Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Барбара на латыни означает «чужестранная женщина».

Еще   [X]

 0 

Сердечная терапия (Иванцова Мила)

Дожив до тридцати лет, Яна открывает для себя, что она не такая, как все. Казалось бы, она просто умеет слушать, а сама оглянуться не успевает, как чуланчик, где она учит рукоделию, превращается в исповедальню. В этом уютном уголке и встретятся две женщины: у одной из них есть муж – и это ее головная боль, а у другой нет… Но что, если они поменяются ролями? Это будет Янино вмешательство или перст судьбы?

Год издания: 2012

Цена: 130 руб.



С книгой «Сердечная терапия» также читают:

Предпросмотр книги «Сердечная терапия»

Сердечная терапия

   Дожив до тридцати лет, Яна открывает для себя, что она не такая, как все. Казалось бы, она просто умеет слушать, а сама оглянуться не успевает, как чуланчик, где она учит рукоделию, превращается в исповедальню. В этом уютном уголке и встретятся две женщины: у одной из них есть муж – и это ее головная боль, а у другой нет… Но что, если они поменяются ролями? Это будет Янино вмешательство или перст судьбы?


Мила Иванцова Сердечная терапия

   Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2012

   © Иванцова Л., 2012
   © DepositPhotos.com / Yuri Arcurs / PRUDENCIO ALVAREZ CARBALLO, обложка, 2012
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2012
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2012

   ISBN 978-966-14-4375-3 (fb2)

   Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства
   Электронная версия создана по изданию:

   Иванцова М.
   И23 Сердечная терапия: роман / Мила Иванцова. – Харьков: Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»; Белгород: ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», 2012. – 288 с.
   ISBN 978-966-14-3845-2 (Украина)
   ISBN 978-5-9910-2051-0 (Россия)

   Дожив до тридцати лет, Яна открывает для себя, что она не такая, как все. Казалось бы, она просто умеет слушать, а сама оглянуться не успевает, как чуланчик, где она учит рукоделию, превращается в исповедальню. В этом уютном уголке и встретятся две женщины: у одной из них есть муж – и это ее головная боль, а у другой нет… Но что, если они поменяются ролями? Это будет Янино вмешательство или перст судьбы?

   УДК 821.161.2
   ББК 84.4УКР-РОС

1

   Как только серебристая «тойота» остановилась в осенних сумерках перед светофором, от двойной разделительной полосы к дверце водителя бросилась пара – девушка с микрофоном и высокий парень с камерой на плече. Девушка постучала пальцами в окно и улыбнулась водителю. Стекло медленно поползло вниз, открыв в рамке окна женское лицо. Под светом фонарей оно казалось усталым и немного удивленным. Парень с камерой подошел ближе.
   – Скажите, что такое счастье? По вашему мнению, конечно, – звонко произнесла девушка, сунула микрофон в окно и замерла.
   Она стояла, наклонившись к респонденту, улыбалась скорее искренне, чем вынужденно-киношно, и ждала ответа. Женщина за рулем, словно не услышав вопроса, рассматривала юную пару, но, казалось, думала о своем.
   – Так что вы понимаете под словом «счастье»? – нетерпеливо переспросила девушка, удивленная такой длинной паузой.
   Светофор перемигнул, сзади нетерпеливо фафакнул автомобиль. Девушка вздрогнула, отдернула руку с микрофоном, выпрямилась. Стекло плавно поползло вверх, но вдруг остановилось.
   – Сколько вам лет? – прозвучал из салона усталый женский голос.
   Девушка пожала плечами:
   – Двадцать один, а что? – Она оглянулась на оператора, тот продолжал снимать.
   – Вот это оно и есть – СЧАСТЬЕ. Счастье – это быть молодым…
   Окно закрылось, «тойота» тронулась с места.
   – Жека, ну, нормально, а?! – развела руками девушка, отходя вслед за оператором к двойной разделительной полосе.
   – Нармальна, Женька! Снято! – засмеялся оператор, снял с плеча камеру, посмотрел на часы. – Все, нечего здесь мерзнуть, завтра завеемся в какой-нибудь супермаркет, где тепло, светло, народ бродит расслабленный, там и поснимаем. Поехали ко мне греться, а?

2

   Яна смотрела в окно, держа обеими руками керамическую кружку с горячим чаем. Тепло согревало пальцы и, казалось, расходилось по всему телу. Где же она перемерзла? Теперь было больно глотать, ее тело просилось домой, под горячий душ, затем в мягкую пижаму, шерстяные носки и под теплое одеяло. Но она, отпустив своих кружковцев, должна была дождаться посетительницы.

   К тридцати годам у Яны был диплом учителя труда и черчения и некоторый опыт работы в школе, которая разочаровала ее большей ориентированностью на отчеты и другую формальную бюрократию, чем на развитие действительно творческих способностей учащихся. По натуре не революционер, она не пыталась что-то изменить в системе, а при первой же возможности пошла другим путем – бросила школу и зарегистрировалась в налоговой как частный предприниматель. Приятельница, которая работала тогда в детском саду старшим методистом, составила ей протекцию в аренде свободного кабинета, и Яна обосновалась в конце коридора в комнате с кладовой. После обеда она проводила там занятия с теми, кто хотел научиться росписи по дереву или плетению разных изделий из бисера, кожи, разноцветных нитей, валянию из цветной шерсти – что сама умела, тому и учила. Кружковцы платили какие-то деньги за науку, а реализатор на Андреевском спуске продавала ее авторские работы, зарабатывая и себе, и Яне свежую копейку.
   Но кроме умелых рук, терпения и хорошего вкуса у Яны был еще какой-то странный, непонятный дар. Она и сама не знала, появился он с течением жизни или, может, был в ней всегда, но дремал до поры. Яна умела, как говорила ее приятельница, «выровнять» человека в состоянии жизненной растерянности, депрессии, в тот период, когда руки опускаются и жить не хочется. Собственно, она сначала и не знала, что это умеет. Заметила только, что одна за другой начали приходить «поговорить» не только встревоженные знакомые, но и знакомые знакомых, совершенно чужие люди. Хотя им, похоже, было даже легче открыться постороннему человеку, как попутчику в ночном поезде, которого ты, сойдя на своей станции, больше никогда не увидишь.
   Когда визиты посетителей (в большинстве своем – женщин) стали не случайными, а регулярными, Яна даже испугалась: кто она такая, чтобы люди приходили, как на исповедь, в надежде на какую-то помощь и совет от нее? Разве ее собственного опыта хватало, чтобы подняться над чужими ситуациями и их судить? И почему посетителям становится легче после общения с ней? Как это у нее получается? Вопросов было много, ответов мало. Но женщины шли, и отказать, даже когда хотелось, Яна не могла, потому что, упаси Боже, вдруг кто-то из них в своей безысходности после ее отказа бросится на рельсы метрополитена или с балкона? Как тогда жить? И уже редко бывала неделя, чтобы никто не пришел поговорить – то ли впервые, то ли для продолжения беседы. Яна уже назначала время, приходилось вести график и лимитировать «прием», чтоб и кружковцев своих не растерять. Ведь и рукоделье – тоже своего рода профилактика, которая не допустит нервного срыва в случае чего, потому что хобби, считала она, – это как дырочка в пароварке, через которую выходит пар при превышении критического давления в душе.
   Уж это она знала наверняка. Пять лет назад, после неожиданной и циничной измены и ухода мужа, она, ко всему, еще и потеряла ребенка. Пожалуй, лишь то, что Яна умела творить руками, удержало ее на краю пропасти. Иногда она думала, что именно после этого, медленно, собственноручно выбравшись из липкого недоверия к людям вообще и к мужчинам в частности, отлежавшись и отревевшись во впадине синусоиды, называемой жизненным путем, она расставила точки над «i» и каким-то образом переродилась. А может, именно после этого и явился ее удивительный дар слушать и незаметно вытягивать из такой же ямы других. Она не знала, как это работает, но это было. Приятельница назвала ее дар «какая-то терапия».
   Считать себя психологом, психотерапевтом Яна не осмеливалась, да и не хотела. Какой из нее психолог? Этому долго учатся, читают множество умных книг, перенимают чужой опыт, практикуются с наставниками, имеют на стенах дипломы в рамках и официальное право слушать и помогать. На визит к ней, бездипломной, могла решиться только женщина, которой уже не важно, кто и что будет с ней делать – хоть «бабка», которая станет выкатывать яйцом и шептать молитвы, хоть гадалка, которая раскинет карты и даст надежду, хоть какой-то шаман, который примется бить в бубен над ее головой, выравнивая ритм измученного сердца, – кто угодно, лишь бы выветрились из головы дурные мысли, что жизнь зашла в тупик, а из сердца вылезли бы колючки, которые мучают болью днем и ночью.
   Когда-то, подумав о «бабке», Яна вспомнила, что ее покойная бабушка между делом рассказывала о своей матери, которая «что-то умела». Но разве молодежь к такому прислушивается? Вот и ушла бабушка за горизонт, так толком всего и не рассказав. Теперь-то можно, а раньше старались поменьше говорить об этом.

   Яна смотрела в окно, погрузившись в свои мысли, как вдруг ее внимание привлекла полоска света от фар – вынырнула из-за угла многоэтажного дома и будто разрезала темный двор детского сада. Легковой автомобиль остановился за забором, метрах в двадцати от окна, в которое смотрела Яна. Фары выключились, но осветился салон машины. Женщина, сидевшая за рулем, достала из сумочки помаду и подкрасила губы. Затем свет погас, женщина вышла, блеснули фары – включилась сигнализация. Яна не очень разбиралась в марках автомобилей, но это явно были не «Жигули». Не к ней ли приехала гостья, звонившая с подачи благодарной бывшей «пациентки»? Но женщина все стояла возле машины. Сверкнул огонек зажигалки, затлела сигарета. Яна шмыгнула носом и посмотрела на часы – было пять минут восьмого. Дама, вышедшая из машины, не слишком походила на отчаявшегося человека. Тот, кто нуждается в помощи, вероятно, бежал бы сюда без опозданий. Конечно, если бы надеялся, что здесь ему чем-то помогут.
   Яна пожала плечами, снова подумала о горячем душе и теплом одеяле, но решила подождать еще минут десять, а потом с чистой совестью идти домой. За окном огонек окурка описал дугу и погас на земле. Женский силуэт в светлом пальто медленно двинулся к калитке в заборе детского сада. Яна устало вздохнула. Через пару минут в дверь кабинета постучали.
   Все же это была она, новая посетительница. Скептически поджав губы и не скрывая удивления, она рассматривала с порога скромный интерьер кабинета «психотерапевта» и саму хозяйку этой необычной творческой мастерской.
   – Чай будете? – спросила Яна вместо приветствия.
   Собственно, дама тоже не поздоровалась и не представилась. Она смотрела свысока и выглядела очень уставшей, но при этом была хорошо одета, причесана и накрашена.
   – Вы – Яна? – спросила она, снимая кожаные перчатки.
   – Да. Как обращаться к вам?
   Дама на мгновение задумалась, поправила волосы и сказала:
   – Антонина. Отчество не обязательно. Мы долго жили за границей, я так привыкла.
   Яна кивнула, встала, включила чайник на соседнем столе, показала рукой на вешалку у двери:
   – Можете повесить пальто, у нас не холодно.
   Посетительница сняла светлое кашемировое пальто с пушистым меховым воротником и осталась в шоколадного цвета брючном костюме. Еще раз огляделась вокруг, и внимание привлекла выставка плетеных браслетов на стене. Она на секунду задержалась взглядом на разноцветных изделиях, попыталась повесить пальто на крючок, но промахнулась, пальто упало на пол, в кармане приглушенно звякнули ключи. Это не вызвало у дамы никаких эмоций, она, словно во сне, посмотрела на пальто, наклонив голову, пожала плечами, присела возле него и снизу оглянулась на Яну, которая молча наблюдала за этой сценой.
   – Вы думаете, наш разговор может что-то изменить в моей жизни?
   – Кто знает? – отозвалась Яна.
   Антонина взяла пальто, встала и повесила его на крючок.
   – Вера Павловна вас хвалила. Но я не думала, что вы… что вы такая молодая.
   – А если бы я была старая, вам было бы приятнее? – улыбнулась Яна.
   Посетительница хмыкнула, тоже улыбнулась, тряхнула головой, махнула рукой и сказала:
   – А кофе у вас нет?
   – Есть. Растворимый. Но чай лучше.
   – Ну, тогда давайте чай. Курить можно? – И она, не дождавшись ответа, достала из кармана пальто сигареты и зажигалку.
   – Ну, если без этого никак, – снова улыбнулась Яна, – но придется открыть форточку.
   – Придется открыть форточку, – эхом отозвалась Антонина.

   Минут пять спустя Яна уже понимала, в чем ее проблема, но женщина пришла не для того, чтобы кратко обрисовать свою ситуацию. Она говорила и говорила, улетая воспоминаниями в прошлое, в свою молодость, где были у нее разные поклонники и даже роман с перспективным кавказцем, а в итоге она выбрала его… Правда, на вопрос «почему?» до сих пор не могла найти ответ. Может, потому что именно им могла крутить, как хотела. Ее избранник готов был сделать для нее все, только шевельни пальцем, он был счастлив уже тем, что его предпочли другим. А она принимала такое внимание и преданность как должное и удивлялась отсутствию у мужа типично мужских амбиций. Но время идет, и люди меняются. Родился сын, муж упорно преодолевал ступеньку за ступенькой в научной карьере, завоевывая научные степени и звания, а она разрывалась между ребенком, работой инженером и подработками, так как советских «научных» мужа для молодой семьи было мало, а помощи извне ждать не приходилось.
   Через некоторое время Антонина задушила окурок в самодельной керамической пепельнице и, залпом допив остывший чай, вернулась в сегодняшний день и взялась проклинать сайт одноклассников в Интернете, где, с ее слов, «процветает блуд» и где ее муж, теперь в совершенно иных чинах, степенях, достатке и с новым самоощущением, в минуты релакса искал своих старых школьных и институтских приятелей и бывших коллег, которые разлетелись по миру и тоже «из старческой сентиментальности» бродили по этому сайту в поисках «таких же старых придурков», чтобы похвастаться достижениями и вспомнить времена молодецкой удали.
   Вот именно там, по словам Антонины, и отыскал ее Игорь свою «старую тумбочку» – первую школьную любовь. Он даже сам сгоряча поделился с женой этой находкой:
   – Тоня! Нет, ну представь себе, сколько наших тут нашлось! И даже Соня Тютюнникова! Если бы ты знала, как я когда-то был в нее влюблен!
   Антонина из-за спины мужа посмотрела на монитор и увидела фото хорошенькой кудрявой девушки в школьной форме, в белом накрахмаленном фартуке, с двумя тяжелыми темными косами и тугими сытыми щечками.
   – Отличница, наверное. Хотя в глазах черти водятся, – отметила Антонина, вспомнив, что и у нее была такая форма, и косы были не хуже, разве что волосы не кудрявые. – Но нос тяжеловат, – не удержалась она от чисто женского «комплимента», чтобы мужчина не слишком идеализировал это ретро.
   Сначала ничего не шевельнулось в сердце Антонины – какой уж там риск, ведь столько лет прошло! К тому же Соня до сих пор жила во Львове, а они уже давным-давно перебрались в Киев. Но через некоторое время женщина почувствовала неладное. Муж, как и раньше, работал, читал лекции, писал научные статьи, но стал каким-то другим. Порой мечтательное выражение неуместно проплывало по его лицу, иногда он задумывался и не слышал, как Антонина обращается к нему, а временами становился раздражительным и неожиданно упрекал, что она его не любит…
   К тому же Антонина заметила, что не раз, когда она заходила в кабинет мужа, оборудованный в маленькой комнате, где раньше жил их сын, Игорь быстро сворачивал открытый на мониторе документ и ловко заменял его другим.
   Антонина напряглась. После тридцати лет совместной жизни, когда вроде бы миновал возраст «бес в ребро», когда все вошло в свою колею, – а за годы работы в Германии и Франции они заработали денег, купили приличную четырехкомнатную квартиру, вырастили и поставили на ноги сына, который работал теперь врачом, жил отдельно и навещал родителей, – когда в их жизни началась полоса равновесия, благополучия и некой гармонии, земля под ногами женщины качнулась.
   Она уже много лет не работала – не было экономической необходимости тянуть ярмо, как прежде. Антонина заботилась о семье, общалась с несколькими приятельницами, посещала занятия по фитнесу, поддерживала себя в форме, бывала на выставках и спектаклях, в основном с теми же приятельницами. Она, проявив море терпения и настойчивость, «выдавила» из мужа машину для себя и теперь получала удовольствие от езды, сама планировала свое время и самодостаточно наслаждалась сложившейся ситуацией. Как говорили в известном фильме о Проне Прокоповне, сидела-сидела – и высидела!
   Однако жизнь ее не была безоблачной. Нельзя сказать, чтобы в первой половине их совместной жизни Антонина слишком ценила Игоря, считала его незаменимым мужчиной. Но она его «растила» и не сомневалась, что Игорь в итоге стал таким международно-заметным ученым именно потому, что она, его жена, прикрыла «тылы» и обеспечила почву для его развития и роста. Вторая половина их супружеской жизни, на которую пришлись зарубежные поездки, другой уровень доходов и отсутствие детских болезней, с одной стороны, радовала своей комфортностью, но с другой – напрягла женщину: Антонину тревожила гипотетическая возможность потерять рукотворное светило, которое сияло рядом. Примеров вокруг было вдоволь – еще относительно молодые профессора охотно меняли надоевших «боевых подруг юности» на молоденьких аспиранток или секретарш и быстро обрастали новыми детьми, имея уже совсем седые или лысые головы.
   Но ее опасения не оправдались, хотя ей пришлось пристально следить за мужем. И вот теперь, наконец расслабившись и осознав все плюсы нового периода своей жизни, Антонина неожиданно получает такую «гранату»! Да еще от кого! Если бы это была молодая аспирантка, можно было бы понять, но эта девочка в белом фартуке!
   Женское сердце не врет. Однажды Антонина попросила Игоря, просто из любопытства, показать фотографии его одноклассников. Тот согласился, подшучивал над толстыми и лысыми «мальчиками», над «девочками», которые тоже «немного изменились», но на странице Сони оказалось лишь одно фото – то самое, из школьного выпускного альбома. Вдруг мужу позвонил коллега, и он вышел на балкон поговорить с ним. Антонина, заслонив собой экран, оглянулась, мигом схватила «мышку» и выбрала функцию «показать переписку». Последним было сообщение от Игоря о том, что он напишет Соне письмо на э-мейл, поскольку здесь, на сайте, ему общаться неудобно. Сердце женщины забилось так, что она испугалась, не услышит ли муж его стук. Сделала с помощью «мышки» шаг назад, и на экране снова появилась страница Сони Тютюнниковой, с которой та улыбалась ямочкой на тугой щеке и глазами фальшь-отличницы.
   Антонина закрылась в ванной. Щеки ее горели, несмотря на умывание холодной водой, руки тряслись, а сердце не успокаивалось. Ей было странно, что она, оказывается, так не хочет терять своего Игоря, того самого, за которого вышла когда-то, удивив всех подруг и поклонников столь странным шагом. Может, не его она боялась потерять, а уравновешенную, налаженную наконец жизнь, свой собственноручно устроенный мир, в котором Игорь, честно говоря, существовал формально, потому что слишком уж мало было у них общего. Разве что взрослый сын и отшлифованный за долгие годы секс, который, по ее мнению, и удержал мужа все эти годы в рамках семьи. Но почему бы жене не дать спутнику жизни то, что он хочет получить от любовницы?
   Правда, при этом почему-то не было между ними тепла, взаимопонимания и искренности. В ее понимании это было своего рода работой, «должностными обязанностями», выполняя которые, Антонина взамен и получила вот это равновесие и уверенность в завтрашнем дне. И отсутствие той воспетой в стихах и мелодрамах душевной близости женщина вовсе не считала поводом ломать все, созданное за годы супружества, и с улыбкой отдавать мужа в руки той хитрой сучки в белом фартуке. Вдруг Антонина рассмеялась:
   «Э-э! Да наша Соня, видимо, уже килограммов за сто перевалила, раз не решилась ни одной свежей фотки выложить! Старая кривоногая тумбочка! Но как же эта зараза подкатилась к моему гению? На чем сыграла? Как бы мне узнать?»
   У нее разболелась голова, будто сдавленная обручем. Антонина улеглась в постель и попросила мужа дать ей таблетку какого-нибудь спазмолитика, тот принес еще и сладкого чаю, посидел на краю кровати и снова пошел за компьютер.
   Антонина разрыдалась.
   – Конечно, хоть умри тут, никто не расстроится! Высосали из меня все что могли, и гуляй! – ворчала она, всхлипывая. – Выросли! Всем мерси! Все свободны! Гады… Соня ему нужна… Романтик сраный!

   Антонина заливалась слезами и не знала, что скажет мужу, если тот появится на пороге спальни, но Игорь не пришел. Работал за компьютером. Или беседовал с Соней? Женщина, истерзанная волнением и слезами, уснула, а утром не поднялась проводить мужа на работу. Полежав некоторое время после того, как щелкнул дверной замок, она бродила по квартире в халате, нерасчесанная, дезориентированная, в полном смятении. В полдень уселась за компьютер с целью завести и свою страничку на том же сайте, отыскать Соню и строго предупредить ее: руки прочь от чужого! Но вдруг заметила клочок бумаги, который выглядывал из-под клавиатуры. На нем было написано: «Пароль Вадик». Антонина замерла, Вадиком звали их сына. А пароль был если не от страницы Игоря на сайте одноклассников, то уж точно от его почтового ящика.

3

   – Нет, ну вы представляете?!
   А потом, выпустив пар, подошла к окну, смотрела на ночной город и уже менее эмоционально рассказывала, в какой кошмар превратилась ее жизнь после того, как она получила доступ к электронному почтовому ящику мужа.
   – Я каждый день проверяла почту, как наркоман, жаждущий дозы, меня трясло, не могла дождаться, когда муж откроет письмо, пришедшее от «милой Сони» еще в обед, а я видела его в ящике и кусала себя за руку, чтобы не открыть раньше времени. Ведь Игорь придет и увидит, что кто-то рылся в его почте, и изменит пароль к ящику, а заодно и отношение ко мне… А у «милой Сони», кстати, тоже есть муж, хоть и значительно проще Игоря, – конечно, ведь «старая тумбочка» сама делала карьеру, когда же ей было лелеять главу семьи? Но теперь она, хоть и старше меня на два года, куда как интересней: во-первых, она овеяна романтикой первой мальчишеской любви, а во-вторых, не надоела ему за тридцать лет семейной жизни, как собственная жена!
   Минуту царит тишина, Антонина будто и не ждет ответа, ни о чем не спрашивает и не заглядывает в глаза Яне, как некоторые другие посетительницы.
   – Я ненавижу этот сайт одноклассников! Ненавижу Интернет, его компьютер, я ненавижу эту потрепанную «Джульетту», овладевшую его мыслями! – говорит она Яне, которой не слишком доверяет, как специалисту, однако не может выпустить пар в другом месте – потому что близких подруг так и не нажила.
   Она не могла рассказать кому угодно о своем тайном контроле над почтовым романом мужа – мир не без добрых людей, донесут, и последствия будут непредсказуемыми… Но после пережитого стресса и растерянности Антонина выработала собственную стратегию в данной ситуации. Она, как Шахерезада, ежедневно рассказывала мужу «сказки» о различных случаях из жизни каких-то дальних знакомых или родственников, приятелей знакомых и приятелей приятелей. Неозвученной моралью каждой сказки было то, что глупые мужчины в поисках лучшего теряют имеющееся хорошее.
   Игорь слушал очень внимательно, выдавая этим небезразличие к теме. Еще год назад он бы не стал тратить время на такую пустую болтовню, а вместо этого смотрел спортивные программы или читал научный вестник, но теперь еще и вопросы по теме задавал. Антонина поняла: он обдумывает возможные перспективы, вырабатывает стратегию и тактику отступления из семьи! Хотя какая уж это семья, когда единственный сын вылетел из гнезда и зажил отдельно, хоть и не создал еще собственной семьи?
   «Да-да, если бы этот гений ушел в блуд раньше, он бы, свинья, бросил жену с маленьким ребенком, а сейчас… Он оставляет еще не старую и работоспособную женщину, привыкшую к определенному уровню достатка, доживать век в одиночестве, заботиться о собственном куске хлеба или стрелять глазами по сторонам в поисках достойной замены. Собственно, разве это его остановит? У него – романтика! Крылья развернулись, спина выпрямилась, взгляд, как у орла, – жизнь на старте! И разве его беспокоит, что моей жизни тогда – каюк?» – думала как-то Антонина, сидя на лавочке Днепровской набережной с тлеющей сигаретой в руке. Она наблюдала, как с деревьев слетают в реку последние листья, а в горле першило то ли от табачного дыма, то ли от горьких мыслей.
   Именно там она познакомилась с женщиной, которая присела рядом, тоже смотрела на безлюдный пляж и потирала озябшие руки. Они неожиданно разговорились, и новая знакомая дала Антонине номер Яниного мобильного.
   – Пойдите! Хуже не станет. А может, попустит. На вас же грустно смотреть, такая красивая женщина, а глаза – как пустота… Похоже, у вас нет близких подруг, а вам бы хоть выговориться. Сходите, Тонечка! Но не думайте, что такие вопросы быстро решаются…
   Антонина взяла номер телефона скорее из вежливости, чем действительно веря, что этот визит состоится и поможет, но, когда вновь захлестнула волна отчаяния, женщина позвонила и договорилась с Яной о встрече. Близких подруг у нее и правда не было. Как ни странно, она из-за этого не страдала. Волновать сына такими новостями не решалась. Да и что он скажет, чем поможет? Когда сыновья вырастают, они становятся мужчинами. Самцами, солидарными с представителями своего вида.

   Уставшая и нездоровая, Яна понимала, что посетительнице действительно плохо и она рада, что может хотя бы выговориться, понимала также, что женщина может в конце концов спросить, что же ей делать, как действовать в этой ситуации? Но Яна меньше всего хотела давать конкретные советы, ведь это чужая жизнь. Хотя этой можно посоветовать что угодно. Все равно она выйдет, закурит, слегка успокоенная, сядет в свою машину и, конечно, подумает, что «психолог» слишком молода давать советы и вообще никакой она не психолог, а так – самозванка, то есть слушаться ее не обязательно, хотя за визит и заплачены деньги.
   Да-да, с некоторых пор люди стали оставлять Яне деньги или какой-нибудь подарок за ее «работу». В первый раз она очень смутилась, потому что столько выслушала исповедей своих знакомых, что одной больше, одной меньше… Какие уж тут деньги? Но люди шли, времени и сил на ковыряние вместе с ними в их проблемах тратилось немало, и некоторые из них умели очень деликатно оставить некую сумму, как говорится, сколько не жалко. Яна в конце концов согласилась с этим, хотя, перейдя на «платные услуги», очень переживала, чтобы не стали ее считать шарлатанкой. Никогда и никого она не зазывала и не искала клиенток, как никогда и не называла цены, вероятно, как те правильные деревенские «бабки», которые говорят: «Сколько дадите. А не дадите, то и так Господь не оставит».

   Вдруг заиграла мелодия мобильного. Антонина встала и направилась в угол, где на вешалке грустило ее пальто. Достала из кармана трубку, посмотрела на экран, поджала губы, вздохнула, нажала на кнопочку и, стараясь говорить спокойно, произнесла:
   – Слушаю! Что? Волнуешься? Не напрягайся! Да, немного загулялись, все хорошо, ты ужинай без меня, мы тут с подружками шоппинг устроили, так и поели заодно. Да. Пока. Обнимаю.
   Она нажала на «сброс», сунула телефон обратно в карман и, вдохнув побольше воздуха, пошла на новый вираж своего монолога:
   – Нет, вы слышали? Он, видите ли, волнуется! Да ты бы и рад был, чтобы меня где-нибудь танком переехало и тебе не пришлось бы ничего решать! Его, оказывается, волнует, не случилось ли чего в дороге! Он спрашивает, хватило ли мне денег на шоппинг! Будто я не могу пользоваться его кредитной картой! Его интересует, ужинать ли ему самому и скоро ли я буду! Ненавижу гада! Я ему отомщу! Он у меня запомнит свои романтические сюси-пуси с Соней! Представляете – они общаются уже месяц, а она до сих пор не прислала ему своей свежей фотки! Корова кривоногая! Она говорит, что не умеет прицепить к письму фото! Кто этого в наше время не умеет? Было бы желание! Если бы вы знали, чего мне стоит не написать ей все, что я по этому поводу думаю! Но… тогда я буду кругом виновата, а она – несчастная жертва. И вот я рассказываю ему сказки о том, как дядя Вася закончил в грязи, оставив тетю Нелю, мать моей подруги… Шахерезада, блин! – Антонина в сердцах ударила кулаком в дверь каморки рядом с вешалкой.

   Вдруг сценарий встречи выходит из-под контроля – белая дверь кладовки стремительно распахивается, едва не сбивая с ног посетительницу, и в кабинет буквально врывается миловидная, но взволнованная женщина лет тридцати в расстегнутом белом халате. Она даже не извиняется за то, что толкнула дверью Антонину, на мгновение замирает, гневно, но с интересом разглядывая ее, потом бросает взгляд на Яну, которая сидит спиной к окну, укутав плечи шарфом, но от неожиданности тоже подхватывается.
   Первой приходит в себя Антонина.
   – Что это за белое привидение живет у вас в чулане, Яна?! – обращается она к хозяйке кабинета. – И чего бы я так таращилась? – спрашивает она у нового действующего лица.
   – Да вот смотрю, кому это жизнь не мила, хоть удавись, кому это хуже всех?! – отвечает молодая женщина, вызывающе вскинув голову, и делает энергичный жест рукой, словно изображая перед собой большой вопросительный знак.
   Антонина вскипает – эта сумасшедшая слышала их разговор, точнее, ее монолог! Вот так сходила выговориться наедине с психологом! Она снова смотрит на Яну, но уже с укором – ничего себе кабинетик психотерапии! А как же тайна исповеди? Яна растерянно молчит, подсознательно или сознательно отпуская ситуацию.
   – Ты не очень-то себе позволяй, у меня сын твоего возраста! Должна бы уже знать, что подслушивать неприлично, ты не наивный ребенок!
   – Конечно, не наивный. И не ребенок! Я здесь работаю в вечернюю смену. После того, как отстою день на рынке и натаскаюсь ящиков с овощами и фруктами в любую погоду. А вечером мою здесь лестницы и коридоры и помогаю дежурной воспитательнице укладывать детей круглосуточной группы. А потом – с разрешения директора – и сама ложусь спать на одной из свободных детских кроваток, чтобы утром снова идти на работу. Переодеваюсь в этой каморке, где – тоже с разрешения директора – я храню свои вещи и вещи моей дочери, которая учится в школе-интернате.
   Антонина и Яна смотрят на женщину, словно парализованные.
   – Ну-ну! Мать-одиночка, неспособная позаботиться о собственном ребенке, будет меня учить жизни! Это ваша коллега, Яна? Ассистент? И я должна это выслушивать?! – бурно реагирует Антонина.
   – Нет, вы не кривите губы, дамочка, ребенок не в интернате, где начинают свой сомнительный путь обездоленные дети сомнительных родителей, а в республиканской балетной школе-интернате, такая одна в столице, и принимают туда особо одаренных детей.
   Выражение лица Антонины из презрительно-недовольного становится скептически-небезразличным, а «гостья» продолжает:
   – Мы переехали с мужем и Стасей в Киев, чтобы отдать дочку в балетную школу, это было ее мечтой, но тут напоролись на авантюрную строительную компанию. Вложили все деньги, вырученные за нашу квартиру, в однокомнатную в новостройке, которая теперь так и останется на уровне котлована. Мы думали дождаться сдачи дома, пережить год-два в арендованной квартире – не ленивые, денег бы заработали, в столице с голоду не умрешь, только не ленись! Но эта история со строительной компанией совершенно подкосила мужа. Он начал лечить депрессию водкой, но не закончил – однажды вечером попал под колеса маршрутки…
   Женщина стояла, сунув руки в карманы белого халата, и говорила уже не гневно, а на удивление спокойно, издалека глядя в ночное окно.
   Антонина, услышав ее последние слова, прижала ладонь ко рту и замерла, а Яна плотнее укуталась в шарф и оперлась плечом о стену.
   – Оставшись без мужа, без крыши над головой, с ребенком, которого только устроили в балетную школу, я имела все шансы заныть, спиться, просто сломаться. Жить негде, возвращаться некуда, муж нашел для себя легкий выход, прости его, Господи… Кому мы нужны? Пожалуй, только ответственность за дочку, которая и так настрадалась в начале своей жизни, удержала меня. И вместо того, чтобы жаловаться на жизнь и биться головой об стенку, я поклялась выжить, выстоять, доказать, что я могу и помочь ребенку, и не разувериться, а идти вперед по пути, который мы когда-то выбрали на семейном совете.
   Женщина замолчала, еще мгновение смотрела в окно, потом взглянула на Яну и Антонину, на ее лице промелькнуло выражение растерянности и удивления, что она действительно все это рассказала о себе совершенно незнакомым женщинам, да еще вроде бы ставила себя в пример. Она вдруг смутилась и горько улыбнулась:
   – Вы не обижайтесь, пожалуйста. И не думайте, что я себя нахваливаю. Простите, что так ворвалась. Я зашла тихонько из коридора переодеться, там еще одна дверь. Обычно в это время здесь уже никого нет, но я услышала ваш рассказ, слишком уж вы громко жаловались на жизнь. Но, как говорила моя бабушка, не видели вы жареного волка! Даже я думаю, что нам с дочкой не хуже всех, по крайней мере, мы при здоровье, а разве мало людей лежат в больницах без надежды выжить? То-то… Конечно, и вам не позавидуешь, можно посочувствовать, но, как говорится, кому суп жидок, а кому жемчуг мелок, уж простите… Пойду я, мне еще работать и работать. Простите. Вырвалось. Собственно, у меня тоже здесь друзей нет, не с кем… да то такое. – Женщина махнула рукой и пошла к выходу.
   – Да хоть скажите, как вас зовут? – удивленная скоротечностью событий, спросила Антонина.
   – Александра. Простите еще раз! – отозвалась молодая женщина. – А у вас здесь очень красивые изделия, было бы время, ходила бы с радостью в ваш кружок, я тоже кое-что умею, – улыбнулась она Яне. – Я хорошо шью, делала костюмы дочери для выступлений, себе одежду шила, с бисером экспериментирую, может, еще бы чему-то научилась.
   – Заходите, буду рада. Просто так заходите, на чай, – ответила, улыбаясь, Яна, а Антонина молча проводила неожиданную гостью взглядом.

4

   Александра договорилась с напарницей о выходном в воскресенье, хотя обычно приходилось в этот день работать. Но если по-человечески, всегда можно найти компромисс – она тоже прикрывает чужие тылы, когда надо. И какой прекрасный получился день – они со Стасей поехали в зоопарк, девочка была просто счастлива, щебетала весь день, рассказывая о своих занятиях, о подготовке к новогоднему концерту. Затем на метро отправились на Крещатик, гуляли, любуясь огнями и домами, будто сказочными в ранних сумерках. Вдруг налетела туча и замелькали над головами первые снежинки – реальность приобрела привкус чуда. Стася кружилась с поднятыми руками, ловила на ладони первые снежинки, а мама смотрела на нее и едва сдерживала слезы – какая же она легкая, хрупкая, словно эльф, и незащищенная, как бабочка в большом городе.
   Они полюбовались вечерней площадью Независимости, которую теперь все называют Майданом, а потом зашли в Макдоналдс погреться, чего-то съесть и попить горячего. Выбрали столик в укромном уголке, славно посидели, поели, поговорили, вспомнили былое, помечтали о будущем… Внимание Александры время от времени привлекала пара, сидевшая неподалеку и выяснявшая отношения. Молодой мужчина в клетчатом шарфе больше молчал, а эффектная и самоуверенная девушка резким высоким голосом что-то ему выговаривала, упрекала, не очень заботясь о том, что вокруг люди. Александре подумалось: ну почему бы им не радоваться встрече, возможности пообщаться, хорошему зимнему вечеру, и зачем бороться за первенство? Ведь именно такое воинственное впечатление производила девушка, которая, казалось, выдвинула своему визави внушительный список его несоответствий ее идеалам. Но это были чужие дела.
   Маме с дочкой не хотелось снова расставаться, но что поделаешь? Стасе нужно было возвращаться в интернат, а Александре – отвезти дочь и ехать в детский сад. Впереди очередная учебная и рабочая неделя, жизнь порознь. Выйдя на улицу, они со ступеней снова залюбовались легкими снежинками, которые сыпались, кружась, с темного неба. Вдруг Александра увидела, что на Стасе нет ее вязаного шарфика – забыли на стуле.
   – Я побегу принесу, стой тут! – сказала мама и быстро вошла в кафе.
   Когда через полминуты она вернулась на ступени, дочери там не было, а в пяти метрах справа суетились и взволнованно разговаривали люди. Почувствовав неладное, Александра бросилась к ним. Стася уже стояла на ногах, правый бок был в снегу, а левой рукой она прижимала к себе правую руку и оглядывалась, ища мать. Рядом стоял какой-то подросток со скейтом, извинялся, пытался отряхнуть с одежды девочки снег, а его приятель протягивал ей шапочку.
   – Стася! Господи, деточка, что случилось? – вскрикнула Александра, подскочив к дочери. – Ты цела? Что с рукой?
   Из больших испуганных глаз девочки покатились слезы, и она, всхлипывая, сказала:
   – Упала. Рука болит, рука… Хорошо, что ноги целы, хорошо, что ноги… у нас же скоро праздник…
   Мать, присев, утешала ее, не зная, что делать дальше, а рядом ребята со скейтами все бубнили:
   – Простите, мы не хотели, она выскочила навстречу, простите…

   Неизвестно, как бы долго продолжалась эта сцена, где каждый повторял свое, а дело не двигалось, если бы к ним вдруг не подошел мужчина в клетчатом шарфе, сидевший за соседним столиком в кафе.
   – Что случилось? Упала, балерина? – Он наклонился к Стасе, потом взглянул на Александру. – Я врач, позволите осмотреть девочку?
   – Да, конечно, спасибо! – растерянно ответила мать.
   – Давайте зайдем в кафе, там светлее, – предложил мужчина. – Идти можешь? Ноги целы?
   – Ноги… Ноги целы, – всхлипывала Стася, испуганно глядя на врача и все еще придерживая одну руку другой.
   У свободного столика доктор осторожно снял с девочки куртку, потом кофту, расстегнул манжету блузки, подвернул рукав и осторожными, но ловкими движениями прощупал руку от пальчиков до локтя и выше. Александра держала вещи дочери и смотрела на его манипуляции, как на действо шамана.
   – Кажется, перелома нет, вывиха тоже, но, чтобы удостовериться, что нет трещины, я вам советую сделать снимок, нужно поехать в травмпункт.
   – Ой, хорошо, что нет! Спасибо, спасибо… А как же… А где же травмпункт, Господи, Боже мой?! – встревоженно воскликнула Александра, и мужчина заметил, что ее руки дрожат.
   Она перехватила взгляд врача и крепко вцепилась в Стасину куртку, а потом стала помогать девочке одеваться.
   – Благодари дядю, Стася! Что бы мы без него делали? Больно тебе? Уже лучше? – говорила она на ухо дочери, почему-то не решаясь поднять глаза на незнакомца.
   – Спасибо! – растерянно улыбнулась врачу девочка и шмыгнула носом.
   – Не за что, балерина! – улыбнулся он в ответ.
   – А откуда вы знаете, что я балерина? – удивленно наклонила голову набок Стася.
   – Не знаю, так, вырвалось. Наверное, ты похожа на балерину. Я это заметил, еще когда ты ела. Слишком ровно спину держала. А что – неужели угадал?
   – Угадали! Только я так испугалась… Я больше всего боюсь, чтобы с ногами ничего не случилось, тогда конец моей карьере, – грустно вздохнула Стася. – Правда, с поломанными руками тоже не очень…
   – Стася, не отвлекай доктора разговорами, – пожурила ее мать, завязывая шарф. – Спасибо вам еще раз. Если вы знаете, где этот травмпункт, расскажите, пожалуйста, надо же выяснить, что с костями. – Александра взглянула на нежданного консультанта.
   – Знаю, это в детской больнице, я сам там работаю, правда, в другом корпусе. Если вы не против, я вас отвезу, у меня в двух кварталах отсюда машина припаркована.
   – Нет-нет, это уже будет слишком! Спасибо, мы как-нибудь сами… – стала отказываться Александра.
   – Ничего страшного. У меня все равно других планов на сегодняшний вечер уже нет. Зато через несколько лет, когда буду смотреть по телевизору балет, смогу похвастаться перед знакомыми, что когда-то, в начале карьеры знаменитой балерины, я оказал ей помощь, – улыбнулся он. – Вы позволите, мадемуазель?
   Стася, все еще прижимая к себе руку, улыбнулась, а потом с неподражаемой грацией склонила голову и, подняв ее, сказала:
   – Да. Меня зовут Станислава Стрелецкая. А вас?
   – Стася! Боже милостивый! – всплеснула руками мать.
   – А мама – Александра, – добавила девочка, глядя прямо в глаза врачу.
   – Вот и познакомились, – улыбнулся он. – А я – Вадим Игоревич. Так поехали? Правда, придется пройти метров двести, здесь в центре такая проблема с парковкой, пристраиваюсь, где могу.
   – Ну, пойдемте, что уж поделаешь с этой травмированной балериной, спасибо вам, – улыбнулась наконец Александра, накинула ремешок сумки на плечо, обняла Стасю, защищая ее от встречных прохожих, и двинулась вслед за врачом вверх по улице.

   Вдруг от конечной остановки, где троллейбусы и маршрутки, спустившись от Софийского собора на Майдан, высаживают пассажиров, к ним навстречу бросилась странная пара – стройная девушка с микрофоном и высокий парень с камерой на плече.
   – Простите! Скажите, пожалуйста, что для вас счастье? – энергично выпалила девушка, обратившись к Александре.
   Женщина растерянно замерла, потом оглянулась на Стасю, которая все еще придерживала одну руку другой, на Вадима, и смутилась.
   – Ну, в нескольких словах. Вот, например, – продолжала девушка, рукой указывая на врача и Стасю, – вы выглядите очень гармоничной семьей.
   Стася фыркнула, а Александра смутилась еще больше, и щеки ее вспыхнули. Вадим сделал шаг к микрофону и сказал:
   – Счастье – это когда все живы и здоровы, а еще – способны друг друга понять. Извините, мы очень спешим. Удачи! – Он улыбнулся девушке и махнул рукой оператору, чтобы тот заканчивал съемку.
   Все трое отправились по Софиевской улице вверх искать машину врача.
   – Спасибо, – тихо сказала Александра и на ходу прижала одной рукой к себе Стасю.

5

   Яна все же слегла. Она болела редко и не любила этих «периодов упадка», когда и физически и морально чувствуешь себя пересортицей, неспособной ни что-то делать в обычном режиме, ни бодро и креативно мыслить, ибо то жалеешь сама себя, то сердишься из-за того, что так «попала». Хотя, казалось бы, можно никуда не спешить, нежиться в постели, читать книги, пить чай, не требовать от себя порядка в доме и делах – легализованный релакс. Но если бы при этом нос дышал, горло не болело, кашель не раздирал бронхи, не гудела голова от каждого звука, не пекло в глазах от света и малейшего напряжения.
   «Вот и вошла в зиму, – думала Яна, закрыв глаза, лежа в свитере под двумя одеялами. – Но, может, оно и к лучшему? Вроде вакцинации, после которой больше не буду болеть…»
   В первую ночь высокой температуры ей грезилось нечто странное и страшное, какие-то неизвестные люди, мебель, которая сама гуляла по квартире, как в мультике по сказке Чуковского «Мойдодыр». Кривоногая тумбочка прогуливалась по узким коридорам, а новая клиентка Антонина гневно бросала в нее кастрюли. Затем мизансцена изменилась, Яна увидела заснеженный двор, развалины какого-то дома, а на них танцевала маленькая балерина, будто из старинной музыкальной шкатулки. Вдруг обломки сдвинулись, балерина вскрикнула и упала, а Яна в ужасе проснулась, запутавшись в простыне, потная, и не сразу поняла, кто она, где и что происходит.
   Когда болезнь стала постепенно отступать, Яне уже не лежалось. Она садилась в постели, пристраивая на коленях ноутбук, писала ответы на письма своих далеких или близких знакомых, читала разные новости в Интернете, записывала кое-что из собственных мыслей и наблюдений. Не покидали ее голову события последнего рабочего дня – и исповедь Антонины, и неожиданное появление Александры со своей печальной, но не безнадежной историей. Конечно, на ее фоне страдания Антонины уже не казались адскими, а ситуация с бывшей одноклассницей профессора – такой уж неразрешимой. Но и она надеялась найти какой-то выход, и ей не хотелось терять мужа, хоть и не слишком ценила его, пока никто на него не позарился.
   Яна зарегистрировалась на сайте одноклассников под чужим именем, чтобы иметь возможность бродить там неузнанной, и начала разбираться, как там все устроено. Ей почему-то захотелось посмотреть на мужа Антонины, а еще – заглянуть в глаза юной Соне, которая теперь проходила под псевдонимом «кривоногая тумбочка». Яна не знала зачем, но ей хотелось визуализировать действующих лиц этой истории. Из женского любопытства через кнопку «поиск» нашла также своих старых знакомых из школы и института, поразглядывала их фотографии. Она смело бродила по чужим страницам под вымышленным именем, не оставляя собственных следов. Был соблазн поискать бывшего мужа, заглянуть за занавес в его сегодняшнюю жизнь – счастлив ли? Но удержалась. Мало было у нее сил после борьбы с болезнью, чтобы мобилизовать их все на смотрины хирургически удаленной части прежней жизни.
   Разобравшись со структурой сайта, Яна с особым удовольствием рассматривала выложенные на страницах знакомых черно-белые снимки детских лет, где все были еще такими юными, где у них было столько общего. Снимки за рулем крутой машины или из Египта, Турции, Парижа, Израиля, Таиланда, на фоне пышных экзотических цветов или у известных памятников вызывали улыбку, как неприкрытая реклама чьих-то состояний, статусов и возможностей – «Знай наших!» Но кое-кто пытался поразить еще сильнее: «Наш дом под Манчестером», «Мы с любимым на Мальдивах», «Наше ранчо», «Я в отеле моего мужа», «Мы с мужем в ресторане на ипподроме в Kempton Park», – выкрикивали своим бывшим одноклассникам и землякам девушки, удачно устроившиеся «там», махали лапкой и слали ностальгические поцелуйчики людям из прежней жизни.
   За этим занятием время пролетело незаметно, уже около полуночи Яна вспомнила, чего, собственно, хотела от сайта одноклассников. Но вдруг она поняла, что не знает фамилии Антонининого мужа, а без этого ни о каком поиске и речи быть не может. Однако должна же быть какая-то зацепка, что-то крутилось в голове из долгого и эмоционального рассказа Антонины. Яна закрыла глаза, положила на них обе ладони, прижала и замерла. Монолог женщины будто прокручивался на большой скорости, ее силуэт, жестикулируя, двигался по кабинету. Наконец Яна сказала себе «Стоп!» и открыла глаза.
   – Вот оно! Соня! Соня Тютюнникова! Львов! – обрадовалась Яна и быстро набрала эти данные в пустой строке поиска на сайте, указав возраст между 52 и 56 годами.
   Ответ не заставил себя ждать. Вариантов не было – Соня Тютюнникова была одна-единственная, в школьной форме советских времен, в белом передничке. Юная круглолицая девушка с тугими косами и непослушными кудрями, обрамляющими лицо, игриво улыбалась с черно-белой фотографии. Более поздних снимков до сих пор не было. На мгновение Яна ощутила ту же щемящую боль в груди (а может, малую ее долю), какую должна была чувствовать Антонина, разглядывая это лицо. Удивившись своей реакции, она тряхнула головой, отгоняя чужие переживания, и вдруг увидела на странице юной соблазнительницы кнопку «Друзья», под которой, к своему удивлению, нашла не длинный список бывших поклонников, а только одного.
   Игорь Соломатин, стройный мужчина в темных очках, улыбался с цветной фотографии, стоя у Эйфелевой башни. Простым нажатием на фамилию этого «Ромео» Яна попала на его страницу, где почему-то тоже не нашла других фотографий, а друзей было, кроме Сони, только двое – толстые и лысые «мальчики», – что показалось несколько странным в таком многолюдном сообществе бывших однокашников.
   Особого впечатления господин профессор, снятый издали, на Яну не произвел. Может, для женщины «слегка за тридцать», рассматривающей мужчину примерно в возрасте ее отца, это естественно. Но он, однозначно, мог быть достаточно интересен для дам его возраста или немного моложе, а что уж говорить о первой любви…
   – Та-а-ак, Антонина батьковна… Пасла-пасла столько лет и не углядела… – пробурчала Яна и вдруг почувствовала страшную усталость от блуждания по чужим жизням. – Спать, дорогая, спать! А голова пусть варит в пассивном режиме. И все же что-то мне здесь не нравится, что-то не складывается, не склеивается… Но лучше я подумаю об этом завтра…

6

   – Утром еще собирался заехать, потом извинился, сказал, что у них с Анжелой свои планы, вот так-то. А ты два дня просидел за компом, хоть бы вывел жену куда-нибудь на людей посмотреть, себя показать, везде я одна… – вздохнула Антонина, заглядывая мужу через плечо: нет ли чего подозрительного на экране монитора?
   – Ну, извини, я и сам не рад, но, понимаешь, аспиранты, конференция, еще статью надо было закончить. Но ты вроде куда-то ездила, ты же свободная современная женщина, – засмеялся Игорь и коснулся ее руки.
   Антонина резко отшатнулась и сказала:
   – Как в том анекдоте: женщина проходила весь вечер перед мужем в противогазе, а на ее вопрос, ничего ли он не заметил, тот удивленно спросил: «А ты что, брови выщипала?» Вот и у нас уже почти так, дорогой профессор!
   – А что? Ты действительно брови выщипала, а я не заметил? – снова засмеялся муж, на всякий случай внимательно присматриваясь к жене.
   – Нет. Купила новые серьги! Но тебе все равно. Вот заведу любовника – узнаешь! – пригрозила Антонина и направилась к двери.
   – Давай, давай, попробуй! Я даже могу дать рекомендации. Кстати, Платонович тебе всегда симпатизировал, – хихикнул Игорь.
   – Высоко ценишь боевую подругу! Платонович пусть уже примеряет белые тапки! Или меньше пьет, а то скоро весь свой светлый ум отравит. Жена сбежала, так ты меня за него сватаешь? Кому вы, старые козлы, нужны, кто вам воды подаст? – махнула рукой Антонина и вышла, сдерживая себя, но из коридора все же, оглянувшись, добавила: – Смотри, найду молодого!
   Дверь закрылась, Игорь вздохнул и проворчал:
   – Может, уже и нашла… Хм… старые козлы… Дожили!

   Антонина прикрыла за собой дверь и скрипнула зубами. Дорого ей обходились эти шутки и мнимое спокойствие. Сердце колотилось в груди, и это в последнее время стало делом привычным, как и валидол тайком, и снотворное, когда мысли стучат в голове, будто ночной поезд, а дорогой муж спит рядом, как ангел, получив дозу виртуального адреналина за компьютером от общения с Соней, а телесного в супружеской постели.
   Антонина уже готова была к какой-то неожиданной командировке или плохо прикрытому отсутствию мужа здесь, в Киеве, – кто знает эту Соню, возьмет и припрется сюда – оживить осенние гормоны. Покой был утрачен. Но надо сказать, что после визита к Яне, во время которого нарыв был вскрыт, Антонине действительно стало легче. По крайней мере, с тех пор она пыталась смотреть на ситуацию как бы со стороны, может, глазами Яны или даже глазами той женщины, кажется, Александры, которая так неожиданно ворвалась тогда в кабинет и действительно изменила взгляд Антонины на возникшую проблему, на мужа и вообще на собственную жизнь в последние годы.
   «Для кого живу, для чего? – спрашивала себя Антонина. – Кому я нужна? У сына своя жизнь, у мужа – наука, а теперь еще и Соня… А из чего состоит моя? Кухня, шоппинг, иногда бассейн, телевизор, женские журналы, изредка выход с приятельницами на кофе, в кино или на какую-нибудь выставку, чтобы чем-то заполнить дни. Кому я нужна? Использовали – и на свалку? А мне как дальше?!»
   Она дошла до кухни, дрожащими руками накапала себе сердечных капель, выпила, потом достала из своего тайника сигареты (Игорь был против курения вообще, тем более против курения дома), прихватила сумочку и, накинув короткую дубленку, вышла на улицу. На ступенях подъезда осмотрелась, вздохнула, сняла сигнализацию со своей машины, и та пикнула в ответ. Антонина села на удобное и уже привычное водительское сиденье, опустила окно и закурила.
   Машина ее успокаивала, вождение уравновешивало, как и просто сидение в этом ее маленьком мире, который словно оберегал от внешних невзгод. Хотя иногда, чтобы «выпустить пар», она кружила по городу или носилась по загородным автострадам в таком раздраженном состоянии, что вполне могла попасть в аварию, и тогда вряд ли эта металлическая капсула смогла бы ее защитить. Иногда Антонина останавливалась, чтобы оглядеться, и не могла понять, где находится и почему. Так же, задумавшись, бродила она по магазинам или сидела в кафе, забывала там свои вещи, а потом не могла вспомнить, где именно была. Она уже начала опасаться за свою психику, способность мыслить здраво, думала, не лучше ли открыть карты и спровоцировать откровенный разговор с мужем, но последствия были бы непредсказуемыми, и она не решалась.
   Выбросила окурок в окно.
   Подкрасила губы, глядя в зеркало заднего вида.
   Завела двигатель и стала ждать, пока он прогреется.
   Включила радиоприемник.
   Зазвучала песня их молодости.
   Волна эмоций сжала горло.
   На глаза накатили слезы.
   При теперешних обстоятельствах, когда она совсем не планировала остаться одна, ушедшие времена казались романтичными, а отношения – близкими к безупречным, хотя, наверное, это была идеализация привычного своего, что жалко терять, каким бы оно ни было.
   Антонина покружила по городу, и машина будто сама доехала до детского сада, где не так давно она встречалась с Яной, где неожиданно они познакомились с Александрой, – удивительная встреча, странное знакомство. Рассказать кому-то из респектабельных приятельниц, у которых мозг не взвинчен такой ситуацией, – не поймут. Антонине действительно стало легче после того разговора. Потом она еще раз звонила Яне, но та извинилась и сказала, что болеет дома и никого не принимает. Это было, когда Антонина, продержавшись несколько дней, опять открыла электронный почтовый ящик мужа и получила новую порцию чужой романтики…
   Она вышла из машины, механически постучала носком сапога по колесам, достала из сумочки сигареты. Воскресным вечером окна детского сада были темны, но Антонине очень хотелось поговорить с Яной (а с кем еще?), хотелось, чтобы живая душа просто молча выслушала ее, разделила ее страдания, обиды и опасения. Порой она чувствовала себя мухой, которую накрыли перевернутым стаканом, – муха бегает по кругу, ища выход, и не находит, и тесно ей, душно и страшно…
   Собственно, наличие слушателя мало что могло изменить, но ей хотелось, чтобы кто-то поддержал ее, сказал что-нибудь созвучное ее мыслям – козел, мол, свинья неблагодарная… А лучше бы кто-то сказал, как ей дальше жить, как исправить ситуацию… А еще лучше – как открутить время назад, чтобы не нашлась та Соня, не пересеклись пути Антонининого доморощенного профессора и этой стервы… Разве она такая уж плохая жена? Разве настолько неинтересна как женщина?
   Бросив окурок в снег, Антонина разыскала номер Яны в своем мобильном и позвонила. Извинилась, спросила, как здоровье и могут ли они встретиться где-нибудь в кафе и поговорить. Яна сказала, что почти выздоровела, но выходить на холод ей бы не хотелось. Потом, почувствовав растерянность Антонины, помолчала и сказала, что может принять ее дома.

7

   – Ой, зачем же вы столько всего принесли? Это же настоящие именины можно устроить! Не надо было!
   Антонина улыбнулась, махнула рукой и мотивировала практично:
   – Не напрягайтесь! Пока поговорим – съедим. Я и сама замерзла и давно не ела. А вам после болезни тем более не повредит.
   Сначала разговор крутился вокруг общих тем, но Яна по своему опыту прекрасно понимала, что ходят к ней чужие люди не для того, чтобы поговорить о погоде, политике или о ее рукоделии. Людям не сиделось дома наедине со своей жгучей проблемой, им нужно было говорить и говорить, так сказать, в терапевтических целях. Это похоже на то, как при отравлении организм исторгает все лишнее и токсичное, обессиливая себя, и тем самым очищается. Тягостные монологи пациенток тоже слишком часто напоминали акты мазохизма – исповедь обычно была как хождение по кругу, женщины ковыряли свои раны, не давая им зажить, без конца задавали вопросы, на которые не было ответов. По крайней мере, в тот момент не было… Так и Антонина – после нескольких общепринятых светских фраз неожиданно сказала:
   – Как вы думаете, может, мне тоже кого-то себе завести? Не для жизни, а так… для снятия стресса. Конечно, я тоже не была святой, Игорь у меня не первый, и, честно скажу, были в молодые годы и лучшие претенденты, и потом… даже когда жили во Франции… Но сейчас он – мой депозит, я вложила в него всю свою жизнь… Я твердо решила его не отпускать. Он мне должен! А по нашим глупым законам он может меня просто списать, как хлам. В Европе он платил бы мне алименты до конца жизни за отданные ему годы…
   Антонина крутила в руках пачку сигарет, но сдерживала желание курить. Она, похоже, совсем не ожидала ответа от «психолога», а проговаривала вслух то, о чем день и ночь думала, наблюдая за мужем, заглядывая в ненавистные «Одноклассники», роясь в карманах и замирая от мысли о туманности своего будущего.
   – Я нахожусь в каком-то ступоре. Мой мозг не идет дальше двух мыслей. Первая – зачем я тогда, тридцать лет назад, вышла именно за него? Вторая – жажда мести. Я улыбаюсь ему, готовлю еду, слушаю его рассказы о работе, аспирантах и всякое такое, конечно, ничего не слышу и не понимаю, потому что в голове стучит одно – «Скоро все это рухнет». И хочу сделать ему так же больно, как он делает мне. Конечно, он не знает, что я в курсе, он думает, что профессор-физик – очень умная единица и может обмануть кого угодно, и не подозревает, какие муки я терплю. Но он также не подозревает, какая жажда мести меня печет. Постоянно. Даже когда мы занимаемся сексом. А мы же им занимаемся, «не пропуская тренировок», хочет он того или нет. Может, он в этот момент представляет в своих объятиях ту сучку в белом переднике, но меня это не волнует. Мы занимаемся этим тридцать лет так, чтобы ни сил, ни желания искать этого на стороне у него не оставалось! – Антонина ударила кулаком по столу и, сама испугавшись такой решимости, посмотрела Яне в глаза, ведь весь монолог она произнесла, глядя на маятник настенных часов, который болтался над кухонным столом туда-сюда, словно смахивая моменты ее жизни, как крошки со стола.
   – А вам хорошо с ним… ну, в постели? – вдруг спросила Яна.
   – Значит, все не так плохо. А может… может, ему просто не хватает романтики, каких-то переживаний юности, а не физиологии? Может, ему достаточно просто переписываться с той Соней, так сказать, для души, и ничего вашему браку не грозит? – Яна пожала плечами, пододвигая гостье чашечку кофе и печенье.
   – А какая мне разница, что именно тянет его к той кривоногой тумбочке, если он может вдруг развернуться и уйти к ней? Где гарантии, что вслед за этим лирическим ретро она не устроит ему хорошего интима?
   Яна помолчала, вспомнив лукавые глаза Сони, силуэт профессора возле Эйфелевой башни, и подумала, что и такой вариант развития событий тоже не исключен, поскольку секс сексом, а когда холодно в доме, одной физиологией не согреешься. Она решила пока не говорить Антонине, что прошлась по сайту и уже визуально представляет себе участников интриги. Ждала ли ее гостья каких-то советов или просто задумалась, рассматривая кофейную гущу на дне чашки, но она молчала.
   Яна встала, подошла к окну, посмотрела на вечерний двор, увидела отраженную в стекле фигуру Антонины за столом и, не оборачиваясь, спросила:
   – Скажите, а вы его вообще-то любите?
   Отраженная фигура медленно подняла голову и внимательно посмотрела Яне в спину.
   – О любви, Яночка, я разговаривала с подружками лет тридцать пять назад. Это наивно! А сейчас… Сейчас – он мне должен! – повысила голос гостья. – Я отдала ему жизнь, родила и вырастила сына! И я его никуда не отпущу! Я не собираюсь доживать век одинокой старухой! Не отпущу! Не знаю, как справлюсь с ситуацией, но… все останется, как было! И к тому же я ему отомщу!
   Женщины помолчали. Антонина решительно съела бутерброд, Яна долила себе и гостье кофе из пузатой металлической турки. Ей очень хотелось спросить, зачем Антонина уже второй раз приходит к ней, если и сама четко знает, чего хочет, то есть, не стоит на распутье. Наверное, просто еще не придумала, как именно сделать то, чего хочет. Но Яна таких советов не давала. Вопрос чуть не слетел с ее языка, как вдруг гостья сменила тему разговора:
   – А как та женщина, которая тогда ворвалась в ваш кабинет? Александра, кажется? Вы с ней видитесь?
   – Да, Александра. Простите, действительно неудобно получилось, но она хорошая… Да я же потом слегла, вот уже неделю дома бездельничаю. А она мне звонила, спрашивала, как здоровье, и интересовалась, можно ли как-нибудь привести ко мне дочь, ту балерину. Ей очень интересно, что именно мы делаем на занятиях. Договорились, что, как только выздоровею, непременно и ее чему-то научу. Правда, балерины обычно слишком заняты, чтобы тратить время на другое. Но раз хочет… А почему вы спросили?
   – Да что-то не идет она у меня из головы с ее историей. Как подумаю, что им пришлось с ребенком пережить… Так, может, и правда мои проблемы – не проблемы? – Женщина вздохнула, потом снова решительно хлопнула ладонью по столу и продолжила другим тоном: – Но я так… с собой не позволю!
   Яна только набрала воздуха, чтобы сказать что-то обнадеживающее, как вдруг Антонина скрестила руки на столе, опустила на них голову и разрыдалась…
   Яна гладила ее по плечу и вздыхала. Это были не первые слезы, которые приносили с собой посетительницы. И каждый раз это было искреннее, наболевшее, не театральное. И какие бы двойственные эмоции ни вызвала исповедь этой в целом комфортно устроенной женщины, ее тоже было жалко: мучается человек, хотя чего-то не понимает в своей жизни, не хочет или не может понять.
   Антонина рыдала неуемно и долго, видно, накопилось в ней слез за всю жизнь. Рыдала и приговаривала одно и то же:
   – Если бы вы знали, как мне страшно… Страшно от мысли, что все рухнет, страшно все начинать сначала, да еще в таком возрасте… Или и не начинать… Поставить на себе крест…

   Яна встала и открыла форточку – свежий воздух проясняет мысли. А еще она понимала, что после таких искренних рыданий Антонина может больше к ней не прийти. Скорее всего она просто исчезнет, устыдившись, что позволила себе подобную слабость. Впрочем, Яна держалась отстраненно, старалась быть ненавязчивой. Доктор, в конце концов, воспринимается как существо без пола, без возраста, которое может помочь тебе только ему известным способом. И если для этого придется снять штаны – ну что ж, так тому и быть!

   Прощаясь с гостьей, Яна от денег за визит отказалась, поблагодарила за угощение. Что-то подсказывало ей, что больше Антонина не придет. Разве что случится что-то новое, и ей нужно будет выговориться, вычистить измученное нутро. Яна заперла дверь и почувствовала себя совершенно обессиленной – чужие беды иногда прорывались на приватную территорию внутреннего мира «терапевта» так же, как сегодня неожиданно переступила порог ее квартиры Антонина. Посетительница ушла, но еще остался запах ее духов, принесенного ею кофе и не ощутимый носом парализующий аромат чужой беды и неподдельного страха. Яна хотела было снова сесть за компьютер, но какие-то защитные силы организма будто тянули ее к кровати, намекая, что «Одноклассники» и даже немытая посуда подождут, а отдых и сон должны пополнить ее энергетические ресурсы и придать сил.
   Яна закуталась в одеяло, закрыла глаза и подумала, что Антонина, которую она восприняла как «просто женщину», примерно возраста ее родителей. Хотела бы она иметь такую мать? Это был новый угол зрения на «пациентку».

   Родную мать Яна потеряла в пятнадцать лет. На заводе, где та работала, произошла авария, что-то там взорвалось, несколько человек погибли на месте, еще трое позднее умерли в больнице, кто-то остался инвалидом. Мать погибла во время взрыва. Хоть не мучилась.
   Когда перед контрольной по биологии Яну вызвала завуч и велела идти домой, да еще и отправила с ней подружку, девочка почувствовала неладное. Дома запомнила только растерянное лицо отца и соседку тетю Женю, которая обнимала Яну, гладила ее по голове и сквозь слезы что-то говорила, говорила. Яна, на удивление, совсем не плакала. Мать хоронили в закрытом гробу (если там вообще было что хоронить), прощание проходило в клубе завода, четыре гроба стояли рядом, все закрытые. Только фотографии на них, с черной лентой наискосок, отличали один от другого.
   Яна не плакала. Видимо, не увидев мать мертвой, не поверила, что ее уже нет. Запомнилось, как утром мать крикнула из окна их хрущевки вдогонку: «Хлеба купи после школы, ладно?» Яна оглянулась, кивнула, помахала рукой и побежала на остановку троллейбуса. Вот и все.
   Через полгода отец привел к ним в дом Надежду, неуклюже пошутив, что Надежда дает надежду, а былого, мол, не вернуть, нужно жить. Вот так он поставил Яну перед фактом, что жизнь у них начнется новая и дочка должна это принять. Яна не бунтовала. Она просто зажила своей, параллельной жизнью.
   Надежда была года на три-четыре старше отца, то есть на все семь старше покойной матери, но выглядела хорошо, по характеру была бойкой, но не конфликтной, Яну воспитывать не пыталась, не цеплялась к ней, хозяйство вела, как говорят, «ловко» и при всем при том – видно было невооруженным глазом – была очень неравнодушна к отцу. Соседки шептались, что неравнодушна была давно, а звезды стали так, что греха на душу не взяла. А еще – что освободившееся после матери место заняла прочно.
   Яна удивлялась тому, как отец слушался новую жену, хотя в паре с матерью обычно командовал он, мать не противилась, но это все равно не делало их жизнь гармоничной. А теперь все было по-другому. У Надежды был сын, значительно старше Яны, уже отслужил армию и недавно женился. Как оказалось, новые родственники имели спланированные перспективы, и в кухне время от времени велись разговоры об эмиграции, но такие вопросы не решаются за раз. Когда отец спросил Яну, согласна ли она ехать в Канаду со всеми, она внимательно посмотрела ему в глаза и сказала, что ей и здесь неплохо и старенькую бабушку она не оставит. Отец виновато развел руками и, пожалуй, даже с облегчением сказал: «Ну, ты взрослая, сама решила. Я там устроюсь – буду помогать деньгами. А вдруг надумаешь к нам – сообщишь».
   Тогда Яна уже поступила в институт. Прошло еще некоторое время, и отец, Надежда, ее сын с женой и их маленький сын действительно поднялись на крыло и понеслись за новой жизнью на другой континент. Яна почему-то не запомнила деталей последнего дня. Все, что происходило тогда дома, будто стерлось из ее памяти. Вспоминала только очередь в Борисполе, как взвешивали чемоданы, проверяли билеты и как отец махал ей рукой, уже пройдя таможенный контроль, сделав шаг в новую жизнь. Она удивилась, когда он вытер ладонью слезы. Яна не плакала. Она наблюдала за всем, словно со стороны. Так же вспоминала те события и теперь, вдруг задав себе вопрос, хотела бы она иметь такую мать, как Антонина.

8

   Александра, как и раньше, работала в напряженном режиме – днем на рынке, вечером мыла полы в детском саду, там же и ночевала, а утром опять на рынок. Рука у Стаси уже не болела, обошлось без последствий, но Александра все вспоминала пережитый ими испуг и такую неожиданную помощь чужого человека и чувствовала себя в долгу перед ним. Нет, она не настолько разуверилась в людях, чтобы считать такой поступок подвигом – и сама бросилась бы помогать другому в беде, тем более ребенку, – но все же за несколько лет в столице осознала здешний ритм жизни, обособленность людей друг от друга даже при такой плотности населения, а может, именно из-за нее. Город ей казался гигантским муравейником, где, в отличие от муравейника настоящего, не действуют природные законы, логически приводящие к гармонии. Иногда она сравнивала столицу с большим больным организмом или наполовину больным, где здоровые органы едва обеспечивают жизнеспособность системы, тянут на себе груз нездоровых, выполняя их функции, а то и сами теряют силы и сдаются.
   Не сказать чтобы она была пессимисткой, но неожиданная искренняя помощь, поддержка, которую оказал им со Стасей в тот вечер абсолютно чужой им человек – доктор Вадим, нашла отклик в ее душе не как подвиг, но как норма со знаком плюс. И хотелось, конечно, его отблагодарить. Но Александра знала, что врачи работают по странному графику, у них какие-то дежурства, да и больница та была огромной, а они тогда были только в травмпункте, где делали рентген и выясняли, целы ли Стасины косточки. Где его теперь искать? Хотя… Вадим написал на клочке бумаги номер своего мобильного, просил звонить «если что», но с рукой все было в порядке, и женщина никак не могла решиться побеспокоить «просто так», да еще и попросить о встрече, чтобы отблагодарить…
   Стася однажды поинтересовалась, звонила ли мама врачу или уже потеряла его номер. Александра сказала, что номер у нее до сих пор в кармашке сумки, но как-то неудобно отвлекать занятого человека. Она решила, что поближе к Новому году отпросится с работы, поедет в больницу и просто оставит для Вадима в травмпункте «подарок от Стаси». А там уж его найдут.
   Новый год приближался. Как всегда – обычная суета, подготовка к празднику, шарики-гирлянды, елочные базары, рекламный ажиотаж – «Праздник приближается! Праздник приближается!» А ко всему этому в комплекте шел мороз, который за день стояния на работе пробирал до костей продавщиц на рынке, несмотря на меховые шапки, теплые свитера, пуховики, трое штанов и валенки. Первую зиму Александра пыталась «держать фасон», несколько скептически поглядывая на соседок, одетых как капуста, без претензии на моду. Она никогда не была богатой, не имела дорогих брендовых вещей, но еще в юности научилась хорошо шить, со вкусом и чувством меры, поэтому одевалась и недорого, и красиво. В старших классах школы ее дразнили «Шурка-Шанель». А потом и на работе, в отделе кадров картонно-бумажной фабрики, была образцом стиля. Так же одевала Александра с самого детства и Стасю. Она считала, что любая женщина может хорошо выглядеть, если, конечно, захочет. Тетки, закаленные рынком, эту ее черту тоже отметили и хихикали между собой, не столько зло, сколько иронично, прикидывая, сколько времени понадобится, чтобы базар обтесал эту провинциальную «модель».
   Александра сопротивлялась «профессиональному стилю» до зимы. Держалась еще и по первому снегу. Но когда легкая простуда перешла в тяжелый бронхит (притом, что негде было и отлежаться с раздирающим грудь кашлем и температурой), тенденции итальянской зимней моды уступили проверенному стилю северных широт. Выручила ее тогда Павловна, соседка, которая неподалеку продавала с мужем колбасы и знала о печальной истории Александры и Стаси. Она забрала ее к себе, сказав, что комната их дочери свободна, пока та в командировке, а переносить бронхит на ногах – так недолго и до пневмонии, а то и до туберкулеза. Александра отказывалась, но слово «туберкулез» прозвучало фатально, и она согласилась. Пять дней лежала и кашляла она в чужой квартире, заваривала и пила травяной чай, ела таблетки и «работала над собой» – внушала, что она здоровая, сильная и выносливая и что победит все болезни. Вот после этого и стала она одеваться «как все». Но в душе ненавидела эту «капустную» неповоротливую одежду, а еще так и не приобщилась к «сугреву» алкоголем, к которому уже привыкли ее коллеги за годы стояния на базарах и таскания там ящиков. Шла вторая зима в столице. Мало что изменилось в их жизни. Но Стася училась, и это было главным. А Александра ждала весны. Ждала ее, как молодой матрос с подводной лодки ждет завершения плавания, чтобы ступить на твердую землю и вдохнуть настоящего, сочного воздуха.

   Стася готовилась к школьному новогоднему концерту, а потом на каникулы они собирались в родной городок к дедушке и бабушке, мама – на три выходных дня, а Стася – на целых две недели. Александра спрятала руки в перчатках с обрезанными пальчиками в карманы своего тулупа, потопала ногами и замерла, глядя на то, как напротив в загородке люди выбирали елки. Невольно задумалась о недалеком уже празднике и радовалась возможности съездить домой, побыть вместе с родителями и дочкой. Взгрустнула, подумав, что безвозвратно ушли те времена, когда семья была семьей, Стася еще маленькой, когда собирались они все за большим овальным столом, который и в трудные времена на Новый год не пустовал, говорили простые душевные слова, смеялись, пили шампанское и обменивались подарками. Наверное, это было счастье. Такое обычное, бытовое… А теперь одному Богу известно, что у них со Стасей впереди.
   Вдруг внимание женщины привлекло оживление у соседнего прилавка. Она увидела уже знакомую пару – девушку с микрофоном и парня с кинокамерой на плече, они снова опрашивали людей о счастье. На этот раз они прижали к витрине с мандаринами, хурмой, грейпфрутами и другими яркими дарами далеких стран худощавого старичка с профессорской бородкой, в очках и с портфелем в руке. Он сначала удивленно смотрел на напористую парочку, а потом сказал:
   – Знаете, молодые люди, возможно, я всю жизнь ждал этого вашего вопроса, потому что имею относительно именно этого понятия собственную теорию. – Он прищурился, улыбнулся и обвел взглядом всех вокруг – и журналистов, и хозяйку палатки, зацепив краем глаза и Александру. – Как профессор филологии считаю, что слово «счастье» имеет в своем корне морфему «час», присущую также слову «часть». И, между прочим, не только в нашем языке. Вот, даже французское слово «bonheur» скрывает в себе «heur», то есть «час», а в целом означает «хороший, добрый час». Вы понимаете, к чему я веду?
   Девушка с микрофоном, наклонив голову, слушала профессора. Александра и сама удивленно замерла, ведь только что, вспоминая прошлое, тоже думала о счастье. Какая-то дамочка, которая сначала нервничала, потому что профессор и съемочная группа загородили доступ к прилавку, тоже притихла и прислушивалась. Только продавщица нетерпеливо топала валенками, мол, кому-то здесь о счастье интересно, а мне нужно план делать! Но когда поняла, что тоже может попасть в кадр, декорировала лицо улыбкой.
   – Вот я и говорю, – продолжал профессор, – СЧАСТЬЕ не является константой, это эфемерное, временное состояние (вспомним морфему «час»!) Это состояние дается нам извне или достигается нами только на какой-то период, на время, на определенную долю нашей жизни. И говоря, что какой-то человек счастлив, мы должны сознавать, что счастлив он в сей момент или в период, о котором идет речь! Народ мудр. И мудрость свою он зашифровал в словах, засекретив в них свои многовековые наблюдения. Против закона природы не пойдешь. Вы понимаете?
   – И что – человек обречен на временное счастье? – удивленно спросила девушка с микрофоном.
   – Это, милочка, уже следующий вопрос. А вы меня остановили ради одного. Я вам на него ответил. Счастье – это эпизодическое ощущение невероятной радости, гармонии, удовольствия. Но – только в определенный период человеческого бытия. Будьте здоровы!
   Сказав это, профессор давно забытым жестом приподнял шляпу, вежливо наклонил голову, снова установил шляпу на место и отошел от прилавка, будто его там и не было. Девушка с микрофоном пару секунд искала его глазами в человеческом вареве рынка, а затем махнула рукой оператору:
   – Жека, выключай! Снято.
   К лотку стали подходить новые покупатели, продавщица взялась нахваливать товар, журналисты двинулись к загородке с елками, а Александра снова задумалась. Но вскоре ее вывел из размышлений мужской голос:
   – Взвесьте, пожалуйста, пару килограммов мандаринов и штуки четыре лимона.
   Александра вздрогнула, подняла взгляд на покупателя и застыла. Перед ней стоял врач Вадим Игоревич. Вадим. Не дождавшись адекватной реакции на свою просьбу, покупатель оторвал взгляд от фруктов, посмотрел на женщину, к которой обращался, и тоже замер.

9

   Антонина с медленной элегантностью ходила по залу, держа в руке бокал с красным вином. Иногда она останавливалась и рассматривала картины на стенах и скульптуры. Делилась впечатлениями с приятельницей Кирой, хозяйкой небольшого салона по пошиву вечерних платьев и изготовлению аксессуаров. Она и пригласила Антонину на открытие предрождественской выставки двух французских мастеров. Один из авторов представил киевской публике натюрморты, написанные масляными красками, второй – скульптуру, французский авангард. Их сочетание в общей экспозиции в стенах одной галереи казалось странным. Но организаторами была подведена идейная база: мол, все крутится вокруг потребления пищи – и натюрморты, и странные скульптуры, не менее странным образом причастные к гурманству, да и славный фуршет был устроен для гостей тут же, посему идейный круг замкнулся.
   Не сказать чтобы Антонина хорошо разбиралась в искусстве, могла сравнивать и оценивать, но случайный взгляд вряд ли бы это обнаружил – смотрелась она здесь очень органично, как и другие иностранные и местные гости, приглашенные на церемонию открытия. Собственно, интересовала ее не столько выставка, сколько обещанная приятельницей «тусовка» с интересными мужчинами – и нашими, и заезжими. А еще она не могла забыть три года, проведенные во Франции, а затем еще три в Германии, где муж преподавал студентам и работал с аспирантами, а она растила Вадика и беззаботно жила в уютно и разумно устроенном кем-то мире, которого ей так не хватало после возвращения на родину.
   Стресс, вызванный романом Игоря с Соней Тютюнниковой, потерял первоначальную силу, и переживания уже не так бередили душу, хотя история эта продолжалась. Однако беседа со странной Яной, психотерапевтом-любителем, а может, и случайное знакомство с Александрой, несколько понизили градус ее страданий, но появилось непреодолимое желание отомстить. Пусть даже профессор Игорь Соломатин ни о чем не узнает, но сам этот факт измены должен был сравнять счет на воображаемом поле битвы. А если бы и узнал? Лучше бы узнал, когда Антонина, например, уже нашла бы себе отличную пару и в виде сюрприза эффектно сообщила бы мужу, что он теперь свободен и может, не скрываясь, уделять максимум внимания своей любимой Соне…
   Именно такие мысли с привкусом столь желанной женской душе расплаты крутились в голове Антонины, когда она переводила взгляд со словно наспех выполненных натюрмортов на мужчин, присутствовавших в зале. Большинство из них пришли в сопровождении дам, а то и нескольких сразу. Антонина не могла не отметить, что «наши» дамы намного интереснее «их», европейских, что, собственно, и так ни для кого не секрет.
   Вдруг сканирование публики было прервано шепотом Киры:
   – Тоня, пойдем пристроимся к какой-нибудь компании, а то так можно проходить два часа без толку. Вон там я вижу несколько знакомых, надо подойти раскланяться. Как тебя представить – супруга профессора или?..
   – Скажи просто: моя подруга. Там уж разберемся, – ответила Антонина, посмотрела в ту сторону, куда указала приятельница, и глотнула вина.
   Женщины подошли к изысканно сервированному столу, украшенному рождественским венком, свечами и салфетками, выложенными в цвет французского флага – синие, белые, красные. Антонина взяла из стопки плоскую белую тарелку, положила на нее несколько маленьких закусок на шпажках и поменяла пустой бокал на полный. Через пару секунд Кира уже представляла ее небольшому кругу знакомых, и она женским глазом просканировала троих мужчин, двое из которых однозначно были иностранцами. Не сказать чтобы Антонина так мечтала расстаться с родиной, в ее программе-минимум этот пункт пока не значился. Но мужчина для мести должен быть не просто существом мужского пола, это несомненно. Очевидно, воспоминания о годах, проведенных с семьей за границей, где она неплохо чувствовала себя в роли жены хорошо оплачиваемого профессора, и натолкнули ее на разговор с Кирой, у которой были друзья иностранцы и которая практиковала «выходы в люди». Кира тогда двусмысленно улыбнулась, но никаких вопросов не задала. А тут как раз подоспели праздники, а с ними и различные столичные богемные мероприятия.
   Антонина незаметно разглядывала двоих иностранцев, попивая вино и прислушиваясь к разговорам, но при этом уже не раз ловила на себе заинтересованный взгляд третьего мужчины, на вид «нашего». Импозантный, высокого роста, с седыми волосами и дорогими часами, которые выглядывали из-под манжеты, этот мужчина, поднося ко рту бокал, раз за разом останавливал взгляд на представленной Кирой приятельнице. Неожиданно Антонину смутило сдерживаемое лукавство, которое угадывалось в его прищуренных глазах, – оно никак не соответствовало мизансцене.
   Антонину сначала удивило, а потом стало раздражать назойливое разглядывание, словно она была экспонатом этой выставки, а не гостем. Затем в ней зародилось давно забытое волнение – ведь человек этот вовсе не вызывал отвращения, скорее наоборот, хоть и был стопроцентным «Made in Ukraine», что немного не совпадало с ее планами козырной мести. Но он был единственным, кто ее здесь действительно видел. Для других она, судя по всему, была прозрачной.
   Мужчина пил вино, слушал краем уха разговоры и теперь уже не украдкой, а открыто разглядывал Антонину, окидывал ее взглядом с ног до головы, не сдерживая улыбки. При этом он не проронил ни слова. Антонине это по-юношески дерзкое поведение что-то напомнило из прошлого. Ей вдруг одновременно захотелось и развернуться, уйти, и услышать его голос. Или оказаться с ним наедине и спросить, почему он так сверлит ее взглядом. В общем, как-то покультурнее спросить, например, чем она вызвала у него такой интерес… Сердце застучало чаще. Антонина глотнула вина и перевела взгляд на стол, рассматривая красиво разложенные нарезанные фрукты.
   И вдруг, словно прочитав ее мысли, этот мужчина обошел круг знакомых, которые говорили об искусстве, Рождестве, каникулах, поездке в горы и о чем-то еще, приблизился с правой стороны к Антонине, взялся за ее локоть – в ее руке дрогнул бокал с вином – и низким голосом сказал ей на ухо:
   – Тоня, ты слепая или выделываешься перед иностранцами? Неужели годы меня так изменили? Но я-то тебя узнал!
   Антонина сначала уставилась в бокал, в котором волновалось гранатового цвета вино, затем медленно повернулась лицом к мужчине, подняла на него взгляд и увидела, как в глазах незнакомца запрыгали такие знакомые наглые бесенята.
   – Тарчинский, чертяка, неужели это ты?! – вырвалось у нее громче, чем следовало бы в таком обществе, но никто, кроме удивленной Киры, этого не заметил – гости, образовав группки, разговаривали, вся эта тусовка гудела, как пчелиный улей, безразличная к каждому в отдельности.
   Крепкая мужская рука тут же увлекла озадаченную Антонину в ту сторону зала, где было меньше народу и можно было присесть в кресла.

   Роман Тарчинский, знакомый ей со студенческих лет, еще в юные годы обладал особым даром – с ним никогда не было скучно. Никогда и никому. Парень из обычной львовской семьи был гармоничным сочетанием несочетаемых качеств: отличник, сорвиголова, спортсмен, комсомольский активист, ловелас, гуляка и лирик одновременно, который к тому же сам сочинял песни и сам пел их под гитару. Казалось, в его теле живут как минимум три разных человека, и энергия из него перла тройная.
   Они учились на разных факультетах львовского политеха, но часто пути их пересекались на спортивных площадках – на тренировках или соревнованиях. Антонина на соревнованиях бегала на разные дистанции и прыгала в высоту, выступая то за факультет, то за институт, а Тарчинский элегантно фехтовал в белом одеянии и маске, завораживая противоположный пол еще и этим, ведь фехтовальщики всегда выглядят так небуднично и романтично.
   Тарчинский постоянно создавал вокруг себя мини-торнадо, возле него всегда что-то происходило – смех, музыка, песни, галдеж или «разборки». Дрался он не ради процесса, а «за правду» и «за своих». Пускал в ход кулаки, а не рапиру и не защищал при этом лицо специальной маской. Однако конфликты нередко заканчивались перемирием и общим походом в какую-нибудь забегаловку пить мировую, и противники, выяснив отношения, не обижались на полученные синяки, разбитые кулаки и губы.
   Девушкам он нравился. И его сердце вмещало их немало. У него была лидерская харизма, а женщины любят героев, ярких и заметных самцов. Хотя, конечно, в те времена такими терминами никто не оперировал.
   Делал он подкаты и к Антонине. Будто мимоходом, жестом, взглядом, шуткой давал понять, что отношения между ними возможны и даже желательны. Но не напирал. И сам был обычно окружен эскортом девушек и парней, и у Антонины была тогда пара, пусть и несколько странная.
   Крепкий кавказец, дагестанец Мага (по паспорту Магомет-Муршид-оглы Омаров), мастер спорта по вольной борьбе, влюбился в нее на удивление и его, и ее друзьям. Носил за девушкой сумку, дарил украшения, угощал в ресторанах и кафешках, обещал золотые горы. Он оградил ее от других поклонников, предлагал жениться, но шансов завоевать ее имел немного. Антонина ценила его бойцовские качества, но ей с ним практически не о чем было говорить, а еще она быстро поняла, что менталитет жителей различных горных массивов довольно сильно отличается. Наши гуцулы были ей гораздо более понятны, чем даргинец Мага, готовый сегодня носить ее на своих крепких руках, а завтра закрыть дома, за высоким забором: «Малчи, женсчина!»
   Вот в этот период и были они знакомы с Романом. Тот бросал заинтересованные взгляды на Антонину, ведь народная мудрость не врет – «Хороша девка, когда засватана». Раз Мага носится с ней, как с хрупким стеклом, значит, что-то в ней есть! На шутки Романа по поводу своего сурового бодигарда Антонина втыкала ему ответные шпильки и поглядывала свысока, хотя ростом была и ниже. Знала: только шевельни она пальцем, сделай шаг навстречу – и закрутится между ними что-то сумасшедшее. Но серьезное ли? Да и не хотелось чувствовать себя пунктом в длинном списке его побед. Удержать такого коня на поводу непросто. И нужен ли ей парень, к которому всех девушек тянет, как магнитом?
   Роман закончил институт на год раньше, чем Антонина, по какой-то молодежной программе съездил в Германию, потом пошел вверх по комсомольской линии и, наконец, оказался в Москве. Мага же неожиданно вернулся в Дагестан – ему сообщили, что его брат погиб, выполняя «интернациональный долг» в Афганистане. И мастер спорта по-мужски решил поддержать родителей и младших сестер. Конечно, он предложил Антонине руку, сердце и билет до Махачкалы. Конечно, она отказалась, оставив себе на память немало подаренных украшений и воспоминания о бурном интиме. Близкие, телесные отношения с Магой остались тайной для ее окружения, хотя приятельницы и перешептывались, строя догадки, но в душу не лезли – не принято было обсуждать такие вещи вслух, разве что с близкими подругами. Но их у Антонины не было.
   Жалела ли она о том горячем парне? Нет. Даже удивлялась, как все удачно сложилось – и выяснять отношения не пришлось. Разошлись их пути, чувство долга, ответственность за семью перевесили, и Мага даже сам извинялся, уезжая домой. Хоть и сказал: «Не любишь ты меня. Если бы любила, поехала бы со мной… Но если бы я мог остаться, никому бы не отдал!»
   Антонина пожала плечами и вздохнула. Она знала наверняка, что долго бы с ним не выдержала. Тело играло и звенело, а голова и сердце словно наблюдали за этим со стороны. Да и перспектив у парня было немного. Разве что спортивная карьера. А это путь без гарантий, с расчетом на удачу, да и коротка карьера спортсмена…
   Мага уехал. Роман Тарчинский растворился в Москве. У этого, безусловно, были перспективы. Но сидеть на бочке с порохом и сторожить его всю жизнь, чтобы не сошел со двора, Антонину не радовало, хоть и знала, что легко могла бы его тогда прибрать к рукам. Но надолго ли?
   А на пятом курсе, уже перед самой защитой диплома, после первомайской демонстрации, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, общей энергии группы и солнечного дня, неожиданно для себя она со смехом согласилась на робкое предложение Игоря: «У тебя же нет сейчас парня? Так, может, мы могли бы…»
   Они тогда были едва знакомы, не дружили, не общались, разве что виделись на общих научных мероприятиях их факультетов.
   А через два месяца, летом, они поженились. Почему? Зачем? Кто знает? Через много лет не могли ответить на этот вопрос ни он, тогда опьяненный таким неожиданным счастьем, ни она, потому что из всех ее поклонников Игорь Соломатин был самым скромным, сдержанным, умным и… перспективным как ученый.

   И вот спустя тридцать лет с лишним возникает из небытия Тарчинский, похожий на себя прежнего разве что ростом и чертиками в глазах, уверенно берет ее за локоть, гранатово-прозрачная жидкость дрожит в ее бокале, а через десять минут они сбегают с той выставки, усаживаются в уютном уголке небольшого ресторанчика и не могут наговориться до полуночи.
   – Что ты делаешь в жизни, Тоня?
   – Я? Я – профессорская жена. Живу за спиной у мужа. Ничего такого собственного не делаю. Значимого. Собираю сливки, которые взбивала много лет. Всем довольна. – Антонина улыбнулась.
   – Не верю. Не верю! Чтобы такая женщина, как ты, сидела курицей при мужчине и не имела собственной жизни?!
   Антонина многозначительно улыбнулась, из чего собеседник мог бы догадаться, что интерес в ее жизни есть, но это не обсуждается. В действительности же этот вопрос застал ее врасплох. «Что ты делаешь в жизни, Тоня?» А что она действительно делает в этой жизни? Ездит на иномарке. «Шоппингует» – то сама, то со знакомыми. Посещает парикмахерскую – прическа, маникюр. Иногда ходит в театр или на концерт. Бывает, сын приходит на обед или они с Игорем идут куда-нибудь поужинать, правда, редко.
   «Что ты делаешь в жизни, Тоня?» Неужели нужно было встретить Романа, чтобы, наконец, задать себе этот вопрос? Ничего она не делает. Такого, о чем можно было бы рассказать или что показать. Проживает день за днем, словно отщелкивая пальцем продырявленный деревянный пряничек на проволоке старых счётов. Бессмысленная и пустая жизнь. В последнее время наполненная горькой ревностью к Соне Тютюнниковой, юной мерзавке в белом передничке…

10

   Яна вернулась домой после долгого дня – сначала она провела два занятия по рукоделию – они делали с женщинами новогодние подарки, и для детей, и для подруг. Рукотворные вещи становятся все более популярными, и называют их уже на заграничный манер – «хэнд-мейд». Мягкие игрушки – модные теперь мишки «Тедди», украшения из бисера и валяной шерсти, сделанные собственными руками, единственные и неповторимые, а не штампованные где-то на фабрике, действительно несут в себе теплоту рук и души мастера. Тем более когда они сделаны не на продажу, а прицельно для какого-то человека, с учетом его вкусов, предпочтений, а то и цвета глаз.
   Этот процесс, с одной стороны, будоражил творческое воображение, поднимал тонус, менял самоощущение мастериц, а с другой – успокаивал их, и у Яны не было сомнения, что это едва ли не лучшая психотерапия. Арт-терапия.
   После занятий еще приходила «пациентка», которая посещала Яну уже не впервые – ситуация в ее семье зависла, решение проблемы с мужем затянулось, женщина страдала, но не решалась взять на себя ответственность за принятие решения. Она в который раз, глядя Яне в глаза, пересказывала все ту же историю, перебирала детали, словно крутила знакомый ролик еще и еще раз, ожидая, что та направит ее, подскажет, как поступить. И, казалось, женщина готова была на любой шаг, лишь бы кто-то сказал, куда идти. Чтобы не решать самой.
   Такие «пациенты» ей уже попадались. В своих семейных баталиях они получали «пробоину», через которую терялась необходимая для жизни энергия. Так человек в поисках подпитки становится неким невольным энергетическим вампиром, засасывая в себя большими или меньшими порциями чужие силы, энергию сочувствия или даже энергию гнева. Но Яна уже давно почувствовала, поняла, что должна держать определенную дистанцию, хоть и могла часами выслушивать чужие истории. Врач не обязан болеть сам, чтобы помочь пациенту. И быть донором для каждого – тоже никаких сил не хватит. Хотя она нередко и «подкармливала» людей, зная, где и как пополнить собственную энергию. Незаметно учила этому и тех, кто приходил к ней за помощью.
   Человек в отчаянии – как машина с пробитым бензобаком, сколько ни вливай – вытекает. Поэтому очень желательно, чтобы «пациент» понемногу сам заделывал свои дыры, накладывал на них заплатки, врачевал собственными силами раны душевные. И только когда постепенно закрываются пробоины, начинает, капля по капле, накапливаться энергия. И тогда выпрямляется спина, поднимается голова, взгляд отрывается от земли и в глазах появляется блеск. А там уж и возникают правильные решения. Впрочем, неправильных, пожалуй, вообще не бывает.
   Ведь сегодняшний ты – это уже не ты вчерашний и еще не ты завтрашний. И сегодняшнее решение – это поступок тебя сегодняшнего. И если ты все-таки что-то сделал, произошло то, что должно было произойти. Сегодня с тобой. И даже если твой поступок – это не сделать ничего, значит, ты еще не созрел для действия. Значит, не сегодня и не здесь. И ты сегодняшний еще не способен на поступок. На решение. И должен растить себя до того состояния, когда сможешь. Потому что, если не решаешь ты, решают за тебя. Если выбираешь не ты, выбирают тебя. И тогда ты играешь в чужую игру по чужим правилам. Сегодня. А может, и завтра. До тех пор, пока не осознаешь себя за рулем собственной жизни.
   «Пациентка» все-таки не выдержала. Она, выговариваясь, отвечала на Янины немногочисленные вопросы, которыми та незаметно направляла монолог посетительницы, но в итоге поставила вопрос ребром: «Что же мне делать?!»
   Вот этого Яна всегда боялась. Или не боялась, а не хотела. Сознательно не давала советов и не навязывала свои соображения «по поводу». И она опять использовала проверенный ход – задала простой вопрос:
   – А что бы вы сами себе посоветовали?
   Пауза показалась слишком длинной, какие-то мысли роились в голове бедолаги, но вслух она сказала:
   – Можно, я приду к вам через неделю?
   – Можно, – ответила Яна, но взглянула на календарь на стене и спохватилась: – А ведь через неделю Новый год! И я еду на праздники в Карпаты.
   – Жаль… – чуть слышно прошептала женщина. – Я без вас пропаду…
   – Но я же вам не Бог… Давайте вы тем временем попытаетесь записать свои мысли по этому поводу, будто от третьего лица? Как будто я вам что-то советую, например. Я или кто-то другой. Деми Мур. Скарлетт О’Хара. Кто-то, кому вы доверили бы свою историю. Как вам такая идея?
   – Но мой муж… Вдруг он прочтет?
   – А вы на английском напишите, – улыбнулась Яна, которая знала, что с деньгами у мужа «пациентки» неплохо, а вот с образованием не сложилось.
   И вдруг женщина неожиданно рассмеялась, чего за пять встреч с ней ни разу не случалось, и Яна даже встревожилась, все ли с ней в порядке.
   – На английском? – Посетительница продолжала смеяться. – Советы себе самой – на английском! От Деми Мур?
   – А почему нет? – Яна сдержала свое удивление.
   – Да без проблем! А еще я могу и на французском, и польском! – Женщина выдохнула и посмотрела на Яну совсем другими глазами, будто с них упала пелена рабства и отчаяния. – Пока вы будете отдыхать, я вам целый роман напишу! Еще и с иллюстрациями! Я хорошо воспитанная девочка и с хорошим образованием. Будут вам советы!
   – Собственно, это должны быть советы вам, – улыбнулась Яна.
   – Ну… уж не знаю, что бы мне и кто мог посоветовать, но идея сделать из этого книжку с картинками – это супер! Вы гений, Яночка! Написать, выписать весь этот мусор, разрисовать, а потом сжечь к чертям – и все! Или подарить ему! – Она рубанула ребром ладони воздух.
   Яна молчала и улыбалась. Так уже не раз бывало в ее «подпольной практике» – человек в конце концов оживал. И почти каждый раз это случалось неожиданно, ведь каждый проходит свой путь самоочищення, каждый сам ставит себе заплатки. Разве что чье-то терпеливое, практически молчаливое присутствие рядом непонятным образом становится некой терапией для продырявленной жизнью души.

   Яна ужинала в кухне и улыбалась, вспоминая свой сегодняшний день. Маленький телевизор на небольшом холодильнике бормотал какие-то предновогодние новости и вволю кормил зрителей рекламой, но Яна не прислушивалась. Она отодвинула тарелку и кружку в сторону, устроила на кухонном столе ноутбук, проверила почту, которая сегодня не принесла ничего, кроме рекламного спама, и зашла на сайт одноклассников.
   Она снова разыскала страницы Сони Тютюнниковой и Игоря Соломатина. Ничего на них не изменилось. Ни новых фотографий, ни новых «друзей», никаких свежих «слоганов-статусов». Яна замерла и прищурилась, рассматривая фото Сони. Что-то здесь было не так. Не складывалось в цельную картинку. Не похожи были эти две страницы на аккаунты других «одноклассников», где кипела жизнь, общение. Они казались несколько неживыми, искусственными.
   – А что, если?.. – прошептала Яна, потрясенная своей догадкой.

11

   Взволнованная Александра стучала каблучками по подземному переходу под Европейской площадью, спеша к зданию филармонии. Она часто дышала и раскраснелась от быстрой ходьбы, ведь через пять минут начинался концерт, а она едва успевала. Было очень неудобно перед Вадимом, который, наверное, уже замерз и устал ждать у входа – этакая провинциальная меломанка! Может, и не надо было принимать его приглашение? Может, зря она поддалась? Это же не на кофе и даже не в кино – в филармонию, а это серьезная музыка, приличные люди в зале; может, дамы будут в вечерних платьях, куда ей до них?
   Подобные мысли не давали женщине спать последнюю ночь, она ворочалась на скрипучей детской кровати и думала, правильно ли поступила, когда там, на зимнем базаре, приняла неожиданное предложение врача составить ему компанию на следующий вечер. Все тогда случилось как-то удивительно, стремительно. Сначала эти журналисты с их вопросом о счастье, потом старичок-профессор с соображениями об эпизодичности состояния окрыленности человека, и вдруг появление Вадима перед ее прилавком – врача, о котором она все чаще думала, ведь все-таки намеревалась перед Новым годом хоть как-то отблагодарить его за заботу о Стасе.
   Оба тогда растерялись, Александра – застигнутая врасплох на таком непрестижном месте работы, Вадим – от неожиданности и от того, что женщина смутилась. Но он пришел в себя первым и спросил, как чувствует себя Стася, все ли нормально с рукой, будет ли юная балерина участвовать в новогоднем концерте.
   Александра ответила, что все в порядке, Стася здорова, что они как раз хотели найти Вадима, чтобы поблагодарить за помощь и поздравить с Новым годом, что концерт в школе будет на этой неделе, как раз перед началом каникул, а потом они собираются на праздники ехать домой. Женщина говорила взволнованно, тем временем автоматически складывая в пакеты «пару килограммов мандаринов и четыре лимона», которые заказал покупатель. А Вадим молча смотрел на нее и улыбался.
   «И почему он улыбался? – подумалось ночью Александре. – По-доброму как-то, не обидно улыбался, хотя я, наверное, по-дурацки выглядела там, на базаре…»
   А потом Вадим неожиданно предложил провести вместе следующий вечер: у него были билеты на концерт, его пригласил сам пианист, но не с кем было пойти, так что если Александра не согласится, то и он откажется. Это было настолько странно и как-то неуместно в мизансцене зимнего киевского рынка, что Александра вдруг застыла, и протянутые Вадиму пакеты с фруктами зависли в воздухе, а затем медленно опустились на прилавок.
   – Куда? – тихо уточнила женщина, и показалось, что это вовсе не она сказала, а прошелестел сквозняк, который вечно гулял между накрытыми только сверху рядами рынка.
   – В филармонию, это на Европейской площади, где начинается Владимирский спуск на Подол, знаете?
   Александра смотрела на малознакомого мужчину, еще не уверенная, что он не шутит, но почему-то кивнула. Этим она дала утвердительный ответ на вопрос, знает ли, где находится филармония, а вовсе не согласилась пойти туда с Вадимом, но он, довольный, улыбнулся еще шире, положил на прилавок стогривневую купюру, взял свои пакеты и уточнил:
   – Буду ждать вас у входа без четверти семь. Завтра.
   Александра едва набрала воздуха, чтобы сказать, что ей еще нужно подумать, как упитанная дамочка начала оттеснять Вадима от прилавка и щупать фрукты.
   Александра растерянно улыбнулась, кивнула еще раз, быстро сосчитала стоимость покупки и положила Вадиму в ладонь сдачу. Ей стало до слез стыдно за свои перчатки с обрезанными пальчиками, чтобы легче было считать деньги, стыдно за вынужденно-идиотский наряд, за этот базар и до боли горько за свою дурацкую и очень непростую жизнь, казалось, отделенную целой пропастью от жизни молодого доктора Вадима Игоревича, который неожиданно пригласил ее на завтрашний концерт. Спазм сжал горло, к глазам подступили слезы, она кивнула еще раз и отвернулась к своим ящикам и коробкам с фруктами и овощами. Но кончики ее пальцев запомнили тепло ладони Вадима, которое она почувствовала, отдавая ему сдачу.

   И вот Александра уже стучала каблучками, двигаясь в направлении старинного здания филармонии, возле которого виднелся силуэт Вадима.
   Времени на разговоры не было, они быстро разделись и оставили верхнюю одежду в гардеробе, а потом поднялись по лестнице в концертный зал, уже полный любителей классической музыки. К своему стыду, Александра была здесь впервые, хотя после переезда в Киев поначалу радовалась возможностям большого города и покупала для семьи билеты на театральные представления, водила Стасю в цирк и в кукольный театр, а еще им очень нравился большой естественно-географический музей на Богдана Хмельницкого. Но потом, когда рухнули надежды на собственное жилье в Киеве, ради которого была продана их квартира, когда муж выбрал простейший способ забыть проблемы, когда пришлось им со Стасей освободить арендованную квартиру, потому что нечем было за нее платить, когда домом Александры стал детский сад, им было уже совсем не до театров и концертов. Разве что бывала она на праздничных концертах, на которых ученики балетной школы показывали свое мастерство, чем радовали учителей, родителей и других гостей.
   

notes

Сноски

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →