Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

С 1990 года процент людей в Китае, проживающих в нищете, упал с 85 до 15.

Еще   [X]

 0 

Легенда о родоначальнике Фарцовки Фиме Бляйшице (Веллер Михаил)

Год издания: 2008

Цена: 19.9 руб.

Об авторе: Михаил Иосифович Веллер (20 мая 1948, Каменец-Подольский, Украинская ССР) - русский писатель, член Российского ПЕН-Центра, лауреат ряда литературных премий. Пишет на русском языке, живёт в Эстонии. Детство провел в Сибири. В 1972г. окончил филологический факультет Ленинградского университета. Работал… еще…



С книгой «Легенда о родоначальнике Фарцовки Фиме Бляйшице» также читают:

Предпросмотр книги «Легенда о родоначальнике Фарцовки Фиме Бляйшице»

Легенда о родоначальнике Фарцовки Фиме Бляйшице


Михаил Веллер Легенда о родоначальнике фарцовки Фиме Бляйшице

1. Интеллигентик

   В одна тысяча девятьсот пятьдесят третьем годе, как известно, Вождь народов и племен решил устроить евреям поголовно землю обетованную на Дальнем Востоке, и сорока лет ему для этой акции уж никак не требовалось. И составлялись уже по домоуправлениям списки, и ушлые начальницы паспортных столов уже намечали нужным людям будущие освободиться квартиры, и сердобольные соседи в коммуналках делили втихаря еврейскую мебелишку, которую те с собой уволочь не смогут, и громыхал по городу Питеру трамвай с самодельным по красному боку лозунгом «Русский, бери хворостину, гони жида в Палестину». И евреям, естественно, все это весьма действовало на нервы и заставляло лишний раз задуматься о превратностях судьбы, скоротечности земного бытия и смысле жизни.
   В двадцать два года людям вообще свойственно задумываться о смысле жизни. Студент Кораблестроительного института, Ефим Бляйшиц писал диплом и отстраненно, как не о себе, соображал, удастся ли ему вообще закончить институт – может быть, заочно? – и как насчет работы кораблестроителя в Приморье. Амур, Тихий океан… да ничего, жить можно. Жил он, кстати, на Восьмой линии Васильевского острова, в комнатушке со старенькой мамой. Мама, как и полагается маме, в силу возраста, опыта и материнской любви, смотрела на развертывающуюся перспективу более мрачно и безнадежно, чем сын, и плакала в его отсутствие. Друг же друга они убеждали, что все к лучшему, жить и вправду лучше среди своего народа, и в Биробиджане, слава Богу, никто их уже не сможет обижать по пятому пункту; а может, все и обойдется.
   Пребывать в этом обреченно-подвешенном состоянии было неуютно, особенно если ты маленький, черненький, очкастенький и картавишь: и паспорт не нужно показывать, чтоб нарваться по морде. Фима нарвался тоже раз вечером в метро, несколько крепких подвыпивших ребятишек споро накидали ему по ушам, выдав характеристики проклятому еврейскому племени, и, обгаженный с ног до головы и насквозь, на темном тротуаре подле урны он подобрал окурок подлиннее и, не решаясь ни у кого попросить прикурить, выглотал колючий дым ночью в сортире; кривая карусель в голове несла проклятия и клятвы. Мама проснулась беззвучно, почувствовала запах табака и ничего не сказала.
   Будучи человеком действия, назавтра Фима совершил два поступка: купил пачку папирос «Север», бывший «Норд», и пошел записываться в институтскую секцию бокса.
   – Куришь? – спросил тренер, перемалывая звуки стальными зубами.
   – Нет, – ответил Фима. – Случайность.
   – Сколько лет?
   – Двадцать два.
   – Стар, – с неким издевательским сочувствием отказал тренер, хотя для прихода в бокс Фима и верно был безусловно стар.
   – Хоть немного, – с интеллигентской нетвердостью попросил Фима.
   – Мест все равно нет, – сказал тренер и брезгливо усмехнулся глазами в безбровых шрамоватых складках. – Но попробовать… Саша! поди сюда. Покажи новичку бокс. Понял? Только смотри, не очень, – сказал им вслед не то, что слышалось в голосе.
   – Раздевайся, – сказал Саша и кинул Фиме перчатки.
   Стыдясь мятых трусов и бело-голубой своей щуплости, Фима пролез за ним под канат на ринг, где вальсировал десяток институтских боксеров, и был избит с ошеломляющей скоростью и деревянной, неживой жесткой силой, от заключительного удара в печень весь воздух из него вышел с тонким свистом.
   – Вставай, вставай, – приказал спокойно тренер, – иди умойся.
   – Удар совсем не держит, – якобы оправдываясь, пояснил Саша.
   – Иди работай дальше, – сказал ему тренер. И Фиме, растирающему до локтя кровь из носу: – Сам видишь, не твое. – Неприязненно: – Покалечат, потом отвечай за тебя.
   Очки сидели на лице как-то странно, на улице он старался прятать в сторону лицо, дома в зеркало увидел, что его тонкий ястребиный носик налился сизой мякотью и прилег к щеке.
   – На тренировке был, – пояснил он матери, и больше расспросов не возникало.
   Нос так и остался кривоватым, что довершило Фимин иудейский облик до полукарикатурного, «мечта антисемита».
   В портфеле же он стал носить с тех пор молоток, поклявшись при надобности пустить его в ход; что, к счастью, не потребовалось.
   Тем временем соседки на кухне травили мать тихо и въедливо, как мышь; об этом сын с матерью тоже, по молчаливому и обоим ясному уговору, не разговаривали.
   Это неверно, когда думают, что евреям так уж всю историю и не везет. Потому что смерть Сталина в марте 53 была замечательным везением, вопрос о переселении отпал, врачи-убийцы как бы вместе со всей нацией были реабилитированы, и по утрам соседи на кухне стали здороваться и даже обращаться со всяким мелким коммунальным сотрудничеством. И Фима благополучно получил диплом и был распределен на завод с окладом восемьсот рублей.
   Но так и оставался, разумеется, маленьким затурканным евреем.

2. Открытие

   Пиджаки они носили короткие, а брюки – легендарно узкие. Рубашки пестрые, а туфли – на толстой подошве. И стриглись под французскую польку, оставляя спереди кок; а лучших мужских парикмахерских было две: одна – в «Астории», а другая – на Желябова, рядом с Невским.
   В милиции им норовили – обычно не сами милиционеры, а патриотичные народные дружинники – брюки распарывать, а коки состригать, о чем составлять акт и направлять его в деканат или на работу. Пресса рассматривала одевающихся так молодых людей как агентов ползучего империализма:
Иностранцы? Иностранки?
Нет! От пяток до бровей —
это местные поганки,
доморощенный Бродвей!

   Затем прошел исторический XX Съезд Партии, была объявлена оттепель и чуть ли не свобода, и страху в жизни стало куда поменьше, а надежд и оптимизма куда побольше.
   А еще через год состоялся впервые в Союзе Международный фестиваль молодежи и студентов, наперли толпы молодых со всего мира, и после этого (мы отслеживаем сейчас только одно из следствий, которое и вплетено нитью в нашу историю) стиляг стало хоть пруд пруди: представители прогрессивной молодежи западных, южных и восточных стран покидали гостеприимную Советскую Россию в туфлях на босу ногу, запахивая пиджачки на голых, без рубашек, грудях: гардероб оставался на память о дружбе и взаимопонимании их московским и ленинградским приятелям.
   Стукачей участвовало в празднестве уж не меньше, чем иностранцев, и дружили только самые безоглядные и храбрые, – кроме специально выделенных для дружбы, разумеется, и проинструктированных, как именно надо дружить.
   Фиму с его рожей никто дружить не уполномачивал; он и не дружил – опасался: дурак, что ли. Но глядя, как переходят на тела земляков шикарные и тонные шмотки, все крутил он и обдумывал одну нехитрую мыслишку.
   Он эту мыслишку не один, уж надо полагать, обдумывал, но именно он, похоже, подошел к ней первый со всей еврейской глубиной и основательностью. Потому что на второй день фестиваля сообщил маме, что ему надо поговорить с хорошим старым адвокатом, какой, вроде, был среди ее знакомых.
   – Что случилось? – испугалась мама.
   – Ничего не случилось, – твердо заверил Фима.
   – Так зачем тебе адвокат? – побледнела мама.
   – Чтоб и впредь никогда ничего не случилось, – твердо заверил сын.
   Адвокат, разумеется, тоже был еврей, и принимал Фиму в такой же комнатушке коммуналки. Фима развязал испеченный мамой пирог, размял папиросу и посмотрел на адвоката.
   – Розочка, сходи в булочную, – попросил адвокат жену.
   – Так какие же у вас неприятности? – спросил он. – Слушаю.
   – Слушайте внимательно, – сказал Фима, – и если можно, тут же забывайте. Никаких неприятностей нет и быть никогда не должно. Может ли иностранец подарить мне галстук?
   – За красивые глаза? – поинтересовался адвокат.
   – В знак дружбы, – серьезно сказал Фима.
   – У вас есть друг-иностранец? Кто? Где вы его взяли – на улице?
   – На улице, – сказал Фима.
   – И каким образом?
   – Он спросил, как пройти к памятнику Ленину у Финляндского вокзала.
   – И что же?
   – Я его проводил к святыне нашего города и рассказал о приезде Ленина в апреле 17 года.
   Адвокат укусил пирог, с удовольствием пожевал, запил чаем и посмотрел на Фиму.
   – Он снял галстук прямо с шеи? – спросил он.
   – Я долго отказывался, но он обиделся, а я не хочу, чтобы иностранцы обижались на ленинградцев, – ответил Фима.
   Адвокат кивнул.
   – Хорошо, – сказал он. – Иностранец может подарить вам галстук.
   – Я так и думал, – сказал Фима. – А рубашку он тоже может мне подарить?
   – Он тоже снял ее с себя под памятником Ленину?
   – Нет. Он попросил проводить его обратно до гостиницы.
   – Он боялся заблудиться?
   – Совершенно верно.
   Адвокат подумал.
   – А на каком языке вы говорили? – торжествующе выкрикнул он.
   – На английском, – слегка удивился Фима.
   – А откуда это вы знаете английский?!
   – Как откуда? – еще больше удивился Фима. – Я учил его восемь лет: шесть в школе и два в институте. Я советский инженер с высшим образованием. Советское образование – лучшее в мире! Я был отличником.
   – Да, – согласился адвокат, – это правда… Советское образование – лучшее в мире.
   – Еще он подарил мне пиджак и туфли, – добавил Фима.
   – За что?! – поразился адвокат.
   – А я подарил ему свой пиджак и свои туфли.
   – Зачем?!
   – Ему нравятся наши товары.
   – Так почему он не купил?!
   – У него кончились деньги.
   – Почему кончились?
   – Он был накануне в ресторане.
   – В каком? – быстро воткнулся вопрос.
   – На «Крыше» в «Европейской», – так же быстро последовал ответ.
   – А больше денег у него не было?
   – Я должен был попросить его показать мне бумажник? или счет в банке?
   Адвокат доел кусок и облизал пальцы.
   – Хорошо, молодой человек, – одобрительно признал он. – Он может подарить вам галстук, рубашку, пиджак и туфли.
   – Носки и плащ, – добавил Фима. – Он сказал, что жена купила ему носки не того размера, а плащ дал мне надеть, потому что пошел дождь; дома я выгладил его и хотел вернуть, но он уже уехал.
   – Что еще? – спросил адвокат.
   – Две пары чулок и французское белье для моей мамы.
   – Зайдите в субботу, – сказал адвокат. – Я должен изучить этот вопрос так, чтоб не было сомнений.
   – Да, – согласился Фима, – сомнений быть не должно. Но не в субботу, а завтра. Время дорого.
   – Молодой человек, – сказал адвокат.
   – Дружба дружбой, а служба службой, – сказал тогда Фима. – Вы даете мне эту консультацию и получаете гонорар по высшей ставке. Ставку назовете сами.
   Адвокат сдвинул очки на лоб. Фима вынул из кошелька полученную вчера зарплату и положил на стол. На ближайшие две недели они с мамой оставались с сорока копейками.
   – Хорошо, – сказал адвокат. – Завтра в шесть.
   – Подарки являются моей собственностью?
   – Безусловно.
   – Я могу их выкинуть?
   – В первую же урну.
   – Могу подарить?
   – Первому встречному.
   – Могу продать?
   – Ага… Вероятно.
   – Что значит – вероятно? Это мои вещи или нет?
   – Вас интересуют статьи о спекуляции?
   – А где вы тут видите спекуляцию?
   Адвокат закурил Фимину папиросу и улыбнулся вошедшей с сеткой жене.
   – Идишекопф, – ласково сказал он, кивая на Фиму. – Мать этого мальчика не умрет от нищеты.

   Вот так в городе Ленинграде летом пятьдесят седьмого года в голове молодого и нормально задавленного жизнью восьмисотрублевого инженера и вполне типичного еврея Фимы Бляйшица родилась гениальная идея фарцовки.
   Название это родилось позднее, и не у него, но название его мало заботило, потому что Фима был нормальным советским материалистом и прекрасно знал, что было бы дело, а название ему всегда найдется.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →