Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Со времен Фолклендской войны больше ветеранов покончило с собой, нежели было убито во время самой войны.

Еще   [X]

 0 

Бумажный театр (Павич Милорад)

Роман выдающегося сербского писателя Милорада Павича (1929–2009) «Бумажный театр» состоит из тридцати восьми рассказов, написанных от имени тридцати восьми авторов, каждый из которых представляет какую-нибудь национальную литературу. И писателей, и их произведения выдумал сам Павич и своей творческой волей превратил в единое художественное целое.

Год издания: 2011

Цена: 199 руб.

Об авторе: Милорад Павич (Milorad Pavic) (15.10.1929 года) - сербский прозаик, поэт и литературовед. Родился в Белграде, по собственным словам Павича, "на берегах одной из четырех райских рек Детство Павича пришлось на нацистскую оккупацию. В эти годы он выучил немецкий и английский языки, а также "в… еще…



С книгой «Бумажный театр» также читают:

Предпросмотр книги «Бумажный театр»

Бумажный театр

   Роман выдающегося сербского писателя Милорада Павича (1929–2009) «Бумажный театр» состоит из тридцати восьми рассказов, написанных от имени тридцати восьми авторов, каждый из которых представляет какую-нибудь национальную литературу. И писателей, и их произведения выдумал сам Павич и своей творческой волей превратил в единое художественное целое.


Милорад Павич Бумажный театр

   Милорад Павић
   Позориште од хартиjе Роман антологиjа, или Савремена светска прича

   © Павиħ М., 2007
   © Савельева Л. А., перевод на русский язык, 2009
   © Оформление. ЗАО ТИД «Амфора», 2011
* * *

Вступление автора

   Что держит в руках читатель? Ему важно не кто написал, а что там внутри. Роман это или антология. Когда он увидел, что это роман-антология, он удивился, но тем не менее проглотил это, потому что речь идет об антологии.
   Что до писателя, то он думал так: роман как единое целое держат две вещи – сквозная тема и личность автора. Этого в XXI веке для романа достаточно. В нашем случае сквозной темой стал современный мировой рассказ, а о личности писателя читайте то, что следует дальше.
   В этом романе, в этой своеобразной антологии современного мирового рассказа, то есть в романе-антологии, читатель обнаружит тридцать восемь рассказов, а также биобиблиографические сведения об авторах этих тридцати восьми текстов, каждый из которых представляет какую-нибудь одну национальную литературу. Всех этих писателей и сведения о них выдумал Милорад Павич. Он же написал и все тридцать восемь рассказов.
   Число взято не случайно. «Включенные» в книгу выдуманные писатели представляют реально существующие, конкретные страны, в которых публиковались переводы моих произведений. И это не только дань уважения к моим читателям из этих стран (что, разумеется, тоже имеет место), но и стремление самому познакомиться с этими литературами ближе, чем с остальными. Это распространяется и на Швейцарию, где меня не переводили, но читали по-французски, по-итальянски и по-немецки. Кроме того, в Цюрихе и по сей день находится мой литературный агент.
   Друзья, которым я по секрету рассказывал о своем новом романе-антологии, часто спрашивали, подражал ли я манере письма того или иного реально существующего в этих странах писателя. Нет ничего более неправильного, чем такое предположение. Обдумывая каждый из тридцати восьми рассказов, я старался в те литературы, к которым якобы относятся выдуманные мной рассказы, добавить некоторые звуки, которых в них нет, но которые мне бы хотелось в них слышать. Эти рассказы – мое своеобразное приложение к этим литературам, если, конечно, трактовать приложение как один из гарниров к рыбе в ресторанном меню.
   Пользуюсь возможностью поблагодарить поэта Рашу Ливаду, который несколько лет назад подал мне идею написать несколько рассказов под именами разных писателей. Самое большое удовольствие я испытал, выдумывая писателей этого романа, мужчин и женщин, выдумывая целую современную мировую литературу, названия книг, которые никогда не были написаны, жизни и судьбы людей, которые не существовали. Правда, при этом названия издательств, где печатались несуществующие книги несуществующих авторов, подлинные. Это те издательства, которые публиковали переводы моих книг. Я благодарен им и выражаю эту благодарность, поместив их в контекст моего романа.

Ангелина Мэри Браун
(Англия)

   Ангелина Мэри Браун родилась в Йоркшире, колледж закончила в Бруклине. Работала консультантом в одном из банков Чикаго, но однажды вдруг увидела все по-новому и сменила род занятий и континент. Она заявила в «Нью-Йорк таймс»: «Счастлив тот, кто не чувствует, что в другом месте ему было бы лучше» – и вернулась в Англию. Ее прозу печатали «Пингвин», «Хэмиш Хамильтон», Клуб читателей Лондона и старый британский издатель Питер Оуэн. Сейчас она работает школьным библиотекарем. Свои литературные занятия считает пороком и давно устаревшей привычкой. Она утверждает, что развод достался ей в наследство от разводов ее бабушки и матери. В интервью одной газете она сказала, что литература – это разновидность бракоразводного процесса. Романы: «Как я пошла на чай и не вернулась» и «Летучие мыши как любовники». Живет с матерью в доме на берегу Темзы и разводит кактусы. Лихорадочно умна. До ужаса боится наводнений. Настоящий рассказ был напечатан в лондонской «Таймс».

Эвелин

   Должна сказать сразу – Эвелин быстро стала нашей общей любимицей. Она была из семьи моего мужа, но ее одинаково любили и мои, и его родственники. Она была красива, в глазах у нее всегда оставалось немного вчерашнего дня, а на губах – завтрашнего. Но этот завтрашний день не был общим для нас и для нее. Дело в том, что по ее губам было видно, что она больна. Больна какой-то болезнью, которая была ей так же к лицу, как и платья, которые она носила. Она могла зайти в магазин, не выбирая купить любую вещь своего размера, и та идеально ей подходила. Точно так же она могла мимоходом заглянуть в любую больницу и выбрать любую болезнь. Своего размера. И болезнь тоже идеально подошла бы ей. Ее разговоры со мной никогда не были обменом мыслями, но всегда только чувствами: она изумительно искренне говорила о страхе, любви, ненависти или удовольствии. Выглядела она счастливой. И это счастье не замутили даже ее болезнь и смерть.
   Это был, разумеется, рак. Самым красивым всегда достается рак. Болела она недолго, умерла быстро и легко, а помнили мы ее долго, дольше, чем тех, о ком думали, что любим их больше, чем ее. Мы не забывали Эвелин. Моя печаль по ней была тяжелее, чем у остальных, словно она была для меня кем-то вроде любовницы, что было не так. Помню, как однажды мы с ней вдвоем отправились в недальнюю поездку. Она, сидя за рулем, сказала:
   – Почему ты сегодня не поехала со мной прокатиться?
   – Как это не поехала, я же здесь! Рядом с тобой, в машине!
   – Ты так думаешь? – только и сказала она.
   И была права. Я была со своими заботами, а не с ней.
   У Эвелин был сын от первого брака. Они виделись раз в неделю. Она очень страдала из-за сына, из-за того, что они не вместе. Как-то она сказала мне:
   – По субботам, когда он приходит, я бываю «с ним», а не «возле него».
   Он женился, и сейчас у него прекрасные дети. Но я до сих пор считаю, что Эвелин, его мать, была и останется самым лучшим, что выпало ему в жизни.

   Однажды ночью, точнее, позавчера мне снился сон. Сон был невероятным. В этом сне я встретила ее на Трафальгарской площади. Вернее, встретила их. Их было пять. Пять Эвелин. Одной еще не было восемнадцати, и в жизни я ее такой не видела. Вторая была в первом браке, и в этом возрасте я уже знала ее улыбку и рукопожатие, которое оставляло впечатление того, что в твоей ладони оказалось что-то бесценное. Что-то из серебра. Третьей было около тридцати лет, и вокруг ее глаз собралось немного усталости, она как раз собиралась выйти замуж за моего брата. У четвертой была определенная твердая улыбка, более твердая, чем прежде, а пятая была та бледная Эвелин, которую мы провожали до могилы. Все пять приветливо гладили меня по щекам и говорили:
   – Не грусти, что нас больше нет с тобой. Мы все равно где-то здесь, рядом. Совсем близко. Мы не оставили тебя одну и никогда не оставим!

Адольф Сундиус
(Швеция)

   Адольф Сундиус учился музыке, но после неудачного хирургического вмешательства, благодаря которому он надеялся добиться большего захвата клавишей, ему пришлось отказаться от карьеры пианиста-виртуоза. Он женился на Мануэле Конси, одной из первых порнозвезд в Мальме. Одному из друзей он жаловался, что по ночам ему часто снится, будто он говорит на самых разных языках. Причем на таких, которых наяву не знает: на итальянском, испанском или русском. Во сне он постоянно переводит на какой-нибудь из этих языков один и тот же рассказ. Медленно, но очень точно, как кажется ему во сне. Наутро же рассказ исчезал из его памяти вместе с языком, на который был переведен.
   На жизнь он зарабатывал, преподавая теорию музыки. Писал драмы и пьесы для театра и радио: «Хождение на цыпочках», «Забытое имя». Его рассказы, навеянные музыкой, опубликованы в нескольких сборниках. Качество их неравноценно. Его издавали «Норстедтс» и «Симпозион» из Стокгольма, «Монитор» из Кристианстада, а одна его книга вышла в Стокгольме в электронном формате. Умер он от странной болезни, которая проявилась в том, что перед смертью он начал расти. Никогда в жизни он не был таким высоким, как перед своей кончиной в 2007 году.

Игра в четыре руки

   Еще до того, как каждый из них понял, что собирается делать со своим талантом, один музыкальный агент предложил им турне по городам Европы. Они согласились. В качестве постоянного сопровождающего агент предложил им настройщика, который в день концерта приступал к делу первым, осматривая и настраивая инструмент, на котором им предстояло играть в четыре руки, и фотографа, который работал во время и после концерта, делая снимки для прессы и для архива. Фотографом была женщина, ее звали Мария, и она постоянно носила с собой удивительно легкий и маленький аппарат. Размером с мобильный телефон. Помимо него она время от времени пользовалась и огромной древней камерой, причем она щелкала ею, не поднося ее к глазам, от бедра, словно ковбой кольтом. По словам Марии, лучшими всегда оказывались снимки номер 72 и 104 и, разумеется, последний снимок сессии. Фотографии у нее действительно получались такими, что лучше не бывает, но на них не было музыки. Иногда, когда позволяли дела и обязанности, на концертах присутствовал и господин Даль, супруг госпожи Катрин.
   Все началось в Берлине. Они играли в Союзе писателей, правление которого располагалось в отдельной вилле, на первом этаже, а на втором находилось несколько комнат, где могли останавливаться гости этого творческого объединения. Едва начался антракт, Вегезак разъяренно набросился на госпожу Даль:
   – Ты с ума сошла? Что ты себе позволяешь?
   Действительно, в композиции Равеля Катрин Даль пропустила несколько тактов, предоставив своему коллеге выпутываться как знает. Разумеется, кроме них двоих, этого никто не заметил.
   – Значит, ты ничего не слышал?
   – Конечно не слышал! Что я мог слышать, если в Allegro ты вдруг прекратила играть?! – кипятился он.
   – Я не об этом, – продолжила женщина, – а о том, что в публике кто-то свистел.
   – Свистел?
   – Да нет, не в этом смысле, не освистывал. Свистел кто-то, кто великолепно знаком с Allegro. Он тихо, но совершенно точно высвистывал то, что мы играли. Я просто была вынуждена остановиться, чтобы услышать его. И услышала. Это действительно так и было. Обрати внимание в следующий раз. Может быть, и ты его услышишь!
   – Это он?
   – Не знаю.
   В Вене их концерт был в 12-м округе, во дворце герцога Гетцендорфа. Вообще-то там находились Венская школа моды и одно из самых богатых книжных собраний в области одежды и обуви. Когда они исполняли Моцарта, Вегезак на несколько мгновений прервал игру. А так как играли они в четыре руки, он сумел сделать это так ловко, что, кроме них, этого никто и не заметил. Она «прикрыла» его молчание. Ему тоже показалось, что он что-то слышал.
   – Ну что, убедился? – спросила его после концерта госпожа Даль.
   – Идея неплохая. Rubato вполне соответствует шопеновской музыке. А незнакомец, если он появится и там, не будет знать, сколько у нас четвертей в такте, три или четыре. Ритм окажется совершенно измененным. Он растеряется. Может быть, это даже поможет нам вывести его на чистую воду…
   – Или заставит его оставить нас в покое, – добавил Вегезак.
   Но незнакомец не растерялся. В Праге он превосходно сопровождал свистом rubato Шопена. Они не раскрыли его и на этот раз.
   – Это женщина? – спросила госпожа Даль после ужина.
   – Не думаю.
   – Значит, ты считаешь, что это был мужчина? Я – нет. Это был явно не мужчина. Звучало не по-мужски.
   – Кто же тогда, черт побери? – Господин Вегезак хотел бы уже закончить эту историю. – Посмотрим, что будет в воскресенье в Милане. Там мы будем играть Брамса, приедет и твой муж. Пусть он тоже прислушается…
   В воскресенье, в Милане, они играли Брамса и наблюдали за господином Далем, который сидел во втором ряду и не скупился на аплодисменты. Все трое, разумеется, внимательно прислушивались, но ничего не произошло. Похоже, незнакомец в Милан не приехал. Или почему-то решил молчать. Они предположили, что уж тем более он не придет на концерт в четверг, в здание французского посольства в Белграде, где заканчивалось их турне.
   Но тут-то и произошли кое-какие удивительные события.
   Возможно устав от иностранной публики, которая и хлопает, и выражает одобрение как-то странно, в неожиданных местах и на непонятных языках, господину Вегезаку здесь, в Милане, приснился сон.
СОН ГОСПОДИНА ВЕГЕЗАКА
   Мне снится, что я долго иду сквозь ночь по какому-то ровному пространству, которого не вижу. Мало-помалу начинает светать, и, когда появляется солнце, я понимаю, что шагаю по поверхности моря, гладкой как зеркало и совершенно спокойной. Это Средиземное море. Слева и справа от меня на воде покоятся некие громоздкие конструкции, и я сразу понимаю, что это НЛО. Их по нескольку штук справа и слева от меня, они не движутся и не светятся. Похожи на наполовину сдувшиеся мячи, сделанные из разноцветных полос с большими промежутками между ними. Я слегка испуган и не знаю, что делать дальше: ведь вполне вероятно, что я встречусь и с их обитателями. Решаю идти в том же направлении, что и до сих пор. Впереди, прямо по траектории моего движения, на поверхности моря лежит конструкция из разноцветных полос. Ее монтируют люди. Не инопланетяне, а люди, видимо находящиеся у тех на службе. Тут на водной глади я замечаю едва заметную черту, прямую, словно проведенную по линейке, которая отделяет левую от меня группу НЛО от правой, и решаюсь эту черту переступить. Подойдя к строящемуся объекту, я понимаю – а может быть, мне об этом говорят, – что теперь и мне придется присоединиться к рабочим. И я принимаюсь за дело, зная, что нанят инопланетянами с тех самых НЛО, между которыми я недавно проходил. Во время перерыва, когда мы все сидим на воде, как на твердой земле, и, видимо, что-то едим, я замечаю, что оттуда, откуда я пришел, в нашу сторону по поверхности моря ползет еще одна прямая, словно прочерчиваемая по линейке линия. В тот момент, когда она где-то у нас под ногами пересекается с той, которую я видел раньше, образуя крест, дальнейшее движение линии прекращается. Я спрашиваю сидящего рядом рабочего, что все это значит. Он спокойно отвечает:
   – Значит, кто-то умер.
   – Кто? – снова спрашиваю я.
   – Вегезак какой-то.
   Вот так, во сне, я узнаю все о смерти. Точнее говоря, я прохожу через все, что происходит после окончания жизни. Сначала на поверхности воды появляется рояль, вроде как в телевизионной рекламе. Я, как и обычно, сажусь на табурет и начинаю играть. Пока все происходит так же, как в жизни. Но тут вдруг я чувствую, что становлюсь все меньше и меньше. Я едва достаю до клавишей, пальцы у меня делаются маленькими, однако мне удается выполнять на клавиатуре все, что написано в нотах. Пока я играю, мои волосы начинают расти, они становятся длинными, на мне появляется какая-то странная одежда, словно бы детская, и наконец я понимаю суть смерти – я перестаю быть тем, кем был, и превращаюсь в существо женского пола. Но и это еще не все. Перед тем как проснуться, я осознаю, что во сне, то есть в смерти, я играю на рояле гораздо лучше, чем наяву.
* * *
   Над Калемегданом стоял месяц, похожий на отгрызенный ноготь. Во французском посольстве в Белграде, в сверкающем огнями зале, высокие окна которого смотрят в городской парк, дама с помощью маленького фотоаппарата делала снимки играющих в четыре руки госпожи Даль и господина Вегезака. Внезапно она с недовольным видом прекратила свое занятие.
   Ее шестилетняя дочь, которая сидела в зале, как раз в этот момент начала насвистывать Дебюсси вместе с госпожой Даль и господином Вегезаком. Они исполняли его на рояле, напряженно вслушиваясь, не присоединится ли к ним снова незнакомец из зала. И к ним присоединился ребенок…
   Девочка насвистывала Дебюсси лучше, чем они его играли.

Компьюта Витти
(Италия)

   Компьюта Витти – итальянская писательница. Живет то в Милане, то на озере Комо, где у нее вилла в стиле древнеримских летних домов – villa rustica. Окончила высшую школу моды в Вене (ABC Modeschule). Замужем за представителем известной семьи Ферретти. Ей принадлежат бутики модной одежды в Риме, Флоренции, Милане и понемногу во многих странах Европы. Автор романов «Зачем давать, когда можно брать?» и «Ночь после второго дня». Издатель: «Гарзанти». Анонимно писала тексты для нескольких популярных музыкальных групп. Широко известно ее объяснение того, как она стала писать: «Я с детства хотела быть шлюхой и отправиться в ад, но кто-то сказал мне, что женщин туда не берут. Так я стала писательницей». Рассказ для этой антологии взят из сборника «Лоб на подбородок».

Данте и Боккаччо

   Поездка полностью оплачивалась, они получили в агентстве билеты и в назначенный день улетели в Германию. У одного из них был поперечный пробор, полный бриллиантина, другой носил туфли из крокодиловой кожи, которые сильно пахли и скрипели. Инженеры прекрасно находили общий язык. Погода всю дорогу была отличной, один из них заснул, откинувшись в кресле, и ему снилось, что он гладит пса, имя которого давно забыл и который, вероятно, уже давно покинул мир живых. Второй заказал виски, и вот так они почти мгновенно приземлились в Берлине. Ровно через неделю им следовало снова прибыть в аэропорт, потому что прямые рейсы до их города были только раз в семь дней. Из этого следовало, что после окончания совещания у них останется целый свободный день. Все это только улучшало их и без того великолепное настроение, да и из совещания они намеревались извлечь максимум пользы. Совещание в целом прошло прекрасно, на нем было высказано всего два критических замечания по вопросам, не касавшимся страны, откуда приехали двое инженеров.
   Прощальный ужин был устроен в одном ресторане, где при выходе подавали охотничий шнапс. Как и все остальные гости, молодые люди, о которых идет речь, получили свиную рульку с тушеной квашеной капустой и картошкой, в мясо была воткнута зубочистка с трехцветным немецким флагом. Из напитков подавали вино и пиво. Во время ужина участники совещания получили подарки. Двоим инженерам вручили по красивой большой коробке, каждая из которых содержала один из ведущих продуктов фирмы, в которой они работали. Кроме того, они выучили и стихотворные строчки, написанные, по утверждению организаторов встречи, самим Гёте:
Wein nach Bier
macht ein Tier,
Bier nach Wein
macht ein Schwein.

   По сути дела, это был легко запоминающийся рифмованный совет насчет того, в какой последовательности следует, а точнее, не следует пить вино и пиво. В переводе, который инженеры должны были сочинить и сочинили вполне самостоятельно, эти поучительные строчки звучали так:
Вино после пива
делает жизнь красивой,
Пиво вслед за вином
делает жизнь говном!

   Кроме того, им преподнесли два миниатюрных, тонкой работы бюста знаменитых итальянских поэтов. Их коллеги из Германии получили бюсты немецких поэтов. Это были фарфоровые Гёте и Шиллер и, соответственно, Данте и Боккаччо. Совершенно логично, что итальянские литераторы достались инженерам из Италии: алебастровый бюстик Данте, с его знаменитым горбатым, как бы сломанным носом, и фарфоровый Боккаччо, слегка перекормленный. Писатели смотрели на своих владельцев через целлофан упаковки. Вернувшись в отель и достав бюсты из пакетов, инженеры обнаружили, что Данте представляет собой перечницу, а Боккаччо – солонку. Посмеявшись, они начали называть друг друга их именами.
   Собираясь в дорогу, синьор Данте, приехавший на совещание с небольшой сумкой, констатировал, что багаж благодаря подаркам сильно увеличился и вещи некуда класть. Так что пришлось ему выйти купить чемодан. Магазин был неподалеку, он без труда нашел его и сразу выбрал красный чемодан средних размеров. Недорогой. Расплатившись, он вышел, не обратив никакого внимания на толкавшегося в магазине среди покупателей господина с бровями, подстриженными на манер усиков Кларка Гейбла. На лацкане у этого господина не было бейджа с надписью «террорист», но тем не менее он им был. Он неотступно следил за инженерами с самого момента их прибытия в берлинский аэропорт. Сейчас он покупал точно такой же красный чемодан, какой купил пару минут назад синьор Данте. Господин с бровями, подстриженными, как усики, неторопливо расплатился и вышел на улицу. Несколько позже, в одной квартире, он засунул в чемодан старые брюки, в которые была завернута взрывчатка, активировавшаяся с помощью часового механизма. В нужный час он поехал в аэропорт, сел за столик рядом с тем, за которым Данте и Боккаччо за чашечкой кофе ждали начала регистрации на свой рейс, и тоже заказал кофе. Свой красный чемодан он поставил рядом с красным чемоданом Данте. Когда объявили посадку на ближайший рейс, он взял чемодан Данте, а ему оставил свой. Чемоданы были одинаковыми, и никто ничего не заметил, тем более что Данте накануне пренебрег советом Гёте и выпил кружку пива после нескольких бокалов вина. Теперь перед посадкой в самолет, который должен был вернуть их домой, он сдал красный багаж как свой собственный. Вскоре после взлета чемодан взорвался и разнес самолет на куски.
   Средства массовой информации сообщили, что согласно поступившей информации погибло восемьдесят шесть пассажиров и все восемь членов экипажа. В живых, похоже, не осталось никого, но тем не менее на место катастрофы прибыли группы врачей и спасателей. Одна политическая организация сделала заявление, что берет ответственность за происшедшее на себя.

   Придя в себя, двое молодых инженеров увидели странную картину. Перед ними возвышались довольно большие ворота, у которых стояло кресло в стиле Людовика XV. По сторонам от ворот была маленькая рощица, в которой росли вязы, тополя и ивы. В кресле сидела дьяволица. Она была совершенно нагая, на ней не было ничего, кроме трех золотых колец. Одно в носу, а два других в сосках ее красивой груди.
   – Куда это вы направляетесь? – спросила она Данте и Боккаччо, когда они предстали перед ней в изодранных и обгоревших костюмах. – Не видите, что здесь написано? Читать умеете?
   Над воротами действительно была надпись: «Вход запрещен!»
   – Кто хочет войти, должен отгадать загадку, – добавила дьяволица.
   – Какую загадку? – спросил Боккаччо с опаской. Он был не мастер отгадывать загадки.
   – У вас есть право на два ответа, – выпалила дьяволица, стремительно ускорив темп общения. – Готовы?
   Данте и Боккаччо печально кивнули.
   – Я жду от вас ответа на первый вопрос. Он относится к области истории и звучит так:
   Что более характерно для начала XXI века:
   а) преимущественное использование слуха;
   б) имитация секса?
   Данте и Боккаччо уставились на дьяволицу, хлопая глазами. Правильного ответа они не знали.
   – Не знаете? Ввиду того что все виды подсказок вы потеряли еще в самолете, я вам скажу. Правильный ответ – «б». Хороший пример, подтверждающий это, – бесплатные популярные телевизионные шоу под названием «Как снимается мягкое порно». В них группа парней и девушек, словно в живой энциклопедии, демонстрирует все возможные положения и комбинации совокупления, как парного, так и группового. Но сексом там и не пахнет. Это лишь имитация… Жаль! На этот вопрос вы ответить не смогли. Продолжим или вы отказываетесь?
   На это Данте испуганно спросил:
   – А какой будет следующий вопрос?
   – Следующий вопрос будет более трудным. Он относится к физике. Но его вы услышите после рекламы.
   Данте и Боккаччо снова кивнули, продолжая хлопать глазами.
   – Ад экзотермален (излучает тепло) или эндотермален (абсорбирует тепло)? – задала дьяволица второй вопрос.
   Боккаччо даже приблизительно не мог себе представить, как решается загадка, но Данте вспомнил, что незадолго до отъезда в Берлин прочитал ответ на этот вопрос в Интернете и этот ответ ему понравился. У него была фотографическая память, и он зачастил как по писаному.
   – Большинство специалистов посчитало бы, что ответ следует искать в законе Бойля – Мариотта (газы охлаждаются при расширении и нагреваются при сжатии). Я так не думаю, – сказал Данте и продолжил: – Во-первых, нам нужно знать объем душ, которые входят в ад и выходят из него. Я считаю, что мы сразу же можем предположить, что душа, однажды попавшая в ад, больше из него не выходит.
   – Разумеется, не выходит! – подтвердила дьяволица.
   – Следовательно, количество душ постоянно возрастает, – сделал вывод Данте и продолжил рассуждение: – А чтобы получить представление о порядке числа душ в аду, рассмотрим существующие в мире разновидности веры. Практически каждая из них утверждает, что все, за исключением ее последователей, попадают в ад.
   – Разумеется, попадают! – с уверенностью откликнулась дьяволица.
   Боккаччо по-прежнему только хлопал глазами.
   – Итак, из этого следует, что в ад попадают все души, – сказал на это Данте. – А если учесть еще и соотношение рождаемости и смертности, то можно предположить, что число душ в аду растет по экспоненте. Теперь рассмотрим, что следует из изменения объема ада, так как по закону Бойля – Мариотта, для того чтобы сохранить давление и температуру, объем должен расти пропорционально числу прибывающих душ…
   Тут дьяволица перебила Данте:
   – Из этого следует два варианта развития событий!
   – Совершенно верно, – согласился Данте. – Первый вариант: если объем ада увеличивается меньше, чем это необходимо для душ, которые попадают туда, температура и давление возрастут настолько, что ад взорвется. Второй вариант: если ад расширяется быстрее, чем нужно для того, чтобы принять поступающие в него души, температура и давление упадут настолько, что ад переохладится и замерзнет.
   – Так какой из вариантов правилен? – боязливо спросил Боккаччо.
   – Если принять во внимание, – ответил ему Данте, – заявление, сделанное в совершенно категорической форме твоей девушкой, которое звучало следующим образом: «Скорее ад замерзнет, чем я с тобой пересплю», и учесть также, что вчера она все-таки переспала со мной, верной должна оказаться теория номер два, то есть ад, несомненно, экзотермален и он замерз.
   – И каков же вывод? – спросила дьяволица, не замечая, что Боккаччо остолбенел от неожиданности.
   Данте, тоже словно не видя этого, подвел итог:
   – Вывод из всего вышеизложенного следующий. Если ад замерз и больше не может принимать души, принять их может только небо, что доказывает существование Бога. А это объясняет и то, почему твоя девушка, Боккаччо, вчера кричала: «Ах, Боже мой, Боже мой!»
   – Отличный ответ, на пять с плюсом! – воскликнула дьяволица и добавила: – Ты можешь войти. Это прекрасно, что теперь здесь будет кто-то, так хорошо разбирающийся в том, что такое ад.
   И Данте вошел в ад.
   – А я? – крикнул Боккаччо. – Что будет со мной?
   – Ты не ответил на вопрос. Тебя мы вернем назад.
   – Назад? Куда это? – перепугался Боккаччо.
   – Назад, в жизнь. Для нас ты еще не созрел.

   И все? А что было потом?
   Думаю, это вы знаете сами. Данте написал про ад, чистилище и рай, то есть «Божественную комедию», а Боккаччо – непотребный «Декамерон».

Ипсипил Даскалакис
(Греция)

   Ипсипил Даскалакис, греческий поэт и прозаик, родился на острове Корфу, его детство прошло с отцом-рыбаком на Итаке. Потом он изучал медицину в Белграде и Афинах, писал для афинских «То вима», «Та неа» и нескольких салоникских газет. Автор поэтических сборников «Восхождение в безвременьи» и «За чашкой мятного чая». Его публиковали «Кастаньоти» и «Эстиа». Издательство «Геродот» посмертно выпустило сборники его рассказов «Некоторые не любят погорячей» и «Морская болезнь». Во время пятилетнего пребывания в США переводил современных американских писателей. Хорошо знал древнегреческий язык и был инициатором современного издания греческих классиков в оригинале. Умер по собственной воле в 2001 году, оставив письмо, в котором объявил, что не хочет жить в новом, XXI веке.

Вторая жизнь
Хайруддина Барбароссы

   Интересно и еще кое-что. Корфу – это единственный греческий остров, который туркам никогда не удавалось захватить. Почему – долго оставалось тайной. Свет на нее проливает другая легенда, относящаяся уже к новому времени. Она гласит, что один юноша из Туниса по имени Мохаммед Али Бени, живший в прошлом веке, был нанят переводчиком арабского языка неким английским лордом, большим любителем всякого рода редкостей. Али Бени в царьградских и салоникских лавках покупал для лорда всякие необычные предметы, музыкальные инструменты и книги. Али Бени был суеверен и воздерживался от покупок для своего патрона в те дни, когда ислам запрещает торговлю. Надо отметить и то, что лорд был готов, не раздумывая, платить хорошие деньги за все, что связано с морским делом, а также за молитвенные покрывала, сотканные в еврейских поселениях Южного Туниса, или за картинки из разноцветного африканского песка, засыпанного в бутылку. Такие предметы он особенно любил.
   Как-то раз юноша договорился о сделке с неким торговцем, который предложил приобрести для лорда две астролябии – по его утверждению, с кораблей Хайруддина Барбароссы. Лорд потребовал срочно заплатить торговцу и немедленно доставить к себе в дом бесценные инструменты, которые некогда позволяли мореплавателям точно определить местонахождение корабля в открытом море. Между тем как раз в эти дни правилами ислама торговля запрещалась. Вынужденный против своей воли совершить сделку, юноша попал в незавидную ситуацию. Показывая лорду только что купленные предметы, он повредил палец иглой, которая держала на астролябии одно из небесных тел. Ему стало плохо, и он потерял сознание. А так как он не пришел в себя и по прошествии всей ночи, лорд пригласил врача. Врач заключил, что юноша впал в состояние болезненного сна, из которого его надо срочно вывести. Когда с помощью каких-то снадобий это ему удалось, юноша очнулся, но он больше не узнавал никого вокруг себя.
   – Что с ним? – с беспокойством спросил лорд, на что врач ответил ему нечто совершенно невероятное:
   – Он очнулся от сна Хайруддином Барбароссой.
   – Каким еще таким Барбароссой? – вспылил лорд, которому эта комедия уже начинала действовать на нервы.
   – Неужели вы не знаете, кто такой Хайруддин Барбаросса? Рыжебородый турецкий пират и военачальник шестнадцатого века.
   Лорд, разумеется, прекрасно знал, кто такой Хайруддин Барбаросса, но не мог поверить в такое превращение. Однако черная борода юноши через несколько дней стала рыжей, и он сообщил лорду, что одна из купленных астролябий не имеет никакого отношения к Хайруддину Барбароссе.
   – Уж я-то наверное знаю, какими астролябиями пользовались на моих кораблях!
   Тогда лорд, прекрасно осведомленный в вопросах истории мореплавания, задал ему вопрос:
   – Если ты действительно Барбаросса, объясни тогда, как получилось, что тебе не удалось захватить греческий остров Корфу?
   К изумлению лорда, юноша спокойно отвечал, поглаживая свою рыжую бороду:
   – Так почему же? – нетерпеливо спросил лорд.
   – С тремя своими галерами я неожиданно появился у берегов Корфу, намереваясь захватить этот остров. Зная, что по всему Средиземноморью моему появлению предшествуют страх и трепет, я не обратил никакого внимания на горстку небольших греческих суденышек, неожиданно устремившихся в нашу сторону из одной бухты. Довольно быстро обнаружилось, что для этого маневра они выбрали самый благоприятный момент, а именно как только прекратился ветер. Это был совершенно неожиданный оборот дела. Ветра не было, мои корабли не могли больше идти под парусами, и нам пришлось взяться за весла. Скорость движения упала.
   Я был уверен, что отсутствие ветра скажется и на греческих суденышках, но этого не случилось. И я серьезно забеспокоился, когда мои моряки указали мне на то, что греки без парусов и весел легко и быстро, как заколдованные, снуют среди моих мощных кораблей, нанося им ощутимые удары. Они были несравненно подвижнее моих галер с безжизненно обвисшими парусами.
   «За счет чего же они движутся? – изумленно спросил я самого себя. – Не иначе им помогает сам шайтан! Но я уже давно наступил на хвост шайтану, так что справлюсь и с ними!»
   Я приказал развернуть свои корабли в сторону ближайшей гавани Корфу и налечь на весла, после чего мы стремительно приблизились к берегу и пришвартовались. Теперь греки потеряли преимущество и не решились войти в гавань, где уже высаживались мои воины. Их суденышки рассыпались в разные стороны и скоро вовсе исчезли. У меня было полное преимущество на суше, и мои люди, уничтожая все живое, приступили к захвату острова. Греки отступили на гору и на вершине ее укрепились. Мы бросились их преследовать, но, пробираясь по камням, к чему у меня и у моих людей не было привычки, и не пройдя и половины пути, я вдруг почувствовал, что поднялся ветер, а мои ноздри ощутили запах дыма. Опасаясь, как бы жители Корфу греческим огнем не подожгли мои корабли, я отказался от захвата острова со словами:
   – Мы пираты, что делать Барбароссе в греческих горах?
   Как только мы отошли от берега, я распорядился привести ко мне одного из захваченных греков и спросил его:
   – Как это так, что лодки твоих греков плывут по морю без весел и парусов? Что гонит их по волнам?
   – Посейдон.
   – Кто такой этот Посейдон?
   – Бог моря, властелин морских течений и подводных потоков. Мои земляки с Корфу понимают язык морских борозд и умеют читать, что пишут волны на поверхности моря. И поступают в соответствии с этим. Им не нужна никакая помощь, кроме помощи быстрых морских рек, ведь ветер и весло слишком неповоротливы.
   После этих слов лорд прервал рассказ юноши вопросом:
   – Неужели ты поверил, что этот греческий бог помогал им передвигаться по морю без весел и парусов, пользуясь только кормовым рулем?
   – Я не поверил, но я видел это своими глазами, – ответил юноша.
   В тот же миг его рыжая борода стала черной и он вспомнил, что зовут его вовсе не Хайруддин Барбаросса, а так, как всегда и звали, – Мохаммед Али Бени.

Максим Александрович Джугашвили
(Грузия)

   Про Максима Джугашвили говорили, что он талантливый мистификатор. Сначала он был священником, потом занялся торговлей. Судя по фамилии, мог быть в родстве со Сталиным, но это не доказано. Профессиональным писателем он не был. Переводил с русского на грузинский произведения разных европейских и американских писателей для пиратских изданий. Дважды издавал сборники анекдотов, которые хорошо продавались. Помимо анекдотов там были и забавные истории из жизни грузинского кино. Из этого можно сделать вывод, что он и сам в какой-то степени был причастен к кинематографу. В каком качестве – осталось невыясненным. Умер в 2005 году от укуса лошади. Это, кстати, произошло во время съемок фильма. Рассказ (если воспроизводимый нами текст можно назвать рассказом) был напечатан в одной грузинской газете уже после смерти автора и может считаться его своеобразной исповедью журналисту, которую тот записал по памяти. Газета назвала эту историю так:

Сталин в семинарии

   Во время Второй мировой войны мы с матерью оказались на оккупированной территории. Отец одного моего товарища, с которым мы вместе учились и который был немного старше меня, время от времени звал нас, ребят, к ним домой на чай. К чаю каждому выдавался кусочек сахару, а иногда даже и ленивый вареник, поэтому мы охотно отзывались на приглашение, несмотря на то что отец моего товарища надоедал нам до зевоты своими россказнями, уверенный, что мы приходим именно из-за них, а не из-за сахара. Сегодня мне жалко, что я не запомнил всех его историй, потому что те из них, что остались в моей памяти, кажутся мне все более и более замечательными.
   Одну из них я помню отлично, она произвела на меня сильное впечатление потому, что тогда рассказчик мог заплатить за нее жизнью. Как-то раз отец моего товарища сообщил нам за чаем такое, за что не сносить бы ему головы, узнай немцы, чтó он болтает. Тогда, в 1943 году, на оккупированной ими территории, рассказ человека о том, что он учился вместе со Сталиным в духовной семинарии, а история была именно об этом, был достаточно веской причиной для того, чтобы уйти в небытие. Звучала история приблизительно следующим образом.
   Хотя я уже в первых классах школы знал наизусть «Витязя в тигровой шкуре» Руставели, отец отдал меня учиться в духовную семинарию. Я оказался в большом некрасивом трехэтажном здании, где витал запах прогорклого масла. К моему большому удивлению, меня поместили не в большой спальне на восемь человек, как остальных семинаристов, хотя я ничем среди них не выделялся, а в маленькой комнатке, где стояло всего две кровати. Я занял одну половину комнаты, тетради, книги и одежду убрал в ночной столик, похожий на небольшой паровоз, и улегся. Второго ученика не было. Эту и несколько следующих ночей его кровать оставалась пустой.
   В семинарии начались занятия. Я уже привык спать отдельно от всех, как тут появился мой сосед. Не видел, как он вселился, но о том, что он здесь, свидетельствовали разбросанные по всей комнате вещи. И еще я заметил, что нигде нет моей самой красивой тетради. Я решил, что новичок ее стянул. Увидел я его в столовой, волосы у него были черными, жесткими и торчали, как иглы у дикобраза, от него пахло перцовкой. Пока мы ждали, когда подадут еду, он перебил одного из наших соучеников, который хотел рассказать нам что-то о Пскове, и заставил выслушать анекдот. Я слушал и только диву давался.
ИСТОРИЯ ПРО ШТАНЫ
   Приходит как-то в лавку к еврею один грузин, хочет купить штаны.
   – Эти почем? – спрашивает он хозяина лавки.
   – Семь рублей.
   – Шесть, – говорит грузин.
   – Ну, давай сторгуемся. Шесть с полтиной!
   – Пять! – предлагает покупатель.
   – Кто же так торгуется? – Еврей начинает нервничать. – Так не пойдет! Уступи и ты!
   – Четыре! – заявляет грузин и принимается спокойно ковырять в носу, в то время как еврей в ярости воздевает руки к небу.
   – Забирай даром! – вопит он и сует штаны грузину.
   Грузин штаны берет, но не уходит. Стоит посреди лавки со свернутыми штанами под мышкой и озирается, словно что-то забыл.
   – Чего тебе еще надо? – кричит еврей. – Забирай штаны даром, я же сказал. Забирай и поскорее проваливай с глаз долой!
   – Ладно, – говорит грузин, – просто я пришел купить две пары.

   Пока мой сосед по комнате рассказывал эту историю, я увидел на столе рядом с его тарелкой мою пропавшую тетрадь.
   – Это моя! – заявил я.
   Он повернулся ко мне, посмотрел на меня так, словно видит впервые в жизни, а потом ясно и громко приказал:
   – Побрейся! Немедленно иди и побрейся!
   Я был изумлен и спросил одного из своих товарищей, сидевшего за столом рядом со мной, что мне делать. Он посмотрел на меня так, словно видит меня в последний раз, и шепнул:
   – Немедленно иди и побрейся!
   Я побрился, и в тот же вечер, перед сном, мой новый сосед спросил меня:
   – Что это за книга у тебя на ночном столике?
   – Это Руставели, – ответил я и, набравшись храбрости, видимо благодаря тому, что свет был уже погашен, продолжил: – А ты кто такой?
   – Меня зовут Сталин, – сказал он. – Давненько я Руставели не перечитывал. Может, знаешь что-нибудь из него наизусть?

   И тогда в темноте я продекламировал ему несколько глав из «Витязя в тигровой шкуре». С тех пор он начал повсюду таскать меня с собой и время от времени заставлял декламировать Руставели. И позже, когда мы покинули семинарию, я некоторое время оставался с ним. Я был чем-то вроде его ходячей энциклопедии.
   Много позже я понял, что Руставели спас мне жизнь.

Джереми Дедециус
(Канада)

   Джереми Дедециус – драматург и автор сценариев нескольких фильмов. Писал по-английски и по-французски. На английском его издавал «Винтаж интернейшнл», а на французском – «Бельфон». Говорят, что он был, как это принято называть, ghost writer – автором текстов, публиковавшихся другим лицом. На одном из конкурсов завоевал звание «мистер Канада». Умер в Африке в 2003 году. В текстах, написанных им для театра, он не скрывал своих гомосексуальных наклонностей, яркий пример этого – драма «В чужой коже». Он жаловался, что прожил слишком много. Писал рассказы для американского и русского «Плейбоя», один из которых и включен в состав этой книги.

Я любил Эдварда Стиплвуда

   У Эдварда Стиплвуда были изящное телосложение и прекрасные темные глаза, которые всегда удивленно смотрели на окружавший его Торонто. Он не ориентировался в мире и так никогда и не узнал, где находится. Иногда, если вы замечали его неожиданно, он мог вызвать у вас такой энергетический шок, словно вы взглядом выпили мультивитаминный сок. Однажды (тогда мы уже стали любовниками) он вскрикнул во сне: «Господи боже мой!» Когда я спросил, что ему снилось, он процедил своим прекрасным ртом странный ответ: «Мне снилось, что я жив. И я пришел в ужас».
   Как-то раз, заработав кое-какие деньги, я предложил ему вместе съездить в Африку.
   – В черную Африку? – спросил он, оцепенев.
   – Нет, в Северную, арабскую Африку. В Тунис или в Марокко. Это недорого.
   – Можно, но только при условии, что перед этим мы обвенчаемся.
   Я изумился и сказал, что такого нет нигде в мире, где это видано, чтобы венчались два мужчины?
   Но он настаивал, упрямился, как я тогда считал, и поэтому я отправился в Тунис без него, на пятнадцать дней. Один-одинешенек. Передохнуть и подумать о наших с ним отношениях.
   Однако это не помогло. Деревья там казались залитыми пивом, настолько блестел и сиял на них каждый лист. Волны разбивались о берег, а песок, если погрузить в него ноги (даже в носках), оказывал целебное действие. Но покоя я не нашел. Я думал только об Эдварде Стиплвуде, о том, как пахнут его волосы, о его фигуре. Остальное из воспоминаний испарялось постепенно, но непреодолимо.
   До конца моего пребывания в Африке оставалось еще много времени, и я решил отправиться на экскурсию в пустыню. Нас повезли по каким-то коптским и берберским селениям в оазисах, мы смотрели нечто напоминавшее мужской балет на чудесно разукрашенных низкорослых лошадках, и при желании каждый из экскурсантов мог, предварительно заплатив, войти в шатер, где сидела гадалка, предсказывающая судьбу. Нас предупредили, что гадалка нема от рождения и именно в этом кроется ее магический дар. Я решил пойти к ней, хотя немые гадалки не вызывают у меня большого доверия.
   В шатре меня ждали неожиданности. В центре стоял круглый стол, на котором сидел настоящий живой хамелеон. В волосах у гадалки был гребень из верблюжьей кости. Она усадила меня за стол с хамелеоном, и тогда я смог рассмотреть, где нахожусь. В шатре вокруг нас было множество самых разных предметов. Столики, стенные шкафы, устройства для поджаривания кофе, кувшины, стулья, лампы, миски из обожженной глины с рыбами, изображенными на внутренней поверхности, разнообразные вещицы из стекла, безделушки из железа и латуни, серебряные цепочки, деревянные подсвечники. Просто настоящая лавка старьевщика…
   Тут старуха сделала мне успокаивающий знак рукой. Потом осторожно взяла со стола сидевшее там существо и посадила его на мое плечо. Хамелеон некоторое время устраивался, искал место поудобнее, несколько раз сменил цвет и наконец угнездился на левом плече. Посмотрел на меня левым глазом, и этого взгляда мне не забыть никогда. Он смотрел отдельно левым и правым глазом.
   Потом немая гадалка приступила к делу. Я рассказал ей о проблеме, связанной с Эдвардом Стиплвудом, и о том, почему я приехал сюда один. Так как гадалка была просто немой, а не глухонемой, она все поняла, кивнула, и гадание началось. К моему удивлению, оно выражалось в том, что она подносила ко мне разные предметы, потом что-то рассматривала, жевала своими не умеющими говорить губами и время от времени посматривала на хамелеона, сидящего у меня на левом плече. Сначала она положила передо мной, а значит, и перед хамелеоном (он, несомненно, играл во всем этом ритуале какую-то особую роль) сито и живую змею. Хамелеон изменил цвет, а она быстро, словно испугавшись или передумав, убрала их в сторону и поместила передо мной другие предметы, теперь это были латунная ступка с пестиком и тарелка, наполненная инжиром. Так она сделала еще несколько неудачных попыток, постоянно следя за цветом хамелеона, который все время менялся. Потом она поставила передо мной три бутылки, одну маленькую и две больших, а также странный деревянный стул. Стул был выкрашен голубой краской и такой высокий, что сидеть на нем казалось невозможным, ну разве что если тебя поднимут и посадят на него, как на престол, или приставят к нему стремянку. Тут хамелеон стал красным, гадалка хлопнула в ладони и указала мне на стоящие передо мной вещи. Это было моим пророчеством. Непригодный к употреблению стул и три бутылки. Я остался в полнейшем недоумении, мне хотелось расспросить ее о подробностях, но она сняла хамелеона с моего плеча и выпроводила меня из шатра. Мое время истекло…

   Я вернулся, нашел Эдварда Стиплвуда в своей квартире, мы продолжали жить вместе, иногда по вечерам, когда свет был уже погашен, я рассказывал ему об Африке, о Средиземном море, о немой гадалке и о нашем будущем размером ровно в тридцать лет, которое, невидимое, лежало перед нами.
   Тем временем мир изменился, начали заключаться однополые браки, и мы с Эдвардом Стиплвудом наконец обвенчались. Мы были уже седыми, но мы были счастливы. И отправились в свадебное путешествие в Тунис, где и узнали, что означало то странное пророчество в шатре немой гадалки с хамелеоном.
   Водитель машины, которого мы наняли, чтобы он возил нас по Тунису, не знал об этом ничего. Но некоторые более старые люди знали. Бутылки предназначались для того, чтобы наполнять их разными ароматическими жидкостями: одну большую – благовонием для дома, другую большую – благовонием для тела, ее берут с собой в хамам, а маленькую – ароматом мяты для чая. Высокий голубой стул был так необычно устроен для того, чтобы во время венчания уложить в пространство между сиденьем и землей приданое невесты. А все вместе представляло собой свадебные подарки. Таким образом, гадание предсказало, что мы с Эдвардом помиримся и обвенчаемся. Так оно и случилось.
   Тунисский ветер завывал и закладывал нам уши. Посыпал нас песком из Сахары. Прямо здесь, на месте, мы устроили свадьбу по коптскому обряду. Эдвард Стиплвуд на высоком голубом стуле был дивной невестой, а в подарок мы получили три бутылки, одну маленькую и две большие.

Мехмед бен и Али бен Илдимри
(Турция)

   О царьградском писателе Мехмеде бен Илдимри почти ничего не известно. Рассказы, которые он публиковал в турецких газетах конца прошлого века, не были подписаны. Писал он по-турецки и по-английски – некоторые его тексты были адресованы не турецким читателям, а иностранцам. Как будто он рассказывал турецкие легенды тем, кто о них ничего не знает. И это производило совершенно неповторимое впечатление. Как раз по этой особенности можно определить его авторство, а кроме того, и по конструкции фразы, которая тяготеет к «украшательскому стилю» малоазиатского субконтинента. Стамбульское издательство «Агате йайынджылык» в 2000 году вело с ним переговоры об издании сборника рассказов, который должен был называться «Суп из дождя», но книга так и не была опубликована. Мехмеду бен Илдимри приписывают фразу: «В гибели Турецкой империи виноват Египет».
   Идентификация его произведений осложняется и тем обстоятельством, что существовал еще один Илдимри. Его звали Али бен Илдимри, и, как одно время говорили, он был близнецом Мехмеда. По слухам, переселившимся и в XXI век, они писали вместе. Согласно этим же слухам, просочившимся из Египта, оба изучали в Англии водное хозяйство, после чего работали инженерами по эксплуатации Суэцкого канала. Под именем Али бен Илдимри они опубликовали в издательстве «Митос» в Царьграде романы «Час помазания» и «Верблюдица по имени Нера». Были изданы также два сборника их рассказов на английском языке. Остается неизданной объемистая рукопись «Соль в исламе». Рассказ, который включен в эту книгу, появился после смерти Али бен Илдимри, в 1999 году. Неизвестно, написал ли ее Али вместе с братом, но это представляется более вероятным, так как Мехмед бен Илдимри перестал публиковаться после кончины Али бен Илдимри.

Возможно, они, как и мы, были влюбленными

   Знаменитый царьградский музей Топкапы (в прошлом резиденция турецких султанов) на заре XXI века ввел одно удивительное и важное новшество. Руководство музея решило внести изменения в концепцию экспозиции. Подобно тому как египетский музей в Каире наконец-то, несмотря на многочисленные протесты, решился выставить на всеобщее обозрение мумии фараонов, что, в сущности, является осквернением этих вечных покойников, в царьградском Топкапы собрались с духом и представили вниманию посетителей белье известнейших турецких султанов – Сулеймана Великолепного, Махмуда Завоевателя и других. Итак, любой, кто заплатит за входной билет и чай в чайной музея, может теперь увидеть исподнее, которое носили султаны, и узнать, что это белье практически ничем не отличается от обычных, заметно мешковатых на заду подштанников и узких нательных рубах с разрезанными рукавами.
   Но это только на первый взгляд. Белье это предназначалось вовсе не для того, чтобы согревать тело султана, об этом и без того было кому позаботиться. Дело в том, что оно сплошь покрыто чрезвычайно тонкой драгоценной вышивкой шелком нескольких цветов. Но и это не главное. Ибо ничто на свете не является таким, каким кажется на первый и даже на второй взгляд. Вышивка эта не просто вышивка, и если вы вглядитесь в нее повнимательнее да еще если умеете читать справа налево, то разберете, что она представляет собой огромный стихотворный текст – суры Корана, заговоры и заклинания, предназначенные для защиты духа и тела султана от врага, ранений, болезней и прочих невзгод. Все эти магические формулы, как бы мы их ни называли – обереги, мантры, мандалы, – служили одной цели: оберегали жизнь и здоровье султана от любых возможных неприятностей, при этом цвет ниток, которыми они были вышиты, играл далеко не последнюю роль. Красный защищал султана от любовных неудач, зеленый обеспечивал, чтобы путь под копытами султанского коня всегда был поросшим травой, желтый оберегал сердце султана от укола слева, а фиолетовый – сверху. Голубой цвет охранял от меча, черный – от стрелы…
   Тут нужно заметить, что кураторы музея выставили далеко не все белье из потайных хранилищ Топкапы. Известно, что белье султана нельзя просто выбросить. Его или хоронили в земле по определенному обряду, или хранили в ризнице дворца. Так что, естественно, белья скопилось немало.
   Как бы то ни было, пришел день, когда стало возможным увидеть в музее по крайней мере часть его. Чего только не прочтет теперь любознательный посетитель Топкапы через стекло шкафов и витрин, где на обозрение вывешены сокровенные предметы султанского туалета, например носки, на которых шелком вышитая змея оберегает ногу султана, когда тот вскакивает в седло, или связанная из конского волоса перчатка без пальцев, которую поддевают под обычную, чтобы стрела из лука султана всегда попадала в цель. А чего стоят надписи, вышитые разноцветными шелковыми нитками на подкладке из дорогой ткани или на интимных предметах туалета всемогущих властителей! Рои звезд небесного узора и созвездие, под которым родился султан, перенесены на его белье в том положении, которое наиболее благоприятно для султана и его намерений, поэтому некоторые рубахи напоминают мерцающие астрологические карты неба. На рубахе султана Баязета, белой как снег, на уровне сердца вышиты два человеческих глаза с бровями, изображенными внизу, под ними.
   – Что это означает? – заинтересовалась моя невеста.
   – Это означает, что у каждого, кто приблизится к султану, под взглядом таких перевернутых глаз правая рука должна превратиться в левую.
   На размотанной чалме султана Селима Первого, протканной по всей длине золотыми нитями, было написано: «Всякое копье да пролетит выше чем в шестидесяти одном аршине от сапог султана!»
   – Почему именно шестьдесят один аршин? – удивилась моя невеста.
   – Потому что человек создан так, что рост его не превышает шестидесяти аршин от его обуви. Таким образом, любое копье пролетит на целый аршин выше головы султана, независимо от того, сидит ли он, стоит или скачет на коне…
   Должен признаться, что одно время я со своей невестой довольно часто приходил в музей, чтобы читать эти шелковые прописи, через которые свисали пятицветные пояса.
   Особенно нравился мне прозрачный платок, сотканный для того, чтобы султан Мурат Второй прикрывал им глаза и рот от ветра, песка и пыли. На платке было написано: «Никогда не порть человеческого лица, потому что оно не человечье, а создано по образу и подобию Божьему!»
   Большинство заклятий было обращено к предполагаемому врагу, который мог представлять угрозу для султана. Расшифровывая их, я не заметил того, что сразу бросилось в глаза моей любимой и на что она в конце концов обратила и мое внимание. На одних шароварах, огромного размера, принадлежавших султану Селиму Третьему, мы увидели возле ширинки нечто напоминавшее пятно ржавчины, а скорее даже, крови, которое пытались оттереть и отстирать. Естественно, музейные работники постарались все тщательно отреставрировать и представить вниманию публики в чистом и выглаженном виде, но, очевидно, эту деталь устранить им не удалось.
   – Потому что это женская кровь, – шепнула мне невеста.
   – Откуда ты знаешь? – изумился я.
   – Из опыта. Женская кровь труднее отстирывается. Поэтому и осталось пятно.
   Меня потрясло такое знание деталей.
   – И еще кое-что, – добавила она. – Это не месячная кровь. Это кровь из ранки. Возможно, от поврежденного гимена…
   – Ты рассуждаешь так, будто училась на акушера, – перебил я, – прямо романы читаешь по крови.
   – Ты умеешь читать стихи, написанные на поясах и перчатках, а я могу прочитать то, что написано кровью… Кроме того, это далеко не все, что можно здесь прочесть. Там, внизу, возле ширинки, есть еще одна капля крови, и она не женская.
   – Разве можно быть в этом уверенным? – опять недоверчиво спросил я.
   – Можно. Женская кровь темнее, а это пятнышко, если присмотреться внимательно, светлее того, которое мы рассматривали до этого. Так что это след мужской крови.
   – И что это должно означать? Что Селим Третий мочился кровью?
   – Ну что же ты так груб к нему! Да и к ней.
   – К какой такой «ней»?
   – Откуда мне знать, как ее звали. Но должна же она была существовать, если на его белье остался след ее крови. Неужели ты не понял? Султан Селим лишил ее невинности. Это пятно ее девственной крови. Так что давай отнесемся к ним с уважением. Возможно, они, как и мы, были влюбленными.
   – Как и мы?
   – Да.
   – Но откуда здесь кровь султана Селима?
   – Это означает, что и она его лишила невинности.
   – Что ты имеешь в виду?
   – Вижу, придется тебе кое-что объяснить. При обрезании лекарь иногда не вполне добросовестно справлялся со своей работой. Тогда оставалась одна едва заметная неперерезанная натянутая жилка. При первом половом сношении она лопалась, появлялось немного крови, но в этом не было ничего страшного, все быстро заживало, быстрее, чем у потерявшей невинность девушки…
   – Неужели ты хочешь этим сказать, что у султанского лекаря, который обрезал Селима Третьего, дрогнула рука или инструмент сделал недостаточно глубокий надрез? Неужели ты думаешь, что они… ну, я имею в виду султана Селима и эту его… короче, что они одновременно потеряли невинность?
   – Да, мой дорогой, и это самая дивная любовная история, которую я когда-нибудь слышала, потому что те магические заклинания, которые вышиты на поясах, не стоят и понюшки табака по сравнению с историями, написанными мужской и женской кровью…
   – И все это ты прочитала на белье султана?
   – Нет. Я прочитала это на страничке из музейного каталога, которую нам дали вместе с входным билетом и которую ты тут же выбросил, а я нет.
   – Покажи! – воскликнул я.
   – Не могу. После того как я прочитала, что там написано, я ее тоже выбросила.
   Когда мы покидали музей, я потребовал, чтобы мне выдали листок, который прилагается к каждому входному билету, но получил категорический ответ: «Ничего, кроме билета, никакого дополнительного информационного листка, музей посетителям не выдает!»

Милорад Павич
(Сербия)

   Поэт, драматург, автор романов и рассказов, Милорад Павич известен еще и в связи с целым рядом обстоятельств. Например, он не вошел в большую немецкую антологию современной сербской поэзии. Далее, в Китае был напечатан плагиат его романа «Хазарский словарь» (см. Британскую энциклопедию), а сербский театр нашего времени, как заметил один театральный критик, останется в памяти потомков благодаря тому, что на сербской сцене никогда не ставили Павича. Кроме этого некий специалист по испанской литературе перечислил все испанские библиографии, в которых не упоминается Павич, а русский прозаик Виктор Ерофеев использовал Павича в качестве персонажа одного своего произведения. А еще один писатель под именем Павича опубликовал свой собственный рассказ. Злые языки утверждают, что Павич – самый переводимый сербский писатель всех времен.

Сто пятьдесят шагов

   Можно ли любить крепость? Можно! Я полюбил и люблю до сих пор белградскую крепость Калемегдан, возведенную во времена римлян на развалинах древних кельтских укреплений IV века до Рождества Христова. Калемегдан, который веками разрушали и отстраивали вновь и вновь, состоит из Нижнего и Верхнего города. Нижний город, предместье Белграда, полукругом простирается от мощеной мостовой Видин-ворот со стороны Дуная до Мрачных ворот, которые иногда затопляет разлившаяся Сава. Здесь, и на Саве, и на Дунае, когда-то были пристани, суда и лодки привозили сюда для продажи провизию и дрова, здесь поднялись дома горожан, две церкви, хамам, а немного выше была выстроена резиденция митрополита, от которой сегодня остались только стены с красивыми окнами и скамьями вдоль каждой из стен. А вдоль укрепленной городской стены тянется козья тропа – от порохового склада до Ризничарских ворот, которые относятся уже к Верхнему городу. На оба эти города, Верхний и Нижний, на башню над воротами деспота Лазаревича и на башню Якшича открывается прекрасный вид с реки, когда ешь стерлядь в одном из плавучих ресторанчиков, пришвартованных к берегу Дуная. Этот вид становится еще прекраснее, если залить стерлядь бокалом красного вина «Кровь жеребца» и приправить известным стихотворением сербского поэта позапрошлого века Лазы Костича, которое похоже на поэтический кубик Рубика – рифмуется при любой комбинации слов:
Нажить добро едва ль сумеет тот,
Кто до утра в кафане ест и пьет.
Нажить едва ль сумеет тот добра,
Кто ест и пьет в кафане до утра.
Нажить добра сумеет тот едва ли,
Кто до утра и ест, и пьет в кафане.

   Но с чего бы это – любить крепость? Ответов несколько. Во-первых, сюда, в Нижний город, мы – моя жена Евстахия и я, художник Михайло Гловачки, – приходили, когда были еще молоды и беззаботны. Любили мы друг друга безумно и часто гуляли здесь с нашим маленьким сыном, которому тогда было не больше пяти лет. Во время этих прогулок, в предвечерние часы, мы играли с ним в одну игру, вроде пряток, в которую больше не играем, потому что сын вырос и с ним теперь не очень поиграешь, да и мы с Евстахией с тех пор постарели. Кроме того, мы поняли, что игра эта слишком жестока и не стоит ее воскрешать. Со временем мы даже начали стыдиться ее. А заключалась она в следующем.
   Они вдвоем садились на скамейку, а я уходил в одни из ворот. Сразу после этого я появлялся в них снова и шел в сторону жены и сына, который, увидев, что я возникаю из темноты проема, восхищенно заявлял:
   – Папа идет!
   Тут, собственно, игра и начиналась, и Евстахия шепотом говорила:
   – Это не папа! Разве ты не видишь, это кто-то другой, ты перепутал!
   Я в этот миг наносил следующий удар, проходя мимо скамейки, на которой они сидели, с таким видом, словно и знать их не знаю. Тогда Евстахия обращалась ко мне:
   – Простите, вам, случайно, не встретился Михайло Гловачки, художник, он только что здесь проходил?
   Ребенок изумленно слушал и ждал, что будет дальше.
   – Никогда в жизни не слыхал про такого художника! – отвечал я, словно это были действительно чужие, незнакомые мне имя и фамилия. Иногда же, для разнообразия, говорил: – Да, мадам, я его видел. Если это тот самый художник, то он пошел вон по той дорожке в сторону Видин-ворот.
   Верхом абсурда было, когда как-то раз сидевшая на скамейке Евстахия спросила:
   – Простите, мадам, вы не видели господина в светлом плаще, который только что здесь проходил?
   На что я, словно действительно был дамой, без запинки ответил:
   – Нет, я не видела здесь никакого господина в светлом плаще.
   И тут Евстахия нанесла решающий удар:
   – А тогда вы, может быть, видели маленького мальчика в красной шапке, он шел по этой дорожке?
   При этих словах наш сын, обезумев от страха, принялся дергать ее за рукав и показывать на свою красную шапку:
   – Мама! Я же здесь! Вот я! Смотри!
   Ребенок весь дрожал, пытаясь убедить нас в том, чего мы вдруг, непонятно почему, не можем понять, а потом в ужасе замолчал, потрясенный мыслью, что все мы вообще друг с другом незнакомы. Что я не узнаю его. И что, а это еще страшнее, его не узнает собственная мать.

   Здесь, в Нижнем городе, от одного собачника, который по вечерам выводил сюда на разминку своего хаски, я впервые услышал рассказ о ста пятидесяти шагах. Вкратце суть его сводится к тому, что тот, кто найдет в Калемегданской крепости два места, расстояние между которыми составляет ровно сто пятьдесят шагов, увидит и познает истину. Позже то же самое мне рассказали, каждый в своей интерпретации, одна женщина и какой-то старик, но ни один из них не сказал, искал ли он сам на Калемегдане две точки, удаленные друг от друга ровно на сто пятьдесят шагов, и познал ли таким способом истину.
   У моей жены Евстахии в то время были подруги, среди которых существовал обычай привозить друг другу недорогие, но необычные подарки из всех своих путешествий. Евстахия всегда мечтала получить в подарок счетчик Гейгера, но ей так и не посчастливилось стать его обладательницей. Мы знали, что в Париже он продается в «Бобуре», но нам почему-то не удалось его купить. Вместо него одна из подруг привезла ей оттуда изящные визитные карточки, на которых были напечатаны только ее инициалы, а все остальное, то есть полное имя, фамилию, адрес и номер мобильного телефона, она должна была вписать собственноручно. Оригинально, правда? Как сто лет назад. Другая подруга привезла ей из Германии «шагомер», устройство, которое цепляют на пояс, и оно считает количество сделанных шагов.
   Евстахия с нашим сыном, который к тому времени стал уже гораздо старше, по вечерам часто ходила гулять в Калемегдан. Однажды они возвратились с прогулки запыхавшиеся и с порога заявили:
   – Мы нашли эти твои сто пятьдесят шагов! Ровно столько показал «шагомер» от Деспотовых ворот (это те, над которыми башня с обсерваторией) до кофейни в башне Якшича…
   Хотя два этих объекта относятся к разным историческим периодам – башню Якшича воссоздали в наше время, а Деспотовы ворота сохранились с XV века, – я подумал, что, может быть, смогу в одной из этих точек познать истину, как говорилось в той истории. Я решил, что разумно было бы предположить, что башню Якшича заново построили на том же месте, где она когда-то и стояла. Итак, подумал я, истина ждет меня в одной из этих башен. Нужно только отважиться. Помимо того – это немаловажно – следует выбрать одну из них. Выбирать я мог между кофейней и обсерваторией. Я выбрал кофейню.
   Итак, однажды вечером я отправился к башне Якшича. Один. Сел, заказал выпить и тут же за соседним столиком увидел существо, ради которого я здесь оказался. Я увидел свою истину! Это была молодая женщина лет двадцати восьми, блондинка, с несколько длинноватым носом, хорошенькая. Она пила кока-колу. Грудь женщин формой напоминает обычно или груши, или яблоки, или компот из этих фруктов. У нее была такая, как мне нравится, – груши. Это было прекрасно видно даже через пальто. Через пальто? Через него ничего увидеть нельзя. Просто я почувствовал, какая у нее грудь. Я знал это. Но это еще не все. Я захотел эту грудь. Но к своему ужасу, захотел не дотронуться до нее, не сжать, не поднести ко рту и начать сосать. Я захотел ее иметь! Носить ее, и чтобы кто-то другой, возможно сидящий рядом с ней молодой человек, делал с этой грудью все, о чем я сказал… А рядом с ней сидел парень в облегающей черной футболке. Делая глоток, он всякий раз жмурился. Я понятия не имел, кто это такой. Никогда раньше не видел его.
   – Я провожу тебя до дому, – сказал он заботливо.
   Это были первые услышанные мною слова из разговора за их столом.
   – Но я живу совсем рядом, Добрачина, двадцать три! – примирительно возразила она.
   Потом они вместе встали и вышли.
   А я? А я остался со своей истиной. Окаменев и от нее, и от изумления. Эта девушка, которая пила кока-колу, да ведь это же был я собственной персоной, только три десятилетия назад. Она даже жила по адресу Добрачина, 23, где когда-то жил я. Это и было моей истиной, во всяком случае до тех пор, пока я не вышел из башни-кофейни.
   А снаружи, под светом полной луны, меня как громом ударило: теперь нужно заглянуть в башню-обсерваторию! Там сейчас много народу, разглядывающего звезды. Возможно, и там я найду еще какую-нибудь истину о себе?
   Но вместо того, чтобы сделать сто пятьдесят шагов до обсерватории, я медленно спустился через Малый Калемегдан к своей квартире на Дорчоле.
   Нет уж, спасибо, думал я. Мне и этого более чем достаточно.

Мияке Тосиро
(Япония)

   Мияке Тосиро (1976–2005) – прозаик и композитор. Его родители жили в Нью-Йорке, где он и родился. Учился в Гарварде. В Париже изучал музыку. Как композитор прославился сочинением «Жидкое время». Его книги публиковали издательства «Токиодзёгенся» и «Сорэйся». Он написал однажды: «В Северной Африке думают и считают справа налево, в Японии – сверху вниз, а в Египте – снизу вверх». Погиб в аварии на дороге.

Кассета

   Добрый день. Я сижу в машине и, наговаривая на кассету эти слова, еду по шоссе, которое ведет из Сионо-Мисаки в Йокогаму. Я еду со скоростью шестьдесят миль в час; в автомобиле марки «Мазда», кроме меня, никого нет, и передо мной стоит задача сочинить новый рассказ прежде, чем я, нигде не останавливаясь, доберусь до Йокогамы. Вокруг моего автомобиля и в моем рассказе утро, справа от шоссе я вижу морское пространство и редкие деревья, на ветках которых сидят похожие на птиц черные кошки. Вот, послушайте шум волн. (На пленке слышны волны.) Это Тихий океан представился вам своим собственным голосом. Он постоянно меняет имя…
   Да, имя. Следует ли мне придумать имя рассказу прямо сейчас или же дать его в конце? Мне кажется, что сначала у рассказов и не было имен. Это вошло в моду гораздо позже. Пусть рассказ называется пока «Кассета». Временно. Итак, сочинить ли мне сначала завязку и развязку или же просто набить свою машину и свой рассказ персонажами? Интересно, кто сегодня, в начале XXI века, может быть ключевыми фигурами рассказа, выдуманного в автомобиле? Прежде всего, конечно, писатель. Без него и рассказа не будет. Он за рулем. Следовательно, в рассказе присутствую я. Но вы не знаете, кто я, не знаете даже, мужчина я или женщина. Из своего опыта общения по мобильному я понял, что по звуку моего голоса об этом догадаться нельзя, так что не удастся это и вам. Но в любом случае речь пойдет о мужчине или о женщине. Итак, у нас уже есть два важных персонажа: писательница рассказа и писатель рассказа. Они сидят на передних сиденьях.
   Если продолжить выдумывать героев, то кто должен оказаться следующим? Разумеется, героиня рассказа. Я уже вижу ее. Она сидит за моей спиной в соломенной шляпе, украшенной огромным количеством искусственных фруктов и настоящих, живых пчел, которые то и дело залетают в открытое окно, потому что в рассказе конец лета. Глаза ее смотрят, делая паузы, такие как бывают в музыке, если вы понимаете, что я хочу сказать… Извините, у меня звонит мобильник… (На кассете слышен звонок мобильного телефона.) Мама, что ты хотела спросить?.. Я за рулем. Да, еду в Йокогаму… Есть ли еще кто-то в машине? Есть. Тут еще двое… Мужчины ли они? Нет… Есть и те и другие… Мама, послушай, я за рулем, говори скорее, что ты хотела узнать? Не понимаю… Как моют воду? Понятия не имею. (Слышно, как прерывается связь.)
   Так на чем мы остановились? Мы не должны останавливаться. Таково условие. Итак, главную героиню мы уже посадили в машину. Кого не хватает? Читателя? Это будет мужской образ? Пусть будет хоть один мужской образ. Посадим и его. Он сидит на заднем сиденье, читает книгу, как это делают все читатели, и ждет. Чего он ждет, спрашиваю я себя. О, ну ясно же, те, что на заднем сиденье, ждут, чтобы я дал им имена. Дадим им европейские имена. Его, нашего читателя, пусть зовут Февраль, а ее, героиню рассказа, – Марта. Вот машина заполнена, а рассказ все еще пуст. Что это с ним сегодня? На небе виден месяц, хотя сейчас день. Ах да! Они только сейчас знакомятся. Дело идет быстро. Слышите, как они разговаривают?
   ФЕВРАЛЬ. Нажми на газ, тащимся медленно, как этот век.
   МАРТА. Какой век?
   ФЕВРАЛЬ. Ну этот, двадцать первый. Такой медленный. Только набирает скорость, его задница до сих пор еще в прошлом столетии.
   МАРТА. А тебе хочется по-быстрому? Быстро подняться и быстро раздеться? Я не люблю скорость.
   ПИСАТЕЛЬНИЦА (у нее низкий голос). Это зависит от того, насколько быстро ты можешь кончить несколько раз подряд.
   МАРТА. Ты бы лучше помолчала, выступаешь, как моя мама. И этот тип, что рядом с тобой, никак у него не получается помедленнее. Как будто он мой папа.
   ПИСАТЕЛЬНИЦА. Да он же вообще ни звука не проронил.
   МАРТА. Разумеется, рядом с тобой ему и слова не вставить. Вылитый папа. Молчит и ведет машину.
   ПИСАТЕЛЬ. Если бы я не вел, мы бы остановились и рассказа бы больше не было.
   МАРТА. Какое мне дело до твоего рассказа! Давай помедленнее, раз я тебе говорю.
   (Микрофон сейчас опять сфокусирован на голос писателя, сидящего за рулем.)
   Требование Марты подоспело кстати, так что теперь у меня будет больше времени для сочинения рассказа. Правда, этому сопротивляется та часть моей личности, которая любит скорость. Дорога и хороший автомобиль – кто тут сразу не кончит? Но писательница во мне (и на сиденье рядом со мной) протестует. Она не любительница быстрой езды. Она все любит потихоньку. Но не так потихоньку, как героиня рассказа. И поэтому начинается ссора – Февраль (читатель) требует, чтобы я рванул вперед, или он выйдет при первой же остановке. Остановки, правда, не будет, потому что тогда не будет рассказа, который движется тем же путем, что и мы, в направлении Йокогамы, но Марта (героиня), по мнению которой я еду слишком быстро, требует, чтобы за руль посадили писательницу этого рассказа. Она дама, и она не любит слишком быстрой езды, которую любят писатели. Тут в разговор вмешивается Февраль (наш читатель) и начинает с заднего сиденья изменять скорость движения машины и, соответственно, нашего рассказа…
   Сейчас и мы, и рассказ несемся со страшной скоростью, впереди поворот перед городком Хамамацу, море здесь сильно врезается в сушу, я чувствую, что теряю контроль над автомобилем, придется бросить это…
   (После этих слов на кассете слышен страшный грохот, и она превращается в «черный ящик», вроде тех, которые находят среди обломков самолета после авиакатастрофы и благодаря которым получают информацию о действиях экипажа непосредственно перед трагедией. Автомобиль был обнаружен разбитым невдалеке от автострады, в нем было четыре человека – пара взрослых и двое детей. Мужчина и женщина, сидевшие на передних сиденьях, погибли на месте. Дети отделались царапинами. Когда девочка выбралась из машины, на голове ее все еще была шляпка с искусственными фруктами и несколькими живыми пчелами.)

Клара Ашкенази
(Израиль)

   Клара Ашкенази родилась в Сараево в еврейской семье, мать ее была из рода Нехама. В США получила профессию кинорежиссера, в настоящее время снимает квартиру в Белграде, занимается съемками фильма о Черногории и о Дойранском озере для «Нейшнл джеографик». Изучала жизнь евреев в Дубровнике эпохи Возрождения. На вопрос одного журналиста о том, что она охотнее всего читает, ответила, что самым внимательным образом читает любые инструкции: к мобильным телефонам, компьютерам, льдогенераторам или косметике. Когда речь заходит о предложениях туристических фирм, то в буклетах она первым делом изучает сноски, потому что именно там скрывается настоящая цена. Ее издатель – «Ма’арив бук гилд» из Тель-Авива. Ею опубликованы романы «Годы без месяцев» и сборники рассказов «Жить на вокзале» и «Время в бутылке», откуда и взят одноименный рассказ.

Время в бутылке

   У меня всегда была слабая память и плохая ориентация в пространстве. Запоминать имена с детства было для меня мучением. На самых простых перекрестках, в самых незамысловатых местах я переставала понимать, где нахожусь, и мне легче было иметь дело с картой, чем с реальными песком и пылью. Как не заблудиться в пустыне, осталось для меня загадкой, хотя мои предки прекрасно ориентировались именно в пустыне, по крайней мере я так предполагаю. Правда, в тяжелые и невнятные моменты, на перекрестках больших городов меня вдруг осеняло, в какую сторону следует идти, чтобы отец, мать и я попали туда, куда нужно. «Моя девочка!» – гордо говорил тогда отец. Он еще до школы научил меня читать и писать. Дело было так. Он показал мне свои тетради. Их было много-много, они были маленькие, в красивых разноцветных переплетах, и отец всю жизнь что-то в них писал. «Он каждый день хоть одно-два слова да запишет в свой дневник», – сказала мне мать. Как раз тогда, когда мне самой захотелось завести дневник, он сказал, что эти тетради вообще-то не дневники, а, как выразился какой-то поэт, «сновники». И тогда он научил меня писать, чтобы я тоже могла записывать свои сны. Он купил мне маленький мобильный телефон «Нокиа» и сказал: «Можешь записывать сюда. Из этих записей ты многое узнаешь о самой себе, но каждый сон не записывай! Записывай только те, которые повторяются в жизни. То есть сны, которые отражают то, что уже произошло наяву, или сны, которые предшествовали чему-то случившемуся на самом деле».
   «А как я распознаю, что это именно такие сны?» – спросила я и тут же получила ответ: «В них должна быть хотя бы одна из трех вещей. Какой-нибудь незнакомый мужчина или женщина. Или какой-то запах или вкус. И, кроме того, нужно следить, не возникнут ли во сне знакомая местность или животное. Такие сны и нужно подробно записывать, подробно, но быстро, прежде чем они начнут блекнуть, потому что сны имеют свойство исчезать. Не успеешь натянуть носки, а от сна ничего не осталось. Поэтому, проснувшись, постарайся сразу все повторить, так тебе придется делать и в школе. Вспомни все подробности сна, еще пока просыпаешься. Вообще-то сны можно держать под контролем и пока спишь. Но это для тебя еще слишком рано и вредно для здоровья, поэтому я не буду рассказывать, как контролировать сон во сне. Пока тебе достаточно иметь в виду, что сны непостоянны. Они ведут себя как лодка, у которой две кормы, как упрямая скотина, которую и не подзовешь, и не прогонишь, они могут двигаться в любом, в том числе и противоположном, направлении… Не думай, что легко иметь дело со снами. Это так же, как водить машину. Только научившись водить, понимаешь, что каждая поездка – это чреда премьер. Ничего не повторяется, и тебе приходится всякий раз заново принимать решения. Представь себе, что кто-то поместил все твое время в бутылку, заткнул ее пробкой и бросил в океан, послав тебе. Попытайся найти свою бутылку…»
   «Разве сны важнее, чем ум?» – спросила я тогда отца. «Не знаю, но мой опыт говорит мне следующее. В мире, таком, какой он есть, я гораздо больше заработал на чужой глупости, чем на своем уме».

   Не буду утомлять читателя всеми снами, которые я записала в свой «Нокиа». Кстати, отец мой умер еще до того, как научил меня всему, что знал относительно снов. Приведу здесь только одну, последнюю, свою запись. Вот она.
   «Госпожа, что с вами? Госпожа, вы живы?» – лихорадочно спрашивала я. В этом сне незнакомый мне мужчина лежал неподвижно, откинувшись в кресле возле стола. В стеклянной столовой на берегу моря не было никого, кроме нас двоих. Он и я. Все остальные уже закончили обедать и куда-то ушли, видимо в парк на берегу. Было ясно, что он умер прямо здесь, за обедом, в ожидании некоего приятного момента. Но абсурдно выглядело то, что во сне я обращалась к этому пожилому мужчине в женском роде, словно это любовница, умершая в ожидании встречи с любимым. Я записала этот сон потому, что мужчина, герой сна, наяву был, как я уже сказала, мне незнаком. Я знала его только во сне. С момента, когда это мне приснилось, прошло целых три года, и я уже решила было, что он не имеет никакой ценности и ничего не скажет ни обо мне, ни о моей жизни. Тогда я по-прежнему раз в месяц купала свое имя и тело в еврейской бане с проточной водой, словно мой муж и не умер четыре года назад. Как-то раз мы собрались в Яффе отпраздновать чью-то свадьбу. Сидели мы на застекленной террасе, куда доносился шум прибоя Средиземного моря. Рядом со мной оказался пожилой господин с красиво подстриженными усиками, выглядел он счастливым. Думаю, что осчастливил его ненароком украденный мною взгляд, который удивленно бросила в его сторону повернувшаяся к нему молоденькая девушка. Ее взгляд был вполне определенным. Он был адресован только ему. Было ясно, что они поняли друг друга без слов и договорились, что она выйдет вместе со всеми, а он ненадолго задержится, чтобы потом присоединиться к ней. Они, несомненно, скрывали свою связь. Дальше все шло в соответствии с их договором. Гости покинули террасу, и тут я узнала в ней ту самую застекленную столовую из моего сна, незнакомца рядом со мной и поняла, что сейчас наяву происходит то, что происходило во сне. Тут все и случилось. Последнее, что я услышала в жизни или уже за ее гранью, были слова незнакомого господина с красиво подстриженными усиками: «Госпожа, что с вами? Госпожа, вы живы?»

Ион Опулеску
(Румыния)

   Опулеску, вероятно, самый старший автор этой антологии. Он помнит живым Мирчу Элиаде. Родился в Араде в 1928 году. Стихи публиковал на французском, а его пьесы «Время ужина» и «Беспечная жизнь вдвоем» никогда не были поставлены в социалистической Румынии. Его творческая судьба необычна. В Советском Союзе он был под запретом, а на Западе его переводили как диссидента. Когда родилась новая Россия, его стали переводить там очень активно, зато Запад в это время порекомендовал своим издателям воздержаться от публикации его произведений. Его перу принадлежат сборники рассказов «Пес и нищий», «Лето под снегом» и «Лебедь». Он написал роман, основанный на биографии румынской аристократки Наталии Кешко. Он живет в городе Тимишоаре. Его издают «Немира» и «Эдитура паралела» из Бухареста. В одном интервью он признался, что ужасно ленив и все свои книги написал, лежа в кровати.
   

notes

Сноски

1

2

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →