люди. Не торопишься?
   – Нет.
   Мы шли по наледи, скользя и взметая фонтанчики талой воды. Он оттопырил локоть, и я взяла его под руку. На душе было хорошо и спокойно. Мы молчали.
   – Чуднó, правда?
   – Угу.
   – Возьмем что-нибудь?
   – Не надо, все есть. Ты творог любишь?
   – Люблю.
   Разбрызгивая грязь, пролетали маршрутки. Мы выжидали. На лицо оседала противная влага.
   – О, «окно». Бежим?
   В подъезде было тепло и сухо. Когда мы зашли, под лестницей завозилось и из-под нее выползли две собаки. Одна рыжая и суетливая, другая угольно-черная, мрачная, непрошибаемая. Рыжая егозила, черный же молча ткнулся Вене в ладонь и вопросительно посмотрел вверх. Северов вытащил пакет с обрезью и разделил между ними. Псы зачавкали.
   – Твои?
   – Общие. Это – Базука, а этот, черный, Маузер.
   – Давно они тут?
   – Года два где-то. Зимой появились, щенками. Холодно было, жалко. Домой, правда, никто не взял, а так – пустили. Половики постелили, миски поставили. Как подросли, ошейники им купили.
   – А кормит кто?
   – По очереди.
   Мы поднимались. Стены закатаны светло-зеленым, потолок – свежей известкой, а огромные, до потолка, рамы выкрашены белой краской. Лампы закрыты плафонами, перила – гладкими деревянными планками.
   – Только цветов не хватает.
   – На зиму убираем – мерзнут.
   – С ума сойти! У нас, помню, на станции Че с Паком хотели сортир облагородить – так никто не скинулся, а тут целый подъезд…
   – Ну, у нас тоже не все гладко шло. Была пара уродов – харкали, бычки кидали, счетчики повадились свинчивать. Мы их предупредили разок, а потом пришли и отметелили всем подъездом. Каждый по разу сунул – в момент исправились.
   – Сурово.
   – Зато эффективно. Пришли.
   Он жил на четвертом. Деревянная дверь, один замок.
   – Входи.
   Маленькая прихожая, высокое, в рост, зеркало. Напротив двери фотография в рамке – узкоглазая девочка заразительно улыбается в объектив. На стенах проклеенные прозрачным скотчем карты и яркие красно-белые флаги в звездах и полумесяцах.
   – Ну, блин, ваще-е! Откуда?
   – Этот – из Турции, а тот из Туниса.
   Прикрученная к стене панель с крючками: пуховая жилетка с буквами WWF, теплая клетчатая рубаха, зимняя куртка с карманом, словно у кенгуру. Ящик для обуви, треугольный столик в углу. Ключи, спички, перчатки, мелочь. Пачка квитанций, зажатая канцелярской клипсой.
   И чисто. Тепло и чисто, как в подъезде.
   – Проходи, обнюхивайся; я скоро.
   – А ты куда?
   – На кухню, завтрак готовить.
   – Можно в ванную?
   – Валяй. Чистые полотенца там.
   – Можно я душ приму?
   Он поднял бровь.
   – Сильно! Принимай.
   Совмещенный санузел. Все в кафеле, убогая сидячая ванна заменена простой душевой кабиной с прозрачной, усеянной морскими звездами занавеской. Рядом стеллаж: наверху полотенца, внизу корзина для барахла. Ярчайший свет, стиральная машина в углу.
   – Держи.
   Он просунул в дверь выцветшую ковбойку и через секунду уже гремел посудой на кухне.
   Блестящие краны, ласковая вода. Я долго стояла под душем, сдерживая нетерпение, наслаждаясь предвкушением нового, ни на что не похожего…

   Он пробарабанил в дверь.
   – У тебя там еще жабры не выросли? Выходи, кушать подано…

   На столе стоял завтрак. Яичница с жареными сосисками, творог, кофе.
   – Ух ты! Америка. Каждый день так завтракаешь?
   – Только после работы. А так, обычно, овсянка, яйцо, жареный хлеб…
   – У тебя так кайфово. Особенно в ванной.
   – А то! Сам делал. Каждую плитку помню, как кум Тыква кирпичи. А этот… этот я купил на те деньги, что скопил на курицу к празднику…
   – А мебель? Тоже сам?
   – Ну. ДСП, полсотни шурупов и самоклейка.
   В кухне светло и не тесно. До всего можно дотянуться не сходя с места. Мягкий свет, фотки на стенах.
   – Твои?
   Он кивнул и отхлебнул кофе.
   – Передай печенье.
   – Если б не я, наверное, сразу в постель завалился?
   – Не. Сначала поесть, затем в душ и только потом спать. Как проснешься – еще раз в душ, и три дня как белый человек.
   – Хорошо тебе. Многие после суток вообще не ложатся – семья, обед, уборка или на вторую работу надо, а с утра снова на смену.
   – Ну и зря. Не приведи господь, оторвет ноги по самый член – о чем тогда вспоминать? О битой пьяни? О немытых бабах с опрелостями под грудями?
   – Бррр.
   – Знал я одну тетку – тридцать лет на одной станции отработала. Вышла на пенсию, встречаю ее через год: что, спрашиваю, Инн Санна, скучаете по скорой? А она: Веня, я ее ненавижу! Я сама у себя жизнь украла – такое ощущение, что все эти годы в коме была.
   – А если другого ничего не умеешь?
   – Это только так кажется. Посиди, подумай, мечты свои вспомни.
   – Мечтой сыт не будешь, все равно на что-то жить надо.
   – Ларис, крыша есть, тепло подводят, одежды навалом, в кране вода горячая, в магазине еда готовая – ни сеять не надо, ни жать, ни скотину откармливать. Знай, чего хочешь, делай это и будь счастлив.
   Он потянулся.
   – Ладно, осваивайся. Я в душ…

   Окна выходили на восток и на юг. На уровне подоконника качались верхушки деревьев. Балкон застеклен, балконная дверь распахнута, в комнате светло и просторно. Легкая тахта – простыня растянута квартетом хирургических «цапок», – и стеллажи от пола до потолка. Книги, кассеты, компакты. По обе стороны от окна, в углах, треугольные столики – на одном компьютер, на другом усилитель.
   Обои под мешковину. У торцевой стены два узких, полметра шириной, шкафа: ковбойки, свитера, джинсы. Штаны с набедренными карманами. В другом – комплекты белья и два чистых, пахнущих порошком, спальных мешка. На стенах фотографии в рамках, промеж стеллажей две гитары.
   И повсюду висели «мелодии ветра». По комнате гулял легкий сквозняк, и они непрерывно позвякивали. Вместо люстры свисала «мелодия» в метр длиной, а комнату освещали светильники на прищепках, дававшие мягкий и рассеянный свет.
   Я тронула большую «мелодию». Звук был потрясающий.
   И ни телевизора, ни видео, ни даже радио. Первый раз в жизни я оказалась в доме, где нет телика. Даже у самых пропитых люмпенов, спящих на драных матрасах без простыней и на подушках без наволочек, непременно имелись телевизор и видик. Северов обходился без них. Он даже без магнитофона обходился – просто плеер, воткнутый в усилитель. И горы компактов. Я взяла один, на нем было написано «Макс». Нажала power, вставила диск…
   Шум электронного ветра, гитарные переборы:
Мягкий свет[32]
Отразился от воды.
Желтый лист
Спрятал все твои следы.
Слабый звук,
Что разносится в тиши, —
То прибой
Или плач моей души…

   Мелодия накатывала, обняв душу, нашептывая что-то ласковое, гладила, успокаивая…
О тебе
Птицы соберутся в клин.
О тебе
Мне напомнит сизый дым.
Пустота,
Только мокрые глаза.
Это дождь
И последняя гроза…

   Ветер раскачивал город и барабанил дождем в стекла. Колокольчики звякали: тинь-тинь-тинь. Я стояла и слушала. Макс. Наверное, приятель, иначе бы он написал по-другому.
Скоро снег
Чистотой наполнит мир.
Я вернусь
В туфлях стоптанных до дыр.
И никто
Мне не сможет помешать
Просто жить
И надеяться и ждать
Лишь тебя…

   Он обнял меня сзади.
   – Нравится?
   – Да. Это кто?
   – Так, корефан один.
   – Это он сам написал?
   – Сам.
   – Про меня песня. Знаешь, я вчера как увидела, сразу поняла – ты!
   И тут мы наконец-то поцеловались…
За окном поет пурга
О тебе,
За окном лежат снега.
Пустота,
Потолок и три стены.
Мир опять
В ожидании весны…

   Плеер был запрограммирован на повтор. Я не слышала ничего, а сейчас включилась опять. Веня сонно потянулся ко мне и, зарывшись в подушку, затих.
   – Ты спишь?
   Он не ответил.
   Спать не хотелось. В груди жгло и ворочалось, словно устраивалось поудобнее и никак не могло устроиться.
   Он уйдет!
   Я привернула громкость. На стеллажах выстроились картонные фотоальбомы. Я потянула один.

   Мосты, каналы, аккуратные домики. Яркие краски цветочных рынков. Конопля в кадках. Обкуренный Северов с потусторонним взглядом. Он же, с гитарой, играет в дуэте с белокурым и тощим хиппи с губной гармошкой – оба изогнулись как луки, не замечая стоящих вокруг туристов…

   Париж. Триумфальная арка. Художники с мольбертами. Большая белая церковь. Дядьки, продающие книжки на набережной. Парк. Северов и льноволосая девчонка: положив головы на плечи друг другу, спят в спальниках на газоне…
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →