Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Калигула однажды принял решение объявить войну Богу Морей – Посейдону.

Еще   [X]

 0 

Дочь Клеопатры (Моран Мишель)

У египетской царицы Клеопатры и римского военачальника Марка Антония было трое детей: близнецы Александр и Селена, а также маленький Птолемей.

Год издания: 2013

Цена: 89.9 руб.



С книгой «Дочь Клеопатры» также читают:

Предпросмотр книги «Дочь Клеопатры»

Дочь Клеопатры

   У египетской царицы Клеопатры и римского военачальника Марка Антония было трое детей: близнецы Александр и Селена, а также маленький Птолемей.
   После смерти родителей сиротки в цепях были отправлены в Рим, чтобы участвовать в триумфе молодого императора Октавиана Августа.
   Им предстоит жить при самом великолепном (и самом опасном) дворе в истории человечества. Но жизнь в этой золотой клетке будет полна не только суровых испытаний и лишений, но и настоящей яркой любви. Под покровительством Октавии, сестры императора, Селена и ее брат вместе совершат полное опасностей путешествие из детства в мир взрослых.
   От автора мирового бестселлера «Нефертити».


Мишель Моран Дочь Клеопатры

   Посвящается Мэтью, amor meus, amicus meus
   (моему возлюбленному и другу)
   Michelle Moran
   CLEOPATRA'S DAUGHTER
   Copyright © 2009 by Michelle Moran


Временна́я линия

   47 г. до н. э. – Во время битвы при Ниле войска Юлия Цезаря одерживают победу над Птолемеем XIII, и на египетский престол возводят Клеопатру VII. Немногим позже, в том же году, она объявит, что принесла Цезарю сына Цезариона (чье имя означает «Маленький Цезарь»). Цезарь не разорвет отношений с Клеопатрой вплоть до того рокового дня, когда будет убит.
   46 г. до н. э. – Нумидийский царь Юба I вступает в проигрышную коалицию с республиканцами против Цезаря. В результате разгромной битвы при Тапсе Нумидийское царство становится римской провинцией, и вскоре после сражения Юба добровольно принимает смерть от руки своего слуги. Его сына Юбу II в младенческом возрасте переправляют в Рим, чтобы выставить напоказ во время триумфального шествия. Юба II растет и воспитывается в доме Цезаря и его сестры, где заводит близкую дружбу с юным приемным наследником Цезаря – Октавианом.
   44 г. до н. э. – Юлий Цезарь убит. Впоследствии его сторонники Октавиан, Марк Антоний и Лепид образуют временный второй триумвират. Они объединяются для того, чтобы разгромить армию с Брутом и Кассием во главе, собранную в Греции убийцами Цезаря.
   42 г. до н. э. – Одержав победу над силами Брута и Кассия в битве при Филиппах, участники второго триумвирата расстаются, и каждый из них идет своей дорогой. Марк Антоний отправляется объезжать восточные провинции, чтобы добиться встречи с царицей Египта.
   41 г. до н. э. – Их встреча происходит. Очарованный Марк Антоний возвращается, чтобы провести с Клеопатрой VII зиму в Александрии.
   40 г. до н. э. – У них появляется двойня – Клеопатра Селена и Александр Гелиос. В последующие восемь лет нарастает недоверие и вражда между Октавианом и Марком Антонием.
   36 г. до н. э. – Триумвират распадается после того, как Октавиан отстраняет Лепида от власти. Теперь в Риме два правителя – Марк Антоний и сам Октавиан. – У Клеопатры и Марка Антония появляется третий и последний ребенок – Птолемей.
   31 г. до н. э. – В морской битве при Акции молодой Октавиан и его незаменимый военачальник Марк Агриппа одерживают победу над войсками Марка Антония и Клеопатры.

Действующие лица

   Александр – Сын царицы Клеопатры и Марка Антония, брат Селены.
   Антилл – Сын Марка Антония и его третьей жены, Фульвии.
   Антония – Дочь Октавии от второго мужа, Марка Антония.
   Веррий Флакк – Вольноотпущенник, знаменитый школьный учитель, первым придумавший устраивать среди учеников состязания с раздачей наград.
   Випсания – Дочь Агриппы и его первой жены.
   Витрувий – Ученый и архитектор, автор «Десяти книг об архитектуре».
   Галлия – Дочь Верцингеторикса, царя побежденной Галлии.
   Друз – Второй сын Ливии от ее первого мужа, Тиберия Клавдия Нерона.
   Клавдия – Дочь Октавии от первого мужа, Гая Клавдия Марцелла.
   Клеопатра VII – Египетская царица, родившая Цезариона от Юлия Цезаря, а также Александра, Селену и Птолемея от Марка Антония.
   Ливия – Жена Октавиана, римская императрица.
   Марк Антоний – Римский консул и полководец.
   Марцелл – Сын Октавии от первого мужа, Гая Клавдия Марцелла.
   Марцелла – Вторая дочь Октавии от первого мужа, Гая Клавдия Марцелла.
   Меценат – Поэт, сподвижник Октавиана.
   Октавиан – Римский император, известный также под именем Август.
   Октавия – Сестра Октавиана, бывшая жена Марка Антония.
   Овидий – Поэт.
   Птолемей – Младший сын царицы Клеопатры от Марка Антония.
   Скрибония – Первая жена Октавиана, мать Юлии.
   Селена – Дочь царицы Клеопатры от Марка Антония.
   Сенека Старший – Оратор и писатель.
   Тиберий – Сын Ливии от ее первого мужа, Тиберия Клавдия Нерона.
   Тония – Вторая дочь Октавии от Марка Антония.
   Юба II – Наследник престола Нумидии, сын побежденного нумидийского царя Юбы I.
   Юлия – Дочь Октавиана и его первой жены, Скрибонии.

Глава первая
Александрия
12 августа 30 г. до н. э

   – Глаза змеи, – объявила я, обмахиваясь ладонью.
   Даже морскому бризу, гулявшему в мраморных залах нашего дворца, не удавалось развеять обжигающую жару, накрывшую город.
   – Твоя очередь, – повернулся Александр к матери. Не дождавшись ответа, повторил: – Твоя очередь, мама.
   Та не слушала. Лицо матери было обращено к морю, где на востоке высился Фаросский маяк, возведенный нашими предками. Мой род, величайший на земле, брал свое начало от самого Александра Македонского. Если бы сегодня отец победил Октавиана, Птолемеи могли бы царствовать еще триста лет. Но если потери будут множиться…
   – Селена, – жалобно обратился ко мне Александр.
   Словно кто-нибудь мог сейчас привлечь внимание матери.
   – Птолемей, бери кости! – резко произнесла я.
   Шестилетний братик заулыбался.
   – Мой ход?
   – Да, – солгала я, и его радостный смех отозвался эхом в пустых дворцовых залах.
   Посмотрев на Александра, я без труда прочла его мысли – возможно, потому что мы с ним близнецы. И прошептала:
   – Думаю, они нас не бросят.
   – А ты бы как поступила на месте рабов, если бы знала, что скоро здесь будет армия Октавиана?
   – Мы этого не знаем, – возмутилась я.
   Послышалось гулкое эхо шагов, и мать наконец посмотрела на нас.
   – Селена, Александр, Птолемей, на место.
   Бросив игру, мы забрались на ложе и прижались друг к другу, но то явились всего лишь наши служанки, Ирада и Хармион.
   – Ну? Что там? – потребовала ответа мать.
   – Воины!
   – Чьи?
   – Вашего мужа! – вскрикнула Хармион. Она служила семье вот уже двадцать лет, и я никогда не видела, чтобы эта женщина плакала. Сегодня, когда Хармион распахнула дверь, ее щеки блестели от слез. – Они пришли с новостями, ваше величество, и боюсь…
   – Не смей это говорить! – Мама на секунду прикрыла глаза. – Лучше скажи… Мавзолей приготовлен?
   Ирада сморгнула слезы с ресниц и кивнула.
   – Туда отнесли последние сокровища из дворца. И дрова для… для погребального костра уложены, как вы велели.
   Я коснулась руки Александра.
   – Не может быть, чтобы отец их не победил. Ему есть за что сражаться.
   – Октавиану тоже, – отозвался брат, глядя на кубики в своих ладонях.
   Мы одновременно посмотрели на маму, египетскую царицу Клеопатру Седьмую. Во время правления люди превозносили ее как Исиду, а при особом настроении она одевалась как Афродита, однако, в отличие от настоящих богинь, мама не была бессмертна. Я видела, как напряглись от страха ее мускулы. В дверь постучали; мама встрепенулась. И хотя ничего другого мы не ждали, она не торопилась открывать, а сперва посмотрела на нас, задержав взгляд на каждом по очереди. Марк Антоний был нашим общим отцом, но только Птолемей унаследовал его золотые локоны. Нам с Александром достались мамины темно-каштановые кудри, а также янтарный оттенок глаз.
   – Молчите, что бы ни услышали, – предостерегла она. И ровным голосом приказала: – Входите.
   Я задержала дыхание.
   На пороге возник один из отцовских воинов.
   – Что случилось? – спросила мать. – Антоний… Скажите мне, что он цел.
   – Да, ваше величество, – отвечал воин, отводя взгляд.
   Мать облегченно сжала в руке жемчужное ожерелье.
   – Однако ваши корабли отказались вступать в сражение, и к ночи здесь будут люди Октавиана.
   При этих словах Александр задохнулся, а я закрыла рот рукой.
   – Все корабли? – Она возвысила голос. – Мои войска отказались от боя за собственную царицу?
   Юный солдат переступил с ноги на ногу.
   – Остались еще легионы пехотинцев…
   – Разве они удержат целую армию Октавиана? – воскликнула мама.
   – Нет, ваше величество. Поэтому вам нужно бежать…
   – И куда мне бежать, по-твоему? В Индию? Может, в Китай?
   Глаза посланца расширились, а маленький Птолемей у меня под боком захныкал.
   – Прикажите оставшимся людям наполнить мавзолей, – велела она. – Перенесите туда все ценное из дворца.
   – А военачальник, ваше величество?
   Мы с Александром во все глаза смотрели на маму. Позовет ли она отца? Может, они вместе дадут отпор войскам Октавиана?
   Ее нижняя губа дрогнула.
   – Передайте Антонию, что нас уже нет в живых.
   Я ахнула.
   – Мама, нет! – в отчаянии вскричал Александр. – Что подумает отец?
   Она обожгла его взглядом.
   – Подумает, что ему незачем возвращаться. – В ее голосе зазвучали стальные нотки. – Тогда он покинет Египет и спасется.
   Солдат помедлил.
   – А ваше величество? Что вы станете делать?
   Слезы обжигали мне глаза, но я сдержалась. Плачут только дети, а мне уже десять лет.
   – Мы отправимся в мавзолей. Октавиан возомнил, будто может явиться в Египет и взять сокровища Птолемеев из моего дворца, словно гроздь с виноградной лозы. Но я скорее спалю все дотла! Готовьте две колесницы!
   Воин помчался исполнять приказание. Между тем наши слуги уже начинали разбегаться.
   – Трусы! Трусы! – кричал им вслед Александр через открытую дверь.
   Его не слушали. Женщины покидали дворец в чем были, зная, что армия Октавиана не ведает снисхождения. Из комнат выбегали солдаты с ценными вещами в руках, однако трудно было судить, сколько из этих предметов действительно попадет в мавзолей.
   Мать повернулась к Хармион.
   – Ты не обязана оставаться. Никто не знает, чем кончится этот вечер.
   Служанка мужественно покачала головой.
   – Значит, мы встретим неизвестное вместе.
   Ираде едва исполнилось тринадцать, но и она твердо выдержала взгляд моей матери.
   – Я тоже останусь, – прошептала девушка.
   – Тогда идем собирать вещи. Александр, Селена, на каждого – не больше одной дорожной сумки.
   Мы бросились прочь по коридорам. У самых дверей моей комнаты Александр внезапно остановился.
   – Тебе страшно?
   Я кивнула.
   – А тебе?
   – Вряд ли Октавиан хоть кого-нибудь пощадит. Мы противостояли ему целый год, а помнишь, как он обошелся с Метулом, столицей япидов?
   – Его люди сожгли все, вплоть до пшеничных полей и скотины. Зато Сегестику огню не предали. Октавиан даже горожан оставил в живых.
   – А правителей? – возразил мой брат. – Они все убиты.
   – Не станут римские легионеры воевать с детьми. Зачем им это?
   – Затем, что наш отец – Марк Антоний!
   – Что тогда ждет Цезариона? – перепугалась я.
   – Если кто и в опасности, так в первую очередь он, отпрыск Юлия Цезаря. Думаешь, почему мать его отослала?
   Мне представился сводный брат на пути в далекую Индию. Суждено ли нам снова встретиться?
   – А как же Антилл? – тихо спросила я.
   Хотя у нашего отца были дети от первых четырех жен и, наверное, от целой дюжины любовниц, из сводных сестер и братьев мы хорошо знали только Антилла.
   – Если наш враг и вправду настолько жесток, как все говорят, он постарается и его прикончить. Тебя, может быть, не тронут. Ты – девушка. К тому же такая умная. Когда Октавиан это поймет…
   – Что толку быть умной, если он все равно сюда явится?
   Слезы брызнули у меня из глаз. Взрослая или нет, я больше не хотела сдерживаться.
   Александр молча обнял меня за плечи. Тут в коридор выскочила Ирада и закричала:
   – Время выходит! Берите вещи!
   В комнате я первым делом отыскала альбом с рисунками. Потом натолкала в сумку побольше чернильниц и чистых папирусов. Наконец подняв глаза, увидела у дверей Александра и маму, успевшую сменить греческий хитон на традиционное одеяние царицы Египта – прозрачное платье из голубого шелка, ниспадающее до самого пола. На шее сверкали нити морских жемчужин розового цвета, а на голове – золотая корона в виде грифа, знак Исиды. Передо мной словно возникло мерцающее видение в лазурных и золотых тонах. Мама еще продолжала держаться с царским достоинством, но я заметила, какие тревожные взгляды она бросает на разбегающихся слуг.
   – Пора!
   Следом за нами потянулась цепочка солдат; интересно, что с ними станется, когда нас здесь не будет? Те, кто поумнее, сами сложат оружие, но и это может их не спасти. Октавиан, по словам отца, не щадит противников. Он бы и мать родную убил, вздумай она очернить его имя.
   Во дворе нас ожидали две колесницы.
   – Поедешь со мной, – сказал Александр.
   Служанка Ирада присоединилась к нам, и, когда лошади пустились вскачь, брат взял меня за руку. Как только мы миновали ворота, из царской гавани донеслись призывные крики чаек, ныряющих прямо в бурные волны прибоя. Я потянула носом соленый воздух и резко выдохнула. Привыкнув к слепящему солнцу, глаза различили тысячи жителей Александрии, заполнивших улицы. Брат еще крепче сжал мою ладонь. Что на уме у этих людей? Невозможно представить, однако они стояли недвижно, словно камыши в безветренный день, по всей дороге, ведущей от царского дворца к мавзолею, и молча смотрели, как проезжают наши колесницы. И вдруг, один за другим, начали опускаться на колени. Ирада громко всхлипнула.
   Александр повернулся ко мне.
   – Им нужно бежать отсюда! Бежать со всех ног!
   – Может, они не верят, что скоро сюда прибудет армия Октавиана.
   – Это известно каждому. Весь дворец уже знает.
   – Тогда они задержались ради нас. В надежде, что боги услышат наши молитвы.
   – Ну и глупцы, – с горечью произнес брат, покачав головой.
   Купол фамильного мавзолея высился над горизонтом – у самого края моря, на мысе Лохий. В добрые времена мы часто наведывались туда, чтобы понаблюдать за работой строителей, и теперь я пыталась представить себе, как это будет – без грохота молотков и гула голосов. Одиноко, подумалось мне. И страшно.
   Колонный зал внутри мавзолея вел к чертогу, где в ожидании стояли саркофаги, предназначенные для отца и матери. Оттуда можно было подняться по лестнице в верхние комнаты, окна которых сейчас залил солнечный свет, но в нижние не проникал ни единый луч; при мысли об этом я передернулась от озноба. Лошади резко встали у деревянных ворот, и солдаты расступились, давая нам дорогу.
   – Ваше величество, – промолвили они, пав на колени перед царицей, – что нам делать?
   Она посмотрела на старшего и в отчаянии спросила:
   – Есть надежда, что мы разобьем их?
   Воин отвел глаза.
   – Простите, ваше величество.
   – Ну так бегите!
   Мужчины поднялись на ноги.
   – А как же… как же сражение? – потрясенно проговорили они.
   – Сражение? – с горечью произнесла мама. – Октавиан победил и вскоре объявит свои условия; я буду ожидать здесь, в то время как мои люди ползают и пресмыкаются у ног врага.
   Невдалеке заголосила жрица, возвещая прибытие воинов Октавиана, и мать посмотрела на нас.
   – Туда! – прокричала она. – Все внутрь!
   Обернувшись на бегу, я увидела побелевшие лица солдат. В мавзолее не ощущался летний зной. Понемногу глаза привыкли к темноте. Вдруг при свете, пролившемся через открытую дверь, перед нами засияли дворцовые сокровища. В сундуках из слоновой кости мерцали серебряные и золотые монеты; тяжелое ложе из древесины кедра, установленное между саркофагами, было усеяно редкостными жемчужинами. Ирада дрожала, кутаясь в длинный льняной плащ, а Хармион обвела взглядом груды сложенных по кругу дров, и ее глаза наполнились горькими слезами.
   – Закройте двери! – велела мама. – Заприте их как можно крепче!
   – А что будет с Антиллом? – встревоженно спросил Александр. – Он сражается…
   – Пусть бежит вместе с вашим отцом!
   С грохотом захлопнув двери, Ирада задвинула железный засов, и наступила мертвая тишина. Слышалось только потрескивание факелов. Птолемей заплакал.
   – Тихо! – прикрикнула мать.
   Приблизившись к ложу, я взяла мальчика на руки.
   – Все будет хорошо. Смотри, – ласково прибавила я, – ведь мы же вместе.
   – Где папа? – выкрикнул он.
   – Придет, – отвечала я, гладя его по руке.
   Братишка почувствовал мою ложь и завопил высоким голосом.
   – Отец! – плакал он. – Отец!
   Мать подошла к нему через комнату и ударила по лицу. На нежной щеке отпечатался след от ладони. Малыш замолчал; его нижняя губа задрожала, и Хармион забрала у меня братишку, пока он снова не разревелся.
   – Простите, – сорвалось с моих уст. – Я только хотела его успокоить.
   Мать поднялась по мраморной лестнице на второй этаж, а мы с Александром сели на нижней ступеньке.
   – Видишь, как вредно быть доброй? – произнес он и покачал головой. – Лучше бы ты его шлепнула.
   – Птолемей – ребенок.
   – А мама сражается за свою корону. Думаешь, ей приятно слушать, как он причитает и зовет отца?
   Обняв колени, я поглядела на груды дров.
   – Она ведь не подожжет мавзолей. Это всего лишь способ отпугнуть Октавиана. Говорят, его людям годами не выдавали жалованья. Ему нужна наша мама. Ему нужно все это.
   Брат промолчал. Только встряхнул на ладони пару игральных костей. Потом еще и еще.
   – Прекрати, – не сдержалась я.
   – Сходи к ней.
   Я подняла глаза: мама сидела на резном деревянном ложе и неотрывно смотрела на море. Теплый бриз развевал тонкий шелк платья.
   – Разозлится.
   – На тебя – нет. Ты ее маленькая луна.
   Александра Гелиоса назвали в честь солнца, а мне досталось имя ночного светила. И хотя мама часто повторяла, что ее маленькая луна всегда все делает правильно, я почему-то медлила.
   – Она не должна быть сейчас в одиночестве. Ей страшно, Селена.
   Я взошла по ступенькам. Мама не обернулась. Ее тяжелые косы, увитые жемчугом, венчала корона с изображением грифа, который жадно тянулся к морю, словно желал улететь. Я присела рядом на ложе и стала смотреть в ту же сторону. На бескрайних голубых просторах пестрели сотни надутых парусов. Все корабли направлялись в гавань Безопасного Возвращения. Никакого сражения. Никаких попыток сопротивляться. Год назад наши суда потерпели полное поражение при Акции, и теперь они просто сдались.
   – Мальчишка, – промолвила мать, не взглянув на меня. – Решил отобрать у Антония половину Рима, глупец. Юлий был величайшим из мужей, но даже его нашли мертвым в Сенате.
   – Я думала, наш отец – величайший из римских мужей.
   Она обернулась. Ее светло-карие очи сияли почти как золото.
   – Юлий ценил свою власть превыше всего. А твой отец любит лишь вино и гонки на колесницах.
   – И тебя.
   Уголки ее губ изогнулись книзу.
   – Да.
   Мама уже снова смотрела на волны. В первый раз вода решила судьбу нашей династии, когда погиб Александр Македонский. Империя начала распадаться, и его сводный брат Птолемей отплыл в Египет и облек себя царской властью. И вот теперь то же самое море сменило милость на гнев.
   – Я велела сказать Октавиану, что готова к переговорам. Даже послала ему свой скипетр, но не дождалась ответа. Значит, Фивы не будут восстановлены. – Мама всегда мечтала возродить этот город, за шестнадцать лет до ее рождения разрушенный рукой Птолемея Девятого в наказание за бунт горожан. – Сегодня мой последний день на египетском троне.
   Меня испугал ее обреченный голос.
   – На что же нам остается надеяться?
   – Говорят, Октавиана растила сестра Юлия. Может быть, он еще пожелает, чтобы сын Юлия взошел на престол.
   – Как по-твоему, где сейчас Цезарион?
   Я знала, что в это мгновение перед ее мысленным взором возникли его широкие плечи и чарующая улыбка.
   – В городе Веронике, с наставником, ожидает ближайшего корабля на Индию, – с надеждой проговорила она.
   После битвы при Акции старшему брату пришлось бежать, а просватанной за Александра царевне Иотапе – вернуться в Мидию. Нас разметало ветром, словно листья. Увидев мой взгляд, мама сняла с шеи ожерелье из розовых жемчужин.
   – Оно защищает от всякого зла, Селена. Теперь пусть оберегает тебя.
   Я почувствовала, как на грудь опустилась холодная золотая подвеска с маленькими ониксами.
   Тут мама резко выпрямилась.
   – Что там?
   Я затаила дыхание. Сквозь грохот прибоя до нас доносились удары в дверь.
   – Это он?! – воскликнула мама, и я проследовала за краем ее лазурной туники вниз по лестнице.
   Александр с посеревшим лицом застыл у двери.
   – Нет, это наш отец, – вымолвил он и почему-то вытянул руки, будто не желал подпускать нас ближе. – Он пытался покончить с собой. Он умирает, мама!
   – Антоний! – закричала она, прижимаясь лицом к железной решетке. – Антоний, что ты наделал!
   Ответа мы с Александром не расслышали. Мать покачала головой и проговорила:
   – Не могу. Если дверь открыть, любой из твоих солдат захватит нас ради выкупа.
   – Пожалуйста! – взмолился мой брат. – Он умирает!
   – Открывать нельзя… – начала Хармион.
   – Так ведь есть окно! – воскликнула я.
   Мама уже бежала вверх по ступеням, и мы пятеро следовали за ней по пятам. Мавзолей был еще не достроен – кто знал, что в нем так быстро возникнет нужда? Всюду лежали оставленные строителями рабочие инструменты, и мать приказала:
   – Александр, веревку!
   А сама распахнула решетчатые ставни окна, выходящего на храм Исиды. Внизу волны бились о створки восточных окон. Не могу сказать, как быстро ей удалось совершить невообразимое. Конечно, с помощью Ирады и Александра. В общем, едва лишь окровавленные носилки с отцом привязали к веревке, мать подняла его на второй этаж и, втащив, положила на пол мавзолея.
   Я застыла, прижавшись к мраморной стене спиной. Умолкли радостные крики чаек, и моря не стало, и не было больше ни слуг, ни даже солдат. Остался один отец – и рана меж ребер, там, где он пронзил себя собственным клинком. До слуха долетало судорожное дыхание брата, но самого его я не видела. Потому что смотрела на руки матери, обагрившиеся от прикосновения к отцовским одеждам.
   – Антоний! – воскликнула она. – Антоний! – И прижалась щекой к его груди. – Знаешь ли, что посулил Октавиан после битвы при Акции? Что не станет посягать на египетский престол, если только по моему приказу тебя убьют. Но я не сделала этого! Слышишь, не сделала! – Мама уже была близка к припадку. – И вот… что же ты натворил!
   У него задрожали веки. Я никогда не видела, чтобы отец испытывал боль. Он был воплощенным Дионисом, чем-то большим, чем жизнь, и ни один мужчина не мог с ним сравниться ни ростом, ни быстротой движений, ни силой. Отец хохотал громче всех и шире всех улыбался. Но сегодня на прекрасном загорелом лице не было ни кровинки, а волосы взмокли от пота. Отца было трудно узнать без греческих одеяний и золотой короны в виде листьев плюща; скорее он походил на простого смертного, на римского легионера, который еле ворочает языком.
   – Мне сказали, что ты умерла.
   – По моему приказу. Я хотела, чтоб ты бежал, а не убивал себя. Еще не все кончено, Антоний.
   Однако его глаза уже затягивала мутная пелена.
   – Где мои солнце и луна? – прошептал отец.
   Александр взял меня за руку и повел за собой. Наверное, я бы не справилась без его помощи.
   – Селена… – Взгляд умирающего упал на меня. – Селена, ты не подашь отцу вина?
   – Папа, это мавзолей, здесь нет…
   Но он уже не понимал моих слов.
   – Доброго хиосского вина…
   Мама всхлипнула.
   – Не плачь. – Он ласково прикоснулся к ее волосам, прошептал: – Наконец-то я становлюсь Дионисом, – и, собрав последние силы, сжал мамину руку.
   – Живи, ты мне нужен, – взмолилась царица. И вдруг пронзительно закричала: – Антоний! Антоний!
   Умирающий смежил веки. Мама приникла к нему всем телом, прижала к груди и, призывая Исиду, просила вернуть ему жизнь. Мы слышали, как приближаются к воротам гробницы римские воины. Бриз разносил над морем их странный монотонный напев.
   – Что это? – со страхом спросил Александр.
   – Evocatio[1], – прошептала Хармион. – Они заклинают наших богов перейти на сторону Октавиана и принять его как законного правителя.
   – Боги нас никогда не оставят! – разгневанно закричала царица, и перепуганный Птолемей уткнулся личиком в колени служанки.
   Мать поднялась; лазоревый шелк ее платья покрылся багровыми пятнами. Кровь была на груди, на руках, даже на косах.
   – Вниз! Если они взломают дверь, мы подожжем тут все дрова!
   Уходя вслед за другими, я обернулась посмотреть на отцовское тело: может быть, еще шелохнется?
   – Его больше нет, Селена, – промолвил брат сквозь слезы.
   – А вдруг…
   – Его больше нет. И только богам известно, что стало с Антиллом.
   У меня сжалось горло; внезапно в чертоге словно не стало воздуха. Поднявшись по лестнице, мать протянула служанкам по кинжалу.
   – Наблюдайте за окнами, – приказала она. – Если кто-нибудь ворвется сюда – вам известно, что делать.
   Она устремилась вниз, оставляя кровавые следы на ступенях.
   Мы с братьями последовали за ней. Солдаты уже колотили в дверь и по очереди прижимались лицами к решетке.
   – Держитесь у меня за спиной, – велела царица и двинулась вперед.
   Мы трое повиновались, и я невольно впилась ногтями в руку Александра.
   Как только мама появилась перед решеткой, послышался гул голосов. Один из солдат приказал нам сдаваться. Тогда она вздернула подбородок, так что сердоликовые глаза грифа уставились прямо на римлян.
   – Я сдамся, – провозгласила царица через железную решетку, – если Октавиан поклянется, что Египетским царством будет править Цезарион.
   Мы подошли чуть ближе, чтобы расслышать ответ солдата.
   – Ваше величество, этого я не могу обещать. Однако смею заверить, вас ожидает уважительное и мягкое обращение.
   – Не нужна мне ваша мягкость! – выкрикнула она. – Цезарион – сын Юлия Цезаря и законный наследник египетского трона. Птолемеи правили этой страной почти триста лет. А что намерены сделать вы? Установить здесь римское господство? Сжечь Александрийскую библиотеку и творить убийства на улицах величайшего города в мире? Думаете, люди на это согласятся?
   – Ваши люди лезут из кожи вон, чтобы заверить Цезаря Октавиана в своем почтении.
   Мать отшатнулась, точно солдат ударил ее.
   – Он что же, присвоил имя Юлия?
   – Октавиан – его приемный сын и наследник.
   – А Цезарион – дитя по крови! Стало быть, они братья.
   Надо же, мне это никогда не приходило в голову. Я подошла поближе, чтобы взглянуть на солдата через решетку, и вдруг почувствовала на талии чью-то сильную руку. В шею уткнулось холодное лезвие.
   – Мама! – крикнула я.
   Александр хотел броситься на защиту, но тут со второго этажа на нас обрушились римские воины, проникшие через открытое окно. Двое схватили Ираду и Хармион, а третий крепко держал Птолемея за руку.
   Царица вытащила кинжал из ножен у пояса, однако было поздно. Широкоплечий римлянин выкрутил ей запястье, в то время как его товарищ отпер тяжелую дверь.
   – Пустите меня!
   В голосе матери прозвучало столь грозное предупреждение, что, хотя вражеские солдаты и не обязаны были подчиняться, мужчина поспешил убрать руку, как только отнял оружие.
   А ведь мог бы легко сломать ей предплечье, если бы захотел. Могучим телосложением он походил на отца, и я задалась вопросом: может быть, это и есть Октавиан?
   – Доставить их во дворец, – резко бросил римлянин. – Цезарь желает поговорить с ней, прежде чем обратиться к жителям Александрии.
   Мама вскинула голову.
   – А вы кто?
   – Агриппа. Бывший римский консул и главнокомандующий морскими силами Цезаря.
   Мы с Александром переглянулись стоя в разных углах чертога. Агриппа – тот самый, кто победил отца при Акции. Тайная причина каждой военной победы Октавиана. Человек, которого папа боялся сильнее всех. По рассказам отца, ему шел тридцать первый – тридцать второй год, но круглое и гладкое лицо выглядело гораздо моложе.
   – Агриппа, – с нежностью произнесла царица, словно лаская шелк. Она говорила на латыни и почему-то с акцентом, хотя умела бегло изъясняться на восьми разных языках. – Видишь эти сокровища? – Мать показала на пол, устланный шкурами леопардов и почти до отказа заставленный тяжелыми коваными сундуками из золота и серебра. – Все это может сделаться твоим. Зачем отдавать добычу Октавиану, когда ты единственный победитель Антония?
   Агриппа прищурился.
   – Предлагаешь мне обмануть Цезаря? С тобой?
   – Я только говорю, что народ принял бы тебя как нового фараона. Конец войне. Конец кровопролитию. Мы стали бы править, как Исида и Геркулес.
   Мужчина, державший меня, усмехнулся, и мамин взгляд метнулся к нему.
   – Предлагать Агриппе предательство, – промолвил воин, – то же самое, что уговаривать море не видеться с берегами.
   Тот, о ком зашла речь, крепко сжал рукоять меча.
   – Она в отчаянии; сама не ведает, что несет. Стереги сокровища, Юба, и…
   – Юба, – произнесла царица со всем отвращением, на какое только была способна. – Я тебя знаю.
   Она шагнула вперед, и воин разжал руки. Все равно я уже не могла убежать, ведь мавзолей оцепили солдаты Октавиана. Прижавшись друг к другу, мы с Александром смотрели, как мама надвигается на мужчину с длинными – длиннее, чем у любого из римлян, – черными волосами.
   – Твоя мать была гречанкой, отец проиграл сражение Юлию Цезарю, и вот, посмотри на себя, – проговорила царица, презрительно глядя на кожаную кирасу и обоюдоострый клинок. – Настоящий римлянин. Как бы они тобой гордились!
   Юба стиснул челюсти.
   – На твоем месте я бы поберег красноречие для встречи с Октавианом.
   – Что же он сам не явился? Где этот могущественный победитель цариц?
   – Должно быть, осматривает свой новый дворец, – ответил Юба.
   Его слова застали маму врасплох. Внезапно лишившись уверенности, она обратилась к Агриппе:
   – Не вздумай вести меня к нему.
   – Другого выбора нет.
   – А как же мой муж?
   Царица подняла взгляд туда, где лежало залитое солнечными лучами отцовское тело.
   Главнокомандующий поморщился: Рим до сих пор не желал признавать законность их брака.
   – Его похоронят с почестями, как подобает консулу.
   – Здесь? В моем мавзолее?
   Агриппа кивнул.
   – Да, если пожелаете.
   – А дети?
   – Отправятся с вами.
   – Да, но… что насчет Цезариона?
   Я заметила быстрые взгляды, которыми он обменялся с Юбой, и в груди что-то болезненно сжалось.
   – Об этом вам лучше спросить у Цезаря.

Глава вторая

   Мы стали заложниками в собственном дворце. Залы, еще недавно звеневшие от раскатистого отцовского смеха, теперь оглашались отрывистыми хриплыми выкриками. Из внутренних дворов не доносилась оживленная болтовня служанок. Конец веселым ужинам на озаренной свечами барке. Никогда больше мне не сидеть на коленях отца, слушая рассказы о триумфальном шествии по Эфесу. Мы с братьями теснее прижались друг к другу на мамином ложе.
   – Почему он медлит? – Она все ходила туда и сюда, пока у меня не закружилась голова. – Я хочу знать, что творится снаружи!
   Ирада и Хармион умоляли ее присесть. В своих простых белоснежных туниках они напомнили мне гусынь. Гусынь, которые даже не знают, что их обрекли на заклание. А иначе зачем Октавиану выставлять стражу?
   – Он убьет нас, – шепнула я. – Мы никогда не выйдем на свободу.
   Раздался стук в дверь, и мама застыла на месте. Потом пересекла комнату, чтобы отворить дверь. На пороге возникли трое мужчин.
   – Что? Где он? – воскликнула царица.
   Александр, спустившись с ложа, показал пальцем на человека, стоявшего между Юбой и Агриппой:
   – Вот он!
   Мать отступила на шаг. Светловолосый сероглазый мужчина был в самой обычной toga virilis. В сандалиях на очень толстой подошве он казался чуть выше ростом, однако даже это не придавало ему ни малейшего сходства с нашим отцом. Щуплый, худой, невзрачный, как одна из бесчисленных белых ракушек на берегу. Но кто еще посмел бы надеть кольцо с печаткой Юлия Цезаря?
   – Так ты и есть Октавиан? – заговорила царица по-гречески, на языке деловой переписки Египта.
   – Ты что же, не знаешь латыни? – вмешался Юба.
   – Конечно, пожалуйста, – улыбнулась мама. – Если ему так будет угодно.
   Я-то прекрасно поняла, что у нее на уме. Александрия владела величайшей библиотекой в мире, и вот это сокровище перешло в руки человека, который даже не изъясняется по-гречески.
   – Так ты и есть Октавиан? – повторила она на латыни.
   Низкорослый мужчина выступил вперед.
   – Да, это я. А ты, должно быть, царица Клеопатра?
   – Тебе лучше знать, – ответила мама, присаживаясь. – Я все еще царица?
   Юба улыбнулся, но его властелин только сжал губы.
   – Пока – да. Можно мне сесть?
   Мать указала на длинную синюю кушетку, откуда немедленно встали Хармион с Ирадой и перебрались к нам на кровать. Октавиан даже взглядом не повел в их сторону. Он пристально смотрел на царицу – так, словно в любое мгновение она могла отрастить себе крылья и улететь. Итак, самозваный Цезарь уселся, а его спутники продолжали стоять.
   – Говорят, будто бы ты пыталась совратить моего полководца?
   Мама пронзила Агриппу злобным взглядом, однако возражать не стала.
   – Можешь не удивляться. Было время, когда твои чары обворожили моего дядю. И Марка Антония. Агриппа – человек из другого теста.
   Все в комнате посмотрели на него, и суровый муж, облеченный царственной властью, не выдержав, потупился.
   – На свете не сыщется более скромного и верного человека, чем он, – продолжал Октавиан. – Агриппа на предательство не способен. И Юба тоже. Полагаю, тебе известно: его отец был царем Нумидии. Потом, проиграв битву Юлию Цезарю, он отдал своего младшего сына Риму, а сам покончил с жизнью.
   Мать выпрямилась.
   – Это твой способ сказать мне, что я потеряю престол?
   Октавиан промолчал.
   – А как же Цезарион?
   – Боюсь, твой сын тоже не сможет занять место на троне.
   Мама слегка побледнела.
   – Почему?
   – Потому что Цезарион убит. И Антилл тоже.
   Царица впилась пальцами в подлокотники кресла, а я зажала рот ладонью.
   – Впрочем, – прибавил Октавиан, – я позволю похоронить их рядом с Марком Антонием внутри вашего мавзолея.
   – Цезарион! – закричала мама, и победитель отвел глаза. – Только не он, нет!
   Ее гордость. Ее любимец. В голосе матери слышались неизбывная мука, и ужас, и боль предательства. Вот когда я отчетливо поняла: evocatio все-таки принес плоды. Боги оставили нас, обратившись к Риму. Спрятав лицо в ладони, я зарыдала, а наша мама от горя стала рвать на себе одежду.
   – Угомоните ее! – угрожающе рявкнул Октавиан.
   Агриппа протянул руки. Царица исступленно замотала головой.
   – Это же был твой брат! – выкрикнула она. – Потомок Юлия Цезаря. Понимаешь, что ты наделал? Прикончил брата!
   – А ты – сестру, – напомнил Октавиан. И даже не шелохнулся, когда мама в ярости вскочила на ноги. – Через три дня вы с детьми отплываете вместе со мною в Рим, где примете участие в триумфальном шествии.
   – Я не позволю выставлять себя напоказ перед римлянами!
   Переглянувшись с Юбой, Октавиан поднялся.
   – Куда ты направился? – воскликнула мать.
   – В усыпальницу Александра Македонского, величайшего в мире завоевателя, – бросил Октавиан у самой двери. – А потом – в гимнасий: пора обратиться к своему народу. – Его стальные глаза вдруг задержались на мне. – Может быть, дети пойдут со мной?
   Я бросилась к матери и, пав на колени, припала к любимым ногам.
   – Не отсылай нас с ним, пожалуйста, мама, не надо!
   Ее колотила дрожь. Царица даже не опустила глаз: она смотрела только на Октавиана. Казалось, они безмолвно сказали что-то друг другу, и мама кивнула:
   – Да. Забирай детей.
   – Нет, не пойду! – разрыдалась я.
   – Давай, – потянулся ко мне Юба.
   Я вырвала руку и закричала:
   – Не заставляй нас уходить! Прошу тебя!
   Птолемей заплакал, и Александр присоединился к моим горячим мольбам.
   Царица всплеснула руками:
   – Прочь! Ирада, Хармион, уведите их отсюда!
   Я не понимала, что происходит. Хармион подтолкнула нас к двери, где мать обняла Александра, после чего притронулась к моему жемчужному ожерелью, нежно погладила волосы, руки, щеки.
   – Мама! – не унималась я.
   – Ш-ш-ш.
   Она приложила палец к моим губам, а затем посадила Птолемея к себе на колени, чтобы зарыться лицом в его мягкие кудри.
   Октавиан терпеливо ждал, и мне это показалось странным.
   – Слушайте все, что скажет вам Цезарь, – произнесла мама. – Делайте все, что вам скажут, ты понимаешь, Селена? Александр, будь осторожен. И позаботься о них.
   С этими словами царица поднялась, и прежде, чем на ее лице отразились какие-либо чувства, Хармион захлопнула дверь, оставив нас наедине с врагами.
   – Держитесь рядом и молчите, – предупредил Агриппа. – Сначала идем в усыпальницу Александра, потом – в гимнасий.
   Мы с братьями шли, взявшись за руки, и с трудом узнавали собственный дворец. Римляне кишели повсюду, выискивая сокровища для казны Октавиана. Резные кедровые кресла, некогда украшавшие главные залы, бесследно пропали. На наших глазах исчезало все, имевшее хоть какую-то ценность: крытые шелком кушетки, подушки, вазы черного дерева на длинных серебряных треногах.
   – Откуда он может знать, – шепотом обратилась я к Александру по-гречески, – что солдаты не разворовывают вещи для себя?
   – Они не настолько глупы, – ответил Юба на безупречном греческом языке.
   Брат предостерегающе посмотрел на меня.
   Тут Октавиану впервые пришло на ум заметить нас.
   – А что, близнецы довольно красивы, правда? Кажется, они пошли больше в мать, чем в отца. Ты – Александр Гелиос?
   – Да, или просто Александр, ваше величество, – кивнул брат.
   – Это не царь, – поправил Юба. – У нас его называют Цезарем.
   Александр покраснел, а меня затошнило при мысли о том, что он разговаривает с убийцей наших братьев.
   – Да, Цезарь.
   – Ну а твоя сестра?
   – Клеопатра Селена. Обычно просто Селена.
   – Луна и солнце, – усмехнулся Юба. – Как интересно.
   – А мальчик? – спросил Агриппа.
   – Птолемей, – пояснил Александр.
   Октавиан скрипнул зубами.
   – Этот больше напоминает отца.
   Я крепче сжала руку братишки. Уже в переднем внутреннем дворе Агриппа вновь повернулся к нам:
   – Не вздумайте открывать рот, пока к вам не обратятся, ясно?
   Мы трое кивнули.
   – Тогда приготовьтесь, – предупредил он, распахивая дворцовые двери.
   На город спустился вечер, и впереди мерцали тысячи факелов. Казалось, сегодня все горожане от мала до велика высыпали на улицы, чтобы прийти к гимнасию. Охранники у ворот приветствовали Октавиана, выбросив правую руку вперед ладонью вниз.
   – Тут ни верхом, ни на колеснице не проехать, – заметил Юба, разглядывая толпу.
   Октавиан посмотрел на Канопскую дорогу.
   – Значит, пойдем пешком.
   Юба напрягся и проверил, на месте ли меч и кинжал у бедра. Нумидиец оказался моложе, чем я сначала предположила; похоже, ему не исполнилось и двадцати, однако сам Октавиан доверил этому человеку свою жизнь. И возможно, сделал ошибку. Вдруг еще до отплытия в Рим кто-нибудь из верных людей отца прикончит ненавистного завоевателя.
   Мы подождали, пока соберется небольшая свита (несколько египтян и греков, но в основном солдаты, изъяснявшиеся на латыни с ужасным акцентом), и тронулись в путь от дворца к усыпальнице. Любой высокий сановник, побывавший в Александрии, наведывался почтить останки нашего великого предка, и Октавиан не стал исключением.
   Мне очень хотелось поговорить с Александром, однако Агриппа строго велел молчать, и, чтобы не плакать о погибшем отце, о Цезарионе или Антилле, я внимательно смотрела по сторонам. Доведется ли нам еще когда-нибудь увидеть улицы Александрии? В горле словно застрял комок, и я мучительно сглотнула. По левую руку остался великий амфитеатр. Как часто мы здесь бывали вместе с папой. Царская ложа располагалась на такой высоте, что из нее открывался вид на остров Антиродос. Дальше стоял Мусейон. Сюда мать послала отца заниматься греческим языком под началом лучших преподавателей, чтобы сделать из него культурного человека. Мы с Александром учились в этих стенах с семилетнего возраста, расхаживая по мраморным залам в обществе образованных мужей, чьи бороды терялись в складках развевающихся гиматиев. К северу от Мусейона высились колонны Библиотеки. Там, на длинных полках из кедра, нашли пристанище полмиллиона свитков; ученые со всего мира приезжали, чтобы приобщиться к собранным в них знаниям. Сегодня в колонных залах царила тьма, и даже веселые огоньки, всегда озарявшие портики изнутри, кто-то успел задуть. Читатели оставили свои занятия и торопились к гимнасию, чтобы своими ушами услышать, какая судьба ожидает Египет. Я безмолвно сморгнула слезы с ресниц.
   У тяжелых ворот усыпальницы Александра Великого нас встречал знакомый ученый-грек (мы часто виделись во дворце) с ключом в руках. Когда створки распахнулись, Агриппа шепнул:
   Октавиан отступил на шаг, и меня охватила гордость. Я, наверное, дюжину раз рисовала великолепную Сому, и Александр никак не мог понять почему. Его совершенно не впечатляли ни сияющий мраморный купол, ни прекрасные линии массивных колон, уходивших стройными рядами в ночь, подобно белым солдатам.
   – Когда это возвели? – спросил Октавиан.
   При этом он обратился не к Александру и не ко мне, а посмотрел на Юбу.
   – Триста лет назад, – отвечал тот. – Говорят, будто саркофаг высечен из хрусталя и будто покойный поныне одет в золотую кирасу.
   Теперь уже Октавиан повернулся к нам:
   – Это правда?
   Я промолчала. Брат утвердительно кивнул:
   – Да.
   – А тело? – продолжал допытываться у Юбы Октавиан. – Как оно попало сюда из Македонии?
   – Украдено сводным братом, Птолемеем.
   Мы миновали тяжелые бронзовые двери. Пустой коридор наполняли струйки лавандового дыма, курившегося над кованой треногой. Мы впустили ночной сквозняк, и огонь от пылающих факелов, закрепленных на стенах железными скобами, затрепетал на ветру. Жрецы продолжали заниматься своими обязанностями. Перед нами явился старец в золотых одеяниях.
   – За мной, – сказал он, и стало ясно: нас тут ожидали.
   Мы долго шагали за ним по запутанным коридорам, и даже солдаты, болтавшие всю дорогу, точно трещотки, не умолкая даже затем, чтобы набрать в грудь воздуха, теперь не издавали ни звука и восторженно рассматривали при тусклом сиянии жреческого светильника изображенные на стенах деяния Александра Македонского. Я столько раз копировала эти мозаики в свой альбом, что помнила их наизусть. Вот юный царь со своими женами, Роксаной и Статирой. А вот он возлег с Гефестионом – военачальником, которого полюбил сильнее прочих. На последних мозаиках Александр Македонский покорял Анатолию, Финикию, Египет и обширное Месопотамское царство. Октавиан прикоснулся к рисованным локонам великого полководца.
   – Он и вправду был белокурым?
   Жрец нахмурился: видно, впервые слышал подобный вопрос.
   – Цезарь, его изобразили точно таким, как при жизни.
   Октавиан издал самодовольный смешок, и я наконец поняла, для чего мы здесь. Между его лицом и портретом на стене трудно было не заметить определенного сходства. Чистая кожа, маленький рот, прямая линия носа, светлые глаза… Значит, Октавиан вообразил себя наследником Александра, новым завоевателем не только Египта, но и целого мира. И разве покойный дядя, Гай Юлий Цезарь, не положил начало его победоносным походам?
   Перед нами возникла лестница, уходящая в глубокую темноту, и Птолемей жалобно всхлипнул.
   – Потерпи, несколько ступенек – и все, – прошептала я.
   И, увидев, что он собирается спорить, прижала палец к губам.
   Старец пошел вперед, указывая дорогу. Мертвую тишину нарушали только шорох наших шагов и еле слышное потрескивание факелов. Юба спустился последним. Когда за нами захлопнулась дверь, младший брат испуганно вскрикнул.
   – Только не здесь! – рассерженно прошипел Александр, зажав ему рот ладонью. – Нечего тут бояться.
   Впрочем, никто и не думал обращать внимание на Птолемея. Взоры мужчин приковало к себе хрустальное ложе величайшего в мире царя. В сумеречном чертоге стоял насыщенный запах корицы, мирры и кассии.
   Неуверенными шагами Октавиан приблизился к саркофагу, и жрец поднял крышку, чтобы все могли увидеть героя таким, каким он был когда-то. Послышались восхищенные вздохи. Даже маленький Птолемей потянулся вперед.
   – Всего лишь тридцать два года, – проговорил Октавиан, уставившись на царственный лик, овеянный трехсотлетним покоем, и необычайно крупные розовые ладони, сложенные поверх кирасы на могучей груди.
   А потом подозвал Агриппу и Юбу, чтобы те встали рядом. Хотя его волосы действительно были очень близкого золотого оттенка, широкоплечий нумидиец с его внушительным ростом оказался более всех похожим на Александра. При скудном факельном свете я пригляделась к чужеземному принцу. От подкованных сапожными гвоздями сандалий и до ярко-красной накидки это был настоящий римлянин, только длинные черные волосы выдавали его происхождение.
   – Агриппа, корону! – приказал Октавиан.
   Тот поспешил извлечь из складок плаща тонкую золотую диадему в виде переплетенных листьев.
   Октавиан бережно возложил ее на чело Александра Македонского, а когда выпрямлялся, внезапно заметил перстень на пальце покойного. Склонившись ниже, он рассмотрел выгравированный профиль великого героя и тут же провозгласил:
   – Этот перстень станет символом Римской империи.
   – Но, Цезарь, он принадлежит…
   Агриппа развернулся, и возражения умерли на устах жреца, не успев сорваться.
   Октавиан поднял жесткую руку Александра Македонского и потянул украшение на себя. От напряжения локоть неловко дернулся назад, послышался тошнотворный хруст…
   – Его нос! – ахнул жрец.
   Октавиан в самом деле сломал переносицу величайшему из царей.
   Все в ужасе замолчали. Наконец низкорослый римлянин воскликнул:
   – Что это значит? – и огляделся вокруг. – Может, послать за авгурами?
   – Не стоит, – ответил Юба.
   – Но это хорошее знамение или дурное? Какой в нем смысл?
   – Такой, что в истории наступит переломный день, когда вы затмите завоевания Александра и сами овладеете миром.
   В глубине темных глаз мне почудился насмешливый блеск, однако Агриппа серьезно кивнул:
   – Я согласен.
   Октавиан по-прежнему не шевелился; его рука так и застыла над телом.
   – Это может быть только добрый знак, – повторил Агриппа.
   – Да… Да, знамение свыше, – кивнул Октавиан. И неожиданно прибавил: – Видно, я стану преемником Александра Македонского.
   Жрец робко спросил, не желает ли столь высокий гость осмотреть и прочие усыпальницы, но тот находился под слишком сильным впечатлением от свалившегося на его голову пророчества и бросил в ответ:
   – Я пришел сюда повидать царя, а не целую череду покойников.
   У двери я обернулась на покалеченное лицо великого человека, которому Птолемеи были обязаны трехсотлетним господством, и задумалась: не уготована ли столь же плачевная судьба всему Египту?

   Несмотря на то что Юба с Агриппой объявили сломанный нос покойника доброй приметой, по дороге к выходу из усыпальницы свита Октавиана подавленно молчала. Зато рев толпы на улицах (тут были и горожане, и воины, и заморские купцы, и даже рабы) мог бы заставить богов заткнуть уши. Солдаты сгоняли всех жителей Александрии в назначенное место.
   – Что дальше? – разволновался Птолемей.
   – Пойдем в гимнасий, – ответил ему Александр.
   – Туда, где папа дал мне корону?
   Юба поднял брови. Хотя малышу в то время было всего лишь два года – возраст, от которого остается не слишком много ярких картин, – он ясно помнил тот вечер, когда отец воссел рядом с матерью на золотом престоле и провозгласил Цезариона не просто своим наследником, но и преемником Юлия Цезаря. Тогда же он, наперекор воле Рима, объявил о браке с мамой. Александру были пожалованы Армения, Мидия и еще не завоеванная Парфия. Мне достались Киренаика и остров Крит, а Птолемей стал царем всех Сирийских земель. Несмотря на то что правители нашей династии носили простые матерчатые диадемы, расшитые крошечными жемчужинами, отец преподнес нам золотые короны с рубинами, и этот щедрый подарок навсегда отложился в памяти малыша. Вот только теперь люди Октавиана переплавляли золото в уплату воинам-победителям, а наше наследие обратилось в прах.
   Губы Александра изогнулись уголками вниз, и я поняла: он тоже борется со слезами.
   – Да, это там, где отец провозгласил тебя царем.
   При виде гимнасия солдаты, сопровождавшие нас, обменялись изумленными возгласами. Окруженное тенистыми рощицами здание протянулось более чем на два стадия[3] в длину; его портики были тщательно выбелены гипсом, из-за чего мерцали даже при лунном свете. Однако Октавиа-ну было не до красот местного зодчества.
   – Повторим еще раз все, что я написал, – велел он.
   Агриппа торопливо развернул свиток, дотоле спрятанный в складках его плаща, и проговорил:
   – Сначала – о самом городе.
   – А потом?
   – О том, сколько жителей Александрии станут римскими рабами.
   Октавиан резко мотнул головой:
   – Ни одного.
   Агриппа нахмурился.
   – Твой дядя привез из Галлии сто пятьдесят тысяч мужчин…
   – И что получил взамен? – пренебрежительно перебил его Юба. – Спартака. Восстание рабов, не оценивших блага, дарованные Римом.
   – Верно. В мавзолее царицы достанет золота рассчитаться с каждым солдатом, сражавшимся за меня. На этот раз мы не станем платить рабами.
   – А если солдаты потребуют женщин?
   – Пусть покупают блудниц.
   У самых ступеней гимнасия, где воины с тяжелыми щитами наперевес отсекли нас от народа живой стеной, я вдруг остановилась, не в силах двинуться с места.
   – Что с тобой? – зашипел Александр.
   Я была слишком напугана. Мне представилось, что случится, если Октавиану придет на ум поджечь это здание. Начнется столпотворение; мужчины устремятся на воздух, давя ногами упавших женщин и детей, а входы и выходы окажутся перекрыты римскими солдатами. Двери будут заперты точно так же, как в мавзолее матери. Я замерла у подножия длинной лестницы, и Агриппа шагнул ко мне.
   – Не надо бояться. Если бы Цезарь желал вашей смерти, вас уже не было бы в живых.
   «Ну конечно, – сообразила я. – Мы ведь нужны ему для триумфа». И пошла вслед за ярко-красной накидкой.
   Внутри гимнасия при виде Октавиана тысячи горожан безмолвно рухнули на колени.
   – Теперь понимаю, – саркастически заметил он, – чем Антония так привлекал Египет.
   – Ты фараон, – вставил один из солдат. – Прикажи, и эти люди станут голыми танцевать на улицах.
   – Я думал, они здесь и так это делают, – ухмыльнулся Юба, и на лице Октавиана впервые мелькнула улыбка.
   Поднимаясь на высокий помост, я пыталась угадать, одинаково ли плохо нам с Александром в эту минуту. Отец рассказывал, как после битвы при Филиппах Октавиан велел перебить всех пленников до единого. Двое из них, отец и сын, взмолились о пощаде, но победитель велел оставить жизнь лишь одному из них: пусть, мол, сыграют в морру[4]. Старик отказался, сам попросил о казни. Девятнадцатилетний Октавиан лично расправился с ним, а когда оставшийся в живых сын захотел покончить с собой – насмешливо предложил ему свой клинок. Даже наш отец, не чуравшийся поля битвы, видел в его притязаниях на престол Цезаря одну лишь бессердечную одержимость.
   Едва мы взошли на помост, как Октавиан воздел кверху руки (под его тогой блеснула незамысловатая кольчуга, и я снова подумала: может, найдется еще отважный александриец, готовый пожертвовать жизнью, лишь бы освободить Египет от ига захватчика) и произнес:
   – Можете встать.
   Озаренный факелами гимнасий наполнился гулом; тысячи тел одновременно распрямились. По всему периметру, возле каждого из окон и тяжелой кедровой двери рядами по семеро стояли солдаты – на случай бунта. Но люди просто поднялись молча, и стоило Октавиану заговорить, как они затаили дыхание, ожидая собственной участи. Когда он заявил, что на этот раз обойдется без порабощения, что город не понесет на себе вину правителей и что воины противника будут помилованы, то и тогда ни единый звук не нарушил мертвой тишины.
   – Ибо Египет принадлежит не Риму, но лично мне, избранному потомку Птолемеев, – провозгласил победитель. – А я всегда защищаю свое.
   Женщины в тревоге прижали к себе детей, смущенно поглядывая на мужчин, стоявших рядом. О жестокости Октавиана в Египте слагали легенды.
   Наконец подал голос великий жрец Исиды и Сераписа:
   – Он даже пощадил младших детей нашей царицы. Ура Октавиану Милосердному, царю над царями!
   – Октавиан Милосердный! – подхватила толпа.
   Потом кто-то бросил клич:
   – Цезарь!
   И стены гимнасия задрожали от согласного рева.
   – Что они делают?! – прокричала я брату по-парфянски (уж этот-то язык Юба точно не мог понимать). – Зачем так орут его имя? Это захватчик!
   – Теперь уже – освободитель, – с горечью произнес Александр.
   – Но как же отец? – У меня защипало в глазах. – Цезарион и Антилл… Неужели никто не знает?
   – Знают, наверное. Но сейчас они больше думают о себе.
   Октавиан опять воздел руки, и вопли сразу оборвались. Агриппа выступил вперед и объявил о том, что роскошные виллы вокруг Сомы переходят отныне в собственность Рима.
   – Статуи Клеопатры и Марка Антония уже были щедро выкуплены за две тысячи талантов. Любой из вас, кто пожелает сохранить какое-либо произведение искусства, а то и собственное поместье, пусть держит наготове сундуки с золотом.
   – Вот это алчность! – сердито шепнула я. – Он заставит их оплатить даже булыжники под ногами.
   – Зато Александрия останется невредимой. Мусейон, Библиотека…
   – Ради кого? Ради чего? Эти римляне даже не говорят по-гречески!
   Человеческая масса у наших ног ликовала. Даже те, кому предстояло внести в казну Цезаря две трети стоимости своих поместий, чтобы сохранить за собой то, что и так принадлежало им по праву.
   Октавиан спустился с помоста, и жители Александрии, расступившись, незамедлительно расчистили перед ним дорогу.
   – За мной! – грубо бросил Агриппа.
   А мне еще раз подумалось: может, настало время? Может, сейчас кто-нибудь рискнет напасть на Октавиана? Отец не задумываясь отдал бы жизнь за такую попытку. Но мы беспрепятственно шли вперед среди полной тишины; перепуганные люди боялись даже пошевелиться. Заплакал чей-то младенец, и тут же в толпе кто-то крикнул:
   – Да здравствует Цезарь!
   Когда мы ступили на улицу, накидка Октавиана громко захлопала на ветру; захватчик был жив и здоров. Никто не пожертвовал жизнью во имя нашей мамы. При этой мысли к горлу подкатила горькая желчь. На обратном пути ко дворцу я так ослабела, что почти не держала Птолемея за руку.
   Низкорослый Октавиан шагал по улицам города с уверенностью, не страшась и не огибая темных закоулков. Правда, его окружали сорок солдат, чьи доспехи блестели даже под лунным светом.
   – Я ничего не забыл?
   – Нет, – заверил его Агриппа. – Это вы правильно решили – не трогать храмы. Жрецы не станут подстрекать народ к мятежу.
   – А сами горожане?
   – Вас называют царем, – ответил Юба. – Уверен, у них найдутся таланты для выкупа собственных поместий.
   Октавиан улыбнулся, однако при виде дворца почему-то сбавил шаг. Во внутреннем дворе голосила женщина. Она побежала прямо на нас, и сорок солдат поспешили сомкнуть щиты.
   – Цезарь! – кричала она. – Цезарь, произошло ужасное!
   – Евфимия! – воскликнула я, разглядев лицо женщины в просвете между щитами.
   – Царевна, скорее! Ваша мать умирает!
   Агриппа с Октавианом переглянулись. Солдаты не тронули нас, когда мы с Александром и Птолемеем бросились во дворец. Не помню, устремился ли кто-нибудь следом, были мы в одиночестве или же в окружении сотен людей, когда прибежали к открытым дверям материнской спальни.
   – Уйдите прочь! – приказал Александр слугам. – Прочь!
   На нас обрушилась невыносимая тишина. Мать, облаченная в пурпурное платье, покоилась на ложе посередине чертога; свечи бросали яркие отблески на ее гладкую кожу. Ирада и Хармион лежали на полу, головами на шелковых подушках, будто ненароком заснули.
   – Мама?
   Я через силу пошла вперед.
   Она даже не шелохнулась в ответ.
   – Мама!
   Мы с Александром бросились к ней. Тут к дверям подоспели Октавиан, Агриппа и Юба.
   – Мама! – взмолилась я.
   И тряхнула ее за плечи. Бережно уложенный на челе золотой венец приглушенно стукнул о пол. Хармион тоже не двигалась. Я взяла ее за руки, однако покрытые морщинами пальцы, когда-то учившие меня рисовать, были уже холодны. У локтя темнели две крохотные колотые ранки.
   – Это была змея, Александр! – ахнула я.
   И только теперь, обернувшись, заметила у двери Октавиана с его приспешниками.
   Юба устремился ко мне, послушал, не бьется ли мамино сердце, проверил биение пульса у Ирады и Хармион и торопливо выдохнул:
   – Змея? С чего ты взяла?
   – Посмотрите на руки!
   Юба вскочил.
   – Здесь кобры, – сказал он Октавиану и приказал солдатам: – Комнату опечатать. А вы, Селена, Александр, Птолемей…
   – Нет! – Я прижалась к матери. – Лекарь может отсосать яд.
   Нумидиец покачал головой.
   – Ее уже не спасти.
   – Откуда вы знаете?! – прокричала я, и он вопросительно посмотрел на Октавиана.
   – Послать за лекарем! – отрывисто бросил тот.
   Седовласый солдат, стоявший рядом, не тронулся с места.
   – Цезарь, – зашептал он, – вы получили то, чего добивались. Она мертва. Через десять месяцев мы вернемся в Рим…
   – Молчать! Найдите лекаря и доставьте сюда сейчас же!
   Юба взял за руку моего брата, зная, что с ним будет меньше хлопот, и строго сказал:
   – Оставайтесь у двери. В комнате ползает по меньшей мере одна змея. Всем выйти наружу и не входить.
   Мы стали ждать на пороге. Осунувшийся, побледневший Александр застыл на месте, напоминая одну из мраморных статуй, которые так любила царица.
   – Он солгал, – прошептала я по-парфянски. – Никакого триумфального шествия через три дня не будет. Он просто хотел, чтобы мама наложила на себя руки.
   Тут появился лекарь и занялся своим делом при свете лампы, бросавшей отблески на его черную кожу. Не издавая ни звука, с бешено колотящимися сердцами мы с Александром следили за ним. Отыскав на маминой руке багровые ранки, он сделал тонкий надрез чуть выше укушенного места. Затем припал губами к коже царицы и попытался вобрать в себя яд, проникший в тело. Казалось, минула вечность. Наконец лекарь выпрямился и утер окровавленный рот. По его лицу было ясно, что мы осиротели.
   Александр тихо спросил:
   – Маму ведь похоронят в мавзолее?
   Подбородок Октавиана вздернулся.
   – Разумеется, как царицу Египта.
   Я не услышала в его голосе ни раскаяния, ни даже удивления.
   – А что, детей в самом деле оставим в живых? – осведомился Агриппа.
   Октавиан смерил меня оценивающим взглядом, точно сокровища матери в мавзолее.
   – Девушка хороша. Через пару лет, когда понадобится утихомирить одного из сенаторов, она как раз войдет в нужный возраст, чтобы составить чье-нибудь счастье. Мальчишкам еще не исполнилось и пятнадцати. Не будем их трогать – и люди сочтут меня милосердным.
   – А когда же в Рим? – пожелал знать Юба.
   – Отплывем туда через несколько месяцев, как только уладим все дела.

Глава третья
Александрия
1 июля 29 г. до н. э

   В Рим нам предстояло отплыть на судне, принадлежавшем матери, – на огромной таламеге, на палубе которой, среди колоннад, отцу как-то раз удалось потехи ради разыграть конную битву. Теперь по ней сновали римские солдаты, восторженно восклицая при виде каждого пустячка вроде очередной пальмы в горшке, фонтана в гроте, спальни с отделкой из слоновой кости с позолоченными изображениями Исиды, кедрового кресла или богато расшитой кушетки. Хотя вещи уже сносили на корабль, Октавиан отказывался пускаться в путь, не спросив на это воли богов.
   Стоя на пристани, мы с Александром наблюдали, как он взял в руки трепещущую куропатку и, приняв у Юбы насухо вытертый нож, молниеносным движением кисти перерезал птице горло. Кровь просочилась у него между пальцами, обагрила их и закапала на доски палубы. Взгляды всех присутствовавших обратились к авгуру, накрывшему голову плотной льняной тканью.
   – Что это значит? – потребовал ответа Октавиан.
   Авгур поднял руку и покачал головой.
   – Сначала должен образоваться рисунок.
   Юба, стоявший подле меня, улыбнувшись, проговорил по-парфянски:
   – Он полагает, будто какие-то пятна крови поведают нам, не собрались ли боги отправить корабль на дно. Хотя, конечно, если авгур не прав, вряд ли кто-нибудь выживет, чтобы рассказать о его позоре.
   – Откуда ты знаешь парфянский? – шепнул мой брат.
   – Как тайный соглядатай Цезаря среди покоренных народов, я просто обязан был выучить несколько чужих языков. Иначе какой от меня здесь прок, верно?
   При этом слово «несколько» он произнес насмешливым тоном, и внезапно мне стало дурно.
   – Значит, все наши речи ты сразу передавал Цезарю?
   – С какой стати? В ваших беседах не было ничего примечательного. Но в Риме, царевна, даже у стен есть уши.
   – Твои уши.
   – Не только.
   Октавиан с интересом следил за нами.
   – Выходит, ты посылаешь людей в темницу, – заметила я. – Или на верную смерть.
   – Исключительно тех, кто решил поднять руку на Цезаря. Вы ведь не собираетесь на него покушаться? – ответил Юба как бы в шутку, но при этом обжег меня совершенно серьезным взглядом.
   – Что происходит? – спросил Агриппа.
   Пристально посмотрев мне в глаза, нумидиец обернулся и с улыбкой ответил:
   – Я просто предупредил детей царицы, что в Риме многое будет иначе. Кажется, они поняли.
   В эту минуту он, без сомнения, говорил обо мне.
   Авгур наконец воздел руки к небу.
   – Ну? Что там? – не сдержался Октавиан.
   – Благоприятные знаки, – провозгласил гадатель, и Цезарь издал громкий вздох облегчения. – Юпитер благословляет ваше морское странствие.
   Агриппа тут же вручил ему кошелек с деньгами. Когда троица вместе с Октавианом удалилась на безопасное расстояние, я, набравшись духа, шепнула брату:
   – Он все слышал.
   – Да ведь мы ничего такого не говорили.
   Зато Юба видел мои глаза. Он понял, что у меня на уме. Октавиан убил Антилла и Цезариона. Вынудил моих отца и мать покончить с собой. Ушли даже Ирада и Хармион. Минуло одиннадцать месяцев, но до сих пор, стоило вспомнить о них, покоящихся в мраморных саркофагах внутри мавзолея, – и в горле будто вставал ком. Спустя семь дней после речи Октавиана в гимнасии по улицам Александрии двинулась погребальная процессия, собравшая столько плакальщиков, что римлянам пришлось бросить все свои силы без остатка на поддержание порядка в городе. И вот – кончено. У нас отобрали все, кроме нескольких сундуков с шелками. Мало того: еще неизвестно, как обойдутся с моими братьями, когда им исполнится по пятнадцать лет. Смерть виделась мне неотвратимым, а то и желанным выходом из положения – по сравнению с тем, что ждало нас в Риме. А если худшего все равно не избежать…
   Тут меня отвлекли крики и свист солдат, пытавшихся перевести коня с берега на дощатую палубу. Бедняга словно прирос к земле. Октавиан что есть силы хлопнул его по крупу. Один из римлян замахнулся бичом, и маленький Птолемей зажмурился.
   – Стойте! – не выдержал Александр. И добавил, приблизившись к римлянам: – Он просто боится воды.
   Послышался смех. Тучный солдат прокричал своему товарищу с бичом:
   – Ну так лупи эту животину, пока не зашевелится.
   – Нет! – рассердился брат. – Так вам его все равно не сдвинуть с места.
   Октавиан скрестил руки на груди.
   – Почему?
   – Ты ведь не станешь слушать одиннадцатилетнего мальчика? – ухмыльнулся толстяк.
   – Не мешало бы, – поспешила вмешаться я. – Мало кто разбирается в лошадях лучше его.
   – Так почему нам не сдвинуть коня? – повторил Октавиан.
   Волосы Александра блестели от соленых брызг. На ярком солнце кожа его казалась бронзовой. Кое-кто из римлян поглядывал на юного красавца с вожделением.
   – Потому что это не вожак. Отец специально воспитывал вожака. Если он пойдет и другие это увидят, то с остальными не будет хлопот.
   Агриппа окинул взором табун, беспокойно топтавшийся на берегу.
   – Кто из них вожак?
   Брат указал на крупного гнедого жеребца.
   – Гераклий.
   – Отлично, – бросил Октавиан, смерив Александра коротким взглядом. – Веди его на борт.
   Брат уверенным шагом двинулся к лошадям, и смешки солдат поутихли. Увидев его, конь по привычке потянулся обнюхать протянутую ладонь, с которой так часто брал угощение. Александр зашептал ему что-то на ухо, поглаживая широкий бок, и незаметно перехватил поводья. А потом не спеша, не переставая шептать, осторожно пошел на корабль. Гераклий послушно последовал за ним.
   – Вот теперь можно вести остальных, – сказал брат.
   Вскоре все лошади до единой были на палубе.
   Октавиан очень пристально посмотрел на Александра и заметил вполголоса:
   – Мне говорили, твой отец был отменным коневодом.
   – Да, – отозвался он, отводя глаза.
   Цезарь кивнул, отвернулся и обратился к Юбе, словно память о нашем папе не стоила слишком долгих разговоров.
   – Надеюсь, мы все забрали из мавзолея?
   – Все до последнего таланта.
   Солдат, у которого было брюхо, прищурился на солнце.
   – А ожерелье девчонки? И диадемы?
   – Нитки с камешками, – фыркнул Юба. – Может, еще одежду с детей снимете?
   – Оставьте им то, что на них надето. Мы отплываем, – провозгласил Октавиан.
   Александр потянулся взять мою руку, но я попятилась.
   – Может, нам больше и не придется увидеть Мусейон… – Или дворец, или храм Исиды и Сераписа. – А я ведь ни разу не рисовала его с моря.
   – Мы вернемся, – печально промолвил брат, глядя поверх воды на мраморный город, построенный нашими предками в течение долгих столетий.
   Под ослепительным солнцем Александрия напоминала белоснежный маяк, зовущий домой величайшие мировые умы и души.
   – Я побуду здесь.
   – Октавиан уже на борту, – предупредил Александр.
   – Кого это беспокоит?
   – Уж тебя-то должно беспокоить, – ответил он, взяв Птолемея за руку, и с горечью человека, который более трезво смотрит на вещи, прибавил: – Ты видела, что было с нами за эти месяцы. Теперь и шагу не ступишь без его воли.
   Я все-таки не спешила покинуть причал и тронулась с места только после того, как за нами явился Агриппа.
   – Дверь закрывать нельзя, – наказал он, когда отвел нас троих в каюту, где мы с Александром обычно и жили во время морских путешествий с мамой. – Запираться – тем более.
   – Даже во время сна? – спросил Александр.
   – Даже тогда. Проголодаетесь – обращайтесь ко мне. Затошнит – выходите к поручням, только не вздумайте беспокоить Цезаря. – Агриппа кивнул за порог, где во внутреннем дворике, полулежа на кушетке, Октавиан склонился над свитком с тростниковым пером в руках. – Он занят с утра до ночи, много пишет, и если ему захочется шума, мы позовем рабыню с арфой.
   Мы с Александром посмотрели на Птолемея. Сможет ли семилетний мальчик хранить молчание целых два месяца кряду? Тем более при открытой двери.
   Опустившись на край кедрового ложа, я посадила братишку к себе на колени.
   – На корабле нельзя шуметь, понимаешь?
   Малыш усердно закивал, так что запрыгали золотые кудри.
   – А мама с нами поедет?
   Я посмотрела на Александра.
   – Нет, мамы не будет, – мягко промолвил он. – Ты что, забыл?
   На лбу Птолемея появились две крохотные морщинки.
   – Она ушла к папе, в Элизиум?
   – Правильно.
   Александр присел на другую кровать, и мы, не сговариваясь, отвернулись друг от друга. Судно уже покидало гавань. Снаружи к Октавиану присоединились Агриппа и Юба. Через открытую дверь мы слышали каждое слово.
   – Наконец-то все позади, – выдохнул Юба, устраиваясь на другой кушетке.
   Цезарь оторвался от свитка.
   – Все еще впереди. Войны кончаются только для мертвых.
   – А может, Платон ошибался и тебе удастся переменить порядок вещей. Скажи, в Риме у нас остались враги?
   Октавиан улыбнулся.
   – Антоний оказал нам большую услугу, избавившись от Цицерона. Сенат получил хороший урок. Сенека и прочие дряхлые развалины приумолкли.
   – На время, – предупредил Агриппа.
   – Да, – с беспокойством ответил Цезарь. – Старики нам сейчас не опасны. Я собираюсь вернуть Сенату прежний вес и влияние. Пускай сынки богатых всадников, как раньше, стремятся попасть туда.
   – Для этого их сначала придется выманить из веселых домов, – сухо заметил Агриппа.
   – Тогда я закрою все эти притоны в Риме! – вспыхнул Октавиан. – Это настоящие рассадники бунта.
   – И полу́чите новый бунт, – возразил Юба. – Юноши ходят туда от скуки, от нечего делать. Верните сенаторам деньги, могущество, и когда все решат, что вы намерены восстановить Республику, молодые люди по собственной воле покинут блудниц. Вот о чем позабыл Юлий Цезарь, вот чего вовсе не знал Антоний.
   Мужчины разом обратили взгляды в нашу сторону. Октавиан поманил Александра пальцем.
   – Я? – уточнил брат.
   Захватчик молча кивнул, и тогда он покорно поднялся с кровати.
   – Что ты делаешь? – разозлилась я.
   – Меня зовут.
   Едва он покинул каюту, как маленький Птолемей воскликнул:
   – Больно!
   Оказывается, я с такой силой прижала его к себе, что чуть не сломала братишке грудную клетку.
   – Расскажи об отце, – промолвил Октавиан.
   Александр посмотрел на меня через плечо, не понимая, в какую игру его втягивают. Затем произнес:
   – Он любил мою мать.
   – И лошадей.
   Брат вскинул подбородок. Его длинный белый хитон захлопал на теплом ветру.
   – Да. Он и меня посадил в седло, как только я научился ходить.
   – Говорили, Антоний устраивал скачки чуть ли не семь дней в неделю. Это правда?
   Александр ухмыльнулся.
   – Правда. Скачки нравились ему больше всего на свете.
   – Больше собственного царства, – добавил Цезарь, и брат болезненно вздрогнул. – Ну а твоя сестра? Отец и ее научил кататься верхом?
   – Нет, – произнес он уже безрадостным тоном. – Она рисует.
   Октавиан нахмурился.
   – Разные здания, храмы, – пояснил мой брат.
   – Покажи мне какой-нибудь из рисунков.
   Александр вернулся в каюту, и я рассерженно замотала головой, прошипев:
   – Никогда! Ты что, не слышал? Он думает, наш отец промотал свое царство.
   – А разве папа любил что-нибудь больше вина и скачек?
   Я вспомнила его предсмертную просьбу – и молча откинулась на подушки.
   – Мне приказали, Селена. Что, если это проверка? Пожалуйста. Покажи ему вид на Александрию. Тот, который ты рисовала из храма Сераписа.
   Птолемей посмотрел на меня большими голубыми глазами, полагая, что я попрошу свой альбом.
   – Селена, – тревожно шепнул Александр. – Они ждут.
   Это была правда. Мужчины следили за нами сквозь листья посаженных в глиняные горшки пальм, но, к счастью, не могли слышать нашей приглушенной перепалки.
   – Ладно, подай альбом.
   Птолемей переполз через всю кровать и бережно, словно редкое сокровище, передал мне рисунки в кожаном переплете, на котором Хармион золотыми чернилами вывела аккуратную надпись. Дочь знаменитого в Египте архитектора, она с юных лет усвоила две науки – умение ценить красоту зданий и восхитительный почерк, без которого зодчему не обойтись. От нее обе эти страсти передались и мне.
   – Скорее! – взмолился брат.
   Я отыскала и развернула неподшитый рисунок, изображавший Александрию с ее дорогами, храмами, дворцами, раскинувшуюся подобно крыльям белой цапли у мыса Лохий. Хармион привила мне любовь к мелким подробностям; внимательный глаз мог различить даже клочья пены у Маяка и застывшие лица мраморных кариатид, окаймлявших Канопскую дорогу.
   Выхватив у меня пергамент, брат поспешил на залитый солнцем внутренний двор. Агриппа взглянул на рисунок, передал его Юбе, тот – Цезарю; все помолчали. Октавиан сдвинул на затылок широкополую соломенную шляпу, чтобы лучше видеть.
   – Это твоя сестра сделала?
   – Да, в девять лет, из храма Сераписа.
   Цезарь провел по рисунку пальцем, и я, даже не заглядывая через плечо, могла сказать, что он видит перед собой. Сначала в глаза бросался четвероугольный Маяк, увенчанный бронзовыми изваяниями морского бога Тритона. Потом, конечно, гигантская статуя Гелиоса, копия колосса Родосского, между ногами которого располагался Гептастадион. Дальше – Мусейон и высокие обелиски, привезенные из Асуана, театр, публичные сады и дюжина храмов, посвященных нашим божествам.
   – У твоей сестры настоящий талант. Можно, я это оставлю себе?
   – Нет! – придушенно вырвалось у меня.
   Мужчины обернулись, и Александр торопливо вставил:
   – Она говорила с братиком. Да, разумеется, можно.
   От возбуждения мои ногти впились в ладони – привычка, также усвоенная от Хармион, – и Птолемей спросил:
   – Что случилось?
   – Брат раздает мои вещи.
   Его личико недоуменно сморщилось.
   – Мы и так раздали все, что было во дворце.
   – Нет, – возразила я, еле сдерживая гнев. – Сокровища у нас отобрали. Теперь Октавиану понадобилось еще и это.
   Когда Александр вернулся, я не могла даже смотреть на него.
   – Что на тебя нашло? – резко прошипел он, убирая пряди волос, выбившихся из-под жемчужной диадемы. – Помни, мы больше не дома.
   – Человек, которому ты сделал подарок, убил твоих родителей!
   – Думаешь, победи наш отец, он пощадил бы кого-нибудь? Даже наследников Октавиана?
   – Нет у него никаких наследников! Только дочь.
   – А если бы были?
   – Прекрасно, мы живы! Пока. Только потому, что Октавиану не хочется волочить по улицам Рима смрадные трупы. Погоди до конца триумфа, – предупредила я. – Антилла прикончили у подножия статуи Цезаря. Цезарион обезглавлен. Как по-твоему, что будет с нами?
   – Цезарь уже сказал. Тебя выдадут замуж.
   – Думаешь, это лучше смерти? Выйти за римлянина?
   – Наш отец тоже был из римлян.
   – Только по крови, а в остальном – настоящий грек. Вспомни, как он одевался, каким богам поклонялся, на каком языке разговаривал…
   – Ну, это не на ратном поле.
   Повернувшись, я заметила искры, вспыхнувшие в светло-карих глазах Александра.
   – Ты не видела его на стадионе, перед состязаниями колесниц. Или перед началом битвы. Отец изъяснялся на одной лишь латыни.
   – Не верю.
   – К чему мне лгать? Даже в греческой тоге он оставался римлянином.
   Я промолчала, и брат покачал головой.
   – Ты очень упряма.
   – Зато ты чересчур доверчив, – с упреком сказала я.
   – А почему бы нет? Все равно нет выбора!
   – Хватит! Хватит! – воскликнул маленький Птолемей, зажав руками уши. – Не надо ругаться!
   Октавиан продолжал работать, но Юба немедленно поднял на нас глаза.
   – Видишь, что натворила? – Брат покосился через плечо. – Агриппа велел нам сидеть тихо.
   – Мы вовсе не ругались, – ласково сказала я Птолемею, откинувшемуся на подушку.
   И только теперь заметила красные пятна на побледневшей коже братика. Я прикоснулась тыльной стороной ладони к его щеке.
   – У него жар.
   Александр пересек каюту и пощупал лоб малыша.
   – Может, ему отдохнуть?
   И хотя следующие несколько дней Птолемей только и делал, что спал, нездоровый румянец так и не сошел с его щек. Мы с Александром пытались развлечь его тихими играми, но вскоре братик ослабел даже для этого.
   – С ним что-то странное, – решила я. – Дело неладно.
   – Обыкновенная лихорадка, – отмахнулся Александр. – Однажды он подхватил такую же в Фивах. Побольше питья и отдыха, все как рукой снимет.
   Мы принесли малышу свежих фруктов и соков. Ожидая его выздоровления, я рисовала нашу таламегу, а Александр углубился в свитки, которые мама лично выбрала для корабельной библиотеки. Мне было слишком больно даже смотреть на них, и всякий раз, когда брат возвращался в каюту с новыми папирусами, я отворачивалась к стене, лишь бы ненароком не вдохнуть источаемый ими слабый запах жасмина.
   На пятое утро плавания Александр тихо спросил, опустив драгоценный свиток на колени:
   – Кого тебе не хватает больше всех?
   Я посмотрела на Птолемея, крепко ли он заснул, и призналась:
   – Хармион. И, само собой, мамы.
   Брат кивнул.
   – А тебе?
   – Петубаста, – ответил он, и я заметила, как на его глаза навернулись слезы при мысли о юном служителе Птаха, нашем египетском наставнике из Мусейона. – И отца, конечно. Видела александрийские статуи, которые плывут с нами в Рим? Октавиан собрал их в библиотеке, а Юба каждую помечает надписью для продажи. Там есть и Петубаст.
   – Что может Юба знать об искусстве Египта? – усмехнулась я.
   – Ну, он писатель. – Трудно сказать, откуда мой брат набрался подобных сведений, но голос его звучал убедительно. – Юба создал уже три труда по истории.
   – К восемнадцати годам? – вырвалось у меня.
   – К девятнадцати.
   – Значит, он писатель и соглядатай.
   Я презирала нумидийца, забывшего предков ради сближения с Октавианом. Однако в тот день, не зная, что бы еще такого нарисовать, решила перебороть неприязнь и – вопреки своему намерению не приближаться к маминой библиотеке – все же взглянуть на сокровища, собранные там.
   Дверь оказалась распахнутой, роскошные панели были залиты светом, струящимся из окон. Сотни краденых статуй выстроились вдоль стен, однако большая часть комнаты пустовала. Шагнув за порог, я услышала шаги человека, спешившего укрыться.
   – Кто здесь?
   При звуках моего голоса из-за маминого стола появился мужчина в одежде простого моряка. В руках он сжимал статуэтку Исиды.
   – А, доброе утро, – ухмыльнулся моряк, приближаясь ко мне. – Хорошенькая. Значит, не врали парни.
   Я повернулась, чтобы убежать, и тут в дверном проеме блеснул клинок, брошенный чьей-то рукой. Тяжелый нож глубоко вонзился в панель рядом с моряком, и тот уронил статуэтку. Я замерла, боясь пошевелиться или даже вздохнуть.
   – Надеюсь, ты собирался это вернуть, – произнес Юба.
   Вор наклонился, трясущимися пальцами подобрал статуэтку и поставил ее на стол, но так неловко, что крошечная рука отломилась. А потом как ошпаренный ринулся к выходу. Юба поймал его за шиворот.
   – Никогда не касайся того, что принадлежит Цезарю, – внушительно сказал он, а когда моряк попытался выдавить что-то в ответ, усилил хватку. – В следующий раз буду целить прямо в горло. – И, оттолкнув напуганного вора, обратил свои черные глаза на меня. – А ты что здесь делаешь?
   – С… свиток, – быстро солгала я. – Хотела… хотела что-нибудь почитать.
   – Ну так ищи, – процедил Юба и направился к столу, где, осмотрев маленькую руку на свету, безжалостно швырнул ее в пустую амфору.
   – Нет! Не выбрасывай!
   Он посмотрел на меня взглядом человека, которому помешали в работе.
   – Это старинная вещь.
   – Благодарю, царевна. К несчастью, римлян мало интересуют разбитые изображения египетских богов. Но раз уж ты увлекаешься искусством, скажи, какие из этих предметов, по-твоему, самые ценные?
   Я уже видела Юбу в ярости и не собиралась испытывать его терпение, поэтому сразу же указала на статую, и он удивленно поднял брови.
   – Тутмос Первый?
   – Как ты узнал?
   Фараон правил более тысячи лет назад, и я была просто поражена.
   – Прочел иероглифы, – бросил нумидиец. – Что еще?
   Я посмотрела на бронзовый бюст Диониса – и поспешила сморгнуть навернувшиеся слезы, пока Юба их не заметил.
   – Можешь поплакать, – жестко произнес он, – это их не вернет. Царства поднимаются и падают по воле богов, а она переменчива.
   – Исида никогда не отворачивалась от Египта! Она еще возвратит меня домой.
   – На твоем месте, царевна, – протянул Юба угрожающим тоном, – я бы думал, где и что говорить.
   Однако мне было не до страха. Я вскинула голову.
   – Все знают, что Юлий Цезарь убил твою мать и брата. Но я никогда не склонюсь перед Римом.
   – Похвальное мужество. – Его губы скривились в язвительной улыбке. – Потолкуем об этом после триумфа.
   Я повернулась к Юбе спиной и пошла прочь. Правда, немного задержалась у входа, разглядев базальтовую статую Петубаста, о которой упоминал Александр. Даже высеченные из камня, его черты были совершенны. Наспех исполненная надпись указывала только дату смерти в шестнадцатилетнем возрасте. Уже протянув к ней руку, я покосилась через плечо, поймала пристальный взгляд нумидийца и передумала, просто вышла из библиотеки.
   Александр нервно мерил каюту шагами.
   – Где ты была? – набросился он на меня.
   – В библиотеке.
   – А я-то везде обыскался.
   Проследив за его расстроенным взглядом, я посмотрела на кровать. У Птолемея был очень болезненный вид. Мальчик лежал на подушках и почти не подавал признаков жизни.
   – Он еще горячее, чем раньше.
   – Надо позвать корабельного лекаря!
   – Лекарь уже приходил…
   Брат ничего не добавил, и у меня что-то сжалось в груди.
   – И что же?
   Ни слова в ответ.
   – Что он сказал?
   Александр покачал головой.
   Я бросилась к малышу и, убрав налипшие пряди с бледного лба, прошептала:
   – Птолемей…
   Кожа и вправду горела сильнее прежнего. Один из синих глаз медленно приоткрылся.
   – Селена…
   Младший брат вложил мне в руку крохотную ладошку. По моим щекам побежали горячие слезы.
   Следующие три дня мы с Александром неусыпно бдели возле его кровати. В то время как Октавиан трапезничал на палубе, нам было не до еды. Когда моряки радостно закричали о добром предзнаменовании, увидев у борта играющих дельфинов, мы даже не вышли полюбоваться. Птолемеев осталось трое. Теперь мы были одни в целом свете.
   Несколько раз на дню заходил Агриппа с подносами, полными фруктов. Когда лекарь велел забыть о надежде, он сам отыскал на судне одного из рабов, изучавшего медицину в родной Македонии.
   – Эти дети нужны будут Цезарю во время триумфа, – сказал Агриппа. – Исцели мальчишку, и получишь от меня сотню талантов.
   Однако даже за такую цену, которая обеспечивала ему свободу, македонец не мог ничего сделать. Разочарованный полководец швырнул ему на колени увесистый мешочек с золотом.
   – Забирай!
   – Но его уже не вылечить, хозяин. Мальчик очень болен.
   – Все равно забирай и вон отсюда!
   Тот поспешил удалиться, пока господин вдруг не передумал, а я закрыла лицо руками.
   – Захлопни дверь, – велел Агриппа. – Октавиана слишком легко заразить. А вас двоих мы переселим в другую каюту.
   Увидев, что мы собираемся возразить, он еще жестче прибавил:
   – Цезарю вы нужны живыми.
   В конце концов, это уже не имело значения. Новую каюту еще только предстояло найти. Тем временем Птолемей застонал. Я держала его за крохотную ладошку, и когда боль становилась нестерпимой, он крепко сжимал ее в кулак и так истово жмурился, словно хотел бы выдавить из глаз целый мир. Мальчик не ел и не пил. К утру его тельце вытянулось и застыло на шелковых простынях.
   – Птолемей, – прошептала я.
   Братик не шелохнулся.
   – Птолемей!
   Александр начал трясти его за плечи.
   – Проснись! Мы почти приплыли. Проснись!
   Даже ложь не заставила малыша открыть глаза. Александр заплакал, а на меня вдруг напало какое-то оцепенение. Может быть, Птолемеи действительно прогневили богов. Может быть, Юба прав и все мы умрем по капризной воле Фортуны.
   Отодвинув налипшие на лоб кудри братишки, я медленно разжала ему пальцы – пусть наконец отдохнут – и прошептала:
   – Мой маленький царевич.
   Тут Александр поднялся с кровати, сжав кулаки.
   – Что мы такого сделали? Почему нас карают боги?
   Я резко шикнула на него:
   – Хоть сейчас не тревожь Птолемея! Достаточно он наслушался при жизни.
   Брат опустился на кровать и спрятал лицо в ладонях.
   – За что?
   Я не знала ответа.
   Когда о случившемся доложили Октавиану, он прислал раба-македонца, чтобы тот похоронил малыша среди волн. Александр отказался подпускать его к ложу.
   – В море бросают одних убийц! – кричал мой брат в ярости.
   – Простите, господин, таков приказ Цезаря.
   – А я говорю: нет! – не унимался он.
   В каюту зашел Агриппа, и македонец покачал головой:
   – Дети не отдают мне тело.
   Полководец посмотрел на Александра.
   – Путешествие будет очень долгим. На корабле не найти благовоний для бальзамирования. Пусть Нептун упокоит вашего брата на своем ложе.
   Раб принялся заворачивать Птолемея в простыни. Я вытянула шею, чтобы в последний раз увидеть золотоволосую головку и губы, так часто дрожавшие от испуга. После Цезариона этот застенчивый мальчик был настоящим любимцем нашей матери.
   Надо было усерднее следить за ним, крутилось у меня в мыслях. Все эти испытания – не для маленького ребенка.
   Мы вышли за македонцем на свежий утренний воздух и, миновав царский двор, очутились возле перил. Свита Цезаря была уже в сборе. Жрец Аполлона прочел короткую молитву, которую все, даже сам Октавиан, выслушали с торжественными лицами. Я крепко держала за руку Александра, боясь обессиленно рухнуть на палубу. Когда малыша бросили в море, мой брат побежал к перилам и в отчаянии закричал:
   – Птолемей! Птолемей!
   – Уведите мальчишку, – распорядился Агриппа, перехватив Александра за локти. – Дайте ему поесть и налейте доброго хиосского вина.
   Чтобы выполнить его приказание, потребовалось несколько взрослых мужчин. А я осталась на палубе. Ветер трепал мои волосы, но у меня уже не было сил поправлять их.
   Братишку не удостоили даже приличным погребением. По этим жилам бежала кровь Александра Македонского и Марка Антония, а его швырнули в пенные волны, точно преступника. И разве нас, уцелевших, ожидала более сладкая участь? Октавиан посулил не лишать нас жизни – но разве человек, солгавший царице Египта, будто намерен отплыть в Рим через три дня вместо одиннадцати месяцев, остановится перед тем, чтобы обмануть двух сирот? Он и не собирался везти мою мать по улицам как трофей. Однажды Октавиан проделал подобное с Арсиноей[5] – и зрители, вместо того чтобы ликовать, взбунтовались. Людей возмутило подобное обращение с женщиной, тем более царского рода. Маме был уготован единственный жребий – быстрая смерть. Не поддайся она на уловку Цезаря, он отыскал бы другого исполнителя, только и всего. А после того как триумфальное шествие завершится, что может помешать ему расправиться с нами?
   В голову лезли мысли о разных способах казни. Может быть, Птолемею еще повезло избежать самых страшных мучений? Я положила руку на полированный поручень. Один прыжок – и никаких больше слез, никакого одиночества.
   – Лучше не думай об этом, царевна.
   Я резко выпрямилась. Разве еще не все ушли? Нет, за спиной все это время стоял Юба. В багряной тоге он более напоминал царя, нежели Октавиан в домотканых туниках и широкополых шляпах.
   – Видела когда-нибудь утопленников? – произнес нумидиец. – Тело распухает в пять, а то и шесть раз, потом чернеет, а под конец на нем облезает кожа.
   Мои пальцы, сжимавшие поручень, побелели.
   – Хочешь окончить свой путь, превратившись в забытый всеми распухший труп, который носится по волнам?
   – Чем лучше забытый всеми труп в римской темнице? – огрызнулась я, отходя от перил.
   В конце концов Юба получил то, чего добивался. Мы с Александром остались в живых до триумфа.

Глава четвертая
Рим

   – Это и есть Рим? – спросила я.
   Мусейона, который сверкал бы на солнце, не было и в помине. Вдоль побережья длинной чередой протянулись незамысловатые виллы без украшений и колонн. Квадратные белые здания отличались друг от друга разве что цветом обветренных ставенок на окнах.
   Брат покачал головой.
   – Нет, Брундизий. Говорят, отсюда до Рима еще пятнадцать дней на носилках.
   На берегу ожидали сотни солдат с ярко-красными знаменами, каждое из которых украшал золоченый орел и буквы SPQR, означающие Senatus Populusque Romanus[6]. Доки Брундизия могли вместить одновременно пятьдесят кораблей, и все-таки здесь никогда не видели ничего подобного маминой таламеге с ее чинными рядами эбеновых весел и бившими на ветру пурпурными парусами. С палубы можно было наблюдать, как солдаты, прикрывая глаза от солнца, изумленно покачивают головами.
   Вскоре на нос вышли Агриппа с Октавианом. Оба оделись как на войну. Желают напомнить Риму, что возвращаются как герои-завоеватели, горько подумалось мне.
   – На берегу нас ждут колесницы, – сообщил полководец моему брату. – Вы двое поедете с племянником Цезаря, Марцеллом.
   Я попыталась было найти глазами нашего спутника в гуще конных и пеших солдат, но по совету Агриппы оставила эту затею.
   – Ты захватила рисунки? – спросил Александр.
   – Захватила. А ты…
   Он кивнул. Значит, успел запрятать среди личных вещей несколько книг из корабельной библиотеки – небольшое напоминание о матери, – прежде чем таламега достанется римлянам из Брундизия. На борт мы всходили втроем, но только двое доплыли к чужим берегам. Когда я в последний раз посмотрела на блестящие доски палубы, воздух пронзили резкие трубные звуки.
   Октавиан сошел на сушу первым. За ним последовали Юба и Агриппа. Когда настала и наша очередь, Александр протянул мне руку. Я покачала головой.
   – Не надо, все хорошо.
   Тут ноги, за три недели отвыкшие ступать по твердой земле, подкосились.
   – Александр!
   Подхватил меня вовсе не Александр, а воплотившийся юный Геркулес.
   – Осторожнее! – рассмеялся он, рослый, широкоплечий, с волосами цвета спелой пшеницы.
   Лазурь его глаз – еще прозрачнее, чем у нашего Птолемея, – оттеняла смуглая кожа. У меня запылали щеки, а юноша улыбнулся.
   – Только не вздумай падать в обморок. Я за тебя отвечаю.
   – Так ты Марцелл? – спросил Александр.
   – Да. А вот и наша повозка.
   – Это же царская колесница, – смутилась я.
   Марцелл засмеялся.
   – Поосторожнее с такими словами. Дядя предпочитает величать себя консулом. Стоит людям заподозрить в нем царские замашки, и, пожалуй, кому-то снова придется оттирать полы Сената от крови.
   – А что, римляне против царей? – полюбопытствовал Александр.
   – Когда-то было иначе, – начал рассказывать Марцелл, уводя нас от пристани. Тога хлопала на ветру у его лодыжек. – Но все изменилось; в наше время только и разговоров что о Республике. Правда, эта самая Республика принесла нам сто лет гражданских войн. Все требуют права голоса, а голосуют в интересах собственного клана. Одни кровопролития – и никакого толку.
   Открыв дверь повозки, Марцелл придержал ее и с теплотой произнес:
   – Милости прошу, царевич Александр и царевна Селена.
   Заняв места, мы с братом многозначительно переглянулась. Почему с нами обращаются так любезно? Что написал Октавиан своим родным из Александрии? Между тем наш спутник по-дружески беседовал с Агриппой и Юбой, стоявшими снаружи.
   – Ну а египтянки? – спрашивал он.
   Нумидиец нехорошо рассмеялся.
   – Окажись ты там, они упали бы прямо в твои объятия, прямо как царевна Селена.
   Почувствовав на себе взгляд брата, я залилась краской.
   – А битва? – не унимался Марцелл.
   – Боги были на нашей стороне, – ответил Агриппа.
   – На «нашей» или же на твоей? Говорят, египетская флотилия… – Молодой человек осекся на полуслове и посерьезневшим тоном сказал: – Дядя, я очень рад, что ты вернулся живым и здоровым.
   – Надеюсь, – послышался голос Октавиана, – в учебе ты проявляешь столько же рвения, сколько в праздных беседах.
   – Да, Цезарь, – тихо промолвил он.
   – Хорошо. Тогда скажи-ка мне, что это за тип судна?
   Последовало неловкое молчание. Представив себе, как неуютно чувствует себя Марцелл перед Цезарем, я не сдержалась, прижалась к окну и шепнула:
   – Таламега!
   – Селена! – одними губами прошипел Александр.
   Однако Марцелл успел меня услышать.
   – Думаю, это и есть таламега царицы, – ответил он.
   Под ногами Октавиана хрустнул гравий.
   – Вот увидишь, Агриппа, однажды он еще поравняется с тобой. Этот юноша превратится в титана – не только в Сенате, но и на поле битвы.
   Неизвестно, что было написано на лице Агриппы, но Марцелл вернулся в повозку с ужасно довольным видом.
   – Даже не знаю, как тебя благодарить, Селена, – обронил он, усаживаясь напротив меня рядом с Александром. – Если бы не ты, пришлось бы мне зубрить названия кораблей всю дорогу до Рима.
   – Он у вас такой строгий?
   – Дядя только и делает, что пишет письма и готовит речи для выступлений в Сенате. Не будь жены, он бы вообще не покидал Малых Сиракуз.
   Брат недоуменно наморщил лоб.
   – Октавиан прозвал так свой рабочий кабинет в честь жившего в Сиракузах знаменитого математика Архимеда.
   – Он же не знает по-гречески! – возмутилась я.
   Александр сердито сверкнул на меня глазами, однако Марцелл рассмеялся.
   – Верно. Но с моим дядей вечно так – сплошной театр. Сами увидите.
   Где-то впереди раздавались оживленные голоса. Послышался громкий вскрик, и под свист бичей длинная процессия тронулась в путь. Украдкой поглядывая на нашего спутника, я решила, что он постарше нас с Александром на два-три года, не более того. Казалось бы, незамысловатая белая тога на самом деле была сшита из великолепной ткани, какой я ни разу не видела даже на Цезаре. Поймав мой взгляд, молодой человек улыбнулся.
   – Так ты – дочь Марка Антония, Селена, – заметил он. – Странно. Ни Тония, ни Антония на тебя совсем не похожи.
   – Это дети нашего папы, которых родила Октавия, сестра Цезаря?
   – Да, моя мама, – кивнул Марцелл.
   Александр подался вперед.
   – Выходит, ты наш брат?
   – Нет. Я сын Октавии от Марцелла Старшего. Знаю, все так запутано. Первое время вас многое будет смущать в мамином доме.
   – Мы будем жить у Октавии? – вмешалась я.
   – Ну конечно, с нами.
   Заметив, как мы с Александром переглянулись, Марцелл покачал головой.
   – Знаю, о чем вы подумали. Отец оставил мою мать ради вашей. Можете не тревожиться. Маме нравятся дети. Вот Ливия, та наверняка вас невзлюбит.
   – Супруга Цезаря? – уточнил брат.
   – Да. Ей вообще никто на свете не нужен, кроме собственных сыновей – Тиберия и Друза.
   – Мы думали, у Цезаря только дочь, – растерялась я.
   – Да, Юлия, от первой жены. После развода с ней он женился на Ливии, в то время уже беременной вторым ребенком.
   Я резко втянула воздух, и молодой человек усмехнулся.
   – Скандал был неимоверный, зато теперь у дяди есть двое приемных сыновей.
   – Будущих наследников? – уточнил брат, силясь понять, на кого нам в первую очередь нужно произвести впечатление.
   Марцелл смущенно поерзал.
   – Вообще-то он больше расположен ко мне. Лет через десять надеется сделать меня сенатором.
   – Это вроде царевича?
   – Да нет же! – воскликнул он так, словно я ляпнула что-то очень забавное. – Разве отец не рассказывал вам о Сенате?
   – Мама ему запрещала. По-моему, ее мало интересовали вопросы римской политики, – вставил Александр.
   Марцелл устроился поудобнее на мягком сиденье.
   – Ну что же, Сенат – это группа людей, представляющих наиболее могущественные кланы в Римской империи…
   Увидев, как я наморщила лоб, он пояснил:
   – Ну, Юлиев или Клавдиев, например, или Антониев – клан вашего отца. Все они непременно должны быть квесторами, но существуют разные виды сенаторов: квесторы, эдилы, преторы, консулы. Консулы, разумеется, главнее.
   Я кивнула, изобразив полное понимание.
   – И чем они все занимаются?
   – Собираются в специальном здании. Спорят о политике. Решают вопросы налогов или бесплатной раздачи зерна. Дядя прикидывается одним из них; его постоянно избирают то консулом, то трибуном, то цензором. Неважно кем. Лишь бы спектакль продолжался и можно было писать новые речи.
   После этого Марцелл принялся беззаботно болтать о том, что любопытного мы увидим в Риме, начиная от храма Венеры Родительницы и заканчивая форумом Юлия Цезаря. Его рассказов хватило на целых семь дней поездки на колеснице по тряским дорогам. Ночами, которые мы проводили в просторных виллах приятелей Октавиана, мне снился Рим. Все время хотелось представить, насколько же он превосходит размерами Александрию. Когда впереди кто-то крикнул, что видит городские стены, я отвела рукой занавеску и ахнула. Брат наклонился к окну рядом со мной, и мы оба отпрянули.
   – Это Рим? – неуверенно спросил Александр.
   Перед нами, насколько хватало глаз, теснились, подобно скотине в ярмарочных загонах, тусклые кирпичные домики. Столбы, или «вехи», как назвал их Марцелл, возвещали о приближении Рима, но где же Мусейон, который вознес бы сияющую главу вдали, где театры, венчающие холмы? По сторонам Аппиевой дороги – похоже, излюбленного римлянами места для погребений – белело несколько усыпальниц из мрамора, однако по большей части даже они были грубо вытесаны из камня.
   – Величайший город на свете! – с гордостью объявил Марцелл. И, поглядев на наши вытянутые лица, прибавил: – Римляне много столетий бились друг против друга. Только при Цезаре появилось вдоволь рабов и золота, чтобы отстроить город. А вот и гробница Цецилия Метелла, посмотрите.
   На холме громоздилось высокое круглое здание, хотя и с красивыми зубцами по верху, но выстроенное опять же из камня. У меня что-то сжалось в желудке. Судя по виду Александра, он испытывал нечто подобное. Значит, это и есть город, армия которого завоевала Александрию. Здесь Октавиан учился латыни, но так и не смог осилить греческий. Зато собрал достаточно сил, чтобы победить отца и навечно изгнать династию Птолемеев из Египта.
   – Когда-нибудь, – продолжал Марцелл, – это все будет мраморным. А вот – акведуки Агриппы.
   В первый раз мы с братом по-настоящему впечатлились и дружно подались вперед. Над горизонтом выгнулись арками – так, что достать до вершин могли, наверное, одни лишь боги – самые удивительные и крупные конструкции, какие нам доводилось видеть.
   – Для чего они служат? – спросил Александр.
   – Подают горожанам воду. Агриппа еще и бани построил. Их уже больше двухсот. По мнению дяди, единственный способ задержаться у власти – это дать народу лучший Рим.
   Выходит, пока наш отец украшал себя золотом в Александрии, потягивая лучшие вина из серебряного ритона[7], принадлежавшего матери, Октавиан заботился о своем городе. Может, поэтому собственный народ оставил Антония в трудную минуту? В ушах зазвенел задорный папин смех. Подданные в Египте любили отца. Он пошел бы на что угодно ради солдата, попавшего в стесненное положение. Но римляне, которых отец покинул, не имели об этом понятия. Они не знали человека, способного целый день скакать верхом, а потом до утра нянчить нас на коленях, наслаждаясь вином и рассказывая истории о битвах с парфянами.
   Наконец наша кавалькада резко остановилась, и мы с Александром посмотрели на своего спутника.
   – Уже приехали? – с тревогой спросила я.
   Марцелл нахмурился.
   – Мы еще даже не добрались до Сервиевой стены.
   – А тогда мы въедем в Рим? – не отставал от него мой брат.
   Племянник Цезаря кивнул и выглянул из повозки. Впереди начиналось какое-то волнение. До нас долетали взволнованные голоса Агриппы и Октавиана.
   – Что случилось? – прокричал Марцелл.
   Не получив ответа, он распахнул дверцу. За ней промелькнули солдаты.
   – Сейчас вернусь, – пообещал молодой человек.
   Дверца захлопнулась.
   – Как по-твоему, в чем там дело? – обратилась я к Александру.
   – Может, сломалось колесо у повозки. А может, лошадь издохла.
   – Тогда для чего здесь военные?
   Воротился Марцелл, и вид у него был самый мрачный.
   – Можете сойти, размяться на свежем воздухе. Мы еще долго не тронемся с места.
   Протянув руку, он помог нам с братом спуститься на землю и объяснил:
   – В городе начался какой-то мятеж.
   – И что, теперь туда никого не пускают? – воскликнул Александр.
   – Пускать-то пускают… – Марцелл беспокойно провел рукой по волосам. – Но соваться за стены сейчас неразумно. Взбунтовались несколько тысяч рабов.
   Как только среди повозок пронесся слух о долгой задержке, повсюду захлопали дверцы и утомленные путешественники принялись неуклюже спрыгивать на мостовую. Мы приблизились к Октавиану, когда солдаты уже докладывали ему о случившемся. Агриппа и Юба стояли рядом и ловили каждое слово префекта, описывавшего обстановку в городе.
   – Многие из них – гладиаторы, которым удалось бежать с учебной арены. Восстание вспыхнуло рано утром, и с тех пор к мятежникам присоединились рабы.
   – Кто их возглавил? – пожелал знать Октавиан.
   – Никто. Люди столько лет прислушивались к… – Префект запнулся. – К воззваниям Красного Орла, что все и так взбудоражены… Впрочем, – поспешил он прибавить, – Цезарю не о чем волноваться. Мятеж непременно будет подавлен еще до заката.
   Закончив доклад, префект остался стоять навытяжку. Октавиан повернулся к Марцеллу.
   – Шестнадцать дней назад, когда ты уезжал из Рима, в городе ощущалось какое-нибудь волнение?
   – Никакого, – поклялся тот. – На улицах было тихо.
   – Думаю, это все из-за Красного Орла, – прорычал Агриппа. – Попадись он только нам в руки…
   – …немедленно будет распят, – закончил Цезарь. – Даже если он и не возглавил мятежников, его воззвания вскормят нам нового Спартака. Не будем забывать, – мрачно прибавил он, – что треть горожан – рабы.
   – Кто это – Спартак? – шепотом полюбопытствовал Александр.
   – Тоже раб, – еле слышно ответил Марцелл. – Примерно полвека назад он поднял на бунт против Рима пятьдесят тысяч своих собратьев. Шесть тысяч из них потом были распяты. Красс не велел снимать тела, и они еще много лет висели на крестах вдоль этой дороги.
   Октавиан, подняв глаза, всматривался в даль. Со стороны Сервиевой стены нам навстречу стремглав скакал верховой. Из-под копыт коня поднимались тучи пыли. Вот он замер как вкопанный, и солдат, быстро спешившись, приветствовал Цезаря.
   К моему изумлению, Октавиан улыбнулся.
   – Фиделий, – проговорил он, – расскажи нам, какие здесь новости.
   Юноша – судя по виду, не старше семнадцати-восемнадцати лет – с готовностью начал:
   – Убито уже больше тысячи рабов. Оставшиеся пытаются отыскать новых сторонников, но без успеха.
   – Пока без успеха, – возразил Октавиан.
   Фиделий покачал головой:
   – Цезарь, они заперты в городе. Ворота закрыты накрепко, и ваши люди убивают бунтовщиков сотнями.
   – Отлично. Легионеры понимают, что пленных брать нельзя?
   – Разумеется.
   Октавиан помолчал, а потом спросил:
   – А твоя мать, Руффия, как она?
   Фиделий усмехнулся.
   – Хорошо. Передает вам наилучшие пожелания. И еще это.
   Он вытащил из притороченной к седлу кожаной сумки небольшой предмет, завернутый в льняную тряпицу. Портрет, подумала я. Так оно и оказалось.
   Щеки Октавиана порозовели.
   – Очень мило, – глухо произнес он, вглядываясь в лицо, заключенное в фаянсовую рамку (женщина была довольно красива, с длинными черными волосами и прямым римским носом), а затем передал портрет Юбе. – Убери.
   Юноша помрачнел.
   – Мама так тосковала без вас эти месяцы.
   – Правда? – Брови Октавиана вздернулись. – Ну, передавай от меня привет и скажи, что в ближайшие дни я буду занят.
   – Вы ее навестите, Цезарь?
   – Если будет время! – рявкнул тот. – В первую очередь нужно разобраться с мятежниками, а потом еще угомонить Сенат!
   Фиделий даже попятился.
   – Да… Да, понимаю. В Сенате были разные волнения в ваше отсутствие…
   Глаза Октавиана блеснули.
   – Серьезно? И по какому поводу? – осведомился он с возрастающим интересом.
   Молодой человек замялся. Мне даже подумалось, не сболтнул ли он лишнее.
   – Ну, это насчет сражения. Мы не знали, кто победит. Ты или Антоний.
   – И?
   Фиделий тревожно покосился на Агриппу.
   – А если бы вы с ним оба погибли? Сенаторы думали, кого назначить вместо вас. Звучало несколько имен…
   Октавиан ослепительно улыбнулся.
   – Например?
   – Ну, разные члены патрицианских родов. Никого, кто бы обладал реальной властью.
   Фиделий нервно хохотнул.
   – Что ж, – сказал Октавиан, – если Сенат решил, что их имена достойны упоминания, может, эти люди и мне сослужили бы службу.
   Юноша удивился.
   – Ты думаешь?
   – А почему нет? Так кого сочли хорошим преемником?
   – Ну, самых различных людей. Даже меня называли.
   Улыбка сошла с лица Октавиана.
   – Разумеется, он еще так молод, – поспешил вставить Марцелл. – И не смог бы возглавить армию. И вообще, кто бы за ним пошел?
   Фиделий посмотрел на него – и вдруг сообразил, во что ввязался.
   – Верно… Это верно. Обо мне вспомнили только из-за отца и моего богатого наследства. Марцелл подтвердит. Я… я никогда и не желал становиться Цезарем.
   – Конечно. Пойдем прогуляемся. – Октавиан приобнял юношу за плечи, незаметно для него многозначительно переглянувшись с Агриппой. – Нам надо кое-что обсудить наедине.
   Фиделий обернулся на Марцелла, и тот еще раз попытался вмешаться.
   – А можно он останется поиграть с нами в кости?
   Октавиан одним взглядом пригвоздил племянника к месту.
   – Нет.
   Агриппа догнал их, и троица удалилась прочь.
   Мы с братом уставились на своего спутника.
   – Что теперь будет? – спросил Александр.
   Марцелл отвернулся, и мне показалось, что в его глазах блеснули слезы.
   – Матери сообщат: погиб, сражаясь с мятежниками.
   – Значит, его убьют? – воскликнула я. – За что?
   Молодой человек прижал палец к губам.
   – Если два месяца назад сенаторы посчитали Фиделия достойным преемником Цезаря, что помешает им думать так же три года спустя?
   – Он не метил на место Октавиана! – возмутилась я.
   За нашими спинами вдруг раздался крик, и тут же настала мертвая тишина.
   – Мой лучший друг детства, – прошептал Марцелл и зажмурился. – Мы были почти что братьями.
   – И твоего дядю это не волнует? – вырвалось у меня.
   – Нет. Стабильность Рима – вот его главная забота. – При этих словах молодой человек открыл глаза и взглянул на нас. – Будьте с ним осторожнее.

   Восстание подавили еще до того, как солнце достигло высшей точки на небе. Мы развлекались у дороги, бросая кости, когда явился Агриппа с новостями.
   – Пора ехать, – отрывисто сказал он. – Мятеж окончен.
   – И что, все убиты? – спросил Марцелл.
   Полководец кивнул:
   – До единого.
   – А Фиделий?
   Агриппа замялся.
   – К несчастью, его мы тоже лишились.
   Мы сели в колесницу и тронулись в путь. Чтобы отвлечь Марцелла от грустных мыслей, Александр поинтересовался, сколько лет назад возвели Сервиеву стену. Тот пожал плечами.
   – Очень давно.
   Повозка проехала городские ворота. Даже если только что улицы были усеяны телами рабов, истекающих кровью, к возвращению Октавиана их успели убрать.
   – А знаменитые семь холмов, как они называются?
   – Вот этот, перед нами, – Квиринал, – вздохнул наш спутник. – Ничего особенного. Рядом – Виминал, самый низкий из них. На Эсквилине, – сказал он, махнув рукой направо, – снимают жилье богатые приезжие. Правда, для этого нужно еще добраться до постоялых дворов на вершине.
   – А что, такая крутая дорога? – посочувствовала я.
   Марцелл добродушно усмехнулся наивности моего вопроса.
   – Нет. Просто на склонах живут воры и беглые рабы. Не самая приятная компания, можешь поверить.
   Потом мы увидели Целий, увенчанный красивыми виллами, а по правую руку от него – Авентин.
   – Там живут одни торговцы и плебеи.
   – Плебеи? – переспросил Александр.
   – Люди, у которых нет большого надела земли. В общем, не всадники.
   – Значит, Цезарь – всадник?
   – Ну нет, – всплеснул руками Марцелл. – Наш клан гораздо выше. Мы – патриции, живем на Палатине, там, где Октавиан возводит крупнейший храм Аполлона.
   Тут он указал на холм со срезанной вершиной. Здания из полированного мрамора и порфира взбирались по его склонам, белоснежно сияя на фоне бледно-лазурного неба. Конечно, этот пейзаж не мог сравниться с александрийским, но я уловила в нем некую красоту.
   Рассказывая о последнем, седьмом холме – Капитолии, Марцелл передернулся, как от озноба:
   – Отец много раз водил меня туда, показывал Тарпейскую скалу. С ее вершины сбрасывают преступников, которых нельзя использовать в Амфитеатре.
   – Твой отец еще жив? – тихо спросила я.
   – Нет. Умер десять лет назад. А через несколько месяцев Октавиан велел моей матери выйти за Марка Антония.
   Кровь прилила к моим щекам при мысли о том, что всего лишь через пять лет супружеской жизни Октавия была оставлена ради Клеопатры, давшей нам с Александром жизнь. Интересно все-таки знать, кто же отец Марцелла.
   – Значит, у твоей матери трое детей, – продолжала я.
   – Пятеро. Было еще две дочери от первого мужа, но их пришлось отослать перед свадьбой.
   – Зачем? – удивилась я.
   – Так положено женщине, которая заключает новый брак.
   У меня округлились глаза.
   – Отказываться от родных детей?
   – Если это девочки. Вот почему мама не хочет больше замуж.
   Я представила, как отец принимает в свой дом Октавию, но не пускает на порог двух маленьких девочек, приникнувших к ней в испуге. Папа всегда был нежен со мной, хотя мы редко бывали вместе… Внезапно меня обуял непреодолимый страх перед Римом с его грязными улицами, кровожадными казнями, а больше всего – перед женщиной, которую отец оставил ради нашей мамы. Каково-то будет жить с ней под одной крышей?
   Тем временем мы проезжали форум, где тысячами продавали рабов. Большинство из них были светловолосы и голубоглазы.
   – Германцы и галлы, – пояснил Марцелл и, заметив мой взгляд, покачал головой: – Премерзкое зрелище.
   Процессия под грохот колес катилась дальше; я видела, как сгорают от стыда девушки, которых будущие хозяева похотливо щупают за обнаженные груди, а брат закрыл рот ладонью при виде взрослых мужчин с отрезанными яичками.
   – Евнухи, – сердито бросил наш спутник. – Некоторым они больше по вкусу, поэтому ценятся выше. Лучше пока не смотрите.
   Да там и не на что было смотреть, кроме тощих бродячих собак, суетливых торгашей и непристойных мозаик, изображающих мужчин и женщин в различных позах.
   – Не самая приятная часть города. – Молодой человек задернул занавеску и откинулся на сиденье. – Ничего, скоро появится храм Юпитера; оттуда рукой подать до верхушки Палатина, и мы наконец будем дома.
   «Ты будешь дома, – подумалось мне. – Мы – только пленники, ожидающие триумфа Цезаря».
   Брат потянулся и взял меня за руку. Тут снаружи послышались громкие голоса, и Марцеллу снова пришлось отдернуть занавеску: дорога кишела просителями, которых разгоняли солдаты.
   – Почти на месте, – с гордостью объявил он.
   Александр ткнул пальцем в непонятное сооружение, выглядывающее из дубовой рощи.
   – Что это?
   – Святилище Кибелы.
   – Святилище? – недоверчиво усмехнулась я при виде обыкновенного алтаря с водруженным на него увесистым булыжником.
   – Богиня явилась на землю в виде камня, предсказывая победу Рима над Ганнибалом.
   Интересно, какую глупую небылицу сочинят подданные Октавиана в честь поражения Египта?
   Между тем любезный спутник обратил наше внимание на грубую хижину со стенами из глины: в Александрии такую постройку снесло бы первым же ветром.
   – Здесь жили Ромул и Рем. Вы ведь слышали их историю?
   Мы с Александром отрицательно покачали головами.
   – Неужели отец никогда вам ее не рассказывал? – воскликнул Марцелл. – Ромул и Рем были близнецами. Мать оставила их, а лесная волчица вскормила своим молоком в этой самой лачуге. Теперь вспоминаете?
   Мы еще раз помотали головами.
   – Они – основатели Рима. Ромул первым построил стены на Палатине. А когда Рем начал насмехаться над его работой – просто прикончил его. Мужчинам из рода Ромула не хватало женщин, и он решил похитить их у соседнего племени. Сабинян пригласили на празднество. Пока гости веселились и пили, люди Ромула выкрали у них жен.
   – Так вот откуда взялось это выражение – «похищение сабинянок»? – ахнула я.
   – Ты его слышала?
   – Краем уха.
   Мать часто повторяла эти слова, когда заводила речь о варварстве римлян.
   – Так вот, сабиняне жаждали мести, а их жены, зная, что битва не принесет успеха, и не желая видеть мужей убитыми, стали просить о мире. Ужасная история, – признал Марцелл, – но так начинался Рим… Готовы? – неожиданно спросил он.
   Повозка достигла вершины холма и остановилась.
   Марцелл сошел на землю и подал руку сначала брату, потом и мне.
   – Рим! – объявил он.
   У подножия Палатина раскинулся самый беспорядочный город, какой нам только доводилось видеть. Рынки и храмы теснили друг друга, печи для обжига кирпичей изрыгали пламя в раскаленное небо. Люди сталкивались на узких улицах, бегая между торговыми лавками. К счастью, сюда почти не долетал едкий запах урины, которую использовали для стирки одежды, однако и на такой высоте он ощущался при сильных порывах ветра. Даже Фивы, разрушенные Птолемеем Девятым, куда больше ласкали глаз. Никакого порядка, никакой планировки. Одинокие здания редкой красоты смотрелись посреди кирпичных пивных и бань точно самоцветы в куче нетесаного камня.
   – Так вот какой он, Рим, – вырвалось у меня, и только брат понял, что я имела в виду.
   – А это мамина вилла.
   Мы обернулись. Огромный дом застилал горизонт за нашими спинами. На склонах Палатина расположилось множество вилл, но ни одна из них не могла похвастать настолько прекрасным видом или настолько изящными колоннами. Ставни на окнах были того же цвета глины, что и черепичная крыша. Кто-то гостеприимно распахнул деревянные, обитые гвоздями двери в широкий портик. На ступенях собралась толпа; все наблюдали, как солдаты разгружают египетские статуэтки, а также ларцы эбенового дерева, наполненные корицей и миррой.
   Октавиан возглавил шествие. Я взяла брата за руку. У портика послышались оживленные голоса, и когда Цезарь с Марцеллом ступили на мраморную лестницу, одна из женщин вышла вперед.
   – Наверное, Октавия, – шепнула я Александру по-парфянски.
   Ее шелковая стола[8], окрашенная в тирийский пурпур, свидетельствовала об огромном богатстве, но лицо дышало простотой. Женщина даже не накрасила веки малахитовым порошком и не подвела глаза сурьмой, как сделала бы моя мама на ее месте. Светлые волосы были собраны в самый простой узел, и лишь когда она раскинула руки, чтобы обнять вернувшегося брата, я заметила единственное украшение – тоненький золотой браслет.
   – Salve, frater[9], – нежно сказала Октавия, и впервые со времени нашей встречи улыбка Октавиана по-настоящему коснулась глаз. – Какой у тебя здоровый вид. Почти без красных пятен. Трудная это, должно быть, работа – покорять мир.
   – Ну, не целый мир, – ответил он без тени иронии, – а только Египет.
   – Сегодня вечером будет пир. Твоя жена все устроила.
   Рядом с Октавией появилась еще одна женщина, и я почувствовала, как напрягся Александр. Это о ней предупреждал нас Марцелл.
   – Ливия, – произнес Октавиан и пожал ей руку, хотя перед этим нежно обнял сестру.
   – Mei Ceasar[10].
   Я не заметила в ней ничего особенного. Таких никогда не провожают взглядом на улице. Если Октавия нарядилась просто, то Ливия выглядела и вовсе невзрачно. Стола из обыкновенного белого хлопка, темные косы, туго стянутые в пучок, маленький рост… У мамы тоже была невысокая хрупкая фигурка, зато восхитительный голос. А Ливия не брала ничем. И все же, будучи еще замужем и беременна, сумела приворожить Октавиана.
   – Весь Рим ожидает твоего триумфа, – выдохнула она, глядя на него широко распахнутыми глазами, полными обожания. – Я уже все подготовила.
   – Записи, надеюсь, остались?
   Супруга усердно закивала.
   – Можешь просмотреть вечером. Или раньше, если захочешь. Вот они.
   Ливия выудила из складок столы свиток.
   Октавиан развернул его и пробежал глазами.
   – Значит, празднества продлятся три дня?
   – Твоя сестра предлагала больший срок, но я сочла, что тебе не захочется походить на Антония, который любую свою победу превращал в бесконечный триумф.
   – Пять дней – это вовсе не бесконечный триумф, – возразила Октавия.
   – Неважно, три или пять, – оборвал перепалку Цезарь. – Наше участие требуется только в первый день. Остальное – потеха для плебса. Пусть будет так, как сказала Ливия.
   Супруга Октавиана самодовольно улыбнулась. Будь это моя невестка, я бы не удержалась от пощечины. Цезарь отдал свиток Агриппе.
   – Просмотри и поговори с солдатами. К завтрашнему дню все должно быть продумано до мелочей.
   – Это те самые дети? – спросила Октавия.
   Октавиан кивнул.
   – Александр и Селена.
   – Красивые, – растерянно заморгала она.
   Марцелл рассмеялся.
   – А ты чего ожидала? Двух горгон?
   Октавия сошла по ступеням прямо к нам. Мы с братом невольно попятились. Впрочем, ее лицо было совершенно лишено злобы.
   – Знаю, вы пережили ужасное путешествие. Однако добро пожаловать в Рим, – улыбнулась она и повернулась к брату, смотревшему на нас ледяными глазами. – Идем?
   Все последовали за ней к портику. Мы с Александром шли позади, но, разумеется, привлекали к себе общее внимание. Женщины и девушки вытягивали шеи, чтобы нас рассмотреть; Юба даже посторонился, давая одной из них лучший обзор.
   – Дочь Цезаря, Юлия, – шепнул Александр.
   Редкая, необыкновенная красота выделяла ее среди множества привлекательных особ. Волны темных волос так и переливались на солнце, огромные черные очи были обрамлены длинными ресницами, и даже губы – тонкие или чересчур маленькие у прочих членов ее семьи – были безупречной формы. Юлия переводила взгляд с меня на Александра и обратно. Марцелл подошел к ней, шепнул что-то на ухо, и она захихикала. Внезапно я ощутила досаду, но не успела понять почему.
   Октавиан поднял руку и громко произнес:
   – Раз уж вам интереснее посмотреть на детей Клеопатры, нежели на меня… – Все тут же принялись горячо возражать, однако он беззлобно продолжил: – То я, так и быть, представляю их вам. Царевич Александр Гелиос и царевна Клеопатра Селена!
   На нас обратились десятки взглядов. В толпе было по крайней мере несколько человек примерно нашего возраста.
   – Великий Юпитер! – воскликнула Юлия. – Как они одеты!
   – По-гречески, – пояснил Марцелл. И запоздало предупредил: – Они превосходно понимают латынь.
   Щеки девушки порозовели.
   Из толпы выступил статный мужчина в багряной тоге.
   – Но ведь это…
   – Римские граждане, – сухо проронил Цезарь.
   – Ужас какой-то, – бросил мужчина. – Ну и парочка. Особенно мальчик.
   – Мало тебе мальчишек на невольничьих рынках, Меценат? – Октавиан огляделся. – Может, кто-нибудь нас представит?
   Марцелл охотно шагнул вперед, но Ливия опередила его, вытолкнув перед собой другого юношу. Тот недовольно сбросил с плеча ее руку:
   – Что ты делаешь?
   Наверное, один из сыновей, догадалась я.
   Ливия сжала и без того тонкие губы.
   – Цезарь спрашивал, не представит ли нас кто-нибудь.
   – И лишь потому, что Марцеллу этого захотелось, я должен желать того же? Может, и в остальном ему подражать? Проигрывать на скачках подарки Цезаря, например?
   Марцелл издал беспокойный смешок.
   – А что плохого в игре на скачках?
   – Ничего, если соблюдаешь приличия, – нахмурился Октавиан.
   В его словах послышалось неодобрение. Племянник слегка покраснел, а потом все-таки представил нам собравшихся в портике, начиная с Тиберия, отпрыска Ливии, стряхнувшего ее руку. Он и его девятилетний брат Друз как две капли воды походили на мать – такие же остроносые и тонкогубые. И хотя мы ни за что на свете не запомнили бы сразу столько имен, Марцелл продолжал рассказывать. Наши сводные сестры, Тония и Антония, робко льнули к Октавии; ни одна из них даже близко не напоминала открытого и общительного отца. Кроме того, здесь была Випсания, маленькая дочка Агриппы, мама которой скончалась родами, и множество пожилых мужчин, чьи громкие имена я часто слышала в Мусейоне: Гораций, Вергилий и прочие.
   Стоило Марцеллу замолчать, как Ливия протянула руку к мужу:
   – Тебя ожидает приветственный пир.
   Юлия тут же надула губки.
   – Я еще не расспросила Марцелла о путешествии.
   – Вот и расспросишь вечером, – процедила супруга Цезаря.
   Девушка посмотрела на отца, однако тот не стал возражать.
   Когда они удалились в сопровождении Агриппы и Юбы, а также дюжин рабов и рабынь, Октавия мягко сказала:
   – Марцелл, покажи Александру и Селене их комнату.
   Как только доставят вещи, я приду и сама помогу нашим гостям собраться на пир. Ну что, – обратилась она к маленьким девочкам у своих ног, – соберем розы для украшения стола?
   И те наперегонки побежали прочь.
   А мы пошли за Марцеллом по длинному коридору. Мозаичные узоры на полу складывались в слово «SALVE», приветствуя гостей Октавиана.
   – Это вестибул, – пояснил племянник Цезаря.
   Следующую комнату с колоннами он назвал атрием. Отверстие между стропилами в потолке пропускало солнечный свет. По полу тянулись терракотовые канавки, ведущие к мраморному бассейну.
   – Часто у вас идут дожди? – спросила я.
   – Ну, летом… почти никогда. Зато зимой наши улицы утопают в грязи. – Марцелл указал нам еще на несколько дверей. – Здесь гостевые комнаты и таблинум, у мамы там рабочий письменный стол. Вон там – ларарий.
   – А что это?
   Сквозь приоткрытую дверь мы заметили длинный стол из полированного дуба.
   Марцелл удивленно повернулся к Александру.
   – Неужели в Египте такого нет? Это место, где мы по утрам приветствуем лар. – Увидев наши лица, он прибавил: – Лары – это духи предков, охраняющие домашний очаг и семью. Каждый раз, просыпаясь, мы предлагаем им хлеб и вино.
   – И что, они радуются? – из любопытства спросила я, разглядывая длинный гранитный алтарь в нише и бюсты древних Юлиев.
   – Об этом лучше спросить рабов, – рассмеялся Марцелл. – Ведь угощение в конце концов достается им.
   После атрия мы опять вышли под открытое небо, в перистиль, посередине которого зеленел длинный сад с фонтаном, исполненным в виде мраморных львов, изрыгающих воду из пастей. Под сенью густой листвы укрывались бронзовые скульптуры. На скамейках, в тени увитых виноградными лозами решеток и пышно цветущих кустов, полулежали мужчины. Они молча подняли ладони, приветствуя нас, и племянник Цезаря пробормотал:
   – Мамины строители.
   В самом конце портика располагался триклиний (здесь обедали все домашние), а за ним, ближе к баням, – еще комнаты.
   – Это моя спальня, – рассказывал Марцелл. – Это мамина. – Он указал на широкие створки, украшенные садовым пейзажем. – А это ваша.
   Деревянная дверь распахнулась, и Александр не удержался от изумленного вздоха.
   Комната была просто великолепна. Прикрытые занавесками окна выходили на балкон, где в расписных урнах росли пальмы самых разных видов. В Египте нам не доводилось видеть ничего подобного. Одна-единственная картина, три широкие кушетки вместо кроватей – и все-таки подлинно роскошная обстановка: четыре кресла, украшенные слоновой костью; светильники в виде трехголового Цербера, несущего пламя на кончике бронзового змеиного хвоста; складной стул из кедра, три столика и столько же тяжелых сундуков. Комнату готовили для троих, вот только Птолемей не доплыл до Рима. Я сморгнула слезы с ресниц, отгоняя мысли о родине. Северную стену покрывали росписи со сценами из Гомера, чтобы, засыпая, мы могли вспоминать величайшего поэта, рожденного на греческой земле. Мне удалось различить Агамемнона, Ахиллеса и даже Одиссея.
   – Я думал, мы будем жить как пленники, – произнес Александр.
   – В доме моей матери? – оскорбился Марцелл. – Вы гости.
   – Цезарь убил наших братьев, – сурово напомнила я. – А завтра нас провезут по улицам напоказ.
   Племянник Октавиана помрачнел.
   – Дядя избавится от любого, кто может стать врагом даже в будущем. И окружает себя только полезными людьми. Его жена – в то же время его секретарь, а моя мама дает советы по части Сената. Агриппа всегда пригодится на случай войны, а Юба прекрасно знает людей и служит надежной охраной. Думаете, он бы хоть раз посмотрел на меня, не будь я старшим сыном своей матери? Тоже в некотором роде польза. Но здесь, в этом доме, – решительно закончил он, – вы наши гости.
   За нами вошли рабы с окованными железом сундуками, доставленными из Александрии. Очень хотелось проверить, что из вещей Цезарь оставил, а какие велел забрать, но тут появилась Октавия.
   – Пора, – торопливо сказала она. – Марцелл, отведи Александра к себе, пусть облачится в то, что разложено на твоей кушетке. Диадему можно оставить, а вот хитон и сандалии будут не к месту.
   Тут я заметила рядом с ней на пороге необычайно красивую женщину лет двадцати, с длинными волосами цвета солнечного меда.
   – Salve, Галлия, – радостно улыбнулся Марцелл.
   Она слегка наклонила голову.
   – Рада, что вы невредимым вернулись из путешествия, хозяин.
   Обращение «хозяин» говорило о положении рабыни. Однако ее туника была расшита золотом.
   – Селена, – обратилась ко мне Октавия, – это наша рабыня Галлия. Мы поможем тебе подготовиться к пиру и нарядиться так, как принято в здешних краях.
   – Рада знакомству, госпожа.
   Красавица улыбнулась. Такие лица, наверное, снились художникам Александрии. Она походила на статую, высеченную из мрамора, и я подумала: может, это одна из двадцати тысяч женщин, вывезенных Цезарем в рабство после завоевания Галлии?
   – Почему бы нам не пройти в купальню? – спросила она по-латыни с легким акцентом, старательно произнося слова, и указала на угловую дверь, за которой располагалась массивная ванна из бронзы.
   Один поворот рукояти – и с потолка из особой трубки полилась горячая вода. На стене висело большое зеркало из полированной бронзы. Мозаики на полу изображали нимф и морских дев. В углу притаился треножник, нарочно припасенный, чтобы согревать комнату в более прохладные ночи.
   Октавия подвела меня к длинному кедровому столу и, усадив на один из стульев, принялась внимательно рассматривать бледно-серыми глазами.
   – Что думаешь? – тревожно спросила она у Галлии.
   – Сколько тебе лет? – спросила та.
   – В январе исполнится двенадцать, – ответила я.
   Галлия подступила ближе.
   – Почти двенадцать, и все еще такая мелкая пташка.
   Меня еще никто никогда не называл мелкой пташкой. Я возмущенно выпрямилась, однако красавица рассмеялась:
   – Да нет, это даже хорошо.
   – Сегодня вечером тебе нужно выглядеть как можно моложе, – проговорила Октавия, доставая из ее корзины бутылочки с шафраном и сурьмой и расставляя их на столе рядом с сетками для волос и рубиновыми булавками.
   Я недоуменно округлила глаза.
   – Почему?
   – Чтобы ненароком не внушить кому-нибудь чувство угрозы, – просто сказала Галлия, успевшая развести огонь на треножнике и опустить на горячие угли железный прут. – Хочешь оставить себе диадему? – спросила она.
   Я прикоснулась к жемчужной ленте на голове, вспомнила маму…
   – Да.
   – И ожерелье?
   – Конечно.
   – Тогда оставь. А все остальное – долой.
   Поднявшись со стула, я нерешительно избавилась от хитона и набедренной повязки. Нагрудная лента мне покуда еще не требовалась. Галлия указала на ванну, окутанную облаком пара.
   – Полезай. Только волосы не мочи, а то не успеешь завить.
   – Они же и так вьются.
   – Завитки должны быть помельче.
   Я опустилась в воду, и Галлия принялась натирать меня лавандовым маслом.
   – Вы только взгляните, хозяйка! – Она повернулась к Октавии. – Кожа да кости. Чем ее там кормили, в Александрии?
   – Девочка провела не одну неделю на корабле, – напомнила госпожа. – И недавно лишилась почти всех родных.
   – Хозяйка тебя откормит, – пообещала Галлия и, знаком велев мне встать, вытерла мое тело длинным белым полотенцем.
   Я промолчала, зная, что если открою рот – непременно расплачусь. Между тем рабыня выудила из своей корзины шелковую тунику насыщенного зеленого цвета. Когда я покорно подняла руки, Галлия надела ее на меня через голову и закрепила у плеч золотыми застежками. Потом растянула перед глазами оливковый пояс и озадаченно нахмурилась.
   – Под грудью, на бедрах или на талии? – задумчиво произнесла она.
   Женщины уставились на меня, и я в самом деле почувствовала себя пташкой, которой чистят перышки, перед тем как навек запереть в золотой клетке.
   – На талии, – решила рабыня. – Так проще.
   И затянула пояс над бедрами, после чего обула мои ноги в кожаные сандалии, а на шею надела золотое ожерелье с маленьким диском, который закрыли мамины жемчужины. Я и без пояснений знала, что это булла. Все римские дети, бегавшие по улицам Александрии, носили такие защитные амулеты.
   – Как насчет волос? – забеспокоилась Октавия.
   Галлия вынула прут из треножника и протянула мне холодным концом.
   – Знаешь, что это такое?
   Я молча кивнула: египтянки тоже пользовались подобными штуками.
   – Тогда снимай диадему.
   Повиновавшись, я опустилась на один из стульев. Когда работа была окончена, сестра Цезаря поспешила напомнить:
   – Теперь глаза.
   Еще утром я аккуратно покрыла веки малахитом и подсурьмила глаза, как учила Хармион. Однако Галлия стерла все тряпочкой и, очевидно, успокоилась на этом.
   – Я никуда не выхожу без краски, – вырвалось у меня.
   Рабыня переглянулась с Октавией.
   – В Риме так не принято.
   – Но ведь на корабле разрешали…
   – То было в море. Не стоит перед гостями Цезаря выглядеть точно lupa.
   – Точно кто?
   – Ну, знаешь, – она неопределенно повела рукой, – одна из этих женщин…
   – Блудница, – пояснил Александр, появившийся за нашими спинами.
   Октавия ахнула.
   – Ой, простите, – прибавил он, улыбаясь до ушей, и Галлия молча кивнула.
   – Как вы прекрасно выглядите, госпожа.
   Я повернулась.
   – Прекрасно? Словно простыней накрыли. Как можно в этом ходить? Глупости!
   Все это я сказала по-парфянски, однако брат сердито ответил мне на латыни.
   – Это же toga praetexta. Да и Марцелл нарядился так же.
   По краю его одеяния тянулась багровая полоса. Впрочем, мою тунику сшили из куда более благородной ткани.
   Тут Александр свистнул, заметив красные сандалии у меня на ногах.
   – Настоящая римская царевна! – И, не обращая внимания на мои гневные взгляды, спросил: – А что, глаза ей не накрасят?
   – Рим должен помнить, что это юная девушка, – повторила Галлия, – а не девица из грязного лупанария.
   – Довольно, – вмешалась Октавия, но я и так поняла, что лупанарий – это место, где женщины продаются для плотских утех.
   Галлия улыбнулась.
   – Он спросил.
   Приблизившись к Александру, я дотронулась до золотого диска, висящего на его шее, и глухо сказала:
   – Вот мы и стали настоящими римлянами.
   Брат отвел глаза. Вслед за ним вошел Марцелл, улыбка которого помогла мне забыть, что мы – только пленники, переодетые римскими гражданами. Его недавно вымытые волосы вились на затылке, оттеняя смуглую кожу.
   – Ты просто изумрудная богиня, Селена. Уверен, это дело рук нашей Галлии.
   – Да, хорошо получилось, господин.
   Октавия пристально оглядела нас с братом.
   – Готовы?
   Рабыня кивнула.
   – Теперь они такие же римляне, как сам Ромул.
   Александр несмело покосился на меня. Мы последовали за Галлией к портику, где младшие дочки Октавии смирно ждали нас в тени. Не помню случая, чтобы в детстве мне приходилось вот так сидеть. Они вообще вели себя тише воды ниже травы. Все в мать, подумала я. И тут же запретила себе вспоминать о собственной маме, лежащей теперь в холодном саркофаге рядом с отцом.
   Провожая нас по мощеной дороге на виллу Цезаря, Галлия предупредила:
   – У входа в триклиний вас встретит кто-нибудь из рабов и попросит снять сандалии.
   – Чтобы омыть нам ноги? – спросил Александр.
   – Да. После этого можно входить. Номенклатор объявит о вашем прибытии, и вам покажут ваши кушетки.
   – Римляне едят, полулежа на кушетках? – удивилась я.
   – А египтяне поступают иначе?
   – Конечно. Мы сидим за столами. В креслах или на стульях.
   – Ну, столы-то будут, – отмахнулась Галлия. – Но без стульев. А кресла только для стариков.
   – А как же брать еду? – забеспокоился Александр.
   – Наклонившись. – Увидев наши вытянутые лица, провожатая пояснила: – Там будет дюжина столиков, окруженных кушетками. Цезарь всегда сидит позади, а справа, напротив пустого конца его стола, располагаются места для самых важных гостей.
   – И сегодня они достанутся вам, – предсказала Октавия.
   – Но мы не знаем, как себя вести! – воскликнула я.
   – Ничего страшного, – успокоил меня племянник Цезаря. – Обопритесь на левый локоть, а правой рукой берите еду. Главное, – прибавил он с озорной улыбкой, – не вздумайте пробовать свинью по-троянски.
   – Марцелл! – возмутилась Октавия.
   – Но это правда! Помнишь, чем кончился пир у Поллиона?
   – Поллион – вольноотпущенник, он и курицу правильно не приготовит, – возразила мать и вновь обратилась к нам: – Здесь можете спокойно есть все, что подадут.
   Непослушный сын за ее спиной отрицательно замотал кудрями. Брат хохотнул, и мне едва удалось сдержать улыбку. Перед нами выросли широкие бронзовые двери виллы Октавиана, и я вонзила ногти в ладони. В ушах невольно зазвенел сердитый голос матери: в таких случаях она всегда велела разжать кулаки.
   – Пришли, – с тревогой произнес Александр.
   Я взяла его под руку, и мы шагнули за порог в вестибул. Дом поразил меня простотой. Ни кедровых столов, инкрустированных самоцветами, ни пышных чертогов, задрапированных индийскими шелками. Лишь бледная мозаика изображала выступление актеров, да старая комедийная маска на стене встретила нас пустыми глазницами и зловещей усмешкой. В атрии горели свечи перед бюстами Юлиев, но я не увидела ни одной крупной статуи Октавиана или его родных. Только мрамор с голубыми прожилками на полу позволял догадаться, что здесь обитает герой-завоеватель.
   – Мы словно попали в дом купца, – шепнула я.
   – Или крестьянина, – отозвался брат. – Где же у них мебель?
   Впрочем, когда у самого триклиния раб торопливо вышел нам навстречу, я мельком заглянула за дверь – и поняла замысел Октавиана. Если там, где часто бывают посетители, была самая что ни на есть затрапезная обстановка, то в летней пиршественной комнате, куда разрешался доступ только приближенным особам, даже подставочки для яиц и кубки поблескивали серебром. С кушеток роскошными складками ниспадали яркие красно-коричневые шелка, а мраморный фонтан извергал ароматную лавандовую водичку. Одной стороной комната выходила в сад; на ветру колыхались длинные льняные занавески, сквозь которые просвечивало заходящее солнце.
   – Перед людьми он прикидывается скромным, – неодобрительно произнесла я по-парфянски.
   – А для приятелей закатывает царские пиры, – подхватил мой брат.
   Номенклатор, как нас и предупреждали, громко объявлял имя каждого из прибывших. Когда наступила наша очередь, все повернули головы.
   – Александр Гелиос и Клеопатра Селена, царевич и царевна Египта.
   Послышался удивленный ропот, и гости принялись оживленно переговариваться.
   – Идите за мной, – мягко сказала Октавия, отпустив Галлию в атрий, поужинать с хозяйскими рабами.
   Пересекая комнату, я заметила, как из-за углового столика поднялась Юлия. Единственное дитя Октавиана, она ничем не напоминала его – видимо, унаследовала внешность от матери. Этим вечером на красавице была бледно-голубая туника.
   – Марцелл! – Юлия улыбнулась, бросив в мою сторону холодный оценивающий взгляд. – Идем, – проворковала она и, вложив ему в руку изящную ладошку, повела нашего спутника прочь.
   Я хотела пойти за ними, но Александр успел меня удержать.
   – Мы сидим не с ними. Вот наше место.
   Он указал на кушетку, где Цезарь что-то писал на свитке. Нам предстояло ужинать в обществе Юбы, Агриппы и Ливии.
   – Вы почетные гости, – произнесла Октавия.
   Ее брат наконец поднял глаза и вяло улыбнулся кончиками губ.
   – Как мило, – сказал он, имея в виду наши новые одежды, и выпрямился; остальные за столиком тут же последовали его примеру. – Почти как римляне.
   – Они и есть римляне, – уточнил Агриппа.
   – Наполовину. Вторая-то половина греческая.
   – Да, но сколь удивительное сочетание, – одобрительно проговорил Меценат.
   Октавиан поднялся с места, и весь триклиний погрузился в молчание.
   – Представляю вам отпрысков царицы Клеопатры и Марка Антония, – изрек Цезарь. – Селена и Александр проделали долгий путь из Египта, чтобы завтра принять участие в тройном триумфе, празднестве в честь моего успеха в Иллирии, выигранного сражения при Акции, а также в честь присоединения Египта.
   Комната взорвалась громом аплодисментов. Нижняя губа предательски дрогнула, но я взяла себя в руки.
   – А нынче вечером, – продолжал Октавиан, – будут проданы с торгов следующие трофеи.
   Он щелкнул пальцами. Рабы поспешили вкатить в чертог двадцать покрытых тканью статуй. Некоторые отличались огромным размером, другие могли поместиться у меня на ладони. По комнате пробежал взволнованный шепоток.
   – Ставки, как всегда, совершаются вслепую. – Цезарь коротко усмехнулся. – Приятного пира.
   С этими словами он опустился за столик. Октавия подала нам знак полулечь на кушетки. Мы чувствовали себя ужасно неловко в таком положении. Юба даже ухмыльнулся мне через стол.
   – Смотри-ка, настоящая римлянка. Надо сказать, туника тебе куда больше к лицу, чем хитон. Ты даже буллу надела.
   Я сердито прищурилась.
   – Это вещица Октавии.
   – Тебе идет.
   – Александр, Селена, – вмешалась Октавия, – вижу, вы уже знакомы с Юбой. Мецената, наверное, тоже помните. А это его жена Терентилла. Моя добрая подруга и большая любительница театров.
   – Очень приятно, – улыбнулась та, о ком зашла речь, и я заметила ямочки у нее на щеках.
   С первой минуты нашего появления ее супруг только и делал, что глазел на моего брата.
   – А это историк Ливий и поэт Вергилий.
   Других соседей за нашим столиком не было. Когда рабыни внесли большие серебряные чаши с едой, Октавия тихо шепнула:
   – Gustatio.
   Очевидно, так называлось первое блюдо, состоявшее из капусты в уксусе, улиток, цикорного салата, аспарагуса, моллюсков и больших красных крабов. Каждый из присутствующих накладывал себе из чаши, стоявшей посередине, чего и сколько пожелает. К счастью, здесь, как у нас на родине, были в ходу салфетки и даже ложки с заточенными концами, которые можно использовать вместо ножей. Я выбрала несколько моллюсков, а съев их, задумалась, как поступить с пустыми ракушками. Тут Агриппа бросил свои прямо на пол, и мой брат беззаботно последовал его примеру.
   – Александр! – прошипела я.
   – А что? Все так делают! – виновато ответил он.
   – Кто это будет убирать?
   Александр нахмурился.
   – Ну, рабы.
   Сама Октавия ловким движением кисти смахнула крабьи панцири на мраморные плиты, расспрашивая Терентиллу о представлениях, которые пропустил Октавиан за время своего отсутствия. Мы узнали о пьесе, во время которой актрисы разделись на сцене донага, и еще об одной, во время которой все зрители поднялись и ушли, не выдержав отвратительной игры труппы.
   Когда наступило время второго блюда, брат восторженно зашептал:
   – Смотри!
   Рабыни с большими тарелками первым делом приблизились к нашему столику. От разнообразия поданного мяса растерялся бы даже наш папа. Жареный гусь под миндальным соусом, страусы с дамасским черносливом, павлин, украшенный собственными перьями… При виде дроздов под хрустящей медовой корочкой у брата округлились глаза.
   – Можно подумать, что ты никогда не ел, – проворчала я.
   – Но я же расту.
   – Куда? Решил стать похожим на деда?
   В предсмертные годы дедушку разнесло до размеров быка.
   Пока рабы наполняли наши кубки, Октавиан что-то зашептал Терентилле на ушко. Та зарумянилась, хихикнула, и они многозначительно посмотрели друг другу в глаза. «Может, поэтому Ливия никак не родит ему сына», – подумала я и услышала:
   – Хочешь полюбоваться, что угодило мне в руки за время странствий?
   На щеках Терентиллы вновь появились ямочки. Стоило ей кивнуть, как Цезарь прищелкнул пальцами.
   – Подай-ка сюда египетский ларец, – велел он застывшему рядом рабу. – Неси сюда.
   Казалось, Октавиан уже закончил трапезу, а между тем он съел всего лишь несколько оливок с хлебом. Как только перед ним на столе водрузили ларец, жена Мецената захлопала в ладоши от радости.
   – Твои сокровища! – воскликнула она, и ее длинные ресницы затрепетали.
   – Некоторые из них, – уточнил Октавиан, и мне стало любопытно: что же он украл из Египта.
   Раб начал доставать драгоценности по одной и передавать их по кругу.
   – Может, сделаем опись? – жадно спросила Ливия. – Вдруг ты что-нибудь позабудешь?
   – Согласен, – кивнул Октавиан, и она проворно выудила из потайного ящика стола свиток с отточенным тростниковым пером. – Вот это – Око Гора.
   Гости, как им и полагалось, заахали, увидев мелкий фаянсовый амулет, который восхитил бы разве что бедняка-крестьянина, живущего в окрестностях Александрии, но ни за что на свете не нашел бы пути во дворец. «Где вы его откопали?» – мысленно усмехнулась я.
   – А это – богиня войны Сехмет.
   Терентилла во всеуслышание сказала, что никогда не видела ничего красивее. Когда статуэтка попала ей в руки, жена Мецената погладила пальцем ее округлую грудь и голову львицы.
   – Представляешь, каково это – поклоняться богине с таким лицом? – обратилась она к Юбе. – Говорят, у них даже есть божество с головой бегемота!
   – Таварет, – процедила я сквозь зубы. – Это было давно, а сейчас народ поклоняется Исиде, которая мало чем отличается от вашей Венеры.
   – По-моему, – перевел Юба, – Селена хотела сказать, что Птолемеи больше не молятся божествам со звериными головами, а только дамочкам с птичьими крыльями.
   – Ваш Купидон тоже крылат, – огрызнулась я.
   Александр больно пнул меня под столом, однако соседи рассмеялись.
   – Это верно, – кивнул Вергилий с глубокомысленным видом.
   В глазах Терентиллы мелькнуло раскаяние, и я поняла, что она не желала нас обидеть. Между тем Октавиан, которого вообще не занимал наш разговор, достал рисунок, отобранный у меня еще на корабле. Жена Мецената первой высказала свое изумление:
   – Что это?
   – Вид Александрии, созданный Клеопатрой Селеной, – ответил Цезарь, посмотрев на меня холодными глазами. – Похоже, у царевны подлинный дар.
   Рисунок пошел по рукам. Казалось, он произвел впечатление даже на Юбу, который видел его во второй раз. Ливия сделала несколько пометок на своем свитке, ухитрившись при этом неправильно написать слово «Клеопатра». Думаю, нарочно, ведь в Риме давно не осталось ни одного человека, который не знал бы, как пишется имя моей матери.
   – Художница и коневод, – заметил Агриппа. – Весьма занятная парочка. Интересно…
   Его слова потонули в шуме волнения, поднявшегося снаружи. Гости выпрямились и сели на кушетках. Дверь отворилась, на пороге возник солдат.
   – В чем дело? – спросил Октавиан и встал.
   Юба с Агриппой тут же последовали его примеру.
   – Прошу прощения, Цезарь. Есть новость, которую вам, наверное, будет любопытно услышать.
   – Нашего знаменитого изменника поймали? – подал голос Юба.
   – Нет, но один из сторонников Красного Орла…
   – Значит, теперь и мои солдаты готовы его возвеличивать?! – рявкнул Октавиан.
   Несчастный попятился.
   – Нет. Я… я хотел сказать: «изменника». Один из его сторонников сегодня задержан у храма Юпитера при попытке повесить вот это.
   Цезарь выхватил у него свиток.
   – Новое воззвание, – пояснил солдат. – И внизу, как обычно, красный орел, его знак.
   – Задержанного уже пытали? – осведомился Октавиан.
   – Да.
   – И что же он говорит?
   – Что встретил у Форума незнакомца, который ему заплатил…
   – Какого еще незнакомца?
   Солдат покачал головой.
   – Задержанный клянется, что это был простой земледелец.
   Цезарь пронзил его убийственным взглядом.
   – Автор этих слов не может быть земледельцем. Он образован и беспрепятственно бывает на Палатине. Воин, охранник или же очень глупый сенатор. Ваш задержанный врет!
   – Отсечь ему кисть руки, – поспешила вмешаться Ливия, – и прибить ее на двери Сената.
   Солдат посмотрел на Октавиана.
   – Да. А если он и тогда не вспомнит, кто ему заплатил, – распять его. Агриппа лично проследит, чтобы все исполнили в точности. Пошел! – прикрикнул Цезарь на замешкавшегося воина.
   В триклинии повисла тревожная тишина.
   Октавиан опустился на место и посмотрел на арфистку.
   – Продолжай играть!
   Девушка дрожащими руками принялась перебирать серебристые струны. Вскоре комната наполнилась приглушенными тревожными голосами.
   Повернувшись к Октавии, я шепнула:
   – Не понимаю. Кто это – Красный Орел?
   Она с беспокойством покосилась на брата, но тот говорил с Агриппой и ничего не слышал вокруг.
   – Этот человек мечтает покончить с рабством.
   – Значит, он подбивает рабов на бунт? Октавия неловко поерзала на кушетке.
   – Нет. Любые подобные попытки уже не раз подавлялись. Рабы не имеют оружия и не способны объединяться.
   – Тогда чего же он добивается? – вступил в беседу Александр.
   – Чтобы взбунтовались патриции. Чтобы люди, наделенные властью в Сенате и золотом, сами решили положить конец современной системе.
   Брат поморщился.
   – Он и вправду надеется?
   – Этому не бывать, – отвечала Октавия с печальной улыбкой. – В лучшем случае можно ждать некоторых поблажек в законе.
   – И даже на это рассчитывать глупо, – мрачно вставил Юба. – Рим никогда не откажется от рабов. Галлы, германцы…
   – Египтяне и мавританцы, – подхватила я. И с горячностью прибавила: – Если бы не каприз Фортуны, мы с тобой оказались бы среди этих несчастных.
   Марцелл обернулся на нас из-за соседнего столика. Похоже, последние слова я выпалила громче, нежели собиралась.

Глава пятая

   – Или довольно наивные, – сердито прибавил мой брат.
   – А что? Разве это неправда? – возразила я.
   Мы трое сидели на разных кушетках нашей комнаты. Озаренный пламенем комнатного светильника, племянник Октавиана походил на золотоволосого Аполлона. Казалось, его могучие загорелые руки способны сделать все на свете. Странно ли, что дядя предпочел его Тиберию, своему озлобленному приемному сыну?
   – При чем здесь правда? – отмахнулся Александр. – Твое счастье, что Цезарь ни слова не слышал.
   Я покосилась на дверь. Вскоре должна была появиться Октавия и разогнать нашу компанию по комнатам.
   – Как, по-твоему, обойдутся с тем узником?
   – В точности так, как сказал дядя. Его правую кисть прибьют на дверях Сената.
   – И Агриппа исполнит приказ? – тихо спросил мой брат, сняв жемчужную диадему и пригладив ладонью выбившиеся волосы.
   – Или кто-то еще. Но в Риме не отыскать человека более верного, чем Агриппа. Он и дочь родную не пощадит, если та будет чем-нибудь угрожать Республике. В конце концов бунтаря непременно схватят.
   – А почему этот странный знак – красный орел? – полюбопытствовала я.
   – Орел – символ наших легионов. Получается, якобы Рим обагрен кровью своих рабов. Вольноотпущенные считают этого человека ужасно храбрым. Только не вздумайте упоминать его прозвище при Октавиане: дядя убежден, что оно возвеличивает дело мятежника.
   – Если сенаторы до сих пор не взбунтовались, – задумчиво проговорила я, – чем же он провинился перед законом?
   – Например, тем, что тайно освобождает гладиаторов прямо с арен. И помогает бежать мужьям и женам, разлученным в рабстве.
   – Бежать? Куда? – выпалил Александр.
   – Должно быть, на родину. Несколько месяцев назад на Фламиниевой дороге поймали беглых рабов-галлов. При них нашли достаточно золота, чтобы вернуться домой.
   Я покосилась на брата. Тот прочитал мою мысль – и строго покачал головой. Но разве у нас еще оставалась другая надежда? Если Красный Орел помогает галлам устроить побег, что ему стоит помочь нам вернуться в Египет? Брат не хуже меня слышал предупреждение Октавиана: «Девушка хороша. Через пару лет, когда понадобится утихомирить одного из сенаторов, она как раз войдет в нужный возраст, чтобы составить чье-нибудь счастье. Мальчишкам еще не исполнилось и пятнадцати. Не будем их трогать – и люди сочтут меня милосердным». А что потом, когда не надо будет казаться милосердным? Когда Александр войдет в совершеннолетний возраст и его сочтут опасным?
   Тем временем племянник Цезаря продолжал:
   – Все-таки есть в его поступках нечто благородное. Ведь если бы не каприз Фортуны, мы тоже не родились бы на Палатине. Жили бы где-нибудь в Субуре, спали бы с крысами и попрошайничали на улицах. Или, подобно Галлии, нас бы продали в рабство.
   Александр подался вперед:
   – А разве она родилась свободной?
   – Конечно. Ее отец – Верцингеторикс.
   – Галльская царевна! – ахнула я.
   Марцелл кивнул.
   – Маленькой девочкой она прибыла в Рим в цепях. Через несколько лет ее отца провезли напоказ во время триумфа Цезаря, а потом казнили. – Увидев мой взгляд, он поспешил добавить: – С египетской царицей так бы не поступили. Верцингеторикс был предводителем галлов и варваром. Мама рассказывала, что Галлия первое время не знала ни греческого, ни латыни.
   – Значит, ей уже далеко за двадцать.
   – Да, около тридцати.
   Мой брат помолчал, а потом спросил:
   – Почему твой дядя не превратил нас в рабов?
   – В ваших жилах – кровь Александра Македонского. Ваш отец был римским гражданином.
   – А отец Юбы не был, – заметила я.
   – Это верно. Он происходит из рода воина Массиниссы. Думаю, дядя ужасно рад, что не сделал его рабом. При Акции Юба спас ему жизнь – в те долгие дни перед великой битвой, пока мы не знали, кто победит.
   В те долгие дни перед битвой, пока мы надеялись, что Египет будет спасен.
   В комнате повисло неловкое молчание.
   Марцелл прокашлялся.
   – Видел твой александрийский пейзаж. Ты очень одаренная девушка.
   – Посмотрел бы ты на ее другие рисунки, – вставил Александр. – Покажи ему, Селена.
   Я скрестила руки на груди.
   – У нее есть альбом из кожи, – пояснил мой брат. – Такого ты даже в руках не держал. Ну давай, сестричка, – вкрадчиво попросил он.
   Под взглядом золотоволосого Аполлона я подошла к сундуку, стоявшему в углу комнаты, и достала подарок матери. Марцелл округлил глаза при виде альбома и восхищенно выдохнул:
   – Что это?
   – Телячья кожа, – сказал Александр.
   – Все сделано из нее? – изумился юноша, листая страницы. Трудно сказать, что именно произвело на него подобное впечатление: сами рисунки или то, на чем они были выполнены. – Я и вправду ни разу такого не видел, – признался он. – Где ты это взяла?
   – Из пергамской библиотеки, в Акрополе, – ответил мой брат.
   – А, величайшая библиотека в мире!
   – Вторая по величине, – поправил его Александр. – Когда наш род перестал снабжать Пергам папирусом, тамошние жители научились выделывать книги из кожи телят.
   – Книги… – благоговейно повторил Марцелл.
   – В Пергаме их двести тысяч, и все достались нашей матери в дар от папы. Она читала их – по одной за ночь.
   Брат посмотрел на меня, и я догадалась: он вспоминает седьмой день рождения, когда нам позволили выбрать себе что-нибудь из пергамской библиотеки. Александру понравилась книга о лошадях, а мне приглянулся чистый альбом для рисунков…
   Я отвела глаза, и племянник Цезаря тихо проговорил:
   – Клеопатра была необыкновенной женщиной.
   – Да, – в тон ему отозвался мой брат.
   В коридоре послышались негромкие шаги. Наш гость поднялся.
   – Это мама, – сказал он, возвращая альбом.
   Дверь отворилась. В проеме возникло лицо Октавии рядом с масляным светильником.
   – Марцелл, что ты делаешь? – резко спросила она.
   – Иду спать, – озорно ухмыльнулся он и, чмокнув мать в щеку, пообещал нам: – Утром увидимся.
   Октавия дождалась его ухода и неторопливо поставила светильник на стол.
   Мы забрались на кушетки. Что дальше? Несмотря на жару, я натянула на себя тонкое льняное одеяло. Сестра Цезаря подошла и села на край моей кушетки. Вдохнув, я уловила слабый лавандовый аромат, исходивший от ее кожи. Мама душилась только жасмином.
   – Как прошел день? – спросила Октавия.
   Недоуменно переглянувшись с братом, я честно призналась:
   – Утомительно.
   – Завтра будет еще тяжелее, – предупредила она. – Я помогу вам подготовиться для триумфального шествия. Правда, оно продлится всего один день.
   – Я думала, три.
   – Верно, но ваше участие потребуется только завтра. Утром к вам в комнату принесут наряды. Вы в них оденетесь и проедете вслед за Цезарем на деревянном плотике. Да, от цепей отказаться не получилось, но вот заковывать вам шеи я не позволю. Это для рабов.
   – А потом? – ровным голосом спросил Александр.
   – Вернетесь на триумфальный пир. Он будет куда богаче сегодняшнего. Жаль только, что завтра вы много чего насмотритесь. Такого, из-за чего можете сильно расстроиться.
   – В нас будут плевать на улицах? – прошептала я.
   – Не знаю. Вообще-то плебеи рвут и мечут от злости. Они готовы поверить всему, что слышали о ваших родителях.
   – Например? – не отступала я.
   Октавия передернула плечами.
   – Ну, что ваш отец, пока был в Египте, одевался в хитон, позабыв свою тогу.
   Я вскинула подбородок.
   – Это правда.
   – Чему еще они верят? – спросил Александр.
   – Якобы Антоний велел почитать себя как Диониса, носил его тирс и короновался венком из плюща.
   Перед моими глазами возник отец в золотых и красных одеждах, вздымающий вместо меча стебель фенхеля – в точности как описала сестра Цезаря.
   – Это тоже правда.
   Октавия подалась вперед.
   – А он в самом деле велел отчеканить римскую монету с изображением вашей матери?
   – Ну да. Три года назад, – произнес Александр. – Разве это ужасно?
   Она не ответила. Тогда я дерзко поинтересовалась:
   – Больше они ничему не верят?
   Помедлив, Октавия проговорила:
   – Ходили разные слухи о пиршествах на реке…
   – Верно, – искренне выпалил Александр. – У мамы с папой было свое общество. – «Собрание Неподражаемых в Жизни».
   – Чем же оно занималось? – затаив дыхание, осведомилась Октавия.
   – Пировало на кораблях, обсуждая вопросы литературы с великими философами со всего света.
   – Потом его переименовали в «Орден Неразлучных в Смерти», – прибавила я. – После того, как отец проиграл сражение при Акции. Однако теперь все в прошлом… Как и наши мама с папой.
   Вечерняя гостья чуть откинулась назад и недоверчиво смотрела то на меня, то на брата. Казалось, она никак не могла представить себе, что мы говорим об одном и том же мужчине.
   – Ну и… много времени он проводил с вашей мамой?
   У меня запылали щеки. Так вот в чем дело: Октавия до сих пор его любит.
   – Да, – еле слышно сказал Александр.
   – Значит, не слишком часто бывал со своими людьми? – обратилась она ко мне.
   – Не слишком… – Я устыдилась и отвела глаза. – Вы рады, что его больше нет?
   – Никогда никому не желала гибели, – произнесла Октавия. – Конечно, когда Антоний оставил меня, это было ужасно. О нашем разрыве узнал весь Рим.
   Я попыталась представить, что ей пришлось пережить после того, как папа прилюдно ушел к другой. Мои сводные сестры, Антония с Тонией, даже и не успели его узнать. Они были очень маленькими, когда отец окончательно переселился в Александрию.
   – Мой брат желал ему смерти, – призналась Октавия. – Но я… – Она запнулась, потом продолжила: – В Риме не отыскалось бы женщины, которая не любила бы Марка Антония.
   – А теперь его ненавидят, – заметила я.
   Сестра Цезаря встала с кушетки и нежно погладила мою щеку тыльной стороной ладони.
   – Люди решили, что он позабыл свой народ, чтобы сделаться греком. Но это прошлое. Гораздо важнее – завтрашний день. Наберитесь мужества, и все в конце концов будет хорошо.
   Когда она удалилась, мы с братом посмотрели друг на друга. Мерцающее пламя оставленного ею светильника бросало неверные блики на наши лица.
   – Мама ни разу не приходила к нам перед сном, – произнес Александр.
   – Она ведь была царицей, а не сестрой правителя.
   – Думаешь, папа любил Октавию?
   Ответить «нет» было бы жестоко, но эта женщина никогда не сравнилась бы с нашей матерью; я не могла представить себе, чтобы она мчалась на колеснице наперегонки с отцом по Канопской дороге или чтобы он подхватил победительницу на руки и начал кружить.
   – Может, папу привлекала ее доброта? – предположила я.
   Александр кивнул.
   – У Марцелла такое же золотое сердце, правда? Между тем он, по-моему, первый красавец в Риме.
   У меня округлились глаза.
   – Нет, конечно!
   Я продолжала смотреть на него, но Александр задул светильник, и в темноте мне расхотелось продолжать беседу.

   Принесенные поутру одежды оскорбили нас до глубины души. Александр недоуменно уставился на льняной церемониальный передник, а я нервно мяла в руках платье из бус, гневно спрашивая:
   – Римляне ведь не думают, будто мы в Египте так одеваемся?
   Холмы за окном еще розовели в лучах рассвета, но, судя по долетавшему шуму, все обитатели виллы уже проснулись.
   – Ну да, – без тени издевки ответила Галлия.
   – Наши царицы носили такие платья тысячу лет назад. Сейчас в ходу шелковые хитоны!
   – Но на египетских росписях и на статуях…
   – Это делается нарочно, под старину, – терпеливо пояснил брат. – Я ни разу не наряжался в передник.
   – Мне очень жаль, – промолвила Галлия, и ей нельзя было не поверить: в детстве галльской царевне тоже пришлось испытать это унижение на улицах Рима, – но такова воля Цезаря.
   Взглянув на ее несчастное лицо, я не стала противиться, когда Галлия повела меня в купальню и помогла облачиться в платье. Однако стоило нам приблизиться к зеркалу, как к моему лицу прихлынула кровь. Бусы прикрывали только самое необходимое; с тем же успехом я могла появиться в городе полуголой.
   Появилась Октавия – и всплеснула руками:
   – Что на ней надето?
   – Так велел Цезарь, – возмутилась Галлия.
   – Девочку не повезут по улицам в этом виде, словно блудницу! – воскликнула ее госпожа и обратилась ко мне: – У тебя ведь была другая одежда?
   – Шелковые туники и парики, – поспешила ответить я.
   – Ты так наряжалась в Александрии?
   – И еще красилась.
   – Неси сюда все. – Октавия закатила глаза к потолку. – Уж лучше краска, чем это.
   Под ее присмотром Галлия закрепила парик на моих волосах. Когда я показывала рабыне, как правильно провести сурьмой длинные черные линии от наружных уголков глаз, Октавия чуть нахмурилась. Галлию интересовало все до мельчайших подробностей: желто-красная хна для рук, моринговое масло для лица, кусочек пемзы для удаления лишних волосков у бровей…
   – Ты еще слишком юна для таких вещей, – строго сказала она. – Сотрешь себе кожу до дыр.
   – Против этого есть особый крем.
   Я показала коробочку, содержимое которой Хармион втирала в мое лицо по утрам. Галлия принюхалась и передала ее госпоже.
   – И что, все женщины этим пользуются? – тихо спросила Октавия. – Хна, парики?
   – В торжественных случаях, – ответила я.
   Она посмотрела на Галлию.
   – Римлянки тоже подкрашивают веки малахитом, хозяйка, – сказала та. – Просто не так ярко.
   Вернувшись в комнату из купальни, я так и прыснула. Брат нарядился в длинный передник и золотой воротник-ожерелье, а немес, золотисто-синий головной убор фараона, занял место жемчужной диадемы. Александр посмотрел на меня и сердито скрестил руки на груди.
   – Значит, тебе позволили переодеться в тунику, а я должен выйти в этом?
   – Цезарь хотел, чтобы я показалась на людях в платье из бус.
   – Как танцовщица? – ахнул он.
   – Или продажная женщина, – прибавила я по-парфянски.
   Октавия вежливо кашлянула.
   – Нам пора в атрий. – Она с беспокойством одернула свою столу. – Брат готовится совершить жертвоприношение. Затем от Сената начнется шествие… – И с надеждой прибавила: – С вами ничего дурного не случится.
   – Вы поедете на плоту за спиной Цезаря, – пояснила Галлия. – Плебеи побоятся его задеть и не станут кидать камни.
   – А что они станут кидать? – осмелел Александр.
   Галлия повернулась к Октавии, но та решительно покачала головой:
   – Ничего. Вы будете очень близко от Цезаря. Я позабочусь об этом.
   Мы с братом взялись за руки. В атрии Октавиан и Ливия объясняли Марцеллу с Тиберием, где будут их места во время триумфа. Правда, племянник Цезаря слушал вполуха, обмениваясь улыбками с Юлией. Стоило нам войти, как разговор оборвался. Агриппа и Юба перестали полировать клинки.
   – Клянусь фуриями, вот это парик! – воскликнул Марцелл, приближаясь ко мне.
   Все обернулись, а Юлия так и впилась в меня взглядом, полным нескрываемой злобы. Надо быть с ней поосторожнее, решила я.
   – Где платье из бус? – осведомилась Ливия.
   Значит, вовсе не Цезарь, а она лично желала меня унизить. Никто не ответил, и Ливия продолжала наступать:
   – Где платье?
   Галлия вышла вперед, заслонив меня.
   – С ним произошла одна неприятность. Кошка решила, что это новая игрушка…
   – Наглая шлюха. Вон с глаз моих!
   Галлия отступила, но на ее место встала Октавия.
   – Ливия, платье пропало.
   – Лжешь! Я знаю, вы взяли его…
   – Ты обвиняешь во лжи сестру Цезаря? – гневно вмешался ее супруг.
   Жена пристыженно потупилась.
   – Прости меня, Октавиан.
   – Ты оскорбила не меня, а мою сестру.
   Под пристальными взглядами собравшихся Ливия повернулась к золовке, чтобы обиженно процедить:
   – Мне очень жаль.
   Октавия еле заметно кивнула. Она сказала правду. Платья действительно больше не было: одной из рабынь велели продать его на рыночной площади. Галлия просто исказила истину. Ливия уставилась на меня, и мне вдруг захотелось превратиться в невидимку. Она никогда не забудет этого унижения. А винить во всем будет меня. Меня – и Галлию.
   – Где моя речь? – осведомился Октавиан.
   Ливия выудила из рукава свиток. Цезарь схватил его, развернул, пробежал глазами и одобрительно кивнул:
   – Хорошо.
   По неловким движениям Октавиана я догадалась, что под его тогой надето что-то тяжелое – видимо, стальная кольчуга.
   – Агриппа, Юба, вы помните, что во время речи нужно стоять не шелохнувшись и глядеть в оба?
   – Я буду слева, а он – справа, – пообещал полководец. – Если кто-либо из сенаторов двинется в вашу сторону…
   – …разрешаю тебе обнажить клинок. Мы – одна семья, – сурово проговорил он, поочередно глядя на Ливию, Октавию и Марцелла. – А члены семьи всегда горой друг за друга. Пусть целый Рим это знает. Плебеи взирают на Клавдиев-Юлиев, ожидая увидеть верность традициям, дух единения, мораль. Если же мы несчастны, как может быть счастлив какой-нибудь обжигатель кирпичей? Так что на людях дружно улыбаемся, даже Тиберий.
   Тот намеренно скорчил противную мину.
   Марцелл рассмеялся.
   – Какая прелесть!
   – Прости, не всем быть писаными красавцами! – огрызнулся Тиберий, но Цезарю было не до их перебранок.
   – Довольно! Октавия, начинай.
   Та потянулась к маленькому ларцу и достала сосуд с вином. Потом налила немного в неглубокую чашу напротив бюста Юлия Цезаря, и все нараспев произнесли: «Do ut des». «Даю, чтобы ты дал».
   Повисла короткая тишина. Затем Октавиан, расправив плечи, объявил:
   – Начинаем триумф.

   Я думала, что Сенат окажется самым крупным зданием в Риме, настолько просторным, чтобы в мраморных чертогах мог разместиться каждый, кто когда-либо заседал в его стенах. При виде кирпично-бетонного сооружения, облицованного мраморными плитами внизу и накладными белыми блоками сверху, у меня вырвалось:
   – Это он?
   – Курия Юлия, – благоговейно ответил Марцелл. – Или Сенат, как выражаются горожане.
   Ступени были покрыты грубыми рисунками, причем на некоторых из них можно было различить портрет Цезаря. Изобрази кто-нибудь мою маму в подобном виде, она бы любой ценой разыскала виновных и устроила публичную казнь. Октавиан не побеспокоился даже о том, чтобы избавиться от этих рисунков перед собственным триумфом. У лестницы, поднимающейся к бронзовым дверям, Марцелл остановился и сокрушенно промолвил:
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →