Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Согласно «Всемирной христианской энциклопедии», в 2001 году в мире насчитывалось 33 830 христианских конфессий.

Еще   [X]

 0 

Ипотека в Российской империи (Проскурякова Наталия)

Эта монография – первое обобщающее исследование по истории отечественных ипотечных банков, которые являлись важной частью кредитной системы как дореформенной, так и пореформенной России. В ней показана специфика дореформенной ипотеки, когда государство было монополистом в сфере банковского кредита. Большое внимание уделено пореформенным государственным, частным и кооперативным ипотечным банкам. Рассмотрен широкий круг вопросов, характеризующих деятельность этих банков в условиях динамичной модернизации во второй половине XIX – начале XX в: учреждение, правовая регламентация, правительственная политика в отношении банков, круг и динамика их операций, межбанковские связи, клиентура, финансовое положение, роль в пореформенной перестройке экономики. Впервые сформулирована концепция буржуазной по своей сути и последствиям деятельности пореформенных земельных банков. Применяя традиционные и количественные методы анализа массовых данных, автор показывает влияние ипотеки на буржуазно-аграрную эволюцию России в конце XIX – начале XX в.: формирование земельного рынка, капитализацию помещичьего и индивидуализацию крестьянского хозяйств, развитие городского строительства. Книга снабжена статистическими таблицами, схемами банковских групп и указателями.

Год издания: 2014

Цена: 219 руб.



С книгой «Ипотека в Российской империи» также читают:

Предпросмотр книги «Ипотека в Российской империи»

Ипотека в Российской империи

   Эта монография – первое обобщающее исследование по истории отечественных ипотечных банков, которые являлись важной частью кредитной системы как дореформенной, так и пореформенной России. В ней показана специфика дореформенной ипотеки, когда государство было монополистом в сфере банковского кредита. Большое внимание уделено пореформенным государственным, частным и кооперативным ипотечным банкам. Рассмотрен широкий круг вопросов, характеризующих деятельность этих банков в условиях динамичной модернизации во второй половине XIX – начале XX в: учреждение, правовая регламентация, правительственная политика в отношении банков, круг и динамика их операций, межбанковские связи, клиентура, финансовое положение, роль в пореформенной перестройке экономики. Впервые сформулирована концепция буржуазной по своей сути и последствиям деятельности пореформенных земельных банков. Применяя традиционные и количественные методы анализа массовых данных, автор показывает влияние ипотеки на буржуазно-аграрную эволюцию России в конце XIX – начале XX в.: формирование земельного рынка, капитализацию помещичьего и индивидуализацию крестьянского хозяйств, развитие городского строительства. Книга снабжена статистическими таблицами, схемами банковских групп и указателями.
   Для читателей, интересующихся экономической историей и историей ипотеки в дореволюционной России.


Наталия Проскурякова Ипотека в Российской империи

   © Наследник Проскуряковой Н. А.: Шепелев А. С., 2014
   © Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики», 2014
* * *

Введение

   Сегодня ипотека (долгосрочное кредитование под залог недвижимости) вновь переживает в России период становления. С ней связывают решение жилищной проблемы, прогнозируют ее использование при проведении земельной реформы. И в обществе, и в банковских кругах ипотеку открывают как нечто совершенно новое и необычное. Между тем ипотека неотделима от экономической истории России и не раз проявляла свою удивительную живучесть, приспосабливаясь к разным экономическим и политическим ситуациям.
   Ипотека стара как мир и была известна во все времена и у всех народов. Она возникла задолго до индустриальной эпохи – существовала еще в Древней Греции. Слово «ипотека» было введено в обращение греческим архонтом Солоном в начале VI в. до н. э. До этого в Афинах обязательства обеспечивались личностью должника, которому в случае неуплаты грозило рабство. Для того чтобы заменить личную ответственность имущественной, Солон придумал следующее: кредитор ставил на имении должника (обыкновенно на пограничной меже) столб с надписью о том, что это имущество служит обеспечением его претензий на известную сумму. Такой столб назывался ипотекой, что в переводе с греческого буквально означает «подставка». В переносном смысле это слово стало употребляться для обозначения залога (обеспечение обязательств имуществом должника) недвижимости.
   В процессе развития залога недвижимым имуществом ипотека представляла собой третью – наиболее совершенную – его форму. Самая древняя форма залога заключалась в отчуждении должником кредитору имущества, предназначенного служить обеспечением долга. Вторая – проявлялась в том, что имущество передавалось не в собственность кредитора, а лишь во владение и пользование (вместо процентов).
   Последний должен был возвратить это имущество должнику при погашении ссуды.
   Ипотека заключалась в том, что кредитор давал публичное обязательство возвратить должнику имущество при уплате долга. При этом собственник имения сохранял за собой право пользования и распоряжения своим имуществом при определенных ограничениях.
   Таким образом, ипотека утвердилась в Древней Греции со времен Солона, однако широкое распространение получила несколько позже – в IV в. до н. э. Залог земли в большей степени применялся богатыми и состоятельными гражданами и обычно не был связан с экономической необходимостью, т. е. носил потребительский характер. Об этом свидетельствует масса так называемых залоговых надписей на закладных камнях, большая часть из которых относится к IV в. до н. э.
   Залоговые надписи представляли собой древний аналог так называемых ипотечных книг (см. ниже), вошедших в употребление в Европе в Новое время. Они давали возможность каждому узнать о состоянии данного недвижимого имущества, и прежде всего о степени обремененности его ипотечными долгами. Публичность ипотеки обеспечивала интересы и кредитора, и потенциального покупателя земли, т. е. способствовала ее превращению в предмет торгового оборота.
   В Древнем Риме ипотека получила еще большее развитие. Это было связано с аграрной специализацией Рима (в отличие от Греции, главными источниками богатства которой являлись торговля и мореплавание, а позднее – мануфактурное производство), вследствие чего земля здесь представляла большую ценность, а принцип частной собственности на землю был основополагающим в социально-экономических отношениях и получил законодательное оформление. Первоначально здесь получила распространение самая древняя форма залога недвижимости, при которой закладываемое имущество передавалось в собственность кредитору. Должник же, погасив долг, имел право требовать имущество обратно. Позднее, в период существования империи (I–IV вв.), широко практиковалась ипотека, при которой имущество оставалось в собственности и пользовании должника, а кредитор получал право требовать удовлетворение из стоимости данной недвижимости.
   В Древнем Риме не было системы ипотечных книг, и ипотечные сделки часто сопровождались разного рода махинациями. Поскольку там принцип публичности ипотеки, в отличие от Древней Греции, не соблюдался, кредитор при установлении договорной ипотеки не мог быть уверен, что это имущество уже не заложено. Должник имел возможность, закладывая имущество у нескольких лиц, получать под него кредит, значительно превышающий его стоимость. Кроме того, получили распространение так называемые генеральные ипотеки, охватывающие все имущество должника (движимое и недвижимое в совокупности), и ипотеки, устанавливаемые в пользу известных лиц (как правило, из знати) самим законом. Последняя форма ипотеки получила название тайной ипотеки. В результате подрывалось само значение реального кредита. Полученные ссуды использовались знатью в потребительских целях, главным образом для приобретения предметов роскоши и обеспечения «роскошного образа жизни».
   У древних германцев до XIII в. господствовал принцип имущественной ответственности за долги. Но потеря возможности владения и пользования недвижимостью, эксплуатация которой часто составляла основное занятие должника, была очень неудобна в социально-экономическом смысле. Уже в XIII в. – сначала в больших городах – стала развиваться новая форма залога недвижимости. Заложенная земля оставалась во владении и пользовании собственника-должника, при этом он лишался права отчуждения имущества и его вторичного залога. Германское право не остановилось на римской форме ипотеки. Оно ввело в ипотеку начало гласности: возникла практика публичного совершения актов об отчуждении или залоге недвижимой собственности в народных собраниях, церквях или в городских ратушах. Позже было принято решение о занесении актов об отчуждении в судебные или городские книги.
   С конца XVII в. разрабатывается специальное законодательство, регистрирующее права на недвижимое имущество, формулирующее основные положения ипотечного права. В западноевропейское законодательство ипотека перешла с двумя основными характеристиками: во-первых, она применялась только к недвижимому имуществу, а во-вторых, продажа заложенных имений производилась не самим кредитором, а при посредничестве суда.
   Ссуды под обеспечение недвижимостью предоставлялись сначала частными лицами (ростовщиками, торговцами, банкирами), затем банкирскими домами и частными банками. В Англии в первой половине XVIII в. выделялась группа банков Вестенда, которые обслуживали земельную аристократию и провинциальное дворянство, храня их сбережения и предоставляя им ссуды под залог земли или иной недвижимости. Специализированные ипотечные учреждения в Европе впервые появились в Пруссии во второй половине XVIII в. как мера спасения юнкерского хозяйства, разоренного Семилетней войной. Ипотечные банки были организованы на основе взаимной ответственности в виде провинциальных кредитных обществ по одному на каждую область страны (с 1770 по 1788 г. было организовано пять таких кредитных обществ). Участниками обществ являлись все кредитующиеся в них помещики, которые несли солидарную ответственность за долги перед кредиторами обществ – владельцами закладных листов. В остальной части Германии узкосословные общества взаимного земельного кредита не получили такого широкого распространения, как в Пруссии. Кроме того, ипотечный кредит в германских государствах предоставлялся правительственными и провинциальными учреждениями, ценные бумаги которых гарантировались соответственно центральной или местными властями (с 1840 по 1869 г. их было создано более 20). Действуя в пределах отдельных мелких государств или провинций, они оказывали услуги главным образом мелкому крестьянскому землевладению. Средства, необходимые для проведения ипотечных операций, они получали путем привлечения частных вкладов, субсидий от правительства, судебных депозитов и «сиротских капиталов».
   Первым по времени основания из ипотечных акционерных банков в Европе был Баварский ипотечный и вексельный банк, открывший свои операции в 1835 г. для Баварии и некоторых других государств Южной Германии. Во Франции в 1852 г. начал действовать единственный в стране специализированный ипотечный банк – «Общество Французского поземельного кредита» (Credit Founder France). В Австро-Венгрии, несмотря на широкое развитие ипотеки, специализированные (акционерные и земские) учреждения появились только во второй половине XIX в., а в первой половине XIX в. ссуды под обеспечение недвижимости выдавали государственные кредитные учреждения.
   Своеобразным показателем развития ипотеки в Европе в первой половине XIX в. является завершение создания ипотечной системы, или «системы ипотечных книг». Ипотечная система создавалась параллельно с «системой поземельных книг», в которых фиксировались все права земельных собственников на недвижимость. Она отражала юридическое положение земельных участков, имеющихся в стране, и изменение прав собственности на эти участки. В ипотечных книгах фиксировалось только то, что было связано с залогом. Земли, свободные от залогов, в ипотечные книги не попадали. Цель ипотечной системы заключалась в предотвращении опасности перераспределения земельной собственности, что было связано с негласными способами установления прав на недвижимость.
   Сущность ипотечной системы состояла в том, что для каждого недвижимого имущества велась в специализированном учреждении особая книга, где записывалось все, что относилось к вещным правам, предметом которых служило это имущество: имя собственника, переходы права собственности, в том числе и сервитуты (совместные владения), а также лежащие на имении долги. Все записи в ипотечных книгах имели не просто справочное, а строго юридическое значение. Ипотека приобретала юридическую силу со времени занесения ее в ипотечную книгу. Создание ипотечной системы свидетельствовало о высоком уровне развития залогового права.
   Окончательно оформленная ипотечная система была введена в Пруссии (Уставы 1783–1872 гг.), в Австро-Венгрии (Гражданское уложение 1811 г. и Устав 1871 г.), в Саксонии (Устав 1843 г., подтвержден в 1863 г.) и в некоторых других немецких государствах.
   Таким образом, ипотека в Европе, возникнув еще в эпоху античности, прошла через Средневековье и вошла в Новое время, приспосабливаясь уже к новым экономическим потребностям. Эта живучесть ипотеки доказывает, что она во все времена выполняла общественно значимые функции. Другое дело, что эти функции были строго детерминированы эпохой. При рабовладении и феодализме ипотечный кредит представлял собой разновидность ростовщического кредита. В этом случае ссуженные деньги являлись капиталом лишь для кредиторов. В руках заемщиков они служили главным образом покупательным или заемным средством и использовались лишь в потребительских целях.
   По мере развития и утверждения рыночных отношений ипотека приобрела функции, свойственные капиталистическому кредиту, и начала участвовать в создании общих условий производства и выравнивании нормы прибыли. Ипотека помогала предпринимателям – владельцам недвижимости – увеличивать долю производительно используемого капитала, землевладельцам – фиксировать покупку участков земли при сравнительно высоком уровне цен на нее.
   Все эти функции ипотеки (между прочим, заметим, что они этим не исчерпываются и социально-экономические отношения Новейшего времени блестяще подтвердили это) начали «работать» в европейских странах в первой половине XIX в., когда здесь складывались (а кое-где уже сложились) национальные рынки.
   Знаменательно, что особенности социально-экономического развития каждой отдельно взятой страны в значительной степени определили этапы эволюции и характерные черты ипотеки в отдельных государствах. Эти черты проявлялись в уровне развития залогового права, типах ипотечных учреждений (государственных, частных, общественных и пр.), условиях выдачи ссуд, соотношении видов залога, масштабах и динамике ипотечных операций и т. д. Однако механизм деятельности ипотечных учреждений, возникший в Европе в первой половине XIX в., был один и тот же. Эти учреждения выдавали долгосрочные ссуды (на срок до нескольких десятков лет) под залог недвижимости – земель частных владельцев в сельской местности, жилых зданий, производственных и иных строений и пр. в городах. Таким образом, ипотека стала выполнять функции посредника между собственниками заемных капиталов (в роли которых выступало государство, частные банки, общественные и сословные кредитные учреждения) и собственниками недвижимости. Теперь обратимся к России и посмотрим, как здесь развивалась ипотека.
   В России первые указы о залогах были изданы в XVI в., а в середине XVII в. заклад вотчинных земель получил законодательное оформление в главном кодексе страны – Соборном уложении 1649 г. Как и в Европе, в России в конце XVIII – начале XIX в. была создана целая система банковских учреждений, выдававших ипотечные ссуды. Именно тогда в Российской империи возникли первые земельные банки. Феодально-крепостническая действительность придала российской ипотеке специфические черты. В отличие от других стран, где предметом залога была земля, в России закладывались «крепостные души». После отмены крепостного права, в 60–80-е годы XIX в., в России сложилась новая система ипотечного кредита, состоявшая из акционерных и государственных, сословных и взаимных кредитных учреждений, выдававших долгосрочные ссуды под залог частновладельческой земли (вне городов) и городской недвижимости (жилые дома, строения, земля). Объем ссуд, выданных земельными банками к 1915 г., составил 3,5 млрд руб. Из них 3,2 млрд руб. приходилось на «сельские ссуды», и лишь 370 млн руб. – на «городские». Земельные банки стали важным звеном всей кредитной системы Российской империи, и ипотека оказывала значительное влияние на экономику страны, прежде всего на ее аграрную сферу.
   Работы, составляющие историографический пласт, где так или иначе затрагивались вопросы, связанные с историей земельных банков, довольно разнообразны по происхождению, тематике, назначению, основательности, жанру. Это официальные издания и примыкающие к ним обзоры, подготовленные правительственными чиновниками, научные монографии и публицистика, представляющая интересы различных социальных групп в сфере ипотечного кредита.
   В юбилейных изданиях Министерства финансов в сжатом виде представлена деятельность государственных банков, выдававших ипотечные ссуды в XIX – начале XX в.[1] Главная задача авторов этих публикаций заключалась в том, чтобы продемонстрировать деятельность финансового ведомства (казенные банки были подчинены Министерству финансов) с самой лучшей стороны, поэтому изложенный в них фактический материал требует критической проверки. Главный интерес для исследователей земельных банков в отношении этих изданий заключается в отлично оформленном иллюстративном материале, который, в частности, включает комплект диаграмм и картограмм, отражающих деятельность ипотечных кредитных учреждений.
   Сугубо фактографический характер носит краткий исторический очерк о Дворянском банке, изданный тем же Министерством финансов[2]. Среди официальных изданий выделяются «Обзоры» Крестьянского банка, охватывающие значительный период его истории – с 1882 по 1910 гг.[3] Эти издания отличаются глубиной анализа и стремлением к объективному освещению результатов деятельности данного банка. В них содержится богатейший фактический материал, не получивший должной оценки исследователей вплоть до настоящего времени.
   К официальным изданиям примыкают работы А. М. Гурьева[4] и Я. И. Печерина, освещающие, с правительственной точки зрения, историю кредитных (в том числе и ипотечных) учреждений в России с середины XVIII в. до начала XX в.[5] Эти издания представляют собой краткие и далеко не полные хронологические справки. Для них характерно отсутствие какого-либо критического подхода к материалу. В таком же духе написан и очерк Д. И. Рихтера, заведующего статистиче ским делопроизводством Дворянского банка, посвященный истории государственных ипотечных учреждений[6].
   Научных работ по дореформенной ипотеке немного. Первым охарактеризовал природу дореформенных государственных банков известный общественный деятель середины XIX в. Н. П. Огарев, уделявший в период подготовки реформы 1861 г. большое внимание вопросам крестьянской политики[7]. В изучении истории дореформенного кредита России почетное место принадлежит П. П. Мигулину[8]. Его работы содержат большой фактический материал и являются своего рода справочными изданиями по истории кредита XVIII–XIX вв. Он рассматривал феодальную ипотеку сквозь призму истории российского государственного кредита, при этом превозносил дешевизну казенного поземельного кредита при министре финансов Е. Ф. Канкрине. Ликвидацию дореформенных казенных банков П. П. Мигулин считал «ошибкой» незадачливого министра финансов А. М. Княжевича. Он постоянно доказывал, что и в пореформенный период поземельный кредит должен оставаться важным инструментом правительственной политики по отношению к частному землевладению, но был против сохранения сословного характера государственных ипотечных банков.
   Известным российским экономистом XIX в. Л. В. Ходским был подготовлен обзор истории дореформенных казенных банков (за исключением тех, которые были предназначены для кредитования промышленности) на основании одних законодательных материалов[9]. Вследствие этого, несмотря на критический тон монографии, ее автору не удалось показать своеобразие дореформенного поземельного кредита.
   В противоположность Л. В. Ходскому, первый управляющий Госбанком Е. И. Ламанский главным содержанием своей работы сделал статистический обзор операций государственных кредитных установлений[10]. Указанная публикация может быть использована как исторический источник. То же самое можно сказать о статистической публикации И. И. Кауфмана[11], статьях А. Пятковского[12] и Д. Филимонова[13], давно ставших библиографической редкостью.
   Кроме того, деятельность дореформенных кредитных учреждений затрагивалась дореволюционными экономистами в связи с изучением проблем государственного долга (Н. К. Бржесский[14], И. И. Кауфман[15]), финансов (И. С. Блиох[16]), предыстории Государственного банка (В. Т. Судейкин, Л. Н. Яснопольский[17]), отмены крепостного права (П. Л. Кованько[18]).
   В советский период только два историка-экономиста глубоко занимались изучением дореформенного долгосрочного кредитования под залог недвижимости – С. Я. Боровой и И. Ф. Гиндин. Монография С. Я. Борового «Кредит и банки России (середина XVIII в. – 1861 г.)»[19] основана на большом круге архивных и опубликованных источников и учитывает результаты всей дореволюционной историографии. Большая ее часть посвящена изучению феодальной ипотеки. Боровой рассмотрел роль отдельных банков в кредитовании «крепостнического землевладения», динамику банковских операций, поставил проблему влияния ипотечного кредита на помещичье хозяйство и на феодально-крепостническую систему в целом, отметил связь проектов ликвидации помещичьей задолженности и отмены крепостного права и др.
   Главные проблемы, которые пытался разрешить автор, – место и роль банков в феодально-крепостнической системе и их воздействие на развитие капитализма. Идеологический детерминизм предопределил некоторую противоречивость его выводов. Так, Боровой несколько раз подчеркивал, что банковский кредит и кредитная политика задерживали развитие капиталистических отношений и способствовали укреплению крепостнического землевладения и отчасти крепостной промышленности. В то же время он утверждал, что ссуды помещикам стали важнейшим фактором разложения крепостнического хозяйства. Отдавая дань традициям своего времени, Боровой уделил большое внимание литературно-идеологической стороне истории кредита и банков.
   И. Ф. Гиндин – великолепный знаток истории российских банков – написал две статьи по проблемам дореформенного кредита[20]. Первая из них явилась откликом на монографию С. Я. Борового и была опубликована в журнале «Вопросы истории» (1961 г., № 7). Найденный им жанр – проблемная статья, исходной точкой которой служит новое исследование коллеги, – был еще не раз использован Гиндиным в историко-экономических работах 1960–1970-х годов. Высоко оценивая монографию С. Я. Борового, он полемизировал с ним по принципиальным вопросам дореформенного кредита: о задерживающем влиянии казенных банков на развитие капиталистического кредита и капиталистических отношений; об объективных возможностях развития капиталистического банковского кредита в дореформенной России; о роли системы этих банков в процессе первоначального накопления капитала и по ряду других.
   Используя данные Борового, дополнив и рассмотрев их в более широком контексте истории России и применив сравнительно-исторический метод, Гиндин провел анализ раннего этапа развития российских банков в свете общих законов становления национальных банковских систем.
   Итоги изучения И. Ф. Гиндиным этой проблемы нашли отражение в статье «Докапиталистические банки России и их влияние на помещичье землевладение». В начале статьи автор, явно выходя за рамки заявленной темы, вновь вернулся к волнующим его вопросам предпосылок и факторов развития капиталистического кредита в первой половине XIX в. Много внимания он уделил вкладной операции казенных банков, рассматривая ее в контексте проблемы первоначального накопления. Во второй части статьи автор поставил вопрос о влиянии ссуд под «населенные имения» на судьбу крепостнического землевладения, сравнив поземельный кредит в первой половине XIX в. в России и Пруссии. Здесь И. Ф. Гиндин, опираясь на собственный анализ обширного круга статистических источников, уточнил некоторые данные С. Я. Борового и других авторов. На основе этого анализа он сделал вывод (диаметрально противоположный выводу С. Я. Борового), согласно которому дореформенные казенные банки задерживали разложение феодально-крепостнической системы и способствовали огромной непроизводительной растрате денежных капиталов крепостниками-помещиками и феодальным государством.
   Гораздо большее внимание отечественных историков, экономистов, публицистов привлекала пореформенная ипотека. Одновременно с образованием первых земельных банков в 60–70-х годах XIX в. на страницах российской периодической печати между представителями разных направлений общественно-экономической мысли (дворянско-консервативного и либерального) началась полемика по вопросам ипотечного (поземельного) кредита. В центре этой полемики стояли вопросы, затрагивавшие интересы всех социальных групп, связанных с формируемой системой ипотечных кредитных учреждений. Главными из них были следующие: а) причины роста задолженности частного землевладения; б) льготы для дворян – заемщиков частных земельных банков; в) роль государства в пореформенной ипотеке; г) формы и условия поземельного кредита для крестьян и др.
   Консервативно-помещичья точка зрения нашла наиболее яркое выражение в публицистике 60–90-х годах XIX в.[21] Первоначально в подавляющем большинстве таких работ вопрос о поземельном кредите связывался с «судьбой дворянского землевладения» и «оскудением дворянства». Выразители интересов широких кругов поместного дворянства жаловались на непосильно высокие проценты по ссудам, платимые акционерным земельным банкам, доказывали необходимость для «спасения дворянства» создания сословного привилегированного ипотечного банка. Они выступали за активное вмешательство государства в отношения между кредиторами и заемщиками-дворянами на стороне последних. В этих работах больше эмоций, чем попыток реально посмотреть на сложившуюся ситуацию. Впоследствии, по мере изменения экономической ситуации, дифференциации самих помещичьих хозяйств, эта позиция как бы ослабевает. Консервативно-помещичья точка зрения не получила отражения в научно-экономической литературе.
   Напротив, научные работы, представляющие различные оттенки либеральной экономической мысли, многочисленны. Взгляды буржуазных экономистов на конкретные вопросы ипотечного кредита различаются, но в целом они положительно оценивают роль ипотеки в развитии частновладельческих хозяйств, высказываются за развитие ипотечного кредита в сторону его бессословности[22]. Эти авторы не ограничивались упреками в адрес помещиков по поводу их расточительности и неумения вести хозяйство, а пытались более глубоко рассмотреть факторы, определявшие развитие поземельного кредита и рост задолженности (величину земельной ренты, мобилизацию земли, земельные цены, динамику урожаев). Большинство либерально настроенных авторов одобряло вмешательство государства в отношения поземельного кредита, но лишь с учетом интересов акционерных земельных банков. Они, как правило, ограничивались анализом итоговых (суммарных) данных, а их расчеты и оценки взаимосвязей носили приблизительный характер.
   Наиболее интересна работа С. С. Хрулева, который был тесно связан с акционерными земельными банками и являлся не только теоретиком, но и практиком банковского дела. Его монографическое исследование, пожалуй, самое емкое из всех дореволюционных работ, посвященных истории ипотечного кредита. Хрулев подвел своеобразные итоги в изучении ипотеки к концу XIX в. и сумел наметить тот узел взаимосвязанных проблем, которые и в наше время стоят перед исследователями: роль ипотеки в процессе мобилизации земельной собственности, влияние поземельного кредита на развитие помещичьего хозяйства, сословный и социальный состав заемщиков земельных банков и пр.[23]
   Из работ либеральных экономистов, которые посвящены анализу задолженности частного землевладения, наиболее удачным является очерк Д. И. Рихтера, большого знатока банковской статистики. В отличие от официальных изданий, Рихтер не просто рисует картину задолженности земельных собственников, а стремится выявить связь между ее ростом, колебаниями цен на хлеб и размером урожая. Несмотря на то что, как признается сам автор, «провести эту связь за весь рассматриваемый период является невозможным», данное исследование Д. И. Рихтера сохраняет свою научную значимость. При характеристике процесса залога земель автор затрагивает такие вопросы, которые ни до, ни после него (имеется в виду дореволюционная литература) не попали в поле зрения исследователей, а именно: взаимосвязь степени устойчивости дворянского землевладения и роста задолженности, залог земли у частных лиц, публикации о продаже имений неисправных заемщиков и торги, причины недоимочности и пр.[24] Однако работа Рихтера была ограничена хронологически (до 1893 г.), что не позволило сделать ему сколько-нибудь представительные выводы.
   Монографии М. Я. Герценштейна, высокого профессионала в сфере банковского бизнеса, посвящены нашумевшему банковскому краху начала XX в. и сравнительной характеристике развития городского ипотечного кредита в России, Германии и Англии[25].
   Несколько особняком стоит работа А. Н. Зака о Крестьянском поземельном банке. Интересна она уже тем, что является единственной в своем роде – аналогичных исследований по другим типам ипотечных учреждений в дореволюционной литературе просто нет. В этом исследовании прослеживается деятельность Крестьянского банка с момента его возникновения до 1910 г. Однако многие вопросы были освещены автором неполно либо вообще остались вне поля его зрения. Это касается таких важных проблем, как роль Крестьянского поземельного банка в мобилизации земельной собственности в конце XIX – начале XX в., а также финансовая сторона его деятельности, связь с акционерными земельными банками и Дворянским банком и др.[26]
   Обобщающий, итоговый характер носит работа В. В. Морачевского (издана под грифом Главного управления землеустройства и земледелия)[27]. Автор дает краткий очерк истории сельскохозяйственного кредита в России, затрагивая почти все его виды и формы (в том числе и поземельный долгосрочный кредит), с момента его возникновения и до 1900-х годов. Ценность этой работы состоит, прежде всего, в обилии приведенного фактического материала, включая данные из источников, не сохранившихся до наших дней.
   Исследований экономистов либерально-народнического направления, посвященных непосредственно ипотечному кредиту, немного, но за т. е. такие, где вопросы поземельного кредита рассматриваются в контексте иных экономических проблем[28]. Либерально-народнические экономисты, исходя из своей теории «устойчивости трудового хозяйства», отрицательно оценивали воздействие ипотечного кредита на сельское хозяйство, поэтому задачей их исследований было показать, что ипотечная задолженность нарушает необходимое «равновесие доходов и расходов».
   Советские историки не раз обращались к проблемам пореформенного ипотечного (поземельного) кредита и деятельности земельных банков в связи с общей характеристикой социально-экономического развития России в период капитализма и предпосылок Октябрьской революции[29], при изучении истории финансов и кредита[30], истории акционерного учредительства и акционерного законодательства[31], финансового капитала[32] и российской буржуазии[33], в связи с характеристикой помещичьего хозяйства[34] и аграрной политики правительства[35], анализом дворянской политики царизма[36]. В советской историографии содержится немало ценных наблюдений по истории ипотечного кредита в России в период капитализма. Однако делались они, как правило, попутно, представляя собой в большинстве случаев беглые высказывания. В отдельных работах проявлялась тенденция рассматривать рост задолженности частного землевладения лишь как признак упадка помещичьих хозяйств, полукрепостнических по своему характеру. Сведения об ипотечных операциях банков иногда подавались через призму ленинских высказываний о связях крупной буржуазии с помещичьим землевладением («конфискация всей частновладельческой земли означает конфискацию сотен миллионов капитала банков, в которых эти земли большей частью заложены»[37]) для доказательства существования «объективных предпосылок Октябрьской революции».
   Среди этих исследований имеется несколько работ, где ипотечному кредиту уделено несколько большее внимание. Это монографии А. М. Анфимова, И. Ф. Гиндина, С. М. Дубровского и А. П. Корелина. Названные ученые касаются вопроса о поземельном кредите в контексте исследуемых ими совершенно разных проблем, но вклад каждого из них в изучение ипотеки в России значителен. Заслуга А. М. Анфимова заключается в том, что он первым в советской историографии сделал попытку возродить то лучшее, что уже было наработано в дореволюционной историографии в изучении поземельного кредита, выйти за пределы узкоклассового догматического его понимания, расширить диапазон параметров, характеризующих это явление. На основании отчетов Дворянского банка Анфимов рассмотрел географию залогов, структуру заложенных земель, оценки, перезалоги, публикации о продаже имений неисправных заемщиков и торги в начале XX в. и пр. Автор в основном анализировал итоговые данные по всей Европейской России. В своих наблюдениях, замечаниях, коротких выводах он явно склонялся к утверждению о непроизводительном, потребительском использовании ипотечных ссуд: «Если помещики отработочных губерний заложили до половины своей земли, то это, очевидно, было вызвано не столько потребностями перестраивающегося на капиталистический лад хозяйства, сколько нуждой в деньгах для непроизводительного потребления»[38]. Правда, А. М. Анфимов, понимая ограниченность своей источниковой базы, в заключении отмечал, что рассмотренные данные «не отражают, конечно, всей картины частной поземельной задолженности, так как относятся только к дворянам и к одному банку – Дворянскому»[39].
   А. П. Корелин, рассматривая основные формы и виды сельскохозяйственного кредита, начинает свое исследование с анализа долгосрочного поземельного кредита, посвящая этому целую главу[40]. Он дал краткую справку о формировании системы ипотечного кредита, о размерах операций по различным типам кредитных учреждений. Автор коснулся многих сложных и спорных вопросов (о размерах залогов, о роли ипотеки в мобилизации земельной собственности, о значении ипотечных ссуд для развития помещичьего хозяйства, об изживании сословности в системе поземельного кредита и др.). Обобщенный характер его замечаний и наблюдений обусловлен самим характером этого монографического исследования, где ипотека рассматривается не самостоятельно, а наряду с другими видами сельскохозяйственного кредита. В результате своего анализа Корелин приходит к выводу, по сути, противоположному тому, который сделал Анфимов: «Ипотека, способствуя капиталистической мобилизации земли, концентрации ее в руках наиболее крепких в экономическом отношении хозяев, ускоряла процесс капиталистической перестройки сельского хозяйства, социального расслоения российской деревни, формирования в ней классов буржуазного общества»[41].
   Большой интерес для всех, кто занимается изучением пореформенного ипотечного кредита, имеют работы И. Ф. Гиндина[42]. Он рассматривал систему ипотечного кредита не изнутри, а извне – на широком фоне всей банковской системы и денежного рынка. Несмотря на то, что отдельные его замечания относительно поземельного кредита представляются спорными (например, о чисто «благотворительном» характере Дворянского банка, о непроизводительном использовании ипотечных ссуд), с основным выводом автора относительно огромной роли ипотечных бумаг на русском денежном рынке в конце XIX – начале XX в.[43] нельзя не согласиться.
   Наряду с общим изучением ипотечного кредита в советское время продолжалось исследование деятельности отдельных кредитных учреждений. Наибольшее внимание, как и в начале XX в., привлекал Крестьянский поземельный банк. Еще в конце 1950-х годов была опубликована монография В. А. Вдовина, посвященная этому банку[44]. Данная работа, охватывающая первый период деятельности банка, очень скромная по своим замыслам и описательная по их решениям, является единственным в советской исторической литературе монографическим исследованием, имеющим прямое отношение к этой теме. В дальнейшем советские историки обращались к истории и деятельности Крестьянского банка лишь в связи с той ролью, которую он играл в проведении Столыпинской земельной реформы[45]. Среди такого рода исследований основательностью подхода к анализу операций этого банка выделяется монография С. М. Дубровского[46]. В 1960-х годах Дубровский опубликовал дополненное и переработанное издание своего труда о Столыпинской реформе, в котором имеется глава о Крестьянском банке, освещающая его деятельность в 1906–1916 гг. В поле зрения советских историков попадал и Дворянский банк. Так, Ю. Б. Соловьев, изучая продворянскую политику царизма, затронул вопрос о создании этого банка и поддержке правительством дворянства с помощью его ссуд[47]. Однако специального исследования, посвященного истории Дворянского банка так и нет до настоящего времени.
   В 1970–1980-е годы над изучением различных вопросов, связанных с деятельностью акционерных земельных банков, интенсивно работал Ю. Л. Райский[48]. В ряде статей им были рассмотрены вопросы городских операций акционерных земельных банков, задолженности помещичьего землевладения в различных регионах Европейской России, связей акционерных земельных банков с коммерческими и с Крестьянским в период Столыпинской реформы. Работы Райского основаны на широком круге опубликованных и архивных источников, но в обобщениях и выводах предельно идеологизированы.
   История ликвидации ипотечных учреждений в России в 1917–1918 гг. освещена в монографии М. З. Атлас[49] и диссертации О. Н. Моисеевой[50].
   В зарубежной историографии российская ипотека специально не изучалась. Как правило, имело место лишь упоминание о том, что частью банковской системы России были два государственных земельных банка и частные земельные банки[51]. Однако некоторые американские исследователи затрагивают эту тему в связи с другими проблемами социально-экономического развития России второй половины XIX в. Так, Т. Эммонс пишет о гипертрофированном влиянии залогов (наряду со сдачей земли в аренду) на социально-экономическую мощь помещичьих хозяйств. Это положение используется им в качестве аргумента для доказательства того, что «реформа 1861 г. нанесла помещикам удар, от которого они никогда не оправились»[52].
   Итак, до настоящего времени ни в отечественной, ни в зарубежной историографии нет ни одного исследования, освещающего историю земельных банков Российской империи. Цель представляемой вниманию читателя работы заключается в том, чтобы дать всесторонний анализ деятельности земельных банков с момента их образования в середине XVIII в. и до ликвидации в 1918 г.
   Работа состоит из четырех частей.
   Первая часть включает очерки о зарождении ипотеки в России, образовании первых земельных банков и их операциях в XVIII – первой половине XIX в.
   Во второй части рассматривается деятельность земельных (частных и государственных) банков во второй половине XIX – начале XX в. Земельные банки показаны как важное звено всей кредитной системы пореформенной России. В основу изучения земельных банков различных типов положен проблемно-хронологический принцип. При этом определен круг вопросов, характеризующих деятельность этих банков на протяжении почти полувековой их истории. Основные из них: 1) разработка в правительстве уставов ипотечных банков; 2) учреждение банков; 3) законодательная регламентация их деятельности; 4) анализ динамики ссудных операций; 5) финансовое положение; 6) место их ценных бумаг на рынке ипотечных ценностей; 7) взаимоотношения с правительством; 8) клиентура и др.
   Третья часть посвящена проблемам влияния ипотечного кредита на буржуазную эволюцию аграрного сектора экономики пореформенной России. Задача третьего этапа исследования заключалась в том, чтобы рассмотреть ипотеку во взаимосвязи с основными элементами аграрного строя, особенностями землевладения, землепользования и системой хозяйства. Для этого были использованы не только традиционные методы дискриптивной статистики, но и количественные методы.
   В четвертой части анализируется деятельность городских кредитных обществ, которые были самыми крупными кредиторами владельцев городской недвижимости. На примере Санкт-Петербургского и Московского кредитных обществ рассматриваются особенности функционирования этой, кооперативной, формы кредитования. Большое внимание уделяется институциональной и финансовой сторонам их деятельности, выборным представительным органам, выражающим интересы заемщиков по отношению к администрации, и ставится вопрос об использовании ипотечных ссуд для реконструкции и строительства городского жилищного фонда.
   Источниковой основой для второй и третьей частей работы послужили массовые данные по истории долгосрочного кредита, отчеты ипотечных банков (в том числе различные приложения к ним). В третьей части использовались массовые источники, характеризующие систему землевладения, процесс мобилизации земельной собственности, помещичье хозяйство.
   Первые статистические материалы о долгосрочном (ипотечном) кредите были изданы еще в середине 1870-х годов под руководством И. И. Кауфмана. В дальнейшем издание подобных материалов производилось Комитетом Съездов представителей учреждений русского земельного кредита под редакцией В. К. Голубева. За основу были взяты отчеты банков – частных и государственных. Так появился «Статистический сборник сведений по земельному кредиту в России», издававшийся трижды: в 1887, 1891, 1897 гг., – и положивший начало публикации массовых сведений по ипотечной задолженности в пореформенной России. Уже в этих публикациях был намечен основной состав сведений, которые впоследствии вошли в «Статистику долгосрочного кредита в России», также имевшую своей основой отчеты банков[53].
   «Статистика долгосрочного кредита…» издавалась ежегодно: с 1892 по 1897 гг. она вышла в 3-х выпусках, в 1908–1916 гг. – в 2-х, а в 1917 г. вышел один выпуск. В течение 25 лет (1892–1917 гг.) данные публиковались по каждому банку в погубернском, а иногда и поуездном масштабе, с подведением общих итогов на 1 января или даже на 1 июля каждого года. Основное внимание в публикации было уделено акционерным земельным банкам (балансы Дворянского, Крестьянского и других банков помещались нерегулярно). Здесь подробно представлены сведения о выданных акционерными банками ссудах и платежах по ним. Кроме того, большое место занимают данные о ценах на акции и закладные листы земельных банков на Петербургской бирже. К некоторым выпускам прилагались картограммы задолженности частного землевладения в Европейской России. Таким образом, в распоряжении исследователей имеется сводный статистический материал, обладающий высоким уровнем достоверности. Широта охвата операций поземельных банков, повторяемость и сравнимость сведений придают этим данным уникальный характер и делают их ценнейшим источником для изучения ипотеки пореформенного периода.
   Материалы «Статистических сборников сведений по земельному кредиту в России» крайне мало использовались в работах историков по социально-экономическому развитию пореформенной России. Данные «Статистики долгосрочного кредита…» привлекались исследователями, однако в подавляющем большинстве случаев ими приводились лишь суммарные сведения о количестве заложенных частновладельческих земель и размере выданных под них ссуд по всей Европейской России. Исключением является монография А. М. Анфимова, где данные «Статистики долгосрочного кредита…» на 1 января 1914 г. использованы для порайонного анализа, и статья Ю. Л. Райского, в которой автор, уделяя основное внимание акционерным земельным банкам, рассматривает картину раз мещения заложенных частновладельческих земель по районам преобладания различных систем помещичьего хозяйства, правда, ограничиваясь лишь концом XIX в.[54] Определенным препятствием на пути широкого привлечения данных этих публикаций является колоссальный объем содержащегося в них цифрового материала, требующий его дополнительной обработки и классификации.
   Второй комплекс массовых источников – это сами отчеты земельных банков. Отчеты по своей внешней форме и по внутренней структуре не всегда были одинаковы. Однако общность функций этих банков в значительной мере предопределяла принципиальное единообразие документирования выполняемых ими операций. Этому отчасти способствовали российское законодательство, регламентировавшее состав и порядок ведения банковских документов, а также усилия самого Комитета Съездов представителей учреждений русского земельного кредита, который стремился добиться (прежде всего от акционерных земельных банков) установления единых форм отчетов и балансов в интересах создания общероссийской статистики поземельного кредита. Вполне можно говорить об общих элементах отчетов всех земельных банков, отражающих основные направления их деятельности.
   Они подразделяются на две группы. Одну составляли, в первую очередь, балансы, которые характеризовали состояние счетов банков на момент окончания операционного года. Кроме того, отчеты, как правило, содержали сведения об оборотах по статьям баланса, счет прибылей и убытков за истекший период, информацию о состоянии капиталов складочного и запасного (для акционерных банков), перечень принадлежавших банку на конец года ценных бумаг с их оценкой по курсовой стоимости (по акционерным банкам – сведения о закладных листах, находящихся в обращении, и об их конверсии). В другую группу входили сведения о ссудах, выданных под залог недвижимости за каждый год (для акционерных банков выделялись городские и сельские ссуды): а) величина выданных ссуд; б) величина задолженности; в) платежи по ссудам; г) площадь заложенных земель и количество заложенных имений; д) распределение ссуд по срокам и пр.
   В крупнейших книгохранилищах Москвы имеются полные комплекты опубликованных отчетов Дворянского и Крестьянского банков[55]. К сожалению, подборки отчетов акционерных земельных банков в библиотеках полностью не сохранились. Они находятся в Российском государственном историческом архиве (РГИА), в фонде Кредитной канцелярии Министерства финансов (фонд 583). Отчеты акционерных земельных банков имеют существенно адаптированную программу и уступают по набору показателей «Статистике долгосрочного кредита…». Напротив, отчеты государственных земельных банков имеют такие разделы, которых нет в изданиях Комитета Съездов.
   Первым данные отчетов акционерных земельных банков использовал Ю. Л. Райский – для анализа связей между земельными и акционерными коммерческими банками в начале XX в.[56] Что касается «Отчетов Крестьянского поземельного банка», то их данные апробированы в работах А. Н. Зака, В. А. Вдовина, С. М. Дубровского. Однако далеко не все их информативные возможности исчерпаны. Так, данные отчетов Крестьянского банка не привлекались для выявления роли названного кредитного учреждения в формировании частного крестьянского землевладения за весь период его деятельности, для анализа связи Крестьянского банка с Дворянским и акционерными земельными банками и пр. Что же касается отчетов Дворянского банка, то в литературе уже отмечалась их недостаточная изученность. Это придает им особую информативную ценность. До настоящего времени практически не тронуты данные о перезалогах (с указанием их причин), о досрочных погашениях ссуд, о расчетах с заемщиками, о переходах земли к лицам дворянского и недворянского происхождения, о средних подесятинных оценках, сведения о хозяйственном состоянии имений, оставленных за банками, и др. При использовании отчетов Дворянского банка надо иметь в виду, что формуляр этих отчетов стабилизировался лишь в 1895 г. в связи с изменением принципов организации ревизии государственных кредитных учреждений. Поэтому сплошные прямые сопоставления по ряду разделов возможны только по данным отчетов, опубликованных после указанного года. Следующий, третий, комплекс массовых статистических данных – это приложения к отчетам Дворянского банка, публиковавшиеся в течение 1886–1904 гг.[57] Приложения представляют собой сводку «дел» по закладываемым имениям. Значение этой сводки определяется тем, что в ней концентрируется важная часть статистических данных о каждом из закладываемых имений, наиболее полно и развернуто зафиксированных в так называемых оценочных описях. Использование последних как наиболее ценной информации банка крайне затруднено из-за рассредоточенности их в местных архивах, большого числа показателей, утраты многих дел и т. п. Сводка создавалась для внутриведомственных целей, а отчеты являлись специальным изданием, служившим широким целям гласности и рекламы его деятельности. Программа опубликованных сведений об имениях была рассчитана на специалистов-оценщиков и должна была служить для них исходным статистическим материалом в процессе оценки закладываемых имений. С первичным документом – оценочной описью имения – она совпадала по большинству позиций. Всего составителями учитывалось 49 показателей по следующим разделам: «Земля», «Хозяйство», «Оценка», «Ссуда», «Справочные данные» (продажные и арендные цены десятины земли, угодий и др.). Программа содержит сведения о количестве и структуре земельных угодий, способе ведения хозяйства (аренда, владельческое хозяйство, испольное, смешанное и пр.), стоимости скота, инвентаря, построек, общей оценке и ссуде и т. д. Программа публикаций была одинаковой во всех 13 выпусках. Данные систематизировались по районам, губерниям, уездам без каких-либо итоговых данных. Неизменность программы (единый формуляр), значительный объем сведений (в форме статистических показателей), широкие хронологические рамки и охват всей территории Европейской России позволяют относить эту публикацию к одному из важнейших источников для изучения как помещичьего хозяйства, так и его связи с поземельным кредитом. Попытка показать высокую степень достоверности и большие информативные возможности этого источника для изучения помещичьего хозяйства уже предпринималась. Однако для анализа земельного кредита и его связи с системами ведения помещичьего хозяйства этот массив данных историками не привлекался. Для выяснения взаимосвязи ипотеки с показателями, характеризующими состояние помещичьего хозяйства, были использованы данные единственной в своем роде земельной и сельскохозяйственной переписи 1917 г. Это четвертый комплекс массовых данных, положенный в основу нашего исследования. Уникальность переписи 1917 г. в том, что в ней помещичье хозяйство впервые было подвергнуто сплошному похозяйственному и поземельному обследованию. Перепись была проведена почти по всей территории России и выполнена по широкой программе. Достаточно высокая степень достоверности и репрезентативности материалов переписи, при использовании специальных методик анализа ее данных, продемонстрирована в коллективной монографии И. Д. Ковальченко, Б. М. Литвакова и Н. Б. Селунской, посвященной изучению внутреннего строя помещичьего хозяйства Европейской России. В этой работе были использованы обработанные авторами и представленные в приложении к ней материалы переписи 1917 г., характеризующие помещичье хозяйство[58].
   Еще один, пятый, комплекс массовых данных содержит сведения о мобилизации земельной собственности в России. Эти сведения сконцентрированы, в первую очередь, в «Материалах по статистике движения землевладения в России»[59], издававшихся с 1896 по 1917 г. Они охватывают период с 1863 по 1910 г. и содержат сведения о купле-продаже частновладельческих сельскохозяйственных земель по сословиям владельцев и по губерниям (до начала XX в. – и по уездам) с указанием числа сделок, количества земли и цен на нее. Кроме того, здесь содержатся сведения об общей площади частновладельческих земель и распределении их по сословиям владельцев. Эти показатели были исчислены на основе данных земельной переписи 1887 г. с учетом купли-продажи частновладельческих земель. Наиболее полно данные этой публикации были использованы В. В. Святловским для анализа процесса мобилизации земельной собственности. Однако возможности названного источника далеко не исчерпаны. Его данные могут быть широко использованы для изучения глубинных явлений развития аграрного сектора российской экономики конца XIX – начала XX в. Доказательством тому является, например, работа И. Д. Ковальченко и Л. В. Милова, где сведения «Материалов…» использовались для анализа процессов формирования аграрного (в т. ч. земельного) рынка[60]. В нашей работе впервые в историографии сведения «Материалов…» привлекаются для выявления взаимосвязи ипотеки и мобилизации земельной собственности.
   Логическим продолжением «Материалов…» является «Динамика движения землевладения в России», подготовленная к изданию И. Ф. Макаровым и А. М. Анфимовым[61]. Она имеет тот же источник, что и предыдущее издание («Сенатские объявления»), содержит сведения о купле-продаже земли за 1911–1914 гг. (собранные ранее, но не обработанные и не изданные), которые вполне сопоставимы с данными «Материалов…». Сведения этой публикации позволяют дать полную картину мобилизации земельной собственности с начала 60-х годов XIX в. до 1914 г. Между тем они до настоящего времени историками не привлекались.
   И наконец, для анализа взаимосвязи поземельного кредита с системой землевладения использовались материалы земельной переписи 1905 г.[62] Их публикация является наиболее известным изданием по статистике землевладения Центрального статистического комитета. Этот источник достаточно хорошо известен историкам и, как правило, используется в исследованиях социально-экономической направленности для характеристики землевладения в начале XX в. Правда, в подавляющем большинстве случаев приводятся лишь суммарные по Европейской России данные, характеризующие картину распределения земельной собственности. Между тем уникальность этого издания в том, что оно является единственным массовым источником для выявления характеристики размещения различных категорий земель, структуры частного землевладения в целом, размещения и структуры земель отдельных сословий и прочих показателей распределения земельной собственности в начале XX в. Именно эти данные источника впервые используются нами для выявления взаимосвязи системы землевладения и поземельного кредита в различных регионах Европейской России.
   Необходимым источником для изучения истории ипотечного кредита является законодательство. Наиболее важные законы, связанные с ипотечным кредитом, помещены в «Полное собрание законов Российской империи» (2-е и 3-е издания). В «Свод законов Российской империи» вошли уставы земельных банков.
   Для характеристики отношения различных направлений экономической мысли к ипотечному кредиту привлекалась периодическая печать («Вестник финансов, промышленности и торговли», «Новый экономист», «Сельский хозяин», «Народное хозяйство», «Голос землевладельца» и др.).
   В работе использовались архивные материалы из фонда Особенной канцелярии по кредитной части Министерства финансов, хранящиеся в Российском государственном историческом архиве в Санкт-Петербурге (РГИА), среди которых главное место занимают отчеты акционерных земельных банков (ф. 583. Министерство финансов. Особенная канцелярия по кредитной части), а также документы из ряда других фондов (главным образом акционерных коммерческих банков – ф. 560. Министерство финансов. Общая канцелярия министра, ф. 587. Государственный банк, ф. 592. Крестьянский поземельный банк, ф. 593. Государственный Дворянский земельный банк, ф. 596. Петербургско-Тульский земельный банк, ф. 598. Петербургский Учетный и ссудный банк, ф. 599. Русский для внешней торговли банк, ф. 626. Петербургский Международный банк, ф. 1152. Государственный совет. Департамент экономии). Кроме того, часть материалов взята из фондов Центрального исторического архива г. Москвы (ЦИАМ – ф. 277. Московский земельный банк, ф. 278. Нижегородско-Самарский земельный банк, ф. 280. Ярославско-Костромской земельный банк).
   Беря на себя смелость воссоздать историю земельных банков в России с середины XVII в. до начала XX в., автор далек от мысли, что сможет разрешить все вопросы, связанные с особенностями поземельного кредита и его влияния на экономику России в этот период. Автор надеется, что данная книга, являющаяся итогом многолетнего труда, не только будет служить разрешению научных проблем, но привлечет внимание тех, кто интересуется экономической историей, и даже тех, кто непосредственно, на практике занимается организацией ипотеки в современной России.

Часть I
Ипотека в феодальной оболочке

Глава 1
Начало ипотеки в России (XV – первая половина XVIII в.)

1.1. Средневековая ипотека в России (XV–XVII вв.)

   В средневековой России, как и повсюду в Европе, распространение ипотеки было связано со становлением ростовщического и торгового капитала, с одной стороны, и развитием феодального землевладения – с другой. Отличие России от Европы в этом отношении заключалось в том, что в первой данные процессы отставали по времени и выступали в более архаичных формах. Залог недвижимого имущества, и прежде всего вотчинных (наследственных) владений, широко практиковался еще в XV в., в завершающий период объединения русских земель вокруг Москвы. Это было связано с тем, что с середины XV в., вследствие хозяйственного оживления в стране и интенсивного развития различных форм феодальной собственности, растет интерес феодалов к земле. Сохранившиеся частноправовые акты (закладные, раздельные, полюбовные, разъезжие, меновые и др.) свидетельствуют о возрастании ценности земли в феодальном обществе и обострении борьбы за нее. Закладные, оформлявшие денежный заем (под проценты или без процентов) под залог недвижимого имущества, являются едва ли не самыми распространенными среди этих актов[63].
   В России, в отличие от ряда других феодальных государств Европы, не было иностранных купцов, которые бы специализировались на ростовщически-кредитных операциях (собственники ломбардов в Англии в XIV–XV вв., еврейские и германские купцы во многих странах средневековой Европы в XV–XVI вв.). Представителями ростовщического капитала в России выступали отечественные купцы, еще чаще – крупные землевладельцы, накопившие большие состояния, а также монастыри[64]. Кстати, и купцы, и крупные землевладельцы могли выступать как «банкирами», так и заемщиками. Это свидетельствует о том, что ростовщическая деятельность в то время еще не выделилась в самостоятельную предпринимательскую сферу, хотя и приносила приличный доход.
   Безусловно, выдачу ростовщиками ссуд под залог недвижимого имущества (и прежде всего земли) нельзя считать ипотекой в полном смысле этого слова, так как в данном случае не соблюдается главный принцип «классической» ипотеки: выдача ссуд под залог недвижимости осуществляется на длительный срок под низкий процент. Скорее здесь уместен термин «протоипотека» (или «ростовщическая ипотека»).
   Притягательность ростовщических операций, при наличии резервов свободных денежных средств, разумеется, понятна. Но что же подталкивало феодалов-вотчинников идти на полулегальные операции с недвижимостью? Ответ прост: стремление получить эти свободные денежные средства. В условиях господства натурального хозяйства, низкого уровня развития экономических связей, ограниченности денежных ресурсов у государства возникало несоответствие между растущими потребностями феодалов (и прежде всего крупных, принадлежавших к столичной знати) и теми денежными средствами, которыми они располагали благодаря получению феодальной ренты. Все это создавало предпосылки для роста задолженности землевладельцев.
   В XV–XVII вв. в России получила распространение такая форма залога, при которой с установлением залога кредитору передавалось владение заложенным имуществом. Глубокая разница между владением и собственностью тогда еще не осознавалась. Закладная и купчая считались актами, близкими между собой, а залог носил, по существу, характер отчуждения. Из документов того времени видно, что в случае несостоятельности должника вотчина переходила в собственность кредитора (монастыря, купца, крупного землевладельца), который становился ее полным владельцем.
   Одна из особенностей развития ипотеки в этот период заключалась в том, что кредит под залог недвижимости по условиям предоставления мало чем отличался от других форм кредита. Чрезвычайная ограниченность «свободных» средств на «денежном рынке», правовая необеспеченность кредита, отсутствие каких-либо организованных форм кредитования делали кредит очень дорогим[65].
   К середине XVI в. задолженность землевладельцев достигла таких размеров, что государство вынуждено было оказать помощь «опоре трона». В начальный период царствования Ивана Грозного, который получил в исторической литературе название «десятилетие реформ» (даже такой деспот, как Иван IV, не избежал увлечения реформаторством), был издан первый указ, регулирующий отношения между кредиторами и заемщиками. В 1558 г. правительство освободило заемщиков от уплаты процентов в течение пяти лет и установило их максимальный размер в дальнейшем – 10 % вместо принятых на практике 20 %, т. е. уменьшило процент с «наспы» (погашение ссуды) вдвое, и рассрочило возвращение полученных ссуд на пять лет. Через год, в 1559 г., такие же условия были распространены и на займы, полученные под обеспечение землей. Этим указом правительство показало, что оно знало о залогах недвижимой собственности, но при этом не узаконило практику ипотеки.
   С началом перехода к абсолютизму в середине XVII в., при отце Петра Великого, царе Алексее Михайловиче, государство все более активно выступает в качестве организующей и контролирующей различные сферы жизни общества силы. Центр тяжести политики государства в отношении служилого сословия находился в регулировании поземельных отношений.
   Правовое обеспечение феодальной земельной собственности нашло отражение в Соборном уложении 1649 г. – главном в течение почти двух столетий кодексе России. Законодательному оформлению феодального землевладения, поместного – условного и вотчинного – наследственного, в нем было уделено большое внимание. Хотя эти две формы землевладения сближались, было разрешено закладывать только вотчинные владения и установлен порядок их выкупа. В главе XVII «О вотчинах» (ст. 27–42) Соборного уложения даны законодательные нормы «заклада» вотчинных земель[66]. Здесь уже представлена вся процедура залога и предусмотрены разные варианты отношений между «закладчиками» и «ссудодателями». Несмотря на развивающиеся кредитные отношения, Соборное уложение запрещало брать деньги «в рост», т. е. процентные ссуды были запрещены. Попечительная политика правительства по отношению к заемщикам-вотчинникам была направлена на то, чтобы смягчить губительные последствия кредитных отношений. Закладная приравнивалась к купчей: «А кто вотчину родовую или выслуженную продаст или заложит, и его детям или внучатам впредь до тоя вотчины дела нет, и на выкуп им тоя вотчины не давати» (ст. 27). Земля при залогах сразу после получения ссуды передавалась во владение и пользование заимодавцу, а доход с земли являлся как бы «ростом», т. е. обеспечивал уплату процентов за предоставленную ссуду. При выкупе вотчины заемщик должен был погасить ссуду и оплатить «прибылые крестьянские дворы» и «прибылое вотчинное строение»: «…у кого в вотчине прибыло дворов крестьянских, и в них людей, и росчистныя пашни и сенных покосов из лестные поросли, и за то прибылое вотчинное строение вотчинником, что учнет выкупать, по суду и по сыску: за крестьянский двор с людьми пятидесят рублев; за распашную землю, которая росчищена внов из лесные поросли, по три рубли за десятину; за сенные покосы, которые росчищены внов из лесные же поросли, по два рубли за десятину; а за церковное строение, и за боярские и за людские дворы и за мельничное и прудовое строение платить денги, смотря по строению и по оценке сторонних людей» (ст. 27).
   Срок ссуды не должен был превышать 40 лет: «А судити о вотчине за сорок лет, а которые вотчины будут в купле, или в закладе больши сорока лет, а вотчинники о таких вотчинах учнут после сорока лет бита челом на выкуп, и таких вотчин после указанных сорока лет на выкуп никому не давати» (ст. 30).
   В случае просрочки времени погашения ссуды вотчина переходила в собственность ссудодателя: «А будет кто закладную вотчину кому просрочит, и учнет о выкупке той своей вотчины бита челом государю после сроку, и ему в том отказать, и закладные его вотчины на выкуп ему не давать, а велети такими закладными вотчинами владеть тем, у кого они в закладе будут» (ст. 33).
   По Соборному уложению было окончательно запрещено передавать вотчины в заклад Церкви, которая раньше играла в протоипотечных отношениях главную роль: «…впредь с нынешнего уложения патриарху, и метрополитом, и архиепископом, и епископом, и в монастыри ни у кого родовых и выслуженных и купленных вотчин не покупати и в заклад не имати, и за собою не держати…» (ст. 42).
   Так было положено начало законодательному оформлению ипотеки в России. В истории ипотеки это является событием чрезвычайной важности, а царь Алексей Михайлович Романов приобретает ореол «отца российской ипотеки». Несколько позже, в 1656 г., Алексей Михайлович разрешил получать ссуды и под незаселенные поместные (т. е. полученные за службу) земли. В 1685 г., в правление его дочери Софьи Алексеевны, был издан закон, по которому обеспечением залога могло стать любое имущество, в том числе и крепостные, если заимодавец по сословному положению имел право на владение крепостными.

1.2. Ипотека в первой половине XVIII в.

   «Программа реформ» Петра Великого предусматривала проведение масштабных экономических, социальных и политических мероприятий, направленных на модернизацию общества, процесс преобразований, охватывающий все сферы общественной жизни. Но прежде всего – это переход от традиционного общества с отношениями личной зависимости к индустриальному обществу с рыночными отношениями.
   Необходимость преобразований была вызвана тем, что Россия отставала по уровню развития от ведущих стран Западной Европы, даже тех из них, в которых, подобно России, господствовали феодальные отношения (например, Франции). Отставание от Запада угрожало независимости России, с одной стороны, сдерживало ее экспансию – с другой. Роль лидера модернизации стало выполнять государство. Однако, даже завоевав статус мировой державы в результате победоносного завершения Северной войны, Россия во многих сферах социальной жизни сохранила черты традиционного общества. Заимствование в XVIII в. новых, уже апробированных на Западе форм организации производства (мануфактуры), капитала (акционерные общества), торговли (биржи), кредита (банки), а также техники, теоретических и прикладных знаний и приглашение иностранных специалистов не изменили сути системы. Эти новшества тут же ею прочно «схватывались» и, трансформируясь, способствовали ее консервации. С этого времени в нашей истории тесно переплелись старое – традиционное и новое – европейское, которое на российской почве часто изменяло свой облик до неузнаваемости.
   Необходимость инвестиций в крупную промышленность поставила перед правительством проблему организации кредита. Государство само взяло на себя функцию кредитора: промышленники стали получать казенные ссуды на очень льготных условиях[67]. Функции своеобразного промышленного банка или ссудной кассы по финансированию промышленности в XVIII в. выполняла Мануфактур-коллегия[68]. Кредитные операции Коммерц-коллегии, намеченные Петром I в ее регламенте (1725 г.), на практике не осуществлялись. В первой половине XVIII в. разрабатываются первые проекты создания банков для кредитования торговли и землевладельцев под залог недвижимости, но в то время они также не были осуществлены[69]. Что же касается других форм кредита, то здесь мало что изменилось: на практике в роли заимодавцев и для купцов-торговцев, и для дворян-землевладельцев по-прежнему выступали ростовщики.
   Начало модернизации в Петровскую эпоху, безусловно, затронуло владельцев феодальной земельной собственности, но они сохранили приоритеты во всех областях социальной, политической и экономической жизни страны.
   Проблемы, которые стремился решить Петр I в отношении дворянства, были связаны, прежде всего, с земельной собственностью как его экономической основой. Дело в том, что существование сложившейся системы наследования вотчинных владений, при которой каждое новое поколение стремилось к отделению своей части от родовых или общесемейных владений, вело в перспективе к распылению земельной собственности пропорционально росту численности правящего класса. До определенного времени другая форма собственности – служилое поместное землевладение – являлась условной (т. е. предоставлялась с условием службы) и находилась под контролем государства. Однако со времени Соборного уложения 1649 г. шел процесс слияния этих двух форм землевладения и все большее количество земель вовлекалось в орбиту практики наследования, а следовательно, и дробления земельного фонда. Петр I, с присущей ему дальновидностью, сумел осознать эту опасность с точки зрения интересов государства и дворянского сословия.
   В отношении дворянства как оплота молодой империи Петр I ставил двуединую задачу: стабилизировать его экономически и сделать его «социально активным». Эта задача решалась «одним махом». По указу «Об единонаследии» от 23 марта 1714 г. Петр I ограничил право распоряжения «недвижимыми имениями» (именно в этом законодательном акте появилась формулировка «недвижимые имения», что уравнивало статус поместья и вотчины)[70]. Вводился майорат: наследование земельных владений переходило к одному из сыновей, тем самым делалась попытка предотвратить нараставшее дробление земельного фонда и социальную деградацию правящего сословия. Сыновья, не получившие наследства, должны были «хлеба своего искать службой», т. е. служить по военному или гражданскому ведомству, заниматься коммерцией, «художествами» или «иттить… в белые священники». Благополучию дворянства, по мнению Петра I, угрожал не только раздел недвижимого имущества (который «приводил их в бедность»), но и залог имений под ростовщический процент. Веря во всемогущество закона, он в одном из сопутствующих указу «Об единонаследии» законодательных актов запретил заклад «недвижимых имений» у ростовщиков. Дворяне чрезвычайно враждебно встретили закон о майорате и продолжали тайно закладывать свои владения. По мере нарастания тенденции дробления дворянской земельной собственности нужда в кредите не уменьшалась, а напротив, возрастала.
   При жизни Петра I предпринимались специальные меры контроля за соблюдением изданных им законов. Судя по сохранившимся сведениям, пассивное противодействие феодальных владельцев попытке законодательным путем ограничить их права на бесконтрольное распоряжение земельной собственностью было довольно устойчивым.
   В последующий период, известный под названием «Эпоха дворцовых переворотов» (1725–1762 гг.), главным содержанием внутренней политики самодержавия стало увеличение социальных привилегий правящего класса и расширение его владельческих прав на землю и на крестьян. По данным на 1737 г., в стране насчитывалось 64,5 тыс. помещичьих владений и 6 млн крепостных, а численность всего населения Российской империи равнялась 18 млн чел. Каждый новый носитель власти (а вернее – каждая, так как в России наступило время «царства женщин») хорошо понимал, что его благополучие на троне зависит от поддержки со стороны господствующего сословия. Уже в начале царствования бывшей курляндской герцогини племянницы Петра I (дочери его старшего брата Ивана) Анны Иоанновны, 17 марта 1731 г., был ликвидирован майорат, а срок службы дворянства (при Петре I – пожизненный) сокращен до 25 лет. Процесс прогрессирующего дробления недвижимых имуществ стал характерной чертой дальнейшей эволюции дворянского землевладения.
   Происходило именно то, о чем Петр I говорил в своем указе «О единонаследии»: «Например, ежели кто имел тысячу дворов и пять сынов – имел дом довольный, трапезу славную, обхождение с людьми ясное; когда по смерти его разделится детям его, то уже только по двести дворов достанется, которые, помня славу отца своего и честь рода, не захотят сиро жить… то уже с бедных подданных будет пять столов, а не один, и двести дворов будут принуждены едва ли не то ж нести, как тысяча несла (а государственные подати податьми), от чего не разоренья ли суть людям, и вред интересам государственным». А сами дворяне, «тако далее умножаясь, в такую бедность придут, что… знатная фамилия вместо славы, поселяне будут, как уже много таких экземпляров (образов) есть в российском народе». В исторической перспективе это вело к экономической и социальной деградации и маргинализации значительной части «благородного сословия». А. Т. Болотов, идеолог дворянства середины XVIII в., рисовал «страшные картины» утраты дворянством своих владений: «Роскоши и непомерное мотовство большей части наших дворян скоро произведут то, что большая часть наших сел и деревень принадлежать будет фабрикантам, купцам, подьячим, докторам и лекарям, и не мы, а они господами и владельцами будут»[71].
   В этот период был основан первый официальный кредитный орган, поставленный на службу дворянству, точнее – придворной знати. Прав был К. Маркс, утверждая, что «развитие кредитного дела совершается как реакция против ростовщичества»[72]. Желая избавить верхушку дворянства от «лихоимства ростовщиков», Анна Иоанновна в 1733 г. специальным указом «О правилах займа денег из Монетной конторы»[73] предписала последней, занимавшейся чеканкой монет, выдавать ссуды под залог золота и серебра. Необходимость организации государственного кредита в указе объяснялась тем, что «бессовестные грабители» (т. е. ростовщики) берут чрезвычайно высокий процент – по 12, 15 и 20 %. Ссуды из Монетной конторы выдавались из расчета 8 %, причем в указе оговаривалось, чтобы «алмазных и прочих вещей, а также деревень и дворов под заклад и на выкуп не брать». Это обстоятельство, на наш взгляд, можно рассматривать как показатель отрицательного отношения правительства к залоговым операциям с недвижимостью, в которых оно (и не напрасно) усматривало угрозу феодальному землевладению. Об этом же свидетельствуют правительственные зигзаги в отношении залогов дворянских земель у ростовщиков.
   В 1744 г. той же Анной Иоанновной был подписан новый указ, запрещавший обращение закладной в купчую при частных сделках. Заложенное недвижимое имущество в случае неуплаты должно было продаваться с публичного торга. Тем самым правительство вновь узаконило залоговые операции с недвижимостью и попыталось регламентировать их. Само того не подозревая, правительство сделало шаг вперед по пути развития залогового права, хотя цель при этом ставилась совсем иная – предотвратить переход земли в руки ростовщиков, которые в большинстве своем не принадлежали к дворянскому сословию. Однако результат оказался нулевым. Объявленные к продаже земельные имущества через подставных лиц по-прежнему приобретались теми же ростовщиками[74]. В 1754 г. при Елизавете Петровне была восстановлена старая система залогов земель, действовавшая еще в XVI–XVII вв., при которой заложенная земля переходила во владение заимодавца.
   В противовес исподволь развивавшемуся процессу «подрыва устоев» феодальной собственности на землю прави тельство всячески стремилось расширить права дворянского сословия и укрепить дворянское землевладение.
   В 1754 г. началось так называемое Генеральное межевание земель, одной из целей которого было восстановление «чистоты» дворянской природы земельной собственности. Всем недворянам предлагалось в шестимесячный срок продать свои земельные приобретения, в том числе и земли, полученные в результате неплатежей по ипотечным ссудам. Кроме того, была ужесточена политика в отношении ростовщиков. Расценивая ростовщиков как «грабителей и губителей» дворянства, Елизавета Петровна 23 июня 1754 г. подписала указ «О наказании ростовщиков»[75]. По нему устанавливалась предельно допускаемая процентная ставка 6 % (так называемый указной процент). В случае нарушения указа ростовщикам угрожала конфискация имущества. (Через 10 лет, в 1764 г., уже при Екатерине II запрещение брать за ссуду более 6 % было повторено и подтверждено специальным манифестом. Манифест объявлял ростовщиков, продолжающих брать сверх 6 %, «сугубыми преступниками»[76].)
   Одной из «конструктивных» мер по борьбе с ростовщичеством стала организация по тому же указу от 23 июня 1754 г. Государственного Заемного банка. Главной целью основания банка объявлялось «уменьшение во всем государстве процентных денег». Государство взяло в свои руки функции кредитора для того, чтобы создать «щадящие» условия кредита для дворян-землевладельцев. Инициатором учреждения первого банка явился П. И. Шувалов, один из фаворитов Елизаветы Петровны, виднейший государственный деятель ее царствования. Он был своеобразным «мозговым центром» экономической политики российского государства середины и второй половины XVIII в. (По его инициативе были осуществлены важнейшие мероприятия в этом направлении: соляная монополия 1750 г., Генеральное межевание, таможенный тариф и др. П. И. Шувалов был сколь изобретателен, столь и корыстолюбив. Это не раз проявилось и в царствование Екатерины II, когда он по-прежнему занимал важные государственные должности «по финансовой части».)
   Государственный Заемный банк состоял фактически из двух самостоятельных банков: «Банка для дворянства», с конторами в Петербурге и в Москве (существовал в 1754–1786 гг.), и «Банка для поправления при Санкт-Петербургском порте коммерции» (1754–1782 гг.). Таким образом, с самого возникновения государственных кредитных учреждений наметились два основных направления в их деятельности до 1861 г.: первое – кредитование дворянского землевладения, второе – кредитование торговли.
   «Банк для дворянства» (или Дворянский заемный банк) начал выдавать ссуды размером от 500 до 10 000 руб. из 6 % годовых под залог золота, серебра, алмазов, жемчуга и «крепостных душ». Объем ссуды определялся не количеством земли или величиной доходов, получаемых от хозяйства, а исходя из примерной оценки принадлежавших помещику крестьян («ревизских душ»), вне зависимости от того, были ли они заняты в хозяйстве, являлись ли дворовыми или представляли собой оброчных крестьян. Обеспечением же долга служили не «души», а «населенные поместья», т. е. в случае неуплаты долга продаже подлежала земля вместе с прикрепленными к ней крестьянами. Первоначально «крестьянская душа» была оценена намного ниже ее рыночной стоимости – 10 руб. (при продаже за ревизскую душу в то время платили в среднем 30 руб.[77]). Это было сделано для того, чтобы предотвратить неограниченное пользование дворян кредитом.
   Срок ссуды первоначально устанавливался в 3 года с обязательством своевременной и полной оплаты процентов. По отношению к потенциальным неплательщикам правительство было настроено весьма сурово: указ грозил им продажей их имений с аукциона.
   Весь капитал «Банка для дворянства» составлял 750 тыс. руб. По предложению Сената эту сумму решено было заимствовать из денег, «собираемых с вина». (Для того чтобы получить представление о размерах этой суммы в условиях того времени, заметим, что государственный бюджет составлял в 1764 г. не многим более 18 млн руб.[78]) По расчетам учредителей, в «Банке для дворянства» одновременно могло быть заложено 75 тыс. душ (т. е. около 2 % всех помещичьих крестьян), но быстрая смена клиентов (через 3 года) должна была удовлетворить интересы всех нуждающихся в кредите. Создателям банка представлялось, что само существование государственного кредитного учреждения с большим масштабом операций и установление максимального размера процента (намного ниже ростовщического) положит конец «грабежу» ростовщиков и поможет «благородному» сословию стабилизировать свое экономическое положение.
   С момента возникновения Государственного Заемного банка кончается предыстория и начинается история земельных банков России. Безусловно, «Банк для дворянства» не являлся в полном смысле слова ипотечным банком: слишком коротким был срок ссуды и весьма специфической была форма залога. Но вместе с тем это было движение вперед по лестнице залогового права – переход к следующей форме залога, при которой заложенное имущество в случае неплатежа продавалось с публичного торга. Так в принципах организации и функционирования банка переплелось новое (банковская структура, апробированная на Западе) и старое, традиционное, обусловленное его ориентацией на дворян-крепостников.
   Уже первые шаги банка показали необходимость внесения коррективов в его устав. Средства банка, как и следовало ожидать, были очень быстро разобраны. Основная часть капитала разошлась среди верхушки придворной знати. С 1762 по 1786 г. в дополнение к первоначальному капиталу банку было выдано (в сумме) 6 млн руб. за счет государственного бюджета (надо учитывать, что покупательная сила рубля за это время упала примерно в 3–4 раза). Ожидаемой самоокупаемости не получилось. Как ни умеренна была ставка банка по сравнению с ростовщической, часто оказывалось, что на уплату процентов требовалась сумма, превышающая доход с поместья. (Так, поместья князя Куракина приносили доход в 7,5 тыс. руб. в год, а его долг составлял 207 тыс. руб., и одних процентов надо было платить ежегодно 12,4 тыс. руб.)
   Постепенно устав банка «исправлялся» в сторону расширения круга заемщиков, удлинения срока и увеличения размеров ссуд вообще, размеров выдачи под душу в частности.
   В 1756 г., наряду с российскими дворянами, право пользоваться услугами банка получили и дворяне – землевладельцы Прибалтики, после 1772 г. – дворяне белорусских губерний, а с 1783 г. – малороссийских. Помимо «населенных поместий», в залог стали брать каменные дома, а особо нуждающимся было разрешено выдавать мелкие ссуды (менее 500 руб.). Что же касается срока ссуд, то его было позволено продлить еще на один год после трех лет, т. е. всего до четырех лет. В 1761 г. был издан указ о продлении срока ссуд до 8 лет.
   С первых дней деятельности банка появились авантюристы, подобные гоголевскому Чичикову. Они стремились получить ссуды под «мертвые» или вообще не существующие души. Так, смоленский помещик Путята в 1754 г. запросил ссуду в 300 руб. под имение, за которым, по его словам, числилось 38 душ. При проверке выяснилось, что у предприимчивого помещика нет ни имения, ни крепостных крестьян. В 1757 г. в такой же афере был уличен прапорщик Бочаров. Он заложил имение, в котором якобы числилось 28 душ, а фактически было только четыре[79].
   Кассы «Банка для дворянства» быстро пустели, платежи по ссудам поступали в мизерных количествах. В собственность банка имения неплательщиков переходили крайне редко. Стремясь навести порядок в кредитном деле, правительство в 1761 г. издает указ, по которому лишь одна десятая часть дохода с имения, отписанного в банк, должна была поступать на содержание помещика, а само имение лишь после покрытия всех недоимок могло быть возвращено бывшему владельцу или его наследникам[80]. К концу царствования Елизаветы Петровны стало очевидно, что для банка нужно изыскивать новые средства. В дни кратковременного правления Петра III был издан специальный указ (от 26 июня 1762 г.), в котором давалась негативная оценка деятельности банка: «Хотя банки имели задачу служить для всепомощения всему обществу, нам известно, что следствие весьма мало соответствовало намерению и банковские деньги остались большей частью в одних и тех же руках, коим розданы с самого начала»[81]. Петр III предложил «кардинальную» меру – «собрать розданные ссуды» и ждать его дальнейшего указа по банковскому делу. Очевидно, поклонник прусского короля и вообще всего прусского хотел изучить опыт Пруссии в организации ипотечной системы и потом реорганизовать «Банк для дворянства». Однако это ему (как и многое другое) не удалось сделать. После дворцового переворота 1762 г. его супруга Екатерина II стала инициатором разработки нового «статута» банка для кредитования дворян.
   «Банк для поправления при Санкт-Петербургском порте коммерции» осуществлял кредитование крупного купечества. Он выдавал ссуды под залог товаров на срок от одного до шести месяцев. Позднее срок ссуды был увеличен до года. Через десять лет ссуды стали выдаваться под поручительство ратуш и магистратов без залога товаров. Банк не оказал сколько-нибудь существенного влияния на торговую деятельность купечества: сфера его действия была ограничена лишь купцами Петербургского порта, да и размер его капитала был слишком мал. Первоначально он определялся в 500 тыс. руб., затем был увеличен до 800 тыс. руб. и к 1764 г. был весь разобран на ссуды. Общая сумма просроченных долгов банку составляла 408 тыс. руб. К 1766 г. удалось собрать половину этой суммы, а остальные долги так и не были взысканы. Ссуды получили в основном крупные купцы, однако и здесь не обошлось без исключений для придворной знати. Уже в 1770 г. купеческий банк фактически прекратил свою деятельность, но формально его ликвидация затянулась до 1782 г., когда правительство распорядилось передать оставшиеся средства этого банка «Банку для дворянства»[82].
   Казначейское финансирование промышленности (за счет общебюджетных средств), восходившее к XVII в. и получившее довольно значительное распространение в качестве одного из средств насаждения крупной промышленности, выражалось в выдаче из казны кредитов владельцам мануфактур, как правило выполнявших государственные заказы. По очень неполным данным, в 1754–1770 гг. правительство выдало промышленникам всего ссуд на сумму не менее 450 тыс. руб., в том числе 300 тыс. руб. владельцам уральских заводов, понесшим убытки во время Крестьянской войны под предводительством Е. И. Пугачева[83].
   Кроме того, с целью разрешения нарастающих финансовых трудностей, в царствование Елизаветы Петровны было создано еще два банка: Медный (функционировал в 1758–1762 гг.) и Артиллерийский (1760–1763 гг.)[84]. Оба эти банка были основаны по инициативе того же П. И. Шувалова, автора проекта первого в истории России «Банка для дворянства». Шувалов, человек сколь одаренный, столь и авантюрный, предложил два оригинальных способа привлечения в казну серебряной монеты. Первый банк (первоначально имевший название «Банковская контора для обращения в России медных денег») имел главной своей задачей улучшение денежного обращения внутри страны. Банк выдавал ссуды под переводные векселя «купечеству, помещикам, фабрикантам и заводчикам» медной монетой (из 6 %), требуя при этом возвращения ссуд на 75 % серебряной монетой. Кроме того, банк должен был улучшить циркулирование в стране медной монеты путем предоставления ассигновок в своих конторах (в Москве и Петербурге)[85]. Не были оставлены без внимания и интересы дворян-землевладельцев. Банку было разрешено выдавать ссуды «под души» по аналогии с «Банком для дворянства». Сначала для своих операций Медный банк получил 2 млн руб. медью. Впоследствии количество выданных им ссуд значительно превысило эту сумму. При ликвидации Медного банка в 1763 г. специально созданная Екатериной II Сенатская комиссия выявила, что «медный долг» составляет 3,2 млн руб. Больше всех попользовались банком сам Шувалов и еще ряд высокопоставленных вельмож: канцлер М. И. Воронцов, Н. В. Репнин и другие. Значительная часть ссуд попала в руки купцов и уральских заводчиков, которые одновременно являлись и крупными землевладельцами.
   Создание Артиллерийского банка («Банка артиллерийского и инженерного корпусов») явилось высшим достижением «великого комбинатора». В этом банке реализовались две ипостаси Шувалова: придворного теоретика-финансиста и изобретателя-артиллериста. Он предложил, чтобы впредь не было недостатка в деньгах, старые медные пушки перечеканить в монету, а образовавшийся капитал передавать в Артиллерийский банк. Доходы банка должны были пойти на техническое перевооружение артиллерийских войск усовершенствованными орудиями. Размеры ссуд, выданные Артиллерийским банком, не смогли установить ни Сенатская комиссия, ни исследователи истории дореформенных кредитных учреждений. Знакомясь с материалами Сенатской комиссии, Екатерина II весьма скептически заметила, что банковские реформы П. И. Шувалова были «хотя и не весьма для общества полезные, но достаточно прибыльные для него самого»[86].
   Итак, первые опыты создания земельных банков в феодально-крепостнической России оказались неудачными. Они не оправдали надежд ни правительства, ни дворянства. Капиталы «Банка для дворянства» оказались «замороженными» в бесконечно пролонгируемых ссудах. Деятельность Медного и Артиллерийского банков не способствовала улучшению денежного обращения и накоплению серебряной монеты, более того, она превратилась в завуалированную форму расхищения казенных средств.

Глава 2
Образование банковских учреждений в России во второй половине XVIII в.

2.1. Государственный Заемный банк в конце XVIII в.

   Взойдя на престол после дворцового переворота 1762 г., Екатерина II, большая поклонница идей французских просветителей, довольно скоро убедилась в невозможности их реализации на русской почве. «Тремя китами» своей политики она сделала укрепление абсолютизма (в специфической российской – самодержавной – форме), законодательное оформление сословного строя (как одного из главных оснований самодержавия) и поддержание экономических и политических приоритетов первого сословия (что явно противоречило декларируемым ею принципам «общего блага» и «всеобщего благоденствия», не совместимым с какими-либо привилегиями). Ни в один другой период истории России дворянство не играло столь значительной роли во всех сферах жизни общества, никогда еще его сословные права и привилегии, получившие окончательное законодательное оформление в «Жалованной грамоте дворянству» в 1785 г., не достигали таких масштабов. Правление Екатерины II стало поистине «золотым веком» для русского дворянства.
   Одним из крупных мероприятий в направлении укрепления позиций дворянства после восшествия на престол Екатерины II становится реорганизация «Банка для дворянства». По инициативе самой императрицы был разработан и опубликован ко «всеобщему сведению» проект его нового статута[87]. Проект предусматривал увеличение капитала банка до 2,3–3 млн руб., продление срока ссуд до 15 лет (вместо 8) и увеличение размера ссуд до 15 тыс. руб. (вместо 10 тыс. руб.).
   Кроме того, предполагалось ввести дополнительные гарантии сохранения заложенных имений за их собственниками. Новым в проекте было и то, что банк наряду с осуществлением ссудных операций должен был приступить к приему вкладов, по которым выплачивалось бы 6 % годовых. Пассивные операции банка должны были решить вопрос об источниках средств (которых у казны всегда не хватало[88]) для выдачи ссуд под «населенные имения».
   В 1764 г. был издан указ, в котором говорилось о желательности привлечения Дворянским заемным банком вкладов «партикулярных людей» (т. е. частных лиц). Однако дело было новое, незнакомое и до 1770 г. не получило сколько-нибудь широкого развития. Единственным вкладчиком был Воспитательный дом (см. ниже). Опасались, что полученные вклады невозможно будет вернуть по требованию вкладчиков и что неоткуда будет брать средства для выплаты им процентов.
   Однако нарастающие финансовые трудности заставили правительство решиться на расширение функций «Банка для дворянства» за счет развития пассивных операций. В 1770 г. были установлены новые условия ведения банком этих операций: решено было по вкладам платить 5 % годовых, а из денег вкладчиков давать ссуды в размере от 1 тыс. руб. до 25 тыс. руб. из расчета 6 % годовых[89]. За счет платежей по ссудам предполагалось выплачивать проценты вкладчикам. Однако «замороженные» в долгосрочных непогашенных ссудах средства весьма редко возвращались в кассы банка, и он был не в состоянии удовлетворить требования о возврате вкладов.
   Конечно, это вызывало беспокойство Екатерины II. Ведь именно она настаивала на пассивных операциях «Банка для дворянства». Как видно из записок секретаря Екатерины II А. Храповицкого, в 1784 г. она внимательно изучила дела банка и потребовала все законодательные материалы по данному вопросу[90]. После этого ею был издан указ, где в торжественной форме государством гарантировались банковские вклады. Но это была чисто внешняя акция. Для того чтобы спасти положение, прибегли к весьма традиционному способу – увеличили отчисления в кассу банка из государственного бюджета, который и без того «трещал по швам». Новой попыткой «поправления дел» «Банка для дворянства» стал выпуск бумажных денег.
   Выпуск бумажных денег в России начался еще в 1764 г. Он мотивировался главным образом стремлением устранить неудобства обращения и перевозки медной монеты. Однако наряду с этим преследовалась еще одна цель – пополнить государственную казну: расходы росли намного быстрее, чем доходы. Выпуск ассигнаций рассматривался как внутренний кредит, внутренний заем и первоначально определялся в 20 млн руб. Для «вымена государственных ассигнований» в Петербурге и Москве были созданы два «променных банка»[91]. В 1786 г. они были реорганизованы в Государственный Ассигнационный банк, которому было отведено великолепное здание, построенное в столице по проекту архитектора Дж. Кваренги на Большой Садовой. В ведении банка находилась Экспедиция заготовления государственных бумаг, владевшая собственным домом на Фонтанке. Помимо выпуска бумажных денег (ассигнаций), Ассигнационный банк в дальнейшем выполнял и некоторые другие функции: принимал вклады от частных лиц и отдавал их в ссуды, чеканил монету. (В 1791 г. при нем была открыта Учетная контора с целью «вспомоществования ремеслам и торговле, преимущественно российским купцам, заводчикам и фабрикантам, имеющим в деньгах нужды на срочное время для полных их оборотов»[92]. Она должна была выдавать ссуды под залог товаров «собственного российского продукта, дела и мастерства» сроком до 6 месяцев и ссуды под залог векселей сроком не более 9 месяцев. Капитал Учетной конторы был определен в 157 млн руб.)
   С 1764 г. по 1786 г. из «променных денег» «Банку для дворянства» для раздачи взаймы дворянству было передано 4,5 млн руб.[93] Однако и это не смогло спасти ситуацию: баланса между активными и пассивными операциями достичь не удалось. Общая масса дворянских долгов росла абсолютно и относительно, а погашения ссуд не производилось. Поддержание «благородного сословия» (потребности которого, а следовательно, и расходы росли) становилось для казны все более проблематичным из-за хронических финансовых затруднений. Необходимость очередной реорганизации «Банка для дворянства» была очевидна.
   В начале 1786 г. Екатерина II создала комиссию, которой было поручено изыскать средства для улучшения финансового положения государства в целом и для пополнения капиталов банков в частности. В ходе работы этой комиссии по предложению все того же П. И. Шувалова, занимавшего в это время пост директора Ассигнационного банка, был разработан проект нового Заемного банка. Екатерина II, как уже говорилось, весьма критически относилась к его банковским экспериментам еще елизаветинской поры. Однако и она не смогла обойтись без советов ловкого придворного финансиста.
   П. И. Шувалов предложил «гениально простое» средство «облегчения финансовых затруднений» (средство, которое весьма часто практикуется со времени изобретения бумажных денег). Оно заключалось в предоставлении только что основанному Государственному Ассигнационному банку права выпуска ассигнаций на сумму в 100 млн руб. (с зачетом уже находившихся в обращении) без металлического покрытия. Автор проекта уверял, что рост эмиссии не будет иметь никаких вредных последствий, особенно с учетом «великого пространства России». Кроме того, это мероприятие, по его мнению, должно было бы «обуздывать лихву, унижать указные проценты, устроять частное хозяйство…». Все это, как считал Шувалов, вполне оправдывало необходимость увеличения количества бумажных денег. «В обоюдном соображении полезности и вреда обретаем мы весьма выгодный изворот в учреждении нового Заемного банка», – писали Екатерине II члены комиссии[94].
   Предложения комиссии были одобрены Екатериной II. Даровав «благородному сословию» в 1785 г. все права и привилегии, которые оно требовало[95], Екатерина II перестроила государственный кредит в интересах дворянства так, чтобы оно могло эти права и привилегии ощутить в полной мере. 28 июня 1786 г. был обнародован манифест, возвещавший о реорганизации «Банка для дворянства» в Государственный Заемный банк. В манифесте организация Заемного банка подавалась Екатериной II как величайшее благодеяние, оказываемое «народу» (!) в ознаменование двадцатипятилетия ее царствования[96].
   Государственный Заемный банк создавался на следующих основаниях. Предполагалось увеличить капитал банка за счет выпуска ассигнаций: 22 млн руб. (с зачетом раньше выданных Ассигнационным банком 4,5 млн руб.) должны были пойти на кредитование дворянства и 11 млн руб. – на кредитование городов. Ссуды дворянам должны были выдаваться на 20 лет под населенные имения из расчета 5 % годовых. Кроме того, ежегодно дворяне-заемщики должны были уплачивать 3 % от всей суммы в погашение долга. Таким образом, предполагалось, что за 20 лет долг будет полностью погашен. Через каждые 4 года соответствующая погашенной доле ссуды часть имения должна была возвращаться в полное распоряжение заемщика. Ссуды городам (купечеству) должны были выдаваться на 22 года из расчета 7 % годовых. В поисках дополнительных ресурсов Заемный банк мог осуществлять депозитные операции с оплатой по вкладам 4,5 %. Учреждая Государственный Заемный банк на таких условиях, правительство никак не могло предвидеть, что впоследствии, в первой половине XIX в., неограниченный прием вкладов приведет (ввиду особенностей дореформенной экономики страны) к сосредоточению свободных денежных капиталов в системе государственных банков.
   11 января 1787 г. Государственный Заемный банк открыл свои операции. Как и прежний Дворянский, он имел смешанный характер, сочетая активные операции по выдаче ссуд с пассивными по приему вкладов от казенных учреждений и «партикулярных лиц». По условиям кредитования он явно приближался к «нормальным» ипотечным банкам. Отступление заключалось в специфике объекта залога – «населенного имения». В основе определения величины выдаваемой под него ссуды при этом лежала, как уже говорилось, цена «крепостной души». Интересно заметить, что автор проекта устава Заемного банка, граф П. И. Шувалов, при всех своих талантах «придворного экономиста», не смог спрогнозировать неизбежную неплатежеспособность большинства заемщиков. При установленной норме для оценки «души» в 40 руб. 8 % годовых составляли 3 руб. 20 коп., а средний годовой оброк равнялся в то время только 3 руб.
   И императрица, и дворянство возлагали на Заемный банк большие надежды. Однако им в значительной мере не дано было осуществиться. Растущий дивиденд государственного бюджета перекрывался за счет эмиссии ассигнаций, а это, в свою очередь, вело к падению их курса[97]. В этих условиях правительство не решилось предоставить Заемному банку обещанные средства. Сначала отказались от кредитования городов (купечества). Правительство заявило, что эти деньги временно передаются казначейству, а «когда настанет к тому удобность», они будут использованы по своему назначению. Но такой момент так и не наступил. Вскоре пришлось отка заться и от выдачи 22 млн руб. на расширение кредитования дворянства. Решено было для этой цели использовать пассивы банка: поступление погашений ссуд, а главное – вклады государственных учреждений и частных лиц.
   Итак, расширенную операцию по кредитованию дворянского землевладения посредством организованного Заемного банка осуществить не удалось. В конце XVIII в. на балансе банка числилось 11 млн руб., розданных в ссуды сроком на 8 лет. В основном они были выданы банком до реорганизации, когда он именовался «Банком для дворянства». Вклады к этому времени исчислялись в 8 млн руб., из них свыше половины составляли вклады от частных лиц[98].
   В середине 1790-х годов управляющий Заемного банка П. В. Завадовский придумал следующий «способ» покрытия крупной недостачи в банке. Изложим его словами Г. Р. Державина: «Когда требовали себе заемщики денег, то всегда говорили, что денег в кассе нет, советовали просить у купцов, чтоб они внесли в банк потребную сумму, и из оной и производили уже по обыкновенному канцелярскому порядку выдачу. Но как купцы (разумеется, большей частью иностранные) не находили своих расчетов отдавать в банк свои суммы за указанные проценты, то и платили им заемщики вышеписанные 12 и 15 процентов, которые и разделены были с теми купцами, маклерами и с банком или, лучше, с главным директором оного… Купцы, маклеры и банковские служащие имели свой корм, одни заемщики терпели…»[99]

2.2. Сохранные казны и приказы общественного призрения

   Сохранные казны были созданы при воспитательных домах в Петербурге и Москве[100]. Объединение ипотечного кредитования и «общественного призрения» (призреть – дать кому-нибудь приют и пропитание) в одних и тех же учреждениях требует некоторого пояснения.
   В России деятельность государства в сфере общественного призрения получила организационное оформление при Екатерине II[101]. Ею было издано немало указов, касающихся дела призрения. Среди них – указ об учреждении воспитательных домов «для подкидышей и для детей, оставленных родителями по бедности», в Москве (открыт в 1763 г.) и в Петербурге (открыт в 1772 г.). Главное управление воспитательными домами возлагалось на Опекунский совет, решения которого докладывались императрице. Воспитательные дома имели свои капиталы, которые создавались за счет «доброхотных» подаяний (добровольных пожертвований), одной четвертой части доходов со всех театральных зрелищ, устраиваемых за деньги, и от клеймения карт. В 1772 г. при воспитательных домах были созданы казны: ссудная (банк), сохранная (ломбард) и вдовья (страховое учреждение)[102]. Воспитательные дома имели собственную юрисдикцию, были освобождены от пошлин при заключении контрактов, могли продавать и покупать земли, заводы, мастерские и пр. Свое стремление приурочить кредитное дело к призрению бедных Екатерина II объясняла тем, что «всякая лихва, процент – дело греховное и поэтому если и разрешаемое, то лишь с богоугодной, благотворительной целью». Думается, что императрица явно лукавила, подстраиваясь под общественное мнение. В это время она уже вынашивала планы реорганизации «Банка для дворянства» и вполне разбиралась в механизме получения банковских прибылей.
   По замыслу учредителей сохранные казны должны были стать тем местом, где «общее богатство, не выходя в чужие руки, оставаться будет в империи». Начав свою деятельность как депозитные банки, сохранные казны (в Москве и Петербурге) со временем стали выдавать ссуды под залог «недвижимых имений», «фабрик» и каменных домов[103]. Срок ссуды определялся в 1, 2, 3 года, а впоследствии был продлен до 5 лет, а для крупных заемщиков – до 8 лет из расчета 6 % годовых. Размер ссуды зависел от ее срока. Нормальной считалась ссуда в 1 тыс. руб. на 1 год; в 2 тыс. руб. на 2 года; в 3 тыс. руб. на 3 года и т. д. Максимальный размер ссуд зависел от наличия свободных средств. Сохранная казна требовала значительно большего обеспечения под ссуду, чем Заемный банк: под каждую тысячу рублей – 100 душ, а при наличии поручителя – 50 душ заемщика и 50 душ поручителя. Хотя, как говорится, нет правил без исключений. По усмотрению Опекунского совета воспитательного дома, «известные и надежные» лица могли давать поручительство и без обеспечения. Под залог домов и фабрик ссуда давалась в размере 50 % их оценки, а с землей – 75 %. По мере роста цен на крепостные души с 1785 г. 1 тыс. руб. стала выдаваться при наличии 30 душ, а процентная ставка была снижена до 5 %.
   Операции сохранных казен, как и Заемного банка, распространялись на всю территорию России. По масштабам операций они к концу XVIII в. догнали Заемный банк. По Петербургской сохранной казне к 1800 г. числилось «в закладе» 158 тыс. крестьян и 191 каменный дом, по Московской – 196 тыс. душ и 207 домов[104].
   В процессе развития залоговых операций у сохранных казен возникли те же проблемы, что и у Заемного банка. Росла неплатежеспособность заемщиков, около половины ссуд, выданных, например, к 1796 г. Московской сохранной казной, были просрочены. Среди заемщиков, как и в Заемном банке, попадались аферисты, закладывавшие мертвые души или чужие поместья. Капиталами казен в нарушение всех правил пользовались высокопоставленные вельможи. Так, всесильный Григорий Потемкин, перебравший из государственной казны не один миллион рублей, не погнушался и капиталами сохранной казны. Пользуясь своим положением, он несколько раз принуждал Опекунский совет нарушать правила выдачи ссуд. В 1781 г. Потемкин взял в Петербургской сохранной казне под залог одного из своих имений 50 тыс. руб. сроком на 5 лет; не уплатив долга, он продал имение и в обеспечение залога предоставил бриллианты, хотя под драгоценные камни запрещалось давать более 3 тыс. руб., потом потребовал возвращения бриллиантов и в обеспечение долга оставил закладную на 900 душ крестьян.
   Очень интересен первый (хотя и неудачный) в истории ипотеки в России опыт по выпуску ипотечных облигаций – так называемых билетов сохранной казны. Это предприятие было связано с тем, что все возрастающий спрос на ссуды поглотил не только все вклады (которые в 1787 г. по обеим казнам составили 8,6 млн руб., а в 1793 г. – 8,2 млн только по Московской), но и часть собственных капиталов Московского воспитательного дома. Для восполнения средств Московский опекунский совет стал выпускать особые «билеты сохранной казны». До 1795 г. их было выпущено на сумму в 1 млн руб., и ссуды стали выдаваться своеобразными закладными листами. Найдя верный выход из положения, дополнив механизм функционирования данного кредитного учреждения необходимым для организации полноценного ипотечного учреждения звеном, инициаторы этой акции не смогли учесть общую «кредитную ситуацию», и эта эмиссионная операция привела к «вящему подрыву кредита» воспитательного дома. Получив «билеты» за заложенное имение, заемщики учитывали их у частных дисконтеров-ростовщиков из 20–25 %. Кредит, таким образом, для заемщиков становился очень дорогим, а ростовщики опять оставались в выигрыше. В связи с этим Московский опекунский совет срочно (в том же 1795 г.) принял решение: выкупить все «билеты сохранной казны» и впредь выдавать ссуды только наличными деньгами.
   В 1775 г. в ходе создания структуры губернских органов на местах были учреждены специальные органы общественного призрения, подчинявшиеся губернаторам, – приказы общественного призрения. Воспитательные дома стали подчиняться приказам, за исключением Московского и Петербургского, которые (вместе с сохранными казнами) перешли под контроль созданного, под личным покровительством супруги Павла I императрицы Марии Федоровны, благотворительного ведомства – Учреждения императрицы Марии (УИМ). Губернские приказы общественного призрения и ведомство Учреждений императрицы Марии сыграли значительную роль в истории русского общественного призрения, т. е., говоря современным языком, были главными органами социальной защиты населения. Их деятельность распространялась на нуждающихся всех категорий: старых и малых, здоровых и больных, страдающих физическими недостатками, умалишенных. В ведении приказов находились различные благотворительные заведения, расположенные на территории губернии: больницы, богадельни, приюты. В ведении УИМ было более 1000 различных заведений.
   При учреждении приказов законом было предписано отпускать на их нужды по 15 тыс. руб. из доходов соответствующих губерний. Эта сумма должна была явиться основным капиталом, причем деньги эти можно было отдавать «за узаконенные проценты на верные заклады, но только на заложенные имения той губернии, где находился приказ».
   Кроме пассивных операций (по аналогии с сохранными казнами), приказы общественного призрения вели и активные: выдавали краткосрочные (на 1 год) небольшие ссуды (0,5–1 тыс. руб.)[105]. Кредитом под залог имений могли пользоваться только дворяне. Идя навстречу требованиям местного дворянства, которое тоже начинало входить во вкус в отношении пользования кредитом, власти продлили срок ссуды до 8 лет и увеличили ее размер. Московский приказ в 1784 г. выдал ссуд на 152 тыс. руб. Обороты провинциальных приказов были намного меньше, чем столичных. В целом в это время приказы играли незначительную роль в кредитовании дворянства[106].
   Губернские дворянские казны (при губернских дворянских собраниях) были основаны при создании местных дворянских органов. Их средства составлялись из «добровольных складок». Размеры взносов не регламентировались и иногда составляли 10–30 коп. с крепостной души, находящейся в собственности дворянина, в течение 1–2 лет. Иногда устанавливались еще «доброхотнодательные» взносы в размере 1/2 % с занимаемой суммы. По условиям выдачи ссуд каждая губернская казна должна была ориентироваться на Заемный банк, но могла и вносить определенные коррективы. Например, под залог души часто давали 50–60 руб. Самый типичный размер ссуды был 1 тыс. руб., ведь капиталы этих кредитных учреждений были незначительны; срок ссуды – до 3 лет, хотя в случае просрочки платежа разрешалась отсрочка либо составлялась новая закладная. В общем губернские дворянские казны старались предоставить местному дворянству вполне щадящие условия кредитования[107].

2.3. «Вспомогательный банк для дворянства»

   Павел I пришел к власти в 1796 г. с идеями укрепления Российского государства. Для этого прежде всего следовало укрепить власть самодержца, сделав ее действительно неограниченной, установить регламентацию всех и вся посредством закона и возродить дееспособность российского дворянства, развращенного последними годами екатерининского царствования. Павел I объявил дворянские интересы своими (и действительно передал дворянам 600 тыс. новых крепостных из числа государственных крестьян и 5 млн дес. земли), ограничив при этом привилегии, дарованные Екатериной II в Жалованной грамоте дворянству. Его беспокоило то, что значительная часть дворянства была уже обременена долгами, а это, по его мнению, лишало первое сословие былого экономического могущества.
   Для «очищения» дворянского землевладения от задолженности им был создан «Вспомогательный банк для дворянства»[108]. Банк был задуман как средство «скорой помощи» дворянам, а не как постоянно действующее учреждение. Банк должен был на протяжении не более двух лет выдать свои средства в качестве ссуд помещикам с тем, чтобы они получили возможность погасить свои прежние долги. Автором его устава был князь А. Б. Куракин – один из виднейших государственных деятелей конца XVIII – начала XIX в., занимавший тогда ряд важных постов, в том числе генерал-прокурора и главного директора Ассигнационного банка. Генерал-прокурор, сам являясь постоянным клиентом Заемного банка, прекрасно знал, как тяжко бремя долгов. В своем проекте об организации «Вспомогательного банка для дворянства» он «убедительно» и обстоятельно доказывал необходимость организации такого банка с точки зрения интересов государства и общества. Он утверждал: «…с учреждением сего банка не только избавятся дворянские роды от разорительных долгов, обеспечат потомству своему имение, получат способы к приведению в лучшее состояние хозяйства каждого, а заимодавцы, быв обеспечены в своих капиталах и процентами, удовлетворены будут, но через установленные обороты обогатится публика взаимным доверием, падет лихва и корыстолюбие, и самый банк, ежели выдачи положит 100 миллионов рублей, приобретя важные суммы, в состоянии будет подкрепить государственные доходы 25 миллионами и ссудную воспитательных домов казну 5–6 миллионами». Ссуды должны были выдаваться дворянам, обремененным ипотечными долгами, на 25 лет. На протяжении первых 5 лет заемщики должны были выплачивать только проценты из расчета 6 % годовых, а начиная с шестого года – приступать к погашению самого долга.
   В случае уклонения задолжавших дворян от возврата ссуды, банк должен был взять заложенные имения в свое ведомство и удовлетворять кредиторов от себя, а через 25 лет возвратить освобожденное от долгов поместье их владельцам. 1 марта 1798 г. Вспомогательный банк начал свои операции.
   Безусловно, грандиозный проект «очищения» дворянского землевладения от ипотечных долгов был утопичен, но он вызывает определенный интерес. В ходе деятельности Вспомогательного банка были предприняты попытки приспособить ипотечное кредитование к потребностям времени. Во-первых, впервые подошли к определению величины выдаваемой ссуды с учетом рыночной цены крепостных душ. Для этого все губернии были разделены на 3 класса. В первом классе под душу давали 70 руб., во втором – 65 руб., в третьем – 50 руб. В ряде губерний (прибалтийских, малороссийских, белорусских) с более высоким уровнем товарности помещичьего хозяйства впервые размер ссуд стал определяться исходя из доходности поместья путем капитализации годового оброка. Во-вторых, расчеты с заемщиками производились своеобразными ипотечными облигациями – специально для этого выпущенными 5-процентными банковскими билетами. Не считая неудачного кратковременного опыта выпуска «билетов» Московской сохранной казны, это была первая в Российской империи крупная акция введения в оборот ипотечных ценных бумаг.
   Насколько же удалось осуществить план Куракина? Действительно, часть выданных ссуд, полученных во Вспомогательном банке, была направлена для покрытия долгов «казенным кредитным учреждениям». Так, на декабрь 1799 г. из банка было выдано 47 млн руб. (банковскими билетами). Из этой суммы было удержано в погашение долгов Заемному банку 6,2 млн руб., Петербургской сохранной казне – 1,8 млн руб., Московской сохранной казне – 2,3 млн руб. и другим присутственным местам – 1,7 млн руб.; всего 11,8 млн руб. Совершенно невозможно установить, какая часть пошла на удовлетворение частных долгов. Полного «очищения» дворянского землевладения, в принципе, и быть не могло. Заемный банк и сохранные казны продолжали действовать: многие дворяне, освободившись от долгов посредством Вспомогательного банка, закладывали свои имения вновь.
   Заемщики Вспомогательного банка погашали ссуды и уплачивали проценты так же неисправно, как и клиенты других государственных ипотечных учреждений. В середине 1802 г. за должниками Вспомогательного банка числилось недоимок около 200 тыс. руб.
   В начале 1799 г. выдача ссуд из Вспомогательного банка была прекращена, так как все средства, которые было предусмотрено выделить для «очищения» дворянского землевладения от долгов, были выданы. В середине 1802 г. в казну поступило билетов на 48,6 млн руб. В июле того же года Вспомогательный банк был присоединен к Заемному банку под наименованием «Двадцатипятилетняя экспедиция». Она должна была ведать расчетами по ссудам, выданным на 25 лет. А еще через 10 лет, в 1812 г., «Двадцатипятилетняя экспедиция» была окончательно влита в Заемный банк.
   Кроме Вспомогательного банка, по инициативе Павла I 18 января 1789 г. была учреждена особая Контора придворных банкиров. Ее целью была организация придворных переводов казенных сумм, платежей и комиссий правительственных учреждений и частных лиц.
   Таким образом, во второй половине XVIII в. правительство, с целью обеспечения помещиков дешевым кредитом и избавления их от задолженности ростовщикам, попыталось создать несколько банков («Банк для дворянства», Государственный Заемный банк, Вспомогательный банк). Дворянские банки служили, прежде всего, интересам сановно-бюрократической верхушки. Кредит из государственных банков рассматривался крупным дворянством как своего рода пособия или пенсии (феодальная рента была ниже годовых процентов по ссудам) и являлся специфической формой перераспределения национального дохода в пользу аристократических верхов.
   Наряду с этими банками в составе государственных благотворительных учреждений возникли банки, игравшие уже к рубежу XVIII–XIX вв. важную роль в кредитовании широких кругов поместного дворянства. Таковы были два столичных банка – сохранные казны при Московском и Петербургском воспитательных домах – и местные банки в составе губернских приказов общественного призрения. Заметим, что, создавая их, правительство не ставило задачу поддержания помещичьего землевладения, а стремилось найти дополнительный источник финансирования своей благотворительной деятельности.

Глава 3
Дореформенные банки. Расцвет и крах казенной банковской монополии в первой половине XIX в.

   XIX в. начался с последнего в истории российской монархии дворцового переворота 12 марта 1801 г. Молодой император Александр I, воспитанный Екатериной II на идеалах французских просветителей, вступил на престол с идеей введения в России конституции и освобождения народа от крепостного рабства. Однако близкие друзья и наследники убедили его, далекого от реальной российской действительности, в преждевременности глубоких преобразований. Александр I принял их программу: путь к прогрессу должен был лежать через просвещение (насаждение грамотности, организацию школ, университетов) и разумную законотворческую деятельность, инициатором и главным субъектом которой должен быть не парламент, а просвещенный самодержец. В Манифесте о восшествии на престол он возвестил, что будет управлять «по законам и по сердцу в Бозе почивающей августейшей бабки нашей государыни императрицы Екатерины Великой». Однако полное возвращение к позапрошлому царствованию было невозможно. Екатерининские лозунги на самом деле стали лишь исходными принципами для особой политики Александра I, в которой планы правительственного конституционализма сочетались с аракчеевской реакцией.
   Царствование Александра I было временем медленного противоречивого движения российского общества и экономики страны вперед в новых исторических условиях, при начавшемся размежевании внутри дворянства – опоры трона. Александр I начал с попыток модернизации России. Он издал серию указов, отменявших наиболее вопиющие проявления крепостничества, разрешил дворянам освобождать по собственной воле крестьян, учредил новые органы центрального управления – министерства, провел прогрессивную реформу в сфере просвещения… Однако со временем он все больше стал понимать, что главной силой в стране является не монарх, а именно дворянство, и причем не гавернаменталистски настроенная (т. е. поддерживающая власть во всех ее реформистских начинаниях) меньшая его часть, а его консервативное большинство, не желавшее «просвещений» и реформ и стремившееся к сохранению традиционных политических форм правления (самодержавия) и всех своих привилегий. Именно поэтому Александр I так и не решился на осуществление даже относительно умеренных конституционных планов выдающегося государственного деятеля М. М. Сперанского.
   С 1815 г., когда, как бы отдавая дань увлечениям своей юности, он даровал конституцию Польше, Александр I, все больше и больше отстраняясь от «текущих дел» в России, стал «погружаться» в большую европейскую политику. Вот тогда-то на авансцене российской истории и начал играть первую роль А. А. Аракчеев, ревностно-исполнительный служака, которому было поручено «поддерживать порядок» в империи.
   Не раз вплотную столкнувшись с реалиями российской действительности, отторгавшей или изменявшей до неузнаваемости любые нововведения, к концу своего царствования Александр I утратил реформаторский пыл. Он понял, что ему не удалось отыскать новую идеологическую концепцию, которую можно было бы противопоставить идеям французской революции. Императорская утопия не выдержала столкновения с действительностью. «Продолжительным затмением» назвал один из современников последние 10 лет царствования Александра I.
   Если Александр I хотел, но не смог реформировать систему, то Николай I, пришедший к власти после трагических событий декабря 1825 г., делал все, чтобы не только сохранить ее в прежнем виде, но и укрепить. Его тридцатилетнее царствование как бы повторяло короткое правление Павла I, но на другом витке исторической спирали и без крайностей последнего. Предельная централизация и бюрократизация с целью регламентации всех сторон жизни общества, вплоть до вмешательства в частную жизнь подданных; идеологизация, исключающая любое инакомыслие; милитаризация и политизация власти как средство, обеспечивающее ее функционирование, и сам император в роли «отца-командира» всей империи – таковы основные составляющие модели николаевской самодержавной монархии.
   Одной из главных основ самодержавия Николай I справедливо считал сословный характер общественного устройства – сословность становится важнейшим принципом его внутренней политики. Главный упор при этом делается на то, чтобы сохранить права и привилегии дворянства, поддержать его сословную «чистоту» – затруднить доступ в него для других сословий.
   Собственность дворянства России на землю в представлении Николая I была священна и неприкосновенна. Ее состояние являлось для императора предметом постоянной заботы. Для того чтобы приостановить процесс дробления дворянской земельной собственности, в 1845 г. был издан закон о майоратах, а для облегчения положения дворян – заемщиков казенных банков – постоянно расширялся круг льгот и менялись условия кредитования. Николаю I, благодаря титаническим усилиям, действительно удалось продлить историческое существование старой системы, внутри которой назревали неразрешимые противоречия. Однако предотвратить ее гибель он не смог. Более того, его внешнеполитические амбиции привели в первой половине 1850-х годов к Крымской войне, которая и выявила со всей очевидностью ветхость структуры империи.
   В первой половине XIX в. экономика России сохраняла феодальный (аграрно-экстенсивный) характер. Вместе с тем все заметнее проявлялись признаки процесса экономической модернизации, уходящего своими корнями в эпоху Петра I. Модернизационные инициативы исходили главным образом «сверху» и осуществлялись узко избирательно. Одновременно «снизу», преодолевая сопротивление рутины и крепостничества, шел процесс формирования рыночной системы, основанной на частной собственности, капитале, рынке, наемном труде, конкуренции. Эти процессы начали проявляться во всех сферах народно-хозяйственного организма: в помещичьем и крестьянском хозяйстве, мелкой кустарной и крупной промышленности, внутренней и внешней торговле, зарождающихся новых формах кредита.
   Безусловно, внешние проявления этих процессов далеко не всегда были адекватны их содержанию. Более того, новые экономические формы не просто соседствовали с крепостническими, а тесно переплетались с ними. Это сосуществование крепостничества и рынка было противоречивым по своей сути. С одной стороны, оно порождало кризис старой системы, которая теряла свою качественную определенность, с другой – давало возможность крепостничеству паразитировать на развивающихся более эффективных экономических механизмах, опутывая их густой сетью патриархальных отношений и тем самым мешая им развиваться в режиме саморегуляции.
   Симбиоз крепостничества и капитализма в условиях политического режима, ориентированного на самосохранение, делал всю систему в целом экономически малоэффективной и социально нестабильной. Поражение России в Крымской войне расставило все точки над «i» в соперничестве России с Западом, вынудив ее на время расстаться со статусом мировой державы. Нарастающий кризис, все более принимавший структурный характер, нашел свое разрешение в отмене крепостного права и ликвидации феодальных отношений.

3.1. Дореформенная кредитная система (первая половина XIX в.)

   Кредитная система Российской империи в первой половине XIX в. вполне соответствовала характеру дореформенной экономики. Образовавшиеся еще во второй половине XVIII в. Государственный Заемный банк, сохранные казны и местные кредитные учреждения – приказы общественного призрения успешно развивали свою деятельность по выдаче ссуд под залог «населенных имений» и других форм недвижимости, а также осуществляли депозитные операции по приему вкладов у частных лиц и казенных учреждений. Государственный Коммерческий банк, основанный в 1817 г., предназначался для кредитования крупного купечества. Названные учреждения составляли основу кредитной системы Российской империи. Их деятельность будет подробно рассмотрена ниже.
   В первой половине XIX в. было основано еще несколько кредитных учреждений, обслуживавших дворянство как в центре, так и на западных окраинах Российской империи. В Прибалтике и царстве Польском, где помещичье хозяйство уже в первой половине XIX в. начало перестраиваться на новый лад, земельные банки возникли в виде кредитных обществ, т. е. по типу прусских, а не российских банков. Это были Эстляндское и Лифляндское дворянские земельные кредитные общества (возникли в 1802 г. и 1803 г. соответственно), Земское кредитное общество царства Польского (образовано в 1825 г.), Курляндское кредитное общество (учреждено в 1832 г.).
   Кредитные общества прибалтийских губерний имели исключительно сословный характер, закрывавший доступ к кредиту мелким собственникам и лицам, не принадлежавшим к местному дворянству. Ссуды выдавались из 5 % в размере 2/3 оценки. Поместья оценивались не по числу душ (в начале XIX в. здесь было отменено крепостное право), а по площади земли и ее качеству. В случае неисправности заемщика на его имение накладывался секвестр или оно отдавалось в долгосрочную аренду, а в крайнем случае могло быть продано с публичного торга.
   Членами Земского кредитного общества царства Польского были все землевладельцы, получившие из него ссуды (т. е. общество имело бессословный характер). Ссуды выдавались на 28 лет из 4 % роста и 2 % погашения. Оценка земли, как и в Прибалтике, производилась на основе площади земли и ее качества.
   Деятельность прибалтийских кредитных обществ и Земского кредитного общества царства Польского была поставлена на хорошую законодательную основу. Здесь, как и в Пруссии и Австрии, была создана система ипотечных книг, фиксировавших все операции с недвижимостью. Прибалтийские и польские помещики не пользовались услугами Государственного Заемного банка.
   В центральных губерниях было образовано два местных дворянских кредитных учреждения – Нижегородский Дворянский Александровский банк и Александринский Тульский банк. Первый был учрежден нижегородским дворянством в 1841 г. в память посещения Нижнего Новгорода Александром II (тогда еще наследником престола). Средства этого банка состояли из взносов местных дворян, которые взяли на себя обязательства вносить по 14 2/3 коп. с души в течение 10 лет. Первоначальный капитал банка равнялся 1 млн руб., и он предоставлял ссуды местным помещикам. Кроме того, на прибыли банка содержались Александровский Нижегородский институт (благородных девиц), некоторые местные благотворительные учреждения, а также отставные солдаты из нижегородских помещичьих крестьян. Объем операций банка, по сравнению с казенными кредитными учреждениями, был незначительным. В 1856 г. Нижегородский Александровский банк выдал ссуд на 1,1 млн руб. при общей задолженности нижегородских помещиков в том же году в 14,8 млн руб.[109]
   Александринский Тульский банк был учрежден в декабре 1845 г. с капиталом в 20 тыс. руб. Учредителем этого банка являлось ведомство императрицы Марии Федоровны. Банк выдавал ссуды под залог населенных имений тульским помещикам и принимал вклады. Прибыли банка шли на благотворительные цели (данные о размере операций до 1861 г. обнаружить не удалось).
   Кредитование экспортной торговли в начале XIX в. осуществляли учетные конторы. В 1806 г., наряду с Петербургской учетной конторой, было создано несколько учетных контор в Москве, а также в портовых городах (Архангельске, Одессе, Таганроге, Феодосии). Учетные конторы не оказали заметного влияния на экономическую жизнь страны: слишком узок был круг лиц, которые могли ими обслуживаться, слишком тягостной была регламентация всех операций, кратковременным срок ссуд, а главное – конторы были ограничены в оборотных средствах и ориентированы почти исключительно на внешнюю торговлю.
   7 мая 1817 г. вместо упраздненных учетных контор, которые из-за «действия по маловажности их капиталов не приносили торговле ощутительной пользы», в Петербурге был учрежден Государственный Коммерческий банк[110]. Банк помещался на Екатерининском канале, близ Невского проспекта. Он находился в ведении Министерства финансов, но в его правление помимо чиновников входили представители петербургского купечества. Банк выдавал подтоварные ссуды, производил учетную и вкладную операции. Собственный капитал банка определялся в 30 млн руб. В ряде городов (Москве, Одессе, Нижнем Новгороде, Архангельске, Риге) были открыты отделения банка.
   Незрелость рыночных отношений в стране, с одной стороны, опека государства – с другой, предопределили формы и масштабы его деятельности. Собственно коммерческие функции банка (подтоварные, вексельные, трансфертные операции) не получили большого развития. (Это нельзя объяснить исключительно антикапиталистической направленностью кредитной политики российского правительства или его отсталостью. На всем Европейском континенте учет векселей рассматривался в то время как рискованная операция, а до середины XIX в. недвижимые имущества считались наиболее надежным обеспечением даже при кредитовании предпринимателей – промышленников и торговцев.)
   В течение 30 лет все активные операции Коммерческого банка колебались в пределах 20–30 млн руб. (т. е. суммы, не превышавшей основной капитал), а на момент ликвидации казенных дореформенных банков составили всего 47 млн руб.
   Масштабы вкладной операции Коммерческого банка, увеличиваясь относительно и абсолютно (в 1820 г. – 17,2 млн руб., 1841 г. – 98,8 млн руб.), к середине 50-х годов XIX в. достигли 240 млн руб.[111] Конечно, нельзя наверняка утверждать, что все вклады Коммерческого банка принадлежали купечеству. Но, по свидетельству современников, купечество «тянулось» к своему банку, так же как дворянство к своим сословным кредитным учреждениям. С 1825 г. свободные средства банка в обязательном порядке передавались в Заемный банк для «приращения процентами». Здесь они использовались для кредитования помещичьего землевладения и как источник внутренних займов казны, о чем будет рассказано ниже. Таким образом, Коммерческий банк, централизованно управляемый чиновниками при участии «именитого купечества», не стал, да и не мог стать банком капиталистического кредита, а являлся органом правительственной поддержки крупного купечества.
   Кредитование промышленности осуществлялось двумя путями: непосредственно из казны и через основное кредитное учреждение – Заемный банк, который выдавал ссуды дворянам под залог предприятий.
   Казначейское финансирование промышленности проводилось с помощью субсидий, чаще в кредитных формах – в виде долгосрочных ссуд из казначейства. Оно определялось «государственными» соображениями и меньше всего – коммерческими основаниями и расчетом. Так проводились форсированное развитие суконной промышленности, поддержка льняной промышленности. При этом порядок финансирования в своей основе предвосхищал широко развившуюся в период капитализма систему казенных заказов. Иногда казначейское финансирование было ориентировано на «оказание помощи» отдельным крупным купеческим фирмам. Для этого использовались и средства Заемного банка, что было явным нарушением его устава.
   Отсутствие специальных государственных органов кредитования промышленности неправильно было бы рассматривать только как проявление отсталости России. На мануфактурном этапе и даже на ранних стадиях промышленного капитализма и европейские банки (за исключением английских и шотландских) почти не проводили операций по кредитованию промышленности. Во Франции вплоть до конца XVIII в., в Австрии и Пруссии до конца первой четверти XIX в. государственное финансирование в виде ссуд и субсидий использовалось для насаждения капиталистической мануфактуры. В первой половине XIX в. банки начинают кредитовать промышленность. Но и тогда эти ссуды большей частью представляли собой ипотечный кредит, т. е. давались под залог недвижимости. Капиталистическое же финансирование промышленности банками сложилось еще позднее – во второй половине XIX в.[112]
   Предшественниками пореформенных акционерных коммерческих банков в России были банкирские дома, возникшие в крупнейших коммерческих центрах страны – Петербурге, Москве, Варшаве, а также в портовых городах – Одессе, Таганроге, Риге, Архангельске. Уникальным банковским центром был в предреформенное время город Бердичев.
   Институт придворных банкиров, сложившийся в конце XVIII в., сохранился и продолжал играть заметную роль в финансовой жизни России в XIX в., о чем свидетельствует деятельность крупнейшего в стране банкирского дома, принадлежавшего выходцу из Германии Людвигу Штиглицу. Основанный в 1803 г., он просуществовал до 1860 г. Основные банковские операции Штиглицов сводились к размещению государственных займов за границей и в России (1843–1846 гг.). Штиглицы являлись частными банкирами крупнейших представителей русской знати и членов царской фамилии, предоставляли крупные кредиты петербургским предпринимателям. Людвиг Штиглиц был признанным главой Петербургской биржи, а его сын Александр, банкир, промышленник, стал первым директором Государственного банка, образованного в 1860 г. «Российские частные банкирские фирмы при всех их особенностях были во многом похожи на лондонских “купцов-банкиров” и парижские дома “банковской верхушки”»[113].
   В первой половине XIX в. начинается история одного из низовых звеньев кредитной системы России – городских общественных банков. Первый городской банк был учрежден в Вологде еще в 1785 г. на основании грамоты, разрешавшей городам «заводить банки для выдачи ссуд жителям на торговые дела, а также в случае нужды и несчастий». По типовому уставу, утвержденному в 1811 г., городские банки получили право выдавать ссуды под залог недвижимости (сначала банки выдавали ссуды только под залог городской недвижимости, а в 1833 г. им было разрешено, при отсутствии спроса на ссуды со стороны горожан, предоставлять ссуды под залог «населенных поместий») и под залог товаров, а также производить учет векселей. Все общественные банки в соответствии с традициями XVIII в. должны были соединять кредитные функции с благотворительными делами. До 1861 г. было учреждено 23 го родских общественных банка (в Архангельске, Туле, Ростове, Иркутске, Казани, Томске и других городах). Крайне незначительные размеры их капиталов предопределили небольшие объемы (от 10 до 15 тыс. руб. серебром) их операций[114].
   И наконец, самое низшее звено кредитной системы составляли сберегательные и вспомогательные кассы и так называемые мирские капиталы. Сеть сберегательных и вспомогательных касс стала создаваться в селах, населенных государственными крестьянами, с начала реформы П. Д. Киселева 1839 г. Вспомогательные кассы выдавали ссуды величиной от 60 руб. из расчета 6 % годовых. Сберегательные кассы платили своим вкладчикам 4 %. Они передавали вклады для «приращения процентами» в приказы общественного призрения или предоставляли их в распоряжение вспомогательных касс. По данным на 1857 г., в губерниях имелось 882 вспомогательных и 460 сберегательных касс.
   В 1842 г. были организованы первые городские сберегательные кассы в Петербурге и Москве при сохранных казнах, а затем и при приказах общественного призрения.
   «Мирские капиталы» создавались в селах государственных крестьян одновременно со сберегательными кассами. Они складывались за счет пожертвований, штрафов, сумм, вырученных от продажи излишков общественного хлеба, от сдачи в аренду общинных земель и пр. Назначением их было финансирование удовлетворения общественных нужд и уплаты податей несостоятельных крестьян[115].
   Так выглядела кредитная система Российской империи накануне отмены крепостного права. Та важная роль, которую она играла и в государственных финансах, и в дореформенной экономике в целом, нашла отражение в создании первого «представительного органа» кредитных учреждений.
   В 1817 г. по инициативе министра финансов Д. А. Гурьева для ведения гласного и общественного контроля в деле организации государственного кредита был создан Совет государственных кредитных установлений. На него была возложена задача координации деятельности всех существовавших кредитных учреждений. В Совете, наряду с тремя членами от правительства (председатель Государственного совета, министр финансов и государственный контролер), участвовали и выборные члены: 6 депутатов от дворянства и 6 депутатов от купечества, петербургский городской голова и 5 членов от купечества, производящего торговлю при Петербургском порте. Совет государственных кредитных установлений был торжественно открыт 22 февраля 1818 г. На первом его заседании министр финансов Гурьев сказал: «Учреждение банков имело на государство общеполезное влияние, дав быстрое движение денежному обращению; трудолюбие получило новую пищу, дремавшая промышленность пробудилась, торговля оживилась, источники народного богатства открылись и расширились очевидно…»[116].
   В условиях самодержавного режима подобный «представительный орган» не мог обладать реальной властью. Он не имел ясно очерченных задач или административных прав. Основной функцией Совета стала подготовка ежегодного «Отчета государственных кредитных установлений», в котором публиковались балансы банков. Этими публикациями было положено начало статистике русских банков XIX – начала XX в. – одной из лучших в Европе. В Совете обсуждались важнейшие вопросы кредитной политики, хотя его решения далеко не всегда учитывались при выработке государственного экономического курса. Совет был первым и до 1828 г. (когда был создан Мануфактурный совет) единственным «представительным органом».

3.2. Законодательное регулирование деятельности казенных банков

   Уже ставшие привычными финансовые затруднения (преодолевать которые «учились» все возрастающим выпуском ассигнаций) усугублялись постоянными войнами, ведущимися Российской империей в то время (с Францией, Османской империей, Персией, Швецией), и присоединением России к континентальной блокаде Англии (с 1807 г. по Тильзитскому договору). Внешнеполитические обстоятельства привели к значительному сокращению вывоза товаров, к складыванию пассивного торгового баланса. Цены на предметы русского экспорта упали на 30–40 %. Дворянство же, как основной экспортер сельскохозяйственных продуктов (и прежде всего хлеба), испытывало серьезные денежные затруднения. В этих условиях оно требовало предоставления льгот дворянам – заемщикам государственных кредитных учреждений.
   В соответствии с этими требованиями в декабре 1811 г. Министерство финансов предложило Государственному совету изменить условия кредитования дворянства в казенных банках, а именно: обратить 8-летние займы в 20-летние. Благодаря удлинению срока ссуды помещики-заемщики должны были бы с ежегодной уплатой процентов постепенно погасить основную сумму долга. 2 апреля 1812 г. был подписан царский Манифест, в котором реализовались предложения Министерства финансов[117]. В Манифесте звучала уверенность в том, что найден способ, с одной стороны, оказать дворянству помощь деньгами, а с другой – обеспечить аккуратное погашение его долгов. Все восьмилетние займы, «с какого бы года они учтены ни были», пролонгировались на 12 лет, считая с 1 января 1812 г. Уплату процентов по 20-летнему займу было предложено производить по правилам 25-летнего займа Вспомогательного банка. Вскоре, в связи с началом Отечественной войны 1812 г., правительство приняло решение о временном прекращении выдачи ссуд из Заемного банка и приказов общественного призрения. Все наличные средства этих банков, а также суммы, возвращаемые должниками или поступающие в виде новых вкладов, должны были быть предоставлены казне[118].
   Выдачу ссуд банки возобновили только в 1823 г., после издания указа «О назначении из Заемного банка 5 млн руб. для раздачи в пособие дворянству губерний, потерпевших от неурожаев в прошедшие годы стеснения в денежных оборотах, под залог ревизских душ на правилах 12-летних займов»[119]. Первоначально этим пособием могли воспользоваться очень немногие помещики, так как ссуду по закону можно было получить под залог «чистого», т. е. ранее не заложенного еще имения. Но уже с 1824 г. было дозволено помещикам, «потерпевшим разорение», перезакладывать их имения в Заемном банке без удержания их долгов другим кредитным учреждениям. С 4 июня того же года Заемный банк начал проводить ссудные операции в полном объеме на основе новых правил. Императором было подписано «Положение об открытии вновь займов из Государственного Заемного банка»[120], в котором нашли отражение пожелания дворянства. Установленные этим положением новые ссудные правила были тогда же распространены на сохранные казны, а вскоре и на приказы общественного призрения.
   Положение предусматривало выдачу ссуд на 8, 12 лет и 24 года. Получившие ссуду на 12 лет и 24 года ежегодно, с одновременной уплатой установленных 6 %, производили постепенное погашение самой ссуды (по 2 % в год), т. е. выплачивали всего 8 % в год. Размер ссуды устанавливался от 5 до 500 тыс. руб., которые выдавались под залог населенных имений, каменных домов в Петербурге, фабричных зданий и заводских крестьян, а также крестьян, приписанных к горным заводам.
   В «Положении…» специально указывалось, что ссуды выдаются «фабрикам», но не всем, а только тем, которые по «многочисленности и разнообразию работ», производимых на них, и «по употреблению различных орудий и машин, имеющих большую ценность», требовали «вящего вспомоществования». К их числу относились суконные, шелковые, ситцевые, полотняные, красильные, сахарные, фаянсовые фабрики (исключая ситцевые, красильные и шелковые, предприятия всех перечисленных отраслей использовали крепостной труд). При выдаче ссуд промышленникам рекомендовалось соблюдать особую осторожность. Всякая ссуда под залог «фабрики» должна была утверждаться Министерством финансов. Ссуды под залог каменных домов выдавались из расчета определенной доли стоимости «несгораемых материалов» (кирпича, бута и т. п.), использованных для сооружения здания, т. е. с учетом далеко не полной его стоимости. Это означало, что преобладающая часть каменных домов находилась еще в личном пользовании, а сдача их внаем была мало распространена. Вследствие этого еще не сложилась рыночная оценка городских домов, а заодно и городских земель по капитализации их доходности.
   Размер ссуд помещикам, как и раньше, определялся количеством заложенных душ. Было установлено, что под душу дается 150 или 200 руб. ассигнациями, в зависимости от класса губернии. (К губерниям первого класса были отнесены две столичные – Петербургская и Московская; черноземные – Курская, Воронежская, Орловская, Тамбовская, Тульская, Рязанская; центрально-промышленные – Нижегородская, Ярославская, Владимирская, Тверская, Костромская, Калужская; поволжские – Казанская, Пензенская, Симбирская, Саратовская; правобережно-украинские – Киевская, Подольская; юго-восточные – Астраханская, Оренбургская; северная – Вологодская. Все остальные губернии европейской части России были отнесены ко второму классу.) Распределение губерний по классам производилось без учета уровня доходности хозяйства: в первый класс были включены некоторые губернии, в которых доходы помещиков были очень низкими (Пензенская, Симбирская, Курская и др.). На Сибирь, ввиду отсутствия в ней дворянского землевладения, ссудная деятельность казенных банков не распространялась.
   Положение 1824 г. предусматривало, что заложенные и населенные имения могут служить дополнительным обеспечением подрядов и поставок из расчета 50 руб. на заложенную душу. (В 1827 г. это право было распространено и на заемщиков сохранных казен, а в 1828 г. – на клиентов приказов общественного призрения.)
   В январе 1830 г. был обнародован Манифест «О вкладах и ссудах в банковских установлениях»[121], который утверждал новые условия пассивных и активных операций казенных банков. Процент по ссудам был снижен с 6 % до 5 %. Срок ссуд увеличился до 15 лет; 24-летние займы под поместья заменялись 26-летними. Вводились также ссуды на 37 лет (с уплатой ежегодно 5 % плюс 1 % погашения, плюс 1,5 % единовременного взноса). Взявшим ссуду на 24 года предоставлялось право переоформить ее по правилам 37-летнего займа. В 1833 г. на ссуды помещикам по случаю неурожая было дополнительно ассигновано 18 млн руб.[122] В 1841 г. были изменены нормы ссуд, причем дополнительные льготы получили владельцы наиболее крупных поместий.
   16 мая 1841 г. был обнародован Манифест «О назначении нового размера ссудам из кредитных установлений под залог населенных поместий»[123]. В отличие от прежних правил (1824 г.), губернии делились уже не на два, а на три класса-разряда. Размер ссуд под душу увеличивался в губерниях первого разряда до 70 руб. серебром, второго разряда – до 60 руб., третьего разряда – до 50 руб. Рыночная «цена души» в середине XIX в., как уже говорилось, определялась в 150 руб. серебром. Таким образом, залоговая норма ссуд под «населенные поместья» составляла 30–50 %. Впервые в практике кредитования дворянства при определении размера ссуд стали принимать во внимание количество земли. Было установлено, что если в губерниях первого разряда на душу приходилось более 5 десятин, второго – более 6 десятин, а третьего – более 7 десятин, то заемщики имеют право получить дополнительно еще 10 руб. на душу. Доходность поместья по-прежнему не учитывалась. Правда, появление разряда «обязанных крестьян» (1842 г.) вызвало необходимость кредитования помещичьего землевладения «по соразмерности с постоянными доходами, определяемыми по пространству и качеству земли и по способам обработки оной». Ссуды под земли, населенные «обязанными крестьянами», не должны были превышать десятикратный годовой доход с той земли, которая была в пользовании «обязанных крестьян». Выдача ссуд под залог «незаселенных земель» (садов, хуторов) разрешалась только в приказах общественного призрения.
   Клиенты банков могли перезакладывать поместья с целью получения разницы в размере ссуд (в зависимости от новых норм оценок). В случае увеличения числа крепостных душ в имениях помещиков последние имели право получить ссуды под «прибылые души». Прирост душ устанавливался ревизиями (переписями населения), которые проводились раз в 10 лет. Находились аферисты, подобные герою «Мертвых душ», которые умудрялись получать ссуды под «умершие души», благо между ревизиями смертность и рождаемость крепостного населения официальными органами (за исключением церковных сельских приходов) не учитывалась.
   К неисправным клиентам банки применяли разного рода санкции. Во-первых, производили опись имений сильно задолжавших заемщиков. Так, на 1 января 1811 г., по сохранившимся сведениям, в Заемном банке имелось в «описи и просрочке» имений на 3,5 млн руб., а на 1 ноября того же года «присовокупилось к тому же» имений еще на 2 млн руб. Если учесть, что к началу XIX в. Заемным банком было выдано ссуд на 11 млн руб., то станет ясно: проштрафившиеся заемщики составляли значительную часть от общего числа кредитующихся.
   По существовавшему положению с описанных поместий банк получал в свою пользу в губерниях первого класса 5 руб. с души (и, соответственно, меньше – в губерниях других классов), а остальное шло в пользу помещика. Таким образом, банку полагалось получить с исправных должников немного больше, чем причиталось (в губерниях первого класса – 3 руб. 60 коп. с души). Отсюда видно, что погашение долга с «взятых в опись» поместий растягивалось на длительный срок.
   Кроме того, банки могли выставлять на торги имения сильно задолжавших заемщиков. Имения, выставленные на торгах, приобретали только дворяне и казна. Покупка поместий казной производилась на таких льготных для владельцев условиях, что вообще рассматривалась как особая милость со стороны верховной власти. Купленные казной и поступившие в банковское управление поместья должны были сдаваться в аренду, по возможности, самим же задолжавшим помещиком. Знакомство с деятельностью органов кредитования дворянского землевладения показывает, что они в чрезвычайно редких случаях прибегали к предусмотренной уставами банков продаже заложенных поместий в случае длительной неуплаты процентов и погашений. Если же заемщику удавалось получить ссуду, превышающую стоимость его имения, то такие поместья продаже с торгов не подлежали. В этих случаях банку приходилось оставлять поместья за собой и также сдавать их в аренду обычно бывшим владельцам.
   В ноябре 1847 г. был издан указ о праве крестьян в случае продажи заложенного в банках имения с публичных торгов выкупаться с землей[124]. Этот указ вызвал большое недовольство помещиков, и в 1852 г. его действие было прекращено. В 1859 г. крестьянам разрешено было приобретать в собственность имения, за которые на первых торгах была предложена недостаточная сумма, при условии выплаты банковского долга помещика. Обязательства по погашению помещичьего долга для крестьян были очень тяжелые: требовалось погасить всю сумму долга, проценты и недоимки. Иногда расчеты по таким сделкам затягивались до начала XX в. (Так, крестьяне села Ротково (Рязанская губерния), взявшие в 1851 г. на себя обязательство уплатить 30,8 тыс. руб. банковского долга, даже в 1910 г. не расплатились по долгам; крестьяне города Головина (Костромской уезд) в 1845 г. обязались уплатить 101 тыс. руб. и только по закону 1905 г. о прекращении взимания недоимок по выкупным платежам перестали платить долги[125].)
   Не меньшее внимание правительства привлекала и вкладная операция. Как уже говорилось, она была предусмотрена при основании казенных кредитных учреждений (Заемного банка, сохранных казен и приказов общественного призрения), для того чтобы получить дополнительные средства на проведение ссудных операций. Вклады принимались от учреждений и частных лиц без сословного ограничения всеми казенными банками, включая Коммерческий банк. Этот банк и приказы общественного призрения должны были часть своих пассивов передавать в Государственный Заемный банк для «приращения процентами».
   Напомним, что процент по вкладам в 1786 г. при открытии Заемного банка был установлен в 4,5 %, а с 1799 г., для привле чения вкладов, он был увеличен до 5 %. Вкладчики получали 5 % до выхода в 1830 г. Манифеста «О вкладах и ссудах в банковских установлениях», а затем до конца деятельности дореформенных казенных банков – 4 %. Проценты начислялись по полугодиям, а в случае неизъятия вклада на невзятые проценты тоже начислялись проценты (так называемые сложные проценты). Это привело к удвоению вклада к 1830 г. (из 5 %) менее чем за 15 лет, а к 1857 г. (из 4 %) – менее чем за 18 лет.
   За принятые вклады выдавались вкладные билеты. Вкладчики Заемного и Коммерческого банков получали именные билеты. Последние могли передаваться вкладчиками другим лицам, и по передаточным надписям – именным или бланковым (т. е. без указания лица, которому вклад передавался) – держатели именных билетов становились правомочными получателями вкладов. Сохранные казны выдавали вкладчику по его выбору именной или предъявительский вкладной билет. По вкладным билетам казенных банков деньги выдавались по востребованию, и, вследствие этого, они везде принимались как наличные деньги. Кроме того, получая по вкладу проценты, вкладчики могли использовать вкладные билеты для ростовщических операций. Вкладчики, получая по вкладу 4 % (до 1830 г. – 5 %), могли свободно располагать своими средствами, т. е. ссужать вкладными билетами нуждающихся в денежных капиталах купцов (для большинства из которых доступ к государственному кредиту был закрыт), получая с них еще 7–8 %, поскольку официальный учетный процент в Государственном Коммерческом банке был не ниже 6 %. В этом случае прибыль рантье-ростовщика составляла 11–12 %. Для дворян открывалась еще одна возможность с выгодой для себя использовать такой банковский механизм. Они могли получить ссуду из 5 %, внести деньги на вклад из 4 % (до 1830 г. – соответственно из 6 % и 5 %), а вкладные билеты использовать для ростовщических операций.
   Конечно, «самостоятельные» ростовщические операции могли принести и большую прибыль, но они были сопряжены с риском. Поэтому манипуляции с вкладными билетами, имеющие под собой полную обеспеченность вкладов и возможность маневра, позволяющие увеличивать рантьерско-ростовщические доходы, больше привлекали сберегателей-накопителей.
   Следует заметить, что многие современники, даже такой глубокий знаток российских финансов, как М. М. Сперанский, весьма скептически относились к возможности привлечения русскими банками сколько-нибудь значительных вкладов. Однако уже к концу первой четверти XIX в. рост вкладов в государственные банки стал далеко опережать спрос на ссуды. Это позволило правительству использовать средства, оседавшие на вкладах, как источник для «позаимствований» казначейства, ставших своеобразной формой внутреннего государственного долга.
   Использование средств Государственного Заемного банка для предоставления кратко– и долгосрочных ссуд казначейству имело место еще в годы Русско-турецкой войны 1787–1791 гг. В первое время эти займы имели целевое назначение и носили краткосрочный характер. Вскоре займы стали называться просто «долгами по казначейству», а потом появилась формула «взято по высочайшему повелению». Изъятие средств из касс Заемного банка и сохранных казен позволило государству сократить в начале XIX в. выпуск внутренних займов, размещавшихся с большим трудом. Во время Отечественной войны 1812 г. средства Заемного банка стали одним из важнейших источников покрытия военных расходов.
   С середины 1820-х годов министр финансов Е. Ф. Канкрин (1824–1844 гг.) сделал «позаимствования» из казенных банков важной составляющей своей финансово-кредитной политики[126]. Основную задачу он видел в приведении в равновесие государственного бюджета, дефицит которого с конца XVIII в. был хроническим. С этой целью он осуществил целый ряд мероприятий, получивших название «системы Канкрина», главными из которых были: проведение денежной реформы (1839–1843 гг.), введение откупной системы, внутренние займы и «позаимствования» из государственных банков.
   Государство ежегодно платило из своих доходов по этому своеобразному внутреннему долгу те же 5 %, что и помещики, и погашение ссуды порядка 2 % в год при том же сроке долга в 37 лет.
   Стремясь сохранить стабильность государственной кредитной системы, правительство старалось регулировать пассивные и активные операции казенных банков. Оно добивалось такого соотношения между вкладной и ссудной операциями, при котором банки могли за счет платежей по ссудам исправно выплачивать проценты по растущим вкладам, с одной стороны, и кредитовать владельцев недвижимости и казну за счет своих пассивов – с другой. Первый раз перевес быстрорастущих вкладов над ссудами имел место в конце 20-х годов XIX в.
   Для того чтобы обеспечить равновесие между активными и пассивными операциями и предотвратить «утучнение» казенных банков вкладами, Канкрин выдвинул план снижения процентной ставки по вкладам до 4 %. Это предложение нашло воплощение в вышеупомянутом Манифесте «О вкладах и ссудах в банковских установлениях» (1830 г.)[127]. В последующие два десятилетия трижды имели место отливы вкладов (в 1830–1831, 1840–1841, 1845–1847 гг.), вызванные, главным образом, неурожаями, но правительству удавалось, как говорится, отделаться легким испугом. В целом на протяжении почти двух десятилетий этот финансово-кредитный механизм работал исправно. Перебои начались лишь с начала 1850-х годов, когда темпы роста ссудной операции стали сокращаться, а вкладной, наоборот, возрастать.

3.3. Операции банков, выдававших ссуды под залог «населенных имений»

   Государственный Заемный банк вел свои операции в солидном собственном доме близ Банковского моста, на углу Большой Мещанской улицы и Конного переулка. В соответствии с законодательством – «Уставом кредитным» – владелец имения, желающий получить здесь кредит, представлял в Заемный банк заявление с просьбой о получении ссуды. Содержание этого документа красноречиво раскрывает сущность российской феодальной ипотеки, а поэтому заслуживает того, чтобы быть приведенным полностью:
   «В Государственный Заемный банк. Объявление. На основании Устава сего банка прошу выдать мне заем, на… лет, серебром… рублей. В сей сумме, или той, которая по банковским правилам мне в ссуду сдаваться будет, по приложенному у сего свидетельству, данному из… Палаты Гражданского Суда [свидетельство подтверждало «благонадежность» закладываемого имения, т. е. отсутствие к нему претензий других кредиторов; выдавалось губернской палатой гражданского суда.]… года… месяца и… числа, за я закладываю Банку имение с крестьянами в числе… душ мужского пола, с женами и детьми их, с внуками и приемышами обоего пола, с наличными и беглыми, и со всеми к ним принадлежностями, со всем их и господским строением, с пожитками и со скотом, с пашенною и непашенною землею, с лесами, сенными покосами и всякими угодьями, сколько по писцовым и отказным книгам, по дачам, межеваниям и по всяким крепостям [названия документов] и сделкам к сему имению принадлежит и за мною во владении состоит. Сие же закладываемое мною имение находится в… губернии… уезде… селениях, в которых находится… душ в целом имении»[128].
   В первые два десятилетия XIX в. Государственный Заемный банк был лишен возможности сколько-нибудь широко выполнять свою основную операцию – выдачу ссуд под залог «населенных имений», так как средства банка были «заморожены» в долгосрочных ссудах, которые очень неаккуратно погашались, а зачастую превращались в бессрочные и беспроцентные долги. Оборачиваемость банковских ссуд была так невелика, что новые ссуды могли выдаваться только за счет ассигнований от правительства либо за счет вкладов частных лиц. Однако у Государственного казначейства «свободных средств» по-прежнему не было.
   Основной капитал банка, составлявший в 1786 г. 6 млн руб., к 1810 г. вырос только до 9 млн руб. В связи с этим банк был абсолютно заинтересован в привлечении вкладов. Гарантированные казной 6 % роста начали привлекать все больше вкладчиков. В условиях замедленных темпов хозяйственного развития хранить деньги в банке становилось выгодным.
   К концу первой четверти XIX в. общая сумма вкладов в Заемном банке составила 31,0 млн руб. (1823 г.) (Таблица 1)[129].
   Ссудные операции банка, напротив, развивались крайне медленно. С 1800 г. по 1824 г. ежегодно выдавалось ссуд от 0,7 до 2,6 млн руб.[130] К моменту возобновления выдачи ссуд (после временного прекращения в 1812 г.) в 1823 г. кредиты, выданные под залог поместий из Заемного банка, составляли всего 12,5 млн руб. серебром (Таблица 1).
   Именно в это время начинает возрастать удельный вес «позаимствований» Государственного казначейства из касс Заемного банка. Переломным стал 1812 г., когда средства банка стали одним из важнейших источников покрытия военных расходов, о чем уже говорилось. Экстраординарные финансовые меры, вполне объяснимые в условиях военного времени, в дальнейшем стали практиковаться постоянно, без каких-либо специальных обоснований. К 1823 г. казне было выдано ссуд почти в два раза больше, чем землевладельцам – 20,0 млн руб. (Таблица 1).

   Таблица 1. Операции государственных кредитных учреждений Российской империи в первой половине XIX в. (в млн руб. серебром)
   Источник: Гиндин И. Ф. Банки и экономическая политика в России (XIX – начало XX в.). М., 1997. С. 505–507.

   Во второй четверти XIX в. основные ресурсы Заемного банка состояли из вкладов различных «казенных мест» и «частных лиц», а также из сумм, передаваемых на «приращение процентами» из других казенных банков: Коммерческого и приказов общественного призрения. Общий объем вкладов, стремительно увеличиваясь, с 1826 г. до 1856 г. вырос с 44,1 млн руб. до 392,6 млн руб. Наибольший удельный вес имели вклады Коммерческого банка, достигшие в 1856 г. 222 млн руб. (Таблица 2). Вклады, непосредственно аккумулируемые Заемным банком, выросли с 34,6 млн руб. до 106,6 млн руб., но составляли постоянно уменьшающуюся часть общей массы вкладов: в 1826 г. – 78,5 %; в 1841 г. – 40,5 %; в 1856 г. – 27,2 %.

   Таблица 2. Вклады в Заемный банк в 1826, 1841, 1856 гг. (в млн руб. серебром)[131]
   Источник: Кауфман И. И. Статистика русских банков. СПб., 1872. С. 2–3.

   Со второй четверти XIX в. широкое распространение получила практика перевода долга из сохранных казен в Заемный банк с тем, чтобы получить единовременную доплату по 50 руб. на душу и другие льготы. Изменение условий залога сразу было использовано дворянами и привело к росту выдачи ссуд. В 1825 г. ссуд было выдано на 13,1 млн руб.[132] В 1826 г. на балансе Заемного банка за владельцами «населенных имений» числилось уже 26,4 млн руб. Однако в последующие десятилетия рост выдачи таких ссуд был незначительным, и в 1843 г. за владельцами «населенных имений» числилось только 30,0 млн руб. К 1856 г. общий объем ссуд увеличился до 49,7 млн руб., но произошло это за счет ссуд, выданных под залог домов и фабричных строений на сумму 19,7 млн руб.
   Среди клиентов Заемного банка преобладала петербургская придворная знать, почти безвыездно проживавшая в столице, и крупные провинциальные помещики (среднее число душ на заложенное имение равнялось 650). Поскольку Заемный банк был своеобразным органом фаворитизма, ссуды часто сопровождались многочисленными отступлениями от устава и правил банка. Так бывало, что Заемный банк выдавал ссуды и без залога «за ручательство его императорского величества», а порой из государственных средств производилась уплата долга за некоторых заемщиков, пользующихся особыми царскими милостями. В 1837 г., например, в этих целях казной было внесено в Заемный банк 468 тыс. руб.[133]
   Однако ипотечные ссуды во второй четверти XIX в. в общем объеме активных операций Заемного банка значительно уступали ссудам по «высочайшему повелению», под которыми скрывались «позаимствования» Государственного казначейства. Их объем во второй четверти XIX в. начал увеличиваться с середины 1840 гг. и составил к 1856 г. 61,0 млн руб. (57 % от вкладов учреждений и частных лиц в Заемный банк). С учетом величины вкладов, переданных на хранение в Заемный банк из приказов и Коммерческого банка, общая сумма «позаимствований» увеличилась до 346,7 млн руб. (88 % от общей суммы вкладов)[134]. Таким образом, Заемный банк из главного органа кредитования дворянства превратился в важный источник кредитования казны.
   На протяжении второй четверти XIX в. лидирующее положение среди кредитных учреждений по активным и по пассивным операциям занимали входившие в систему учреждений императрицы Марии Московская и Петербургская сохранные казны. Кредитоспособность сохранных казен поддерживалась постоянным притоком средств в виде всевозможных пожертвований, сборов (с карточной монополии), доходов от ломбардных операций. Особые привилегии, которыми пользовались Московский и Петербургский воспитательные дома, укрепили репутацию сохранных казен. Распоряжение 1812 г. о прекращении выдачи ссуд из «мест казенных» не распространялось на сохранные казны, и, таким образом, они на 10 лет превратились в единственный кредитный орган, производивший выдачу ссуд под залог «населенных имений».
   По указу 1803 г. срок ссуд, выдаваемых из сохранных казен, увеличился с 5 до 8 лет (как в Заемном банке). В течение первых 3 лет заемщики были обязаны уплачивать только проценты, а затем в течение последующих 5 лет погасить ссуду равномерными частями. В 1817 г. сохранные казны увеличили размер ссуд «под душу» в поместьях великорусских губерний до 100 руб. С 1819 г. срок ссуд продлили до 12 лет, а «под душу» стали давать 150 руб.
   В начале XIX в. вклады в обеих казнах составляли около 28 млн руб. серебром. К 1823 г. они выросли более чем в 3 раза и достигли 91 млн руб. Задолженность помещиков в 1803 г. составляла по Московской сохранной казне 17 млн руб., а по Петербургской – 13 млн руб. К 1823 г. обе казны вместе выдали под залог «населенных имений» 96 млн руб.: 62 млн руб. – Московская, 34 млн руб. – Петербургская (Таблица 1).
   К 1856 г. Московской сохранной казной было выдано ссуд уже на сумму 190,6 млн руб., а Петербургской – на 149,5 млн руб. под залог 5,2 млн душ. Это более чем в 10 раз превосходило аналогичные операции Заемного банка (30 млн руб. под залог 600 тыс. душ). Объем ссуд, выданных казнами под залог каменных зданий, был незначительный – всего 1,7 млн руб.
   Если, выполняя активные операции, сохранные казны действовали как узкосословные учреждения, то в отношении пассивных операций они имели всесословный характер. Сумма вкладов в 1843 г. составляла 302,0 млн руб., а в 1856 г. – 478,0 млн руб. Таким образом, сохранные казны превратились в важнейший центр аккумуляции вкладов имущей части населения страны, главным образом дворянства.
   Государственный долг по отношению к массе вкладов в сохранных казнах составлял значительно меньшую величину, чем в Заемном банке. В среднем он не превышал половины от общей массы вкладов. Из 344,0 млн руб., выданных сохранными казнами по 1852 г. включительно, 169 млн руб. было предоставлено казначейству, а остальные суммы были использованы для выдачи ссуд помещикам.
   Приказы общественного призрения, с 1802 г. находившиеся в ведомстве Министерства внутренних дел, играли роль местных ипотечных банков. Они были расположены во всех губернских городах. Срок ссуд в приказах составлял не более 26 лет, а размер ссуд – от 1 до 5 тыс. руб. Сравнительно большой для того времени размер ссуд диктовался стремлением закрыть доступ к средствам приказов для мелкопоместных дворян.
   В поисках клиентуры приказы приспосабливались к местным условиям. Незадолго до крестьянской реформы им было разрешено выдавать ссуды под «незаселенные земли», принадлежавшие государственным крестьянам и казакам (к 1856 г. выдано 5,1 млн руб.). В Архангельском приказе в связи с недостатком дворян кредитовали купцов, а из приказа Области войска Донского кредитовались «торговые казаки» и т. д. Однако ссуды под залог «населенных имений» преобладали среди активных операций приказов. По сумме выданных ссуд они хотя и намного уступали сохранным казнам, но опережали Заемный банк (имеются в виду только ссуды под «населенные имения»). К 1856 г. Заемный банк, как уже говорилось ранее, выдал таких ссуд на 30,2 млн руб., приказы – на 46,0 млн руб., а сохранные казны – на 340,1 млн руб. (Таблица 1).
   В городах приказы выдавали ссуды под каменные дома, причем вне зависимости от сословной принадлежности их владельцев. На эту операцию приходилась примерно 1/20 часть массы ссуд, выданных приказами (к 1855 г. – 2,7 млн руб.). Деятельность приказов по пассивным операциям имела всесословный характер. Сумма вкладов за 20 лет (с 1837 г. до 1856 г.) выросла в 4 раза (с 25,1 млн руб. до 101,7 млн руб.). Если приказам не удавалось разместить накопленные средства среди местной клиентуры (сумма вкладов часто превышала объем ссуд), свободные капиталы передавались в Заемный банк для «приращения процентами». Таким образом, казначейство заимствовало и часть вкладов, оседавших в приказах.
   Итак, в деятельности дореформенных казенных кредитных учреждений, выдававших ссуды под залог недвижимости в первой половине XIX в., можно выделить два периода. Первый, начавшийся после банковских авантюр конца XVIII в., продолжался почти до конца первой четверти XIX в. и характеризовался, прежде всего, оседанием вкладов на банковских счетах. За этот период (1800–1823 гг.) сумма вкладов в казенных банках выросла с 30 млн до 131 млн руб., т. е. более чем в 4 раза. Объем ссуд рос гораздо медленнее (с 80 млн до 121 млн руб.), что можно объяснить в значительной степени приостановкой выдачи ссуд из Заемного банка и инфляцией, а общая сумма «позаимствований» Государственного казначейства, получив официальный статус, к 1823 г. составила 32 млн руб.
   Во второй четверти XIX в. докапиталистические государственные банки достигли наивысшей точки в своем развитии. В этот период ярко проявились те тенденции, которые были заложены в их экономической и социальной сущности: стремительный рост вкладов (в 9 раз – до 970 млн руб. в 1859 г.); увеличение объемов ссуд под «населенные имения» (в 4,5 раза – до 425 млн руб. в 1859 г.); еще больший относительный и абсолютный прирост «позаимствований» Государственного казначейства (в 25 раз – до 521 млн руб.).
   Так, в 1859 г. активы и пассивы дореформенных казенных кредитных учреждений составляли (в млн руб.):

   Источник: Боровой С. Я. Кредит и банки России (середина XVIII в. – 1861 г.). С. 198.

   На займы, предоставляемые государству кредитными учреждениями, падала значительная и все возрастающая часть государственного долга (в 1820-е годы – от 11 % до 16 %, а в 1830-е годы – до 30 % по отношению ко всем государственным долгам). «Позаимствования» шли в основном на покрытие бюджетных дефицитов.
   В середине XIX в. удельный вес государственного долга казенным кредитным учреждениям достиг 46 % от общей суммы государственного долга, а затем стал падать в связи с выпуском внешних займов на железнодорожное строительство[135].
   Активные операции казенные банки осуществляли исключительно за счет быстро растущих пассивных. Дворянство предпочитало хранить сбережения в Заемном банке и сохранных казнах, купечество – в Коммерческом банке, «люди разного звания» – в местных приказах. В кассах сохранных казен и приказов оседали не только «барыши» и «прибыли», но и припрятанные «про черный день» денежные средства, принадлежавшие, выражаясь современным языком, «широким слоям населения», которые стремились держать свои деньги не только в надежном месте, но и с явной прибылью для себя.
   Парадоксально, но факт: в крепостнической России на банковских депозитах «осели» такие денежные капиталы, которыми в то время не располагал ни один иностранный банк, да и банковская система любого государства в целом. Вопрос об источниках больших денежных накоплений, осевших на вкладах в казенных банках, еще недостаточно изучен. Однако ясно, что причины этого невиданного в мире феномена кроются в особенностях дореформенной экономики России. В начале XIX в. процесс стремительного роста вкладов шел под влиянием выпуска ассигнаций для покрытия дефицитности госбюджета. Во второй четверти XIX в. он был в значительной степени связан с ростом доходов феодально-крепостнического хозяйства в условиях развивающегося рынка при отсутствии необходимости производительного использования денежных накоплений и вывоза капитала за границу. Важнейшим фактором увеличения масштабов вкладных операций казенных банков являлась их монополия на кредитно-финансовом рынке, то, что они обеспечивали доступность, надежность и выгодность вкладных операций. «Вкладчики могли не только жить на проценты, но и копить капиталы, получая процент на процент». Все это сделало из казенных банков «сосредоточие самого тупого и скучного ростовщичества»[136].
   Таким образом, не экономическое процветание, а слабый тонус хозяйственной жизни вынуждал владельцев денежных средств становиться вкладчиками государственных кредитных учреждений: феодально-крепостническое сельское хозяйство не могло быть объектом вложения капиталов, промышленность в значительной своей части тоже базировалась на крепостном труде, железнодорожное строительство еще не развернулось, рынок ценных бумаг отсутствовал.
   Являясь фактическими монополистами на денежном рынке, казенные банки сумели бесперебойно выполнять свои обязательства перед вкладчиками до начала Крымской войны (1853 г.). В 50–60 гг. XIX в. банковские вклады, наряду с выкупными платежами, доходами от откупов и подрядов, в значительной своей части стали источником формирования новой структуры экономики – кредитной системы, превратившись в акции всевозможных предприятий (железнодорожных, промышленных, торговых, банковских).
   Главным должником дореформенных казенных банков было Государственное казначейство, которое «по-братски» делило с дворянством накопленные на депозитах средства. Российская доморощенная форма внутренних займов избавляла государство от необходимости обращаться к иностранным банкирам или прибегать к «нормальному» размещению займов внутри страны.

3.4. Феодальная ипотека и помещичье хозяйство

   До реформы 1861 г. феодально-крепостническая собственность на землю оставалась главной формой общественного богатства. Монополия дворянства и казны на владение землей в начале XIX в. была нарушена, когда в 1801 г. был издан указ, разрешавший приобретать «незаселенные земли» в собственность купцам, мещанам и государственным крестьянам. Но и это не изменило сколь-либо существенно положения дворянства как главного и основного собственника земли.
   В начале 1830-х годов (по данным восьмой ревизии 1834 г.) в Российской империи насчитывалось свыше 127 тыс. дворянских семей (около 0,5 млн чел., которые составляли приблизительно 1 % населения страны). Из них собственно помещиками (т. е. владельцами земли и крепостных крестьян) являлось 109,4 тыс. дворянских семей. Большинство из них – 88,8 тыс. семей (69,9 %) – относилось к числу мелкопоместных, каждая из которых имела менее 100 душ мужского пола. Среднепоместных (т. е. имевших от 100 до 500 душ) насчитывалось 13,2 %. Крупнейших владельцев (имевших свыше 1000 душ мужского пола на владение) было всего 1453 семей (или около 1,1 %), но в собственности у них находилось более трети крепостных душ. Среди этой группы помещиков выделялись крупнейшие землевладельцы России, как правило, принадлежавшие к титулованной знати, – Шереметевы, Юсуповы, Воронцовы, Гагарины, Голицыны, владевшие каждый десятками тысяч душ крепостных и сотнями тысяч десятин земли.
   К концу 1850-х годов (по данным десятой ревизии 1857 г.) число крупнейших помещиков уменьшилось на 5 %, а число крепостных у них – на 14 %. Еще более уменьшилось число мелкопоместных дворян (на 17,4 тыс. семей – на 27 %). Число крупных помещиков выросло на 6 % при почти не изменившейся численности их крепостных. Численность мелких и средних помещиков увеличилась на 17–19 %, в то время как количество крепостных у них возросло на 11 % и 48 % соответственно[137].
   Накануне отмены крепостного права дворянство владело 105 млн десятин земли (за полстолетия площадь дворянских земель увеличилась на 3 %), что составляло свыше трети всех земельных угодий в Европейской России. В надел крестьянам отводилась примерно одна треть полученной земли в барщинных и две трети в оброчных имениях. Численность крепостного крестьянства составляла 23,1 млн чел. обоего пола (11 млн душ мужского пола), т. е. 1/3 населения страны. Стоимость населенных имений оценивалась современниками в 1375 млн руб. серебром (11 млн душ по 125 руб. серебром), что составляло 54 % от стоимости всей недвижимой собственности России накануне отмены крепостного права[138].
   Главным источником доходов дворянства оставалась феодальная рента. Ее господствующей формой была барщина, которая доходила до 4 дней в неделю. В целях повышения доходности своих имений помещики расширяли барскую запашку, сокращая крестьянские наделы, изощрялись в изобретении методов интенсификации крепостного труда. В центральных губерниях происходил массовый перевод крестьян на оброки, означавший ослабление внеэкономической зависимости, а следовательно, подтачивающий основы крепостного строя.
   Вместе с тем, втягивание значительных масс помещичьих крестьян в товарно-денежные отношения (при оброке часть продукта, производимого крестьянином, должна была быть реализована как товар) давало помещикам все возрастающий доход. Размер денежных оброков с конца XVIII в. до середины XIX в. заметно вырос, составив 8–10 руб. серебром на душу, и поглощал значительную часть общего дохода крестьян. Очень часто источником уплаты оброка становились нефеодальные по своим основам виды хозяйственной деятельности крестьян. Особенно больших размеров достигли оброки с «капиталистых крестьян», занимавшихся торговым и промышленным предпринимательством. Некоторые из них платили оброки в размере нескольких сотен и даже тысяч рублей в год.
   По мере развития российского внутреннего и внешнего рынка помещичье хозяйство все более втягивалось в товарные отношения. Тесная связь помещичьего хозяйства с рынком выражалась в более высоком, чем у крестьян, уровне товарности помещичьих хозяйств. По данным И. Д. Ковальченко, в середине XIX в. помещичье хозяйство давало более половины товарного хлеба при 21,9 % всех посевов зерновых культур, а крестьянское – более 40 % при 75 % всех посевов[139]. Однако развитие товарного производства в помещичьем хозяйстве имело противоречивые последствия. Этот процесс, с одной стороны, подрывал натурально-патриархальные основы крепостничества и способствовал формированию внутреннего товарного рынка, с другой – базируясь на принудительном труде, консервировал крепостнические отношения в среде барщинных крестьян, тормозил развитие новых экономических форм в крестьянском хозяйстве в целом путем создания для него неблагоприятной рыночной конъюнктуры (используя даровой крепостной труд, помещик имел наименьшие, сравнительно с другими товаропроизводителями, издержки на производство товарной продукции).
   Некоторые из помещиков пытались добиться повышения доходности своих хозяйств путем их, как тогда говорили, «рационализации». В начале века таких «рационализаторов» было очень немного (по подсчетам Вольного экономического общества, около 3 %). Как правило, они являлись крупными земле– и душевладельцами и в одном из принадлежавших им имений пытались практиковать новые приемы агротехники и агрикультуры (вводили многопольные севообороты, нанимали рабочую силу, разводили племенной скот, применяли удобрения, машины и пр.). Такая «забава» обходилась им очень дорого и в большинстве случаев была непродолжительной. («Рациональное» имение существовало за счет доходов с других имений – барщинных либо оброчных.)
   Помещики черноземных хлебопроизводящих губерний все больше втягивались в экспортную торговлю хлебом, приносившую им внушительные доходы. Хлеб с начала XIX в. стал занимать первое место среди предметов русского экспорта (в 1811–1815 гг. стоимость вывезенного хлеба ко всему русскому экспорту составляла 0,5 %, а в 1856–1860 гг. – уже 35 %).
   Некоторые помещики устремлялись в промышленное предпринимательство. В начале XIX в., наряду с традиционными отраслями дворянского предпринимательства (винокурение, горнозаводская, суконная, шерстяная промышленность), широкое развитие получило свеклосахарное производство, сконцентрированное на Правобережной Украине и в Воронежской губернии. Занятия предпринимательством не меняли феодально-крепостническую природу дворянского хозяйства. Вотчинные мануфактуры были основаны на труде крепостных крестьян. На Урале существовала феодальная система горных округов, при которой дворяне являлись владельцами земли, горных заводов и крепостных рабочих. Наряду с купцами, отдельные помещики заключали подряды (особенно во время войн, которые довольно часто вела Россия в первой половине XIX в.), иногда становились откупщиками. Занятие предпринимательством позволяло помещикам значительно увеличивать свои доходы. Вместе с тем, все перечисленные формы предпринимательской активности помещиков требовали свободных оборотных средств, которые, как правило, они могли получить, лишь заложив свои имения.
   Подавляющее большинство помещиков вели хозяйство по старинке. Крепостничество почти полностью исключало возможность его эффективной организации и повышения доходности. Их положение усугублялось падением цен на хлеб и другие сельскохозяйственные товары в 20–30-е годы XIX в., а также частыми неурожаями. Но, несмотря на это, рост крестьянской прослойки, связанной с рынком, или увеличение барщины могли обеспечивать помещикам приращение доходов. В результате роста товарности сельского хозяйства, общего возрастания феодальной ренты, смены натурального оброка денежным у крепостников-помещиков могли сосредотачиваться большие денежные средства. Вместе с тем, европеизация жизни и быта российского дворянства (особенно крупного) вела к изменению структуры материальных и культурных потребностей. Рост потребностей очень часто опережал рост доходов. Ликвидировать этот разрыв легче всего было за счет ссуд под залог имений. «Жизнь взаймы» начиная с последней трети XVIII в. становится весьма типичной, особенно для крупного дворянства, более всего затронутого «веяниями века» и стремящегося изменить свой быт. Все это являлось той почвой, на которой произрастал ипотечный кредит.
   Всего за весь период деятельности государственных банков дворянству было выдано ссуд на 425 млн руб. Темпы роста объема ссуд увеличивались вплоть до 40-х годов XIX в., а затем, с начала 50-х годов, заметно снизились (см. Таблицу 3). Объясняя этот феномен, Е. Ламанский, большой знаток банковского дела и будущий управляющий Государственным банком, в 1852 г. писал: «Ссуды под залог ограничены самою физическою невозможностью постоянного увеличения, потому что имения, фабрики и дома… остаются довольно долгое время в залоге и могут быть только перезакладываемы с новых сроков, а свободные по своей малочисленности не могут постоянно каждый год и в возрастающем количестве представляемы быть в банк для получения под них ссуд»[140].

   Таблица 3. Рост задолженности дворянского землевладения в конце XVIII – середине XIX в.
   Источник: Боровой С. Я. Кредит и банки России (середина XVIII в. – 1861 г.). М., 1958. С. 197.

   В 1856 г. число заложенных поместий равнялось 43 569, что составляло 39,1 % от их общего числа[141]. Число заложенных крепостных душ в 1856 г. равнялось 6,6 млн чел., т. е. 61,7 % от всего числа крепостных крестьян мужского пола. К 1859 г. число заложенных имений увеличилось до 44 162, а крепостных душ мужского пола – до 7,1 млн чел. (66,0 %). Таким образом, к моменту отмены крепостного права две трети крепостных крестьян и две пятых имений были заложены в государственных кредитных учреждениях (см. Таблицу 4).
   Очевидно, что реальная задолженность дворянства намного превосходила официальную сумму долгов казенным банкам, так как заложенные в них поместья закладывались и перезакладывались у частных лиц – ростовщиков.

   Таблица 4. Залог «населенных имений» в государственных кредитных учреждениях к 1859 г.
   Источники: Скребницкий А. Крестьянское дело в царствование Александра II. Бонн-на-Рейне, 1868. С. 1244–1249; Труды комиссии для устройства земских банков. СПб., 1860. Т. 1. С. 228. Приложение. С. 1–6.

   Главными помещичьими банками до отмены крепостного права были сохранные казны опекунских советов воспитательных домов. В них было заложено 65 % от всех бывших в залоге у казенных банков поместий и 78 % заложенных «крепостных душ» мужского пола. На казны приходилась и подавляющая часть ссуд – 81 % от их общего числа. На долю приказов общественного призрения падало 11 %. Удельный вес Заемного банка в кредитовании дворянского землевладения был весьма скромным – всего 8 % (Таблица 4).
   По официальным данным, уровень задолженности (процент заложенных имений к общему числу имений) в различных губерниях был неодинаков и очень мало соответствовал условиям хозяйственного положения губерний (урожайности, развитию товарности и пр.), особенностям экономики региона или принадлежности губерний к тому или иному классу (по нормам кредитования).
   Созданный в 1856 г. Комитет по банковским долгам пытался проанализировать зависимость степени задолженности дворян от хозяйственных условий развития отдельных губерний и пришел к следующему выводу: «Долги зависели не от хозяйственного состояния губерний… Так, некоторые губернии… не пострадавшие от неурожаев и даже считающиеся в числе богатых и хлебородных, оказались неисправными в платеже долгов более, чем губернии беднейшие. Вообще обнаружено было, что большее или меньшее накопление долгов находилось в прямом соответствии с большим или меньшим количеством льгот, рассрочек, пособий и ссуд, дарованных губерниям в разное время»[142].
   Точных данных о распределении ссуд по различным категориям землевладельцев нет. И. Ф. Гиндин, основываясь на косвенных данных, предположил, что из крупнейших имений (свыше 1000 душ) было заложено 90 %, из крупных (501–1000 душ) – до 80 %, из средних (101–500 душ) – 60–66 %, из мелких (21–100 душ) – около 40 %, из самых мелких (до 20 душ) – не менее 30 %[143].
   Крупнейшие земельные собственники России закладывали свои поместья главным образом в Заемном банке. Среди клиентов Петербургской сохранной казны также преобладали крупные душевладельцы, в Московской кредитовались большей частью среднепоместные, а основными клиентами приказов были мелкопоместные и среднепоместные (Таблица 5).
   Если сопоставить данные о количестве заложенных поместий и числе заложенных душ с данными распределения всех крепостных крестьян между барщинными и оброчными губерниями, то станет очевидным, что большая часть ссуд приходилась на барщинные губернии, хотя там, где преобладала денежная форма ренты, уровень задолженности был выше (Таблица 5).
   На первый взгляд, ссуды, получаемые помещиками, могут показаться необременительными. При среднем их размере в 60 руб. ассигнациями на душу годовая уплата процентов вместе с погашением составляла 3–5 руб., т. е. примерно 10 % обычного оброка. Однако следует учитывать, что реальное количество плательщиков оброка было значительно меньше, чем количество душ, поскольку в их число входили дворовые, малолетние, старики, крепостные, находившиеся в бегах, сданные в солдаты. В барщинных поместьях по тем же причинам количество реальных душ было меньше числа списочных душ. В целом на уплату процентов уходило две трети и даже три четверти валового дохода помещиков. Учитывая малопроизводительный характер крепостного хозяйства, частые неурожаи, рост потребительских расходов дворянства, нетрудно предположить, что многие из помещиков являлись неисправными заемщиками. Вместе с тем, помещик мог увеличивать задолженность имения, так как росли феодальная рента и ее капитализированное выражение – цена «крепостной души».

   Таблица 5. Форма феодальной ренты и залог имений в первой половине XIX в.
   Источник. Боровой С. Я. Кредит и банки России (середина XVIII в. – 1861 г.). С. 205.

   Вопрос об использовании помещиками ссуд дореформенных казенных кредитных учреждений не получил непосредственного отражения в источниках, поэтому можно лишь обратиться к наблюдениям современников и высказать некоторые предположения.
   К банковским ссудам часто прибегали для расплаты с ростовщиками. Рассчитываться по частным закладным было сложно, так как частные сделки заключались не только под более высокие проценты, но и на короткие сроки. На расплату с ростовщиками порой уходила вся сумма, полученная в банке.
   Иногда, напротив, сами землевладельцы – заемщики банков выступали в роли ростовщиков, пуская в оборот банковские ссуды. Как уже говорилось, помещикам была создана возможность заложить имение с «душами», платя 5 % в год, внести те же деньги на вклад из расчета 4 % и ссужать вкладными билетами нуждающихся в денежных капиталах купцов из 7–8 % и выше. Наиболее широко практиковали ростовщические операции с вкладными билетами средние и мелкие помещики, положение которых перед реформой явно укрепилось. Действительно, трудно предположить, чтобы эти слои, особенно беспощадно усиливавшие в условиях роста товарности хозяйства крепостническую эксплуатацию крестьян, просто «проматывали» банковские ссуды. Система казенных банков позволяла именно мелким и средним помещикам, далеким от участия в капиталистическом предпринимательстве, найти буржуазное оформление своему накопительству. Крупный помещик, которому хватало на его потребление текущей ренты, мог за счет ссуды «округлить» свое имение, выкупить долю других наследников или приобрести новые имения. Так, в первой половине XIX в. ипотечный кредит способствовал концентрации дворянского землевладения, что в значительной степени предопределило его латифундиальный характер после 1861 г.
   Ипотечные ссуды производительно могли использоваться в сфере дворянского промышленного предпринимательства. Уже говорилось о том, что Заемный банк предоставлял ссуды под залог «фабрик». Такие банковские ссуды получали почти исключительно уральские заводчики. Владельцам горных округов выдавали ссуды под залог приписных крестьян из расчета 250 руб. для заводов, получающих казенную субсидию, и 300 руб. для остальных. Становление сахарной промышленности на Правобережной Украине также было связано с использованием ипотечных ссуд. По наблюдениям вполне компетентного в экономических вопросах Д. Журавского, «посредством займов из кредитных установлений дворяне всегда могли располагать огромными капиталами для первоначального устройства заведений». Правда, он же при этом отмечал, что «кредиты помещикам вместо пользы обращаются иногда во вред»[144].
   Хотя при барщинной системе помещичье хозяйство не нуждалось в сколько-нибудь значительных капитальных затратах, равно как и вотчинные мануфактуры, основанные на крепостном труде. Среди заемщиков казенных банков были, наконец, и такие, которые использовали ссуды для откупных и подрядных операций.
   Но все же подавляющее большинство заемщиков государственных банков беспечно «проживали» ипотечные ссуды. Об этом единодушно свидетельствуют современники, представляющие совершенно разные общественно-политические течения. Вот что, например, говорил высокопоставленный чиновник Министерства внутренних дел, прекрасный знаток экономики помещичьего хозяйства, один из ближайших сподвижников лидера либеральной бюрократии конца 50-х – начала 60-х годов XIX в. Н. А. Милютина, активный деятель реформы 1861 г. А. А. Заблоцкий-Десятовский. Он отмечал, что органы кредитования дворянства «нимало не улучшили ни земледелия, ни промышленности в помещичьих имениях, а только способствовали распространению безрасчетной роскоши и неоплатных долгов дворянства»[145].
   В целом большинству помещиков ипотечные ссуды давали возможность сохранить привычный образ жизни, консервируя типичный для этого слоя хозяйственный инфантилизм. В 1850 г. А. И. Герцена поразило то, что прусские дворяне старались копить деньги, тогда как в России в дворянских верхах считали скрягой того, кто не тратит в полтора раза больше своего дохода.
   Экономист профессор А. Бутовский, придерживающийся весьма умеренных взглядов, оценив Заемный банк как «замечательнейший», был вынужден с сожалением признать следующее: «…доставив легкомысленным помещикам возможность получить значительные суммы под залог полуразоренных имений, только усилили их расточительность. Земли же остались по-прежнему худо возделанными, приносящими мало дохода. Так множество помещиков вошло в неоплатные долги…»[146] И наконец, хорошо известный как публицист демократ (но менее известный как экономист) Н. П. Огарев, анализируя ситуацию в России накануне отмены крепостного права, не преминул заметить, что «помещики тратили занятые капиталы куда попало, менее всего на увеличение производительных сил в государстве»[147]. Ссуда давала возможность крепостнику проматывать феодальную ренту не только текущую, но и будущую, в капитализированной форме.
   Вопрос об использовании долгосрочных ссуд казенных кредитных учреждений тесно связан с одной из кардинальных проблем истории дореформенной России – разложения и кризиса феодально-крепостнического землевладения. По традиции, идущей от досоветской литературы, непроизводительное использование ссуд, как правило, отождествлялось с их растратой на растущее паразитическое потребление крепостников. Отсюда в советской литературе, включая исследование С. Я. Борового, делался вывод, что рост задолженности банкам способствовал разложению главного оплота старой формации – феодально-крепостнического землевладения. Рост долгов помещиков вел к усилению феодально-крепостнической эксплуатации крестьян и в конечном счете к дальнейшему упадку помещичьего хозяйства и росту классовых противоречий. С этой точки зрения, задолженность дворянства становилась одним из важнейших факторов разложения крепостнического хозяйства[148]. Боровой и его предшественники явно схематизировали реальные экономические процессы и не учитывали увеличения степени адаптации крепостного хозяйства к рыночным отношениям.
   И. Ф. Гиндин, анализируя монографию С. Я. Борового, пришел к диаметрально противоположному выводу. По его мнению, одним из главных результатов столетнего существования системы докапиталистических банков являлись «задержка разложения старого базиса – феодально-крепостнической собственности – и форм эксплуатации барщинных и оброчных землевладений, укрепление на основе дворянской монополии на эту собственность экономических позиций старого господствующего класса, широкое приобщение его к рантьерско-ростовщическим доходам и усиление его крайней хозяйственной паразитарности, возникшей на основе барщинного хозяйства российского типа и крепостной промышленности». Нельзя не согласиться с автором в том, что «все это усиливало вызванное исторически затянувшимся существованием старой формации экономическое отставание России от капиталистических стран Запада…»[149].

3.5. Ликвидация дореформенных кредитных учреждений

   С начала 1850-х годов темпы роста масштабов ссудной операции по кредитованию дворянского землевладения кредитными учреждениями стали сокращаться, а вкладной, напротив, все больше возрастать. Громадный приток вкладов наблюдался в период Крымской войны (1853–1856 гг.). Необходимость увеличения производства вооружений и военного снаряжения привела, по словам современника войны, известного государственного деятеля В. П. Безобразова, к «оживлению наших промышленных и коммерческих дел». Правительственные заказы способствовали обогащению поставщиков военной продукции, подрядчиков, интендантов, да и просто разного рода спекулянтов[150]. В результате этого превышение вкладов над ссудами в начале 1855 г. составило 20 млн руб., в 1856 г. – 89 млн руб., а в 1857 г. – уже 145 млн руб., за которые вкладчикам пришлось заплатить около 6 млн руб. процентов[151].
   Правительство опасалось массового изъятия вкладов, при котором казна вынуждена была бы изыскать дополнительные средства для покрытия своих долгов кредитным учреждениям. Стремясь приостановить рост объема вкладов, министр финансов П. Ф. Брок предложил осуществить операцию «выталкивания» вкладов из государственных банков путем понижения процентной ставки по ним с 4 % до 3 %. Это предложение вызвало серьезные возражения и в самом Министерстве финансов, и в Государственном совете. Директор Кредитной канцелярии Ю. А. Гагемейстер в специальной докладной записке, направленной в 1857 г. председателю Комитета финансов великому князю Константину Николаевичу, предостерегал, что эта мера «гибельна для казны», так как следствием ее явится катастрофический отлив вкладов. Государству для расплаты с вкладчиками придется вновь прибегнуть к денежной эмиссии или к займам. Гагемейстер указывал, что все расчеты правительства основаны на недостаточном развитии частного кредита. По его мнению, именно развитие частного кредита – главная задача, которая стоит перед правительством[152]. При обсуждении в Государственном совете предложение Брока было отклонено большинством голосов, но Александр II, присоединившись к мнению меньшинства, одобрил его, и с 1 августа 1857 г. оно вступило в силу. Официальным указом от 1 июня 1857 г. проценты по вкладам были понижены с 4 до 3 %. Одновременно были выпущены 4-процентные «непрерывно-доходные билеты» (бессрочные облигации), которые предлагалось приобретать вкладчикам.
   Настойчивость, проявленная Александром II, вполне вероятно, была следствием влияния, оказанного на него организаторами двух крупнейших в то время акционерных компаний – Главного общества российских железных дорог и Русского общества пароходства и торговли. Многие влиятельные сановники, да и сам Александр II, были владельцами акций этих компаний. По воспоминаниям М. Х. Рейтерна, занимавшего пост министра финансов в 1862–1878 гг., «понижение банковских процентов как бы указывало всем вкладчикам на желание правительства направить частные капиталы на эти предприятия»[153].
   Но эти две компании были далеко не единственными российскими акционерными предприятиями. В 1857–1858 гг. в России пробудился дух предпринимательства[154]. В стране началась учредительская горячка, которая привела к массовому отливу вкладов из кредитных учреждений. Для того чтобы приостановить отлив вкладов, в 1858 г. на некоторое время была прекращена выдача разрешений на открытие новых акционерных обществ. Но эта мера не смогла существенно изменить ситуацию.
   В начале 1859 г. была создана специальная Комиссия по устройству банков и денежной системы, куда вошли глава Кредитной канцелярии Ю. А. Гагемейстер, будущий управляющий Государственным банком Е. И. Ламанский, будущие министры финансов М. Х. Рейтерн и Н. Х. Бунге, другие весьма компетентные в вопросах финансов и кредита лица. Пытаясь найти выход из банковского кризиса, комиссия предложила реализовать идею реструктуризации банковских вкладов через их конвертацию в долгосрочные ценные бумаги. В марте правительство объявило о выпуске 4-процентных «непрерывно-доходных билетов» – бессрочных облигаций на сумму 33 млн руб. В отличие от держателей прежних вкладов, владельцы акций не имели право востребовать вложенную в банк сумму и должны были довольствоваться получением ежегодного рентного дохода. Хотя ежегодный доход с бессрочных облигаций был выше, чем по прежним вкладам (4 % вместо 3 %), подписка на них не удалась. Вкладчиков отпугивало отсутствие гарантий возвращения полной суммы, затраченной на покупку ценных бумаг. Тогда комиссия предложила вывести из оборота излишнюю массу бумажных денег и сделать еще одну попытку консолидации вкладов – выпустить 5-процентные облигации с погашением их в течение 37 лет[155].
   Для того чтобы подтолкнуть к их приобретению, процентная ставка по вкладам была снижена до 2 %. Всего было выпущено 5-процентных билетов на сумму около 300 млн руб. Но отлив вкладов не утихал. В 1859 г. востребование вкладов превысило их поступление на 104 млн руб. Свободная наличность казенных банков, превышавшая еще два года тому назад 146 млн руб., снизилась до 13 млн руб. Разрешение вопроса о реформировании кредитной системы не терпело отлагательств. К середине 1859 г. члены комиссии пришли к выводу о невозможности реорганизации старой банковской системы.
   В июле 1859 г. материалы комиссии, обосновывающие необходимость ликвидации государственных кредитных учреждений, рассмотрел и одобрил Комитет финансов. 31 мая 1860 г. был утвержден устав нового Государственного банка. Тогда же были ликвидированы Государственный Коммерческий банк и Государственный Заемный банк. Дела последнего передавались Петербургской сохранной казне. Однако вскоре сохранные казны также прекратили свою кредитную деятельность, рассчитались с вкладчиками и передали суммы, полученные в счет погашения ссуды, в Государственный банк. На этих же основаниях прекратили свою кредитную деятельность и приказы общественного призрения. За один только 1860 г. объем вкладов старых кредитных учреждений уменьшился на колоссальную цифру – 47 млн руб. Остатки вкладов перешли к вновь учрежденному Государственному банку. Почти столетней монополии Российского государства на банковский кредит наступал конец.
   Одновременно началась подготовка главной, «великой» реформы – отмены крепостного права. Это также ставило вопрос о необходимости реорганизации кредитной системы, так как освобождение крестьян могло быть проведено только при условии погашения долгов помещиков по ссудам, полученным под залог «населенных имений». В основе проекта реформы лежала идея освобождения крестьян с землей (усадьбой и пахотным наделом) за выкуп.
   Тесная взаимосвязь этих двух мероприятий легла в основу интенсивного сотрудничества творцов крестьянского законодательства и профессиональных финансистов. Одновременно с началом работы Комиссии по устройству банков и денежной системы входящая в нее группа экспертов была приглашена председателем Редакционных комиссий Я. И. Ростовцевым для работы в особой Финансовой комиссии, которой предстояло разработать закон о выкупе наделов. Борьба с банковским кризисом оказала непосредственное воздействие на разработку условий выкупной операции. По замыслу реформаторов, помещик должен был стать не только потенциальным аграрием-предпринимателем, но и рантье, держателем ценных бумаг, гарантом их устойчивого биржевого курса, а крестьянин – не только юридическим собственником надельной земли, но и своеобразным должником казны, который, погашая при выкупе долг помещиков дореформенным кредитным учреждениям, обеспечил бы уплату процентов по дореформенным консолидированным вкладам. Так выкуп стал скрепляющим звеном между кредитной и крестьянской реформами, придавая последней определенный фискальный налет.
   Общий объем выкупной суммы (исходя из средней величины годового оброка, 6 % годовых и численности помещичьих крестьян) определялся в 902 млн руб. Государство должно было выплатить помещикам 80 % этой суммы (758 млн руб.) 5-процентными выкупными свидетельствами сразу же после опубликования законодательных актов об освобождении крестьян, а остальные 20 % должны были выплатить помещикам крестьяне в рассрочку. Предполагалось, что свой долг государству (758 млн руб.) крестьяне будут выплачивать в течение 49 лет, доплачивая 1 % за «посредничество» государства в выкупной операции. Зачет помещичьих долгов (425 млн руб.) должен был больше чем на половину (на 56 %) сократить потребность государства в наличных деньгах или специально выпущенных ценных бумагах (выкупных свидетельствах) для выплаты помещикам.
   В «Положении о выкупе крестьянами, вышедшими из крепостной зависимости, их усадебной оседлости и о содействии правительства к приобретению сими крестьянами в собственность полевых угодий» 1861 г. устанавливалось общее правило, что при выдаче помещикам выкупной суммы «прежде всего выплачивается из оной состоящий на имении долг кредитным установлениям… если банковый долг превышает не только выкупную сумму, но и нормальный размер банковых ссуд, то по требованию кредитного установления излишек долга, не покрываемый выкупной суммой, пополняется из дополнительного платежа крестьян». В последующем законодательстве эти положения были конкретизированы.
   По закону 12 февраля 1862 г. владельцы оброчных имений получили право просить о переводе своего долга казенным «кредитным установлениям» на земли, отходящие в надел крестьянам[156]. При этом помещик продолжал считаться владельцем надельной земли, на которую переводился долг, и нес ответственность за уплату крестьянами соответствующих платежей. Закон от 10 июля 1863 г. распространил указанное правило и на владельцев барщинных имений (за исключением нескольких местностей империи).
   Из 425 млн руб. помещичьих долгов 315 млн руб. (74 %) было переложено на крестьян. Остальная часть – 110 млн руб. – должна была погашаться непосредственно помещиками[157].
   Помещики благодаря выкупной операции освободились от своей задолженности государственным дореформенным банкам, накапливавшейся 105 лет (1754–1859 гг.), и получили на руки государственными ценными бумагами и частично деньгами 587 млн руб. (902 млн руб. – 315 млн руб.). Получаемые помещиками выкупные свидетельства принимались по нарицательной цене в погашение долга старым кредитным учреждениям.
   Подавляющая часть помещичьих долгов была погашена крестьянами в первые десять лет. К 1872 г. за счет крестьянских выкупных платежей было погашено 272 млн руб. дворянских долгов (85 % суммы долгов, переложенных на крестьян), а к 1894 г. был полностью погашен весь долг[158]. Однако крестьяне продолжали платить в счет банковского долга, так как последний не обособлялся от выкупных платежей. Выкупные платежи превратились в дополнительное налоговое обложение, утратившее непосредственную связь с собственно выкупной операцией и вообще какие-либо следы своего кредитного происхождения. Став основной по величине частью суммарного прямого налогообложения крестьянства, выкупные платежи легли тяжким бременем на крестьянское хозяйство и были в течение 45 лет (до 1906 г.) одним из факторов пауперизации деревни.
   Выкупные платежи, разорительные для крестьян, оказались выгодны государству, для которого в течение длительного срока являлись важным источником бюджетных поступлений. К 1906 г. крестьянами было выплачено выкупных платежей на 1,6 млрд руб., что значительно превышало сумму, авансированную им государством в 1861 г. (758 млн руб.), и тем более – сумму ипотечных долгов помещиков (425 млн руб.), «погашенных» в ходе выкупной операции.
   Итак, система казенных банков в первой половине XIX в. состояла из 4 крупных банков: Государственного Заемного банка, Государственного Коммерческого банка, Московской сохранной казны, Петербургской сохранной казны и местных банков – губернских приказов общественного призрения. Первые два банка находились в ведении Министерства финансов, сохранные казны входили в систему учреждений императрицы Марии, а приказы общественного призрения подчинялись Министерству внутренних дел. Это была своеобразная и неизвестная в истории других стран система казенных банков, ставшая неотъемлемой частью государственного организма. Различная подведомственность этих банков сыграла большую роль в их судьбе. Заемный и Коммерческий банки официально именовались «государственными», и их связь с Государственным казначейством была особенно тесной. Они обслуживали интересы довольно узкого слоя («верхушки») дворянства и купечества. Сохранные казны воспитательных домов (перед которыми правительство и не ставило задач поддержки помещиков) постепенно превратились в главные помещичьи банки в обеих столицах. Такую же роль в губернских городах выполняли приказы.
   Россия являлась единственной страной в мире, где ипотечный кредит возник и успешно развивался в феодально-крепостнической оболочке. Этот феномен объяснялся, с одной стороны, спецификой ипотеки как одной из форм кредитования, а с другой – экономическими и политическими условиями феодальной России. Во-первых, ипотека адаптируется к разным исторически сложившимся формам собственности. В условиях дореформенной России главной формой общественного богатства, а следовательно, и более надежной формой обеспечения ссуд были «населенные имения». Объективной основой тому была неразвитость земельного рынка, который имел преимущественно дворянский, внутрисословный характер. В этих условиях земля без творцов земельной ренты – работающих на ней крепостных крестьян – почти не имела самостоятельной ценности. Именно поэтому величина выдаваемой ссуды определялась стоимостью «крепостной души», а обеспечением ссуды являлась земля с живущими на ней крестьянами. Во-вторых, инициатором создания дореформенных банков выступило феодально-абсолютистское государство, видевшее одну из своих главных задач (вне зависимости от персонифицированной смены курса) в сохранении социальных, экономических и политических приоритетов дворянства. Важнейшим каналом помощи первому сословию стало его кредитование под залог «населенных имений». Отсюда – феодальная по характеру идеология образования казенных кредитных учреждений.
   В-третьих, государство в России являлось монополистом в сфере банковского поземельного кредита. По словам Н. П. Огарева, монополия «казенного кредита не была правительственным захватом, а была вызвана силой обстоятельств. Юридическая неурядица частных обязательств давала только казне возможность пользоваться вещественным обеспечением без особых хлопот и потерь…»[159] Вместе с тем, несмотря на феодальную оболочку, в деятельности банков постепенно отрабатывались и даже совершенствовались основные элементы и механизмы функционирования ипотечных банков как определенного типа кредитных учреждений: выявлялись объекты залога («населенные имения», каменные дома, «фабрики»); удлинялись сроки ссуд, уменьшалась величина процента (за 65 лет к 1830 г. срок погашения ссуд увеличился с 8 до 37 лет, с 1831 г. процент был снижен с 6 до 5 %, а вместе с ежегодным погашением долга годовой платеж банку снизился с 16 до 6 %); конкретизировались условия погашения ссуд; предпринимались «санкции» против неисправных заемщиков и пр.
   В-четвертых, в Российской империи капитализация феодальной ренты через банки приняла невиданные в истории других стран размеры. Особенность поземельного кредита в дореформенной России заключалась в том, что он осуществлялся за счет вкладных операций казенных банков. Испытывая постоянные финансовые трудности, государство еще во второй половине XVIII в. стало изыскивать средства для кредитования дворянства. После нескольких неудачных попыток увеличения масштабов ипотечного кредитования за счет денежной эмиссии выход был найден. Он выразился в использовании для этой цели денежных средств, поступавших в казенные банки в качестве вкладов. Почти все денежные капиталы, за исключением тех, которые использовались нарождающейся буржуазией в собственных предприятиях, сосредотачивались в казенных банках. Заметим, что этот феномен нигде в мире больше не имел места.
   Броский, как афоризм, вывод И. И. Кауфмана: «Ведь закрепощен был в пользу казны и помещиков не только труд, но и капитал»[160], – подчеркивает полное соответствие всей системы казенных банков дореформенной экономике страны. Своеобразие и противоречивость этой системы выражались в том, что рост вкладов происходил главным образом за счет роста товарности помещичьих хозяйств, производящих товарный хлеб, и развития внутренней торговли. В то же время эти вклады в значительной своей части использовались для поддержки феодального дворянского землевладения и крепостнического помещичьего хозяйства. Казенная монополия на банковский поземельный кредит сделала его доступным и надежным для дворян, придала ему налет благотворительности и способствовала, тем самым, формированию специфических черт российского помещичьего хозяйства и даже помещичьего менталитета. Поддерживая господствующее сословие, которое играло ключевую роль в управлении государством и было главным производителем товарного хлеба, кредитуя государство и обеспечивая ему в течение довольно длительного времени относительную финансовую стабильность, кредитная система первой половины XIX в. сыграла роль действенного механизма консервации самодержавно-крепостнического строя, пролонгируя его историческое время.
   Вынужденная активизация экономической политики заставила правительство, ради направления новых денежных капиталов в начавшееся железнодорожное строительство, снизить проценты по вкладам и тем самым нарушить банковское равновесие – основу своей банковской монополии. Последовавший за этим отлив вкладов разрушил сам фундамент системы дореформенного государственного кредитования и поставил перед правительством вопрос о ее ликвидации. Принятие либерально-бюрократической модели освобождения крестьян (с землей за выкуп) сделало эту акцию неизбежной. В мае 1860 г. все старые кредитные учреждения были ликвидированы и их дела стали передаваться Государственному банку. Ипотечные долги дворянства были погашены в ходе выкупной операции. Так закончилась более чем столетняя история дореформенных русских банков, хотя ликвидация расчетов по упраздненным кредитным учреждениям продолжалась еще много лет.

Часть II
Земельные банки Российской империи конца XIX – начала XX в.

Глава 4
Начало формирования пореформенной системы ипотечных банков

   Кредитная реформа была лишь прологом буржуазных преобразований 1860–1870-х годов, ознаменовавших начало нового царствования. Падение Севастополя подвело черту под созданной Николаем I системой. Война истощила финансы Российской империи, подорвала ее денежное обращение, обнажила многие недостатки гражданской и военной администрации. «Озлобление против порядков до 1855 года беспредельное и всеобщее»[161], – записал в своем дневнике в ноябре 1855 г. П. А. Валуев, видный чиновник, занимавший при Александре II пост министра внутренних дел (1862–1866 гг.). «Прежняя система отжила свой век, – вторил ему один из главных идеологов николаевской системы – известный русский историк М. П. Погодин. – Медлить нечего… Надо приниматься вдруг за все: за дороги, казенные и каменные, за оружейные, пушечные и пороховые заводы, за медицинские факультеты и госпитали, за кадетские корпуса и торговлю крестьян, духовенство, за воспитание высшего сословия, да и прочее не лучше, за взятки, роскошь, пенсии, аренды, деньги, за финансы, за все, за все…»[162]
   Столкновение старых традиций и новых требований ставило Россию перед неизбежностью радикальных реше ний. «В силу особенностей государственного устройства и особенностей жизненного уклада России движение вперед было возможно лишь при содействии монарха. Александр II мог выбирать только между вариантами реформирования строя, но не между старой, николаевской системой и новым порядком. Реформы и составили суть его царствования»[163]. Они охватили основные сферы общественной жизни: экономику, административное управление, судебную систему, армию, культуру. Однако общий замысел состоял в том, чтобы провести модернизацию при условии сохранения монархии.
   Отсюда его политика «немыслимых диагоналей» (П. А. Валуев), полная непоследовательности и противоречий. Уже в середине 1860-х годов начинается постепенное отстранение либералов от власти. Поляризация политических сил, нарастание волны революционного экстремизма стали серьезными препятствиями для начавшейся в стране «перестройки». Реформы продолжались, но вяло, медленно, непоследовательно. Активизация внешней политики (решающим событием в которой стала Русско-турецкая война 1877–1878 гг.) и имперских притязаний (присоединение Средней Азии) не способствовали, как на это рассчитывало правительство, внутренней стабилизации. Напротив, подготовленная министром финансов М. Х. Рейтерном денежно-валютная реформа, необходимая для продолжения начатых преобразований, была сорвана. В стране нарастал политический кризис, усугублявшийся террористической деятельностью революционеров-народников, поставивших своей целью убийство императора. В феврале 1880 г. для подавления революционного движения Александр II предоставил диктаторские полномочия известному государственному и военному деятелю генералу М. Т. Лорис-Меликову. Умный, гибкий, дальновидный политик Лорис-Меликов понимал свою задачу более широко. Генерал стремился убедить императора в необходимости уступок общественному мнению и создания в стране элементов выборного представительства «в высших эшелонах власти». По существу, речь шла о весьма ограниченной конституции, но 1 марта 1881 г. Александр II был убит революционерами-террористами.
   Трагическая смерть Александра II от рук народовольцев роковым образом повлияла на правительственный курс. Новый император Александр III в специальном Манифесте от 29 апреля 1881 г. заявил о незыблемости самодержавия как неизменного принципа российской истории и вершины российского государства. Однако изменение политического курса не вызвало поворота в экономической политике и не могло сделать другим содержание экономического развития.
   Размышляя о будущем России, Александр III видел ее страной аграрной, земледельческой, главное богатство которой – хлеб. Но при этом он хорошо понимал, что сохранить статус великой державы Россия сможет, лишь развивая свою промышленность. Только высокий уровень индустриального развития мог обеспечить военную мощь империи, утверждение ее на мировом рынке и сохранение ее целостности. Яростная критика «экономического либерализма» предшествующего царствования и противопоставление ему, говоря современным языком, модели «национальной экономики» имели скорее пропагандистский характер. Процесс экономической модернизации продолжался, принимая, правда, все более консервативно-этатистский характер. Это проявлялось в том, что самым действенным средством подъема производительных сил, основной формой регулирования экономического развития и государственного контроля над ним становился правительственный протекционизм. Характерное для предшествующего периода «свертывание» государством своей непосредственной предпринимательской деятельности сменилось сознательным ее расширением, особенно в области железнодорожного хозяйства и сфере ипотечного кредита. Идейным оформлением этой линии стали национализм («Россия для русских») и актуализированный во всех областях экономической и социальной политики сословный принцип.
   Начало царствования последнего русского императора Николая II (1894–1917 гг.) не привело к изменению внутриполитического курса. Николай II, как его отец и дед, был убежден, что императорская власть есть благо для страны. Как человек глубоко религиозный, он видел свое историческое предназначение в том, чтобы, опираясь на волю Бога, править Россией для блага своих подданных. «Православный романтизм» (Г. П. Федотов) последнего российского императора помогал ему как человеку переживать исторические невзгоды, однако обрекал его как государственного деятеля на бездеятельность, а в конечном счете – на поражение.
   Считая твердый курс своего отца единственно правильным, Николай II в своей первой публичной речи 17 января 1895 г., на церемонии встречи с депутациями дворянства и городов в Зимнем дворце, назвал предложения об участии представителей земств в делах внутреннего управления «бессмысленными мечтаниями». Однако через 11 лет в том же зале Зимнего дворца Николай II торжественно открыл работу Первой Государственной думы. К такому изменению курса императора вынудили многие обстоятельства: развитие земско-либерального, студенческого, рабочего, крестьянского движений, поражение в Русско-японской войне и конечно же первая, наиболее длительная и массовая, русская революция. Однако возникшие общественные и государственные демократические институты: парламент, независимый суд, свободная от цензуры пресса, – потенциально способные, исходя из реальных исторических и политических задач, корректировать деятельность монарха в России, так и не смогли на практике реально воздействовать на высшую власть.
   И в начале XX в. в России новое причудливо переплеталось со старым, которое сдавало свои позиции с большим сопротивлением. Новейшие достижения цивилизации и культуры сочетались с невежеством и отсталостью, европейские формы организации производства и капитала соседствовали с сословной традицией и средневековым ростовщичеством, богатство, роскошь и изысканность – с нищетой и дикостью.
   В такой исторической ситуации трудно быть провидцем. Консерватизм политических убеждений, как известно, не сделал Николая II противником экономических преобразований. Он не мог не видеть, что улучшения нужны в различных сферах народного хозяйства. Николай II, например, однозначно поддерживал реформаторские усилия министра финансов С. Ю. Витте (1893–1903 гг.), нацеленные на индустриальную модернизацию страны. С полного одобрения Николая II и был начат курс премьер-министра П. А. Столыпина (1906–1911 гг.), направленный на развитие и укрепление индивидуальных крестьянских хозяйств на основе частной собственности на землю. Однако когда деятельность Столыпина стала встречать в «высших эшелонах власти» все большее противодействие, Николай II как носитель верховной власти не оказал ему должной поддержки. Автору этих строк представляется довольно ясным, что шанс на спасение российской монархии заключался в осуществлении реформ экономических и социальных институтов, предложенных П. А. Столыпиным. История распорядилась иначе. Времени на их завершение не было отпущено. Первая мировая война и последовавшая за ней революция, обнажив все язвы и обострив все хронические заболевания общества, поставили Россию на край бездны.
   Несмотря на свою незавершенность, «Великие реформы» создали условия для «пореформенного скачка» России в сторону рыночной экономики. На их запасе страна прожила вплоть до начала XX в. За это время произошла трансформация экономики из аграрной в аграрно-индустриальную и осуществилось превращение России в среднеразвитую страну, с самыми высокими в мире темпами развития промышленности (10 % прироста в год) и сельского хозяйства (6 %). Заметные изменения произошли во всех сферах экономики, отраслях промышленности, типах и формах сельскохозяйственного производства. Благодаря стремительному росту крупной промышленности, Россия вышла на пятое место в мире по объему выпуска промышленной продукции. Активно адаптировалась к новым условиям кустарная промышленность – весьма характерная структура российской национальной экономики, основной производитель товаров народного потребления. Выросла товарность помещичьего и крестьянского хозяйств. Россия заняла первое место в мире по общему объему сельскохозяйственной продукции, производя одну четвертую мирового сбора хлебов. Она активно втягивалась в международные рыночные связи. Опережающими темпами развивался вывоз зерна, составляя 25 % мирового хлебного экспорта. Быстрое строительство железных дорог, протяженность которых в России была одной из самых больших в мире (кроме США), способствовало окончательному формированию внутреннего товарного рынка. За четыре пореформенных десятилетия России удалось создать свой рынок капиталов, тогда как большинству европейских стран для этого понадобилось несколько веков.
   В то же время пореформенная модернизация российской экономики была полна контрастов и противоречий. Успехи сопровождались обнищанием значительной части населения, особенно крестьянства. По словам министра просвещения 1860-х годов А. В. Головина, «правительство много брало у народа, а дало очень мало». Чрезвычайно высокие темпы развития промышленности, быстрый и безболезненный переход к новейшим формам ее организации сочетались с мучительной перестройкой аграрного сектора.
   В начале XX в. начался новый этап в экономическом развитии России, связанный с утверждением определяющей роли монополий в сфере промышленности и банковского кредита, возрастанием роли иностранного капитала, повышением, в целом, экономического потенциала страны.
   Вместе с тем, несмотря на ускоренный процесс промышленного развития, Россия в конце XIX – начале XX в. оставалась страной так называемого второго эшелона капитализма. Для этой группы стран (Германия, Австро-Венгрия, Италия, Япония, Россия) характерно более позднее начало развития капиталистических отношений и воздействие на этот процесс мирового капитализма. Буржуазная эволюция этих стран представляла собой результат сложного взаимодействия закономерностей развития, имманентных их общественным структурам, и давления мирового капитализма. В некоторых из этих стран, в том числе и в России, буржуазные преобразования не были завершены и к началу XX в. Главными причинами этого в России были многочисленные феодально-крепостнические пережитки в ее экономическом и политическом строе, разноуровневый характер экономики, неравномерность экономического развития отдельных ее регионов. В результате экономика России стала являть собой сложнейшую несбалансированную систему, скачкообразное развитие которой порождало все новые противоречия и растущую социальную напряженность. Еще одна причина заключалась в том, что ни одна из периодически осуществлявшихся реформ не была проведена комплексно, последовательно и до конца. Каждое следующее поколение реформаторов получало в наследство незавершенные реформы, что, в свою очередь, тормозило их собственные преобразования. Между тем продолжающееся расширение границ государства приводило к усложнению реформ и увеличению их масштабов.
   Сельское хозяйство России, являясь составной частью народнохозяйственного организма, было подвержено воздействию рыночных институтов и закономерностей. В то же время аграрный строй России был главным средоточием остатков феодальной экономики, основой которых была система поземельных отношений. Вследствие этого для него было характерно сочетание развитых чисто капиталистических и мелкотоварных форм с примитивными, неразвитыми формами хозяйствования и традиционными (докапиталистическими) элементами. Хотя общее направление развития аграрного сектора экономики России шло в сторону утверждения рыночных отношений, в целом его экономическая модернизация к 1917 г. была далека от своего завершения.
   Социально-экономическая мозаичность многоукладной экономики своеобразно проявилась в пореформенной эволюции двух основных форм организации сельскохозяйственного производства – помещичьего и крестьянского хозяйств. Их внутренние способности к модернизации, а следовательно, и исторические перспективы заметно различались. Более перспективной формой являлось крестьянское хозяйство, которое к началу XX в. занимало доминирующее положение в сельскохозяйственном производстве и характеризовалось более высоким производственно-техническим уровнем. Так, доля посевов, принадлежавших помещикам, сократилась с 21,9 % в 50-е годы XIX в. до 11,3 % в 1916 г. Удельный вес производимого помещиками товарного хлеба упал за этот период с 50 % до 21,6 %[164].
   И помещичьему, и крестьянскому хозяйству пришлось приспосабливаться к новым экономическим условиям, возникшим в результате реформирования отношений собственности, создания развитых рынков товаров, труда, капиталов. Основой общего процесса структурной перестройки стало перераспределение земельной собственности, характерными тенденциями которого был переход от сословности к бессословности в землевладении, дробление недвижимой собственности, значительный рост цен на землю и ускорение мобилизационного процесса.

4.1. Кредитная система Российской империи в конце XIX – начале XX в.

   В России вплоть до 1917 г. существовала разрешительная система открытия банков, распространявшаяся на все сколько-нибудь значительные учреждения. Это во многом определило окончательную структуру российской банковской системы, в которой концентрация капитала в государственных и крупнейших акционерных банках сочеталась с общей недостаточностью имеющегося количества банковских учреждений для нужд огромной империи. В 1914 г. на 10 тыс. чел. населения приходилось всего лишь 0,17 банковских учреждений, включая отделения банков, тогда как в Англии еще в 1830 г. этот показатель равнялся 0,77[165].
   Формирование новой капиталистической банковской системы началось в 1860 г., когда был создан Государственный банк. Согласно первому пункту его устава (1860 г.), он предназначался «для оживления торговых оборотов и упрочения денежной кредитной системы»[166], т. е. для развития банковского кредита (краткосрочного, по сложившейся в России терминологии – «коммерческого»). До 1897 г. банк не имел эмиссионных функций, а являлся обыкновенным коммерческим банком, принимавшим вклады и открывавшим текущие счета, учитывавшим векселя и выдававшим ссуды под залог товаров, драгоценных металлов и ценных бумаг. Кроме того, по уставу Госбанку разрешалось ведение операций (покупка и продажа) с государственными и гарантированными правительством ценными бумагами.
   Взаимоотношения Госбанка с Министерством финансов коренным образом отличались от взаимоотношения центральных банков и финансовых ведомств других стран. По уставу 1894 г. он находился в подчинении министра финансов, который являлся «непосредственным главным начальником банка», поставленным над управляющим и правлением и обладающим широкими распорядительными правами и возможностями направлять всю деятельность Госбанка для осуществления экономической политики правительства. Министру финансов были подконтрольны основные вопросы деятельности Госбанка: размер процентов по операциям, увеличение числа филиалов, законодательная инициатива по ведомству банка и т. п. Общее управление банком осуществлял управляющий, утверждаемый царем по представлению совета банка, состоявшего из представителей Министерства финансов и Государственного контроля. В компетенцию совета входили вопросы контроля за деятельностью контор и отделений банка. Правление не ограничивалось регламентацией их деятельности уставом и инструкциями. Все кредиты, открываемые в филиалах, утверждались правлением банка. (Само правление осуществляло непосредственные оперативные функции в Петербурге до организации в 1893 г. Петербургской конторы.)
   Финансовая функция Государственного банка заключалась в том, что, помимо обычного сосредоточения в нем как в центральном банке свободных средств казначейства и производства за их счет различных платежей, на него была возложена ликвидация долгов дореформенных банков и проведение выкупной операции (до середины 1880-х годов). С середины 1880-х годов началось финансирование Госбанком казенных ипотечных кредитных учреждений – Дворянского и отчасти Крестьянского банков. Оно проводилось за счет средств казначейства и не вызвало уменьшения кредитования банком народного хозяйства, для которого использовалось более половины коммерческих ресурсов банка.
   После денежной реформы 1895–1897 гг., целью которой было преобразование денежной системы на основе золотого монометаллизма, Государственный банк приобрел эмиссионные функции. Он получил право эмитировать собственные банкноты («кредитные билеты»). Бумажные деньги стали свободно обмениваться на выпущенную в обращение золотую монету (империал был равен 15 кредитным руб., полуимпериал – 7 руб. 50 коп.) и обеспечивались золотыми авуарами Госбанка, оценивавшимися в конце XIX в. в 1,3 млрд руб.
   Как крупный коммерческий банк Государственный банк напрямую предоставлял кредит отдельным предприятиям и даже отраслям хозяйства. Преобладающую часть вкладов и текущих счетов Госбанк собирал в филиалах, стягивая капиталы из провинции в Петербург. Вместе с тем, с середины 90-х годов XIX в. Госбанк стал отдавать все больше и больше своих ресурсов частным банковским учреждениям путем переучета векселей в виде кредита по специальным текущим счетам, под векселя, ценные бумаги и накладные под товары. Тем самым он постепенно превращался в постоянный источник средств для акционерных банков и приобретал черты типичного европейского «банка банков», причем кредиты из Госбанка частным учреждениям коммерческого кредита росли быстрее, чем собственные активные операции. В 1914 г. на Государственный банк приходилось 16,4 % активов и 18,5 % пассивов сводного баланса всех банковских учреждений[167]. Под управлением Госбанка находилась разветвленная сеть сберегательных касс, число которых, по данным на 1912 г., превышало 8 тыс., а сумма вкладов исчислялась 1,6 млрд руб. Все средства сберегательных касс помещались в государственные займы и гарантированные ценные бумаги, т. е. использовались для финансирования государства, а позднее еще и для государственного ипотечного кредита. Лишь в 1910 г. сберкассы, через посредство Госбанка, начали выдавать ссуды учреждениям мелкого кредита, но эти ссуды были ограничены суммой в 20 млн руб.[168]
   Важнейшим звеном кредитной системы Российской империи были акционерные коммерческие банки. Их насчитывалось немного – около 50, но они имели мощную разветвленную сеть из 800 филиалов. Именно эти банки занимались краткосрочным и долгосрочным кредитованием промышленности.
   В России не было ни одного крупного предприятия в любой отрасли, которое не опиралось бы в своей деятельности на тот или иной коммерческий банк. Коммерческие банки принимали вклады, открывали текущие счета, учитывали векселя, предоставляли ссуды под залог векселей, ценных бумаг, товаров и товарных документов и ссуды без обеспечения (на практике такими кредитами пользовался очень немногочисленный круг клиентов). С 1890-х годов большое место в деятельности коммерческих банков стали занимать операции с ценными бумагами. Они практически заменяли собой фондовую биржу, создавая свой собственный фондовый рынок. Имея громадные финансовые ресурсы, банки уверенно контролировали ход событий на фондовом рынке страны. Функции всероссийской фондовой биржи выполнял Фондовый отдел общей Петербургской биржи (основана еще в 1703 г.), регулярные сделки с российскими ценными бумагами совершались также на общей Московской бирже (основана в 1837 г.), на биржах в Варшаве, Киеве, Одессе, Риге, Харькове. Иностранные ценные бумаги, в соответствии с законом, на российских биржах не обращались. Наиболее распространенными ценными бумагами, котировавшимися на биржах, были облигации государственных займов, закладные листы и акции земельных банков, облигации железных дорог и торгово-промышленных предприятий и городских займов.
   Благодаря эмиссионно-учредительским операциям коммерческих банков были основаны и расширены десятки крупных предприятий.
   Крупнейшими коммерческими банками страны были Русско-Азиатский, Русский для внешней торговли, Азовско-Донской, Петербургский Международный, Русский торгово-промышленный. На эти пять банков в 1913 г. приходилось 48,3 % всех активов коммерческих банков (4,9 млрд руб.). По размерам баланса коммерческие банки превзошли Госбанк России. В 1913 г. суммы баланса равнялись соответственно 5,5 млрд руб. и 4,1 млрд руб. В целом, по данным на 1914 г., все коммерческие банки сконцентрировали 68 % активов и 66 % пассивов сводного баланса всех кредитных учреждений империи[169]. «За полувековой период своей истории российские дореволюционные банки проделали путь от скромных посредников в платежах до финансовых гигантов, охватывающих все отрасли народного хозяйства», – пишут известные исследователи истории коммерческих банков царской России В. И. Бовыкин и Ю. А. Петров, называя коммерческие банки «нервными узлами» всей экономической системы России конца XIX – начала XX в.[170] Они отмечают также, что правительство стремилось держать развитие частных банков под контролем, используя при этом «политику не только кнута, но и пряника». Последняя отчетливее всего выражалась в крупных «субсидиях» банкам, попавшим в «стесненные обстоятельства». В первые два десятилетия после отмены крепостного права, до создания новых банковских учреждений, доминирующее положение в финансовой жизни России занимали банкирские дома и конторы. В большинстве своем они были зарегистрированы как торговые дома и совмещали торговлю с банковским предпринимательством. Деятельность банкирских домов не регламентировалась правительством. Они не были обязаны отчетностью, на них не распространялись правовые нормы, существовавшие для акционерных предприятий. В 1860–1870-е годы банкирские дома сыграли большую роль в определении биржевой конъюнктуры, контролировании денежного рынка, железнодорожном строительстве, создании системы акционерных коммерческих и акционерных земельных банков (в первую очередь банкирские дома Поляковых, Гинцбургов и др.). Многие из учредителей банкирских домов сохранили свое влияние в созданных акционерных банках, выступая в роли крупных акционеров или синдикатских партнеров этих банков, особенно Петербургского Международного, Русско-Азиатского, Азовско-Донского[171]. В начале XX в. ряд влиятельных банкирских домов сам пре вратился в акционерные банки (банкирские дома Рябушинских, Вавельберга, Юнкера и др.). В 1914 г. в России насчитывалось около 50 банкирских домов. Их активы оценивались в 117 млн руб., а пассивы – в 88 млн руб.[172]
   В банковскую систему Российской империи входили и общества взаимного кредита, которые составляли капиталы из взносов своих членов. Каждый член общества имел право получить кредит, не превышающий его десятикратного взноса. Как правило, никакие другие ресурсы не привлекались, а кредиты выдавались только членам общества – средним и мелким предпринимателям. Кредитуя торговцев, промышленников и сельских предпринимателей, общества проводили все виды коммерческих операций, главной из которых был учет векселей. Особенно заметного развития общества взаимного кредита достигли в последние предвоенные годы. К 1914 г. насчитывалось 1108 обществ: 39 столичных, 172 губернских и 897 уездных. Их активы составили 12,2 %, а пассивы – 10,8 % всей кредитной системы России. По объему операций они вышли на второе место (после акционерных банков) среди учреждений частного и муниципального коммерческого кредита, оттеснив городские общественные банки[173].
   Городские общественные банки находились в ведении муниципалитетов. В своей деятельности они сочетали торгово-промышленное кредитование (основная операция – учет векселей; в 1914 г. – 126,1 млн руб.) с предоставлением займов городам, а также выдачей ссуд под залог недвижимости («строений в городе») (в 1914 г. – 79 млн руб.). Значительную часть кредитов выдавали чиновникам по второй и третьей закладной их домов. Прибыль, за покрытием расходов на управление, могла быть обращена на расходы по городскому трудоустройству и по благотворительным учреждениям. Роль этих банков в экономике страны не была значительной: к 1914 г. их активы составляли 3,4 %, пассивы – 3,8 %[174].
   Учреждения мелкого кредита были представлены в России несколькими различными типами банков (кредитные и ссудосберегательные товарищества, сословно-общественные учреждения, земские кассы мелкого кредита). Кредитная кооперация давала возможность мелким сельским хозяевам получить ссуды для улучшения своих хозяйств. Ссуды выдавались под залог сельскохозяйственных продуктов или инвентаря, под поручительство или под личное доверие. Через учреждения мелкого кредита только в предвоенные годы деревня получила около 3 млрд руб.[175] 18 тыс. ссудосберегательных и кредитных товариществ объединяли 10 млн чел. – наиболее экономически активную часть русской деревни. В 1912 г. был создан Московский Народный банк – центральный кооперативный банк России. Акционерами банка были кооперации или их союзы. В 1914 г. из 1000 существовавших в стране союзов 700 были связаны с Московским Народным банком.

4.2. Новая система ипотечных учреждений и ее особенности

   Новые ипотечные учреждения, основанные на капиталистических принципах функционирования, стали появляться в начале 60-х годов XIX в., а к концу 80-х годов сложилась уже целая система ипотечного кредитования, состоявшая из сословных, общественных, взаимных, акционерных и государственных учреждений. Она включала городские кредитные общества (первые и самые крупные из них, Петербургское и Московское, основаны в 1862 г.; всего в 1914 г. – 36); Земский банк Херсонской губернии (основан в 1864 г.); Общество взаимного поземельного кредита (основано в 1868 г., а в 1891 г. преобразовано в Особый отдел Дворянского земельного банка); 10 акционерных земельных банков (основаны в 1871–1872 гг.); государственные земельные Крестьянский (основан в 1882 г.) и Дворянский (основан в 1885 г.) банки; городские общественные банки, находившиеся в ведении городских властей (в 1914 г. – 319, 48 – в губернских, остальные в уездных городах). На окраинах империи продолжали действовать местные ипотечные учреждения, возникшие в дореформенный период: Курляндское кредитное общество, Лифляндское Дворянское общество, Эстляндское Дворянское кредитное общество (все основаны в 1802 г.), Земское кредитное общество царства Польского (основано в 1825 г.), Общество взаимного кредита в Виленской губернии (основано в 1830 г.). В Закавказье на средства дворянских обществ были созданы Дворянский земельный банк Тифлисской губернии (1875 г.) и Дворянский Михайловский банк Кутаисской губернии (1876 г.). Из дореформенных сословных ипотечных учреждений в центральных губерниях сохранились Нижегородский Александровский банк и Александринский Тульский банк (ликвидирован в 1890 г.).
   Главную роль в системе ипотечного кредита играли акционерные и государственные ипотечные банки.
   С начала 70-х годов XIX в. вплоть до 1917 г. действовали Московский, Петербургско-Тульский, Виленский, Киевский, Ярославско-Костромской, Бессарабско-Таврический, Донской, Харьковский, Полтавский, Нижегородско-Самарский акционерные земельные банки. Кроме того, с 1871 г. по 1892 г. выдавал ипотечные ссуды Саратовско-Симбирский акционерный земельный банк. Эти банки имели всесословный характер. К 1915 г. акционерные земельные банки выдали сельских ссуд на 938,4 млн руб. под залог 23,2 млн дес. (37 % всей частной земельной собственности) и городских ссуд на 370,3 млн руб. (Таблица 6).
   В 1880-е годы сложилась система государственного ипотечного кредита. Крестьянский поземельный банк (1883–1917 гг.) был учрежден для того, чтобы «оказывать содействие крестьянам к приобретению в собственность предлагаемых для продажи земель». С этой целью он выдавал крестьянам долгосрочные ссуды под залог купленной земли. К 1915 г. Крестьянский банк выдал крестьянам ипотечных ссуд на 1350 млн руб. Дворянский земельный банк (1885–1917 гг.) был создан исключительно для «поддержки землевладения потомственных дворян». Дворянский банк по объему выданных ипотечных ссуд соперничал со всеми акционерными банками вместе взятыми. К 1915 г. дворянство получило здесь ссуд на 911,6 млн руб. под залог 13,7 млн дес. земли (22,3 % частной земельной собственности). Оба казенных банка стали важными инструментами внутренней правительственной политики.
   Большую роль в кредитовании землевладельцев южных губерний играл Херсонский земский банк, основанный на началах взаимной ответственности членов-заемщиков. Он явился первым учреждением поземельного кредита нового типа. Имея всесословный характер, он успешно выдерживал конкуренцию с акционерными земельными банками. К 1915 г. Херсонский земский банк выдал ссуд на 240 млн руб.
   Из остальных кредитных учреждений, действовавших на окраинах империи, наиболее крупным (по объему выданных ссуд) было Земское кредитное общество царства Польского (199,3 млн руб.), имевшее всесословный характер. Прибалтийские дворянские сословные кредитные учреждения выдали к 1915 г. ипотечных ссуд местному дворянству на 102,2 млн руб. Городские кредитные общества являлись самыми крупными кредиторами владельцев городской недвижимости. Петербург и Москва, где возникли первые городские кредитные общества, показали в этом отношении пример другим городам Российской империи (Таблица 6).
   При поддержке местных органов управления до 1915 г. было создано 36 городских кредитных обществ, основанных на круговом ручательстве всех собственников заложенных в нем (таком обществе) имуществ. Городскими кредитными обществами было выдано под залог недвижимости в городах ссуд на 1225,1 млн руб.
   Городские общественные банки, главным направлением деятельности которых являлось торгово-промышленное кредитование, намного уступали кредитным обществам в ипотечном кредитовании. Эти операции к 1915 г. составили всего 79 млн руб.
   Несмотря на некоторые препятствия, ипотека в конце XIX – начале XX в. развивалась очень динамично. К 1915 г. всеми учреждениями ипотечного кредита было выдано ссуд на 5,5 млрд руб. (около 3,8 млрд руб. – «сельских» и около 1,7 млрд руб. – «городских»). Заемщиками ипотечных банков стали две трети владельцев земельной собственности и значительная часть домовладельцев. Ипотечный кредит, таким образом, принял массовый характер.

   Таблица 6. Ипотечный кредит в России в начале XX в.
   Источник: Статистика долгосрочного кредита в России. 1915 г. СПб., 1915. Вып 2. С. 26.

   Ипотечные ценности играли большую роль на фондовом рынке России. В период экономического подъема (1909–1914 гг.) 65 % всей эмиссии приходилось на ипотечные бумаги. Главным рынком для ипотечных облигаций и акций земельных банков были Московская и Петербургская биржи. Стоимость всех ипотечных ценностей (частных и государственных), находившихся в обращении на 1 января 1914 г. (5,2 млрд руб.), в два раза превышала стоимость акций и облигаций частных обществ, обращавшихся внутри страны (2,7 млрд руб.). В 1914 г. стоимость ипотечных бумаг составляла 37,7 % от стоимости всех ценных бумаг на денежном рынке России (для сравнения заметим, что в Германии в это же время – только 29 %)[176].
   Ипотечные ценности превратились в надежные ценные бумаги, имевшие твердый курс и дававшие высокий процент дохода. Их покупали как крупные коммерческие банки[177], так и мелкие рантье, охотно помещавшие в них свои сбережения.
   Ипотечные банки предоставляли долгосрочные ссуды (на срок до нескольких десятков лет) под залог земли частных владельцев в сельской местности и жилых зданий, строений и тому подобной недвижимости в городах. Средства для выдачи ссуд ипотечные банки аккумулировали путем выпуска и реализации ипотечных облигаций – закладных листов (акционерные земельные банки – также путем выпуска и реализации акций) – и являлись, таким образом, посредниками между владельцами заемных капиталов и владельцами недвижимости. Ипотечные облигации были обеспечены заложенными в банке недвижимыми имуществами, но сами они (закладные листы) представляли собой обязательства банка, а не заемщиков. Дело не менялось от того, продавал банк закладные листы или сам выдавал их на руки заемщикам, расплачиваясь ими по ссуде. Владельцы недвижимости непосредственно не выплачивали проценты владельцам заемных капиталов, равно как и вторые не собирали платежи первых. Да они и не смогли бы этого сделать, так как и заимодавцы, и должники в закладных листах были обезличены. На них был обозначен лишь один должник – ипотечный банк. В свою очередь, в документах, которые оформляли долг землевладельца (их называли закладными или закладными свидетельствами), был обозначен лишь один кредитор – тот же ипотечный банк.
   В процессе своей деятельности ипотечное кредитное учреждение выступало в трех лицах: как эмитент долговых обязательств – при выпуске ипотечных облигаций; как ссудодатель – при выдаче ипотечного кредита; как залогодержатель – при приеме закладного свидетельства от заемщика в обеспечение кредита. Поскольку клиент ипотечного кредитного учреждения в большинстве случаев брал кредит ипотечными облигациями, а погасить ссуду должен был деньгами, то он фактически являлся покупателем этих ценных бумаг на их первичном рынке, где продавцом был сам эмитент – ипотечное кредитное учреждение. Будучи покупателем ипотечных облигаций и получателем ссуды, клиент выступал в роли залогодателя – при передаче ипотечному кредитному учреждению свидетельства о закладе недвижимости (зданий, сооружений, земельных участков). Но на этом действия клиента не заканчивались. В дополнение ко всем перечисленным функциям, он выполнял еще одну: играл роль продавца облигаций ипотечного кредитного заведения на вторичном рынке, возникавшем при перепродаже ценных бумаг. Там в качестве его партнера выступал покупатель, т. е. третье лицо – инвестор. Инвестор вкладывал собственный свободный капитал в облигации ипотечных кредитных обществ в расчете на получение от эмитента – ипотечного кредитного учреждения – хорошего дохода в виде фиксированного процента по ним, а также своевременного погашения ипотечным кредитным учреждением своих долговых обязательств.
   Таким образом, ипотечная облигация имела двоякое обеспечение: во-первых, в виде денежной задолженности заемщика по ипотечной ссуде, т. е. будущих денег, которые поступят в ипотечное кредитное учреждение при возврате заемщиком кредита; во-вторых, в форме заложенного имущества, которое ипотечное кредитное учреждение могло продать при нарушении заемщиком запланированных сроков погашения ипотечных ссуд. Все это гарантировало своевременное погашение ипотечных облигаций.
   По сравнению с другими аналогичными ценностями, ипотечные бумаги имели много преимуществ. Первая и самая главная их привлекательная сторона заключалась в том, что они были обеспечены недвижимым имуществом – самым надежным по тем временам залогом. Кроме того, значительная их часть эмитировалась на очень долгие сроки, а это избавляло держателей этих бумаг от необходимости постоянно следить за тиражом. Инвестор хорошо знал, что эмитент ипотечного облигационного займа имел надежный источник выплаты процента по ипотечным облигациям. Заемщики ипотечного кредитного учреждения уплачивали по ипотечному кредиту ссудный процент, величина которого давала ипотечному кредитному учреждению возможность своевременно и в полном объеме гасить купоны ипотечных облигаций.
   В чем заключались отличия пореформенного ипотечного кредитного учреждения от его предшественников – старых казенных ипотечных учреждений? Для наглядности их можно было бы представить графически. Старая система ипотечного кредита имела бы вид двух отрезков прямой линии, образующих угол. Вершина угла – это кредитное учреждение, от нее исходят отрезки: первый (а) – от банка к его вкладчику, обладателю свободного и поэтому вносимого в банк капитала (вклада); второй (б) – от банка к заемщику, который за счет появившегося у банка депозита получал возможность взять взаймы у последнего денежную ссуду под залог недвижимости.
   Легко заметить, что указанная конструкция не образует треугольника. В ней отсутствует третий отрезок, который соединил бы банковского заемщика и вкладчика (кредитора банка). Именно такая схема была первоначально положена в основу системы ипотечного кредита в России. Во временном аспекте первый отрезок (а), как правило, оказывался короче второго отрезка (б): краткосрочные вклады использовались казенными банками для выдачи долгосрочных кредитов, что и обернулось крушением старой системы ипотечного кредита в конце 50-х годов XIX в.
   Чтобы создать новую систему, адекватную запросам рынка, потребовалось внести два принципиальных изменения в указанную «несущую конструкцию». Во-первых, нужно было дополнить ее третьим отрезком – третьей стороной треугольника, т. е. установить экономические отношения между получателем ипотечного кредита и обладателем свободного капитала. Именно использование механизма ипотечного кредита в форме выдачи ипотечных облигаций, которые заемщику следовало продать, и связало этих двух лиц отношениями продавца и покупателя на вторичном рынке облигаций ипотечных кредитных учреждений.
   Во-вторых, чтобы возникли отношения купли-продажи ипотечных облигаций и, вообще, чтобы ипотечное общество состоялось как ликвидное кредитное учреждение, его создателям и руководству следовало установить равенство отрезков «а» и «б». Иными словами, сроки ипотечных кредитов, выдаваемых ипотечными кредитными учреждениями заемщикам, должны были соответствовать срокам, на которые данными учреждениями выпускались ипотечные облигации. Если бы первые были длиннее, то ипотечное кредитное учреждение нарушило бы ликвидность своего баланса и неминуемо оказалось бы банкротом.
   Возможности предоставления кредитов и эмиссии ипотечных облигаций зависели от множества факторов. Заемщики ипотечного кредитного учреждения готовы были брать ссуды ипотечными облигациями только в том случае, когда они были уверены, что смогут продать эти облигации на рынке ценных бумаг или заложить их в другом кредитном учреждении. Продажа ипотечных облигаций могла состояться при наличии на рынке достаточного объема свободных капиталов долгосрочного характера, заинтересованности их владельцев инвестировать свои средства в данные ипотечные облигации, выгодности условий займа для инвесторов. Все это исключало возможность беспредельного выпуска долговых обязательств, ограничивало объемы пассивных и активных операций ипотечных кредитных учреждений.
   Для банковского ипотечного кредита в Российской империи этого периода были характерны следующие принципы: 1) долгосрочность; 2) сохранение заемщиком права собственности на заложенное имущество, что давало заемщику возможность его использовать, уплачивать ссудный процент и гасить долг; 3) регистрация факта залога: все недвижимое имущество было зарегистрировано в нотариальных отделениях при окружных судах; подробная опись каждого владения была внесена в так называемые крепостные книги, где отмечались и всякие перемены в имуществе, а равно его переход к новому владельцу (в порядке продажи, наследования или дарения) и заклад в обеспечение ссуды; 4) правило старшинства обязательств должника, которое действовало в случае, если имущество могло быть закладываемо и по следующим ссудам (по второй закладной, третьей закладной): при удовлетворении кредиторов обанкротившегося владельца недвижимого имущества из вырученной от продажи такого имущества суммы, если оно было заложено, удовлетворялись прежде всего держатели закладных в порядке их последовательности, т. е. сначала держатель первой закладной, затем держатель второй закладной и т. д.; лишь после удовлетворения всех претензий по закладным остаток вырученной за заложенное имущество суммы шел на удовлетворение кредиторов по другим обязательствам должника (векселям, заемным письмам, распискам и пр.); 5) допущение повторных закладных, если ценность имущества не была исчерпана предыдущими.
   Как уже говорилось выше, в европейских странах в XIX в. сложилась ипотечная система (система ипотечных книг), обеспечивающая устойчивость, стабильность, надежность деятельности ипотечных кредитных учреждений. В России, несмотря на несколько попыток продвинуться в этом направлении, ипотечная система так и не была создана. Вопрос об оформлении ипотечной системы впервые был представлен на государственном уровне еще в 1859 г. в Комиссии для устройства земских банков (о ней будет рассказано ниже). В 1870-е годы была создана еще одна комиссия, оставившая после себя пухлые тома невыполненных решений. В мае 1881 г. был издан даже специальный закон, возвестивший введение ипотечной системы. Развитие основных положений этого закона было возложено на специально учрежденную в 1882 г. комиссию. После десятилетней работы комиссия обнародовала проект учреждения вотчинного устава, по которому предполагалось создание системы специальных ипотечных книг, где должны были бы фиксироваться все изменения, связанные с заложенными имениями. Однако и на сей раз предположения остались лишь на бумаге. Окончательное решение вопроса о введении ипотечной системы все время откладывалось. (Напомним, что на территории Российской империи ипотечная система действовала еще с первой половины XIX в. в Прибалтике и Польше.) Впоследствии утвердилось мнение, что это хлопотное и дорогое дело излишне для достижения целей поземельного кредита в России.
   Деятельность отечественных ипотечных банков была основана на нормативных документах (уставах), обеспечивающих их интересы. Главное внимание в них уделялось следующему: 1) оформлению банковских операций; 2) законодательной регламентации механизма и принципа оценки закладываемого имущества; 3) юридическому ограничению в отношении распоряжения банков капиталами и прибылью; 4) правам банков по отношению к неисправным заемщикам; 5) законодательной регламентации прав владельцев заложенных имуществ (на время залога); 6) правам ипотечных банков в отношении заложенных имуществ, остающихся за банками; 7) правовому обеспечению интересов владельцев ипотечных облигаций и т. д. Законодательная регламентация деятельности ипотечных банков и надежное правовое обеспечение экономических интересов всех субъектов ипотечных операций являлись важными факторами развития ипотеки в конце XIX – начале XX в. Правда, в юридической базе ипотечного кредитования в это время имелись и некоторые «изъяны». От этого страдали прежде всего земельные банки, которые частенько выдавали ссуды заемщикам, чьи имения были уже переобременены частными долгами.
   Чем было вызвано столь бурное развитие ипотеки в период структурной перестройки экономики после отмены крепостного права? Причины этого явления, прежде всего, связаны с особенностями буржуазно-аграрной эволюции пореформенной России, где сельское хозяйство являлось важнейшей отраслью народного хозяйства, дававшей в конце XIX – начале XX в. более половины национального дохода. В аграрном секторе было занято абсолютное большинство населения страны (70 %). Земля оставалась одной из главных ценностей в системе материального производства. Стоимость земель, находившихся в руках дворян в 1905 г., составляла (по продажным ценам 1900–1902 гг.) 4040 млн руб.[178], на 60 % превышая, таким образом, суммарный акционерный капитал в стране. Кому же принадлежала земля в России в конце XIX – начале XX в.? Большая часть земельного фонда Европейской России (около 150 млн дес.) принадлежала казне, эта земля была исключена из оборота. Около одной трети всех земель относились к надельным крестьянским землям. В отличие от частных земель, до окончательного выкупа они считались неполной собственностью крестьянских общин или отдельных домохозяев (там, где не было общинной формы землевладения). Крестьяне могли этими землями пользоваться, передавать по наследству, даже сдавать в аренду, но продавать их было нельзя. Крестьянин также не имел права отказаться от надела, который во многих местностях, особенно нечерноземных, приносил доход по своему размеру меньший, чем текущие платежи. В большинстве случаев надел не мог обеспечить крестьянам даже прожиточный минимум. В 1877 г. 78 % крестьянских дворов (6,2 млн дворов) имели наделы ниже этой нормы и находились на грани полуголодного существования. В течение следующих 25 лет число таких хозяйств увеличилось в 1,5 раза. Для того чтобы свести концы с концами, землю надо было арендовать или покупать (у помещиков или крестьян, сумевших не только выжить, но и приобрести недвижимость). Такая ситуация сохранялась вплоть до 1906 г., когда началась Столыпинская реформа (Таблица 7).
   По данным на 1915 г., к 138 млн дес. надельной земли крестьяне прикупили 24 млн дес. частной земли и арендовали 35 млн дес.[179] Правда, среди крестьян были крупные землевладельцы, имевшие более 1000 дес. земли каждый (они составляли 17,6 % от общего числа частных земельных собственников из крестьян). В литературе они получили название «чумазые лендлорды».
   Дворяне после отмены крепостного права имели 87 млн дес. земли (из 101 млн дес. частных земель). Господствующее положение в системе дворянского землевладения занимало крупное (свыше 1000 дес. на одного собственника). Всего десятая часть всех дворян-землевладельцев обладала тремя четвертями дворянской земли. Другими словами, частная земля была сконцентрирована в руках небольшого числа владельцев латифундий. В начале XX в. из 9324 крупных землевладельцев 155 чел. имели свыше 50 тыс. дес. земли каждый. Самыми крупными землевладельцами были: Строгановы – 1,5 млн дес.; Шуваловы – около 1 млн дес., Абамелик-Лазаревы – 870 тыс. дес., Демидовы – 739 тыс. дес. В новых условиях большая часть дворянства была плохо готова к ведению собственного хозяйства и поспешно стала распродавать земли. В 1877 г. у дворян оставалось уже 73 млн дес., в 1914 г. – 42 млн дес., т. е. за 55 лет они потеряли более половины своих земель.

   Таблица 7. Распределение земельного фонда* Европейской России в конце XIX – начале XX в.[180]
   Источники: Поземельная собственность Европейской России 1877–1878; Статистический временник Российской империи, СПб., 1886. Серия III. Вып. 10; Статистика землевладения 1905 г.: Свод данных по 50 губерниям Европейской России. СПб., 1907.

   Однако, будучи втянутым в земельный оборот, дворянство не только отчуждало землю, но и приобретало ее, являясь не только первым продавцом на русском земельном рынке, но и первым покупателем. Покупали, как правило, те, кто смог реорганизовать свое хозяйство. Всего за период 1863–1914 гг. дворянами было продано 99851,6 тыс. дес. земли на сумму 5033,4 млн руб., а приобретено 53827,2 тыс. дес. на сумму 2483,8 млн руб. (Таблица 8).
   Среди остальных сословных групп владельцев земли на втором месте по продажам были купцы (которые до 1905 г. больше покупали, а после – больше продавали), а по покупкам – крестьяне, у которых покупки, безусловно, преобладали над продажами. В итоге площадь крестьянских частных земель выросла с 2,7 млн дес. (приобретенных ими до 1861 г.) до 33,7 млн дес. к 1915 г. Таким образом, крестьяне как частные земельные собственники почти «догнали» помещиков-дворян по размерам земельной собственности. Всего за весь пореформенный период через рыночный оборот прошло 161,6 млн дес. земли (в 1,6 раза больше общей площади частного землевладения). Земельные цены за этот период выросли примерно в 6,5 раза. Важнейшим фактором развития ипотеки в России в пореформенный период стало формирование земельного рынка. Один из известных банкиров России, председатель правления Полтавского земельного банка С. С. Хрулев утверждал, что «незаложенные земли не служат объектом продаж». Это было выгодно и продавцам, и покупателям земли, так как земля часто покупалась лицами, «стремящимися к земле, но не имеющими достаточных средств и поэтому прибегающими к залогу покупаемых земель»[181].

   Таблица 8 Купля-продажа земли в Европейской России по сословиям, 1863–1914 гг.
   Источники: Материалы по статистике движения землевладения в России. Вып. XIII–XX. СПб., 1907–1917; Динамика движения землевладения в России. 1906–1914 гг. М., 1989. Составлено и подсчитано автором.

   Существенной особенностью земельного рынка России было то, что подавляющая часть земель продавалась большими участками. Подобное обстоятельство объясняется доминирующим положением на земельном рынке дворян, среди которых, как уже говорилось, преобладали (по площади владений) крупные земельные собственники. Крупные размеры продаж сдерживали развитие земельного рынка, так как ограничивали число тех, кто по своим финансовым возможностям мог стать покупателем. Вот здесь на помощь также приходила ипотека. Таким образом, просто участвуя в купле-продаже земли, дворяне, крестьяне, купцы становились заемщиками ипотечных банков.
   Многие из тех крестьян, кто покупал землю в частную собственность, обращались к помощи Крестьянского поземельного банка, который выдавал долгосрочные ссуды крестьянам исключительно для покупки ими земли. Потребность в капиталах для производительного использования частично удовлетворялась за счет системы мелкого сельскохозяйственного кредита, через которую, как уже было сказано выше, только за предвоенные годы деревня получила около 3 млн руб. (частный кредит учесть просто невозможно). Однако в условиях России значительная часть ссуд, полученных мелкими хозяевами на производственные цели, фактически не вкладывалась в производство, а шла на покупку и аренду земли, уплату долгов по этим операциям, на содержание жилья и т. п. непроизводительные расходы. (Это типично для периода становления рыночных отношений в аграрной сфере.)
   Помещичье хозяйство оказалось связано с ипотекой самым теснейшим образом. Распад патриархальных связей с крестьянским хозяйством поставил помещиков перед необходимостью выбора модели, как бы мы сейчас сказали, «экономической адаптации» к новым реалиям. Средств, полученных помещиками в ходе выкупной операции (264,5 млн руб. за вычетом той части, которую они выплачивали сами), было далеко не достаточно, чтобы почувствовать себя сво бодно в жестких условиях рынка. В первые пореформенные десятилетия в силу ряда обстоятельств – сравнительной слабости кредитной системы, недостаточности развития правильно организованной внутренней торговли, плохого состояния путей сообщения – помещики не могли сколько-нибудь широко пользоваться вексельным и подтоварным кредитом. Умения перестроить свое хозяйство на предпринимательские рельсы у большинства их них также не было. Производственно-техническая база помещичьего хозяйства, в течение двух столетий существования крепостного права неразрывно связанная с крестьянским хозяйством, была крайне низкого уровня либо просто отсутствовала. Вариантов выбора новой экономической модели было несколько. Во-первых, землю можно было просто продать. И, как мы уже видели, таких случаев было немало. Во-вторых, сложность организации собственного хозяйства на всей принадлежавшей помещикам земле, с одной стороны, и нужда в земле крестьян – с другой, вызвали широкую сдачу помещиками земли в аренду крестьянам. Высокая арендная плата позволяла получать со сдачи земли в аренду доходы, мало уступающие тем, которые можно было иметь при собственном хозяйственном использовании этой земли. В-третьих, многие из помещиков предпочитали денежной аренде так называемые отработки как более надежный способ извлечения дохода. В этом случае крестьяне обрабатывали помещичьи земли своим скотом и инвентарем, как при барщине, но, в отличие от последней, за свой труд получали в пользование участок земли (пашню, сенокос). Иногда, получая участок пашни, крестьянин расплачивался с помещиком долей урожая (так называемая испольщина, издольщина). Поначалу отработки практиковались довольно широко, но в конце XIX в. преобладали лишь в Черноземном Центре и на Средней Волге – там, где наиболее сильны были остатки крепостничества. Постепенно самые предприимчивые из помещиков стали использовать наемную рабочую силу, создавать собственную производственно-техническую базу. Не вдруг, не сразу, иногда на это уходили десятилетия. Круг хозяйственных операций, выполняемых на основе вольного найма, расширялся постепенно. Отработки отступали медленно, сосуществуя с новыми формами ведения хозяйства.
   Перестройка требовала больших капитальных вложений, постоянного пополнения оборотных средств для оплаты наемного труда, различных расходов на ведение хозяйства, реализации продукции. В целом, «перестройка» помещичьих хозяйств была долгой, мучительной. И безденежье большинства дворян, и их рассуждения об «оборотном капитале», и веру дворянства в спасительность банковского кредита ярко описал талантливый художник и тонкий наблюдатель С. Н. Терпигорев (С. Атава) в своих очерках «Оскудение», посвященных судьбе дворянства в пореформенный период.
   К началу XX в. доля площади помещичьих посевов в общей (с крестьянскими) площади посевов упала с 21,9 % в середине 1850-х годов до 11,3 % в 1916 г., доля помещиков в производстве товарного хлеба заметно снизилась – более чем вдвое (с 55 % до 20,6 %)[182]. Не будем прогнозировать возможности дальнейшей эволюции помещичьего хозяйства при иной, чем это было в действительности, исторической ситуации. Для нас в данном случае важно подчеркнуть другое. Именно приток «ипотечных капиталов» спас помещичье хозяйство от «обвального» краха в условиях пореформенной перестройки. Этот крах имел бы тяжелейшие последствия в масштабах всей страны, так как накануне отмены крепостного права помещики были главными производителями товарного хлеба.
   Нужда землевладельцев-дворян в средствах была в значительной степени удовлетворена за счет ипотечных ссуд. Обладая недвижимостью, можно было сравнительно легко получить большие ссуды под низкий процент на длительные сроки. Конечно, не все полученные средства были направлены в сельскохозяйственное производство. Дворяне, используя их, рассчитывались со старыми долгами, пытались принять участие в торговле (главным образом хлебной), промышленном предпринимательстве (как правило, в традиционно дворянских отраслях: горнодобывающей, обрабатывающей и пищевой промышленности – винокурении, сахарорафинадном производстве), банковской деятельности (становясь даже учредителями банков), биржевой игре (реализация ипотечных облигаций давала средства для приобретения акций различных компа ний). Зачастую владельцы земли были одновременно крупными домовладельцами (например, Белосельские-Белозерские, гр. П. А. Шувалов), собственниками промышленных предприятий, держателями ценных бумаг. Они использовали владение землей для получения прибылей, становясь, таким образом, специфической категорией рантье.
   Наиболее приспособившиеся к новым условиям помещики предпринимательского типа все более использовали другие формы получения средств – мелиоративный, а также коммерческий (соло-вексельный, подтоварный, авансовый, онкольный под залог ценных бумаг и векселей) кредит Государственного и частных банков. Это давало возможность сократить единовременные издержки на капитальные расходы, пополнять оборотные капиталы и вести рентабельное хозяйство, но круг таких хозяйств был сравнительно невелик. Внедрение современных форм краткосрочного кредита среди помещиков шло крайне медленно, что обуславливалось как особенностями помещичьей клиентуры, в массе своей с трудом осваивающей новые приемы хозяйствования, так и общим недостатком капиталов в стране, низким уровнем капиталистической организации торговли и т. д. По подсчетам известного исследователя сельскохозяйственного кредита А. П. Корелина, общий объем разрешенных мелиоративных ссуд, выдаваемых Министерством земледелия и государственных имуществ (ведение операций по выдаче мелиоративных ссуд с 1896 г., когда были приняты «Временные правила о ссудах на сельскохозяйственные улучшения», было возложено на Отдел сельской экономии и сельскохозяйственной статистики Министерства земледелия и государственных имуществ; после 1905 г. – Главное управление землеустройства и земледелия, с 1915 г. – Министерство земледелия), равнялся 15,6 млн руб. (1897–1914 гг.); общий объем соло-вексельного кредита (1884–1914 гг.), государственного и частного, составил 670 млн руб.[183] За тот же период помещиками было получено 2,4 млрд руб. ипотечных ссуд.
   Говоря о причинах бурного развития ипотеки в конце XIX – начале XX в., важно подчеркнуть, что она в значи тельной своей части не являлась сельскохозяйственным кредитом. Большая часть ипотечных ссуд осела в городе. Весь пореформенный период характеризовался ростом городов, в основе которого лежал рост городского населения. Этот процесс, который известный архитектор и историк архитектуры Л. Даль метко окрестил «строительной горячкой», коснулся, хотя и в разной степени, всех крупных городов России. «У нас теперь тоже усиленная строительная деятельность. Москва, Петербург, Одесса и большая часть губернских городов сильно обстраивается», – писал тогда же один из современников Даля. Появились новые типы зданий, что было вызвано потребностями ускоренной модернизации (вокзалы, общественные здания, доходные дома, театры, магазины, музеи). Это изменило привычный облик городов, особенно столичных, которые охватил настоящий строительный бум. В конце 70-х – начале 80-х годов XIX в. в Москве ежегодно возводилось 2000 новых построек. Журнал «Зодчий» рисует такую картину Петербурга 1870-х годов: «Нынешним летом на улицах Петербурга замечалась необыкновенно суетливая деятельность; не было, кажется, ни одной улицы без временного забора или лесов перед каким-нибудь строением. Газеты насчитывали до 700 разных построек»[184]. Строительство частных домов, зданий общественного и производственного назначения велось за счет средств городских дум, собственных финансов застройщиков и ипотечных кредитов городских кредитных обществ и акционерных земельных банков. Важными факторами развития городского ипотечного кредита были активизация торгово-промышленной деятельности, рост предложения фондовых ценностей, изменение потребностей, особенно в купеческой среде. Все это требовало больших капиталов.
   Существенную роль в развитии ипотеки в пореформенный период сыграла политика правительства, которое оказывало постоянную поддержку не только государственным, но и частным ипотечным учреждениям. Основные идеи и принципы этой политики были сформулированы еще в 1859 г. в ходе ликвидации старых ипотечных кредитных учреждений. Представленный нами обзор системы ипотечных учреждений и ее особенностей в пореформенной России естественно подводит к выводу, что масштабы, динамику и специфику российской ипотеки того периода предопределил весь комплекс рассмотренных объективных и субъективных факторов, доминирующими среди которых были особенности буржуазной эволюции аграрного сектора экономики страны.

4.3. Комиссия по устройству земских банков

   Отрицательный опыт старых казенных банков наглядно продемонстрировал тогдашним российским экономистам, что новую систему следовало формировать очень осторожно, соблюдая правило ликвидности банков – сбалансированность активов и пассивов по срокам. Государство, не завершившее еще болезненный процесс погашения обязательств упраздненных банков, было пока не в силах создать казенные банки для долгосрочного кредитования, которое работало бы в соответствии с данным правилом. Потребность же экономики в долгосрочном кредитовании возрастала. В апреле 1859 г. Александр II, запретив выдачу ипотечных кредитов из казенных банков, повелел правительству создать особую комиссию «из лиц, специально знакомых с положением вопроса о поземельном кредите и нуждами разных частей империи»[185]. Первоначально комиссии предполагалось поручить обсуждение вопроса о долгосрочном кредите для выкупа крестьян. Однако затем, в связи с образованием особой финансовой комиссии в составе Редакционных комиссий по крестьянскому делу, к которой отошел вопрос о выкупе, Комиссия для устройства земских банков (такое окончательное официальное название она получила) должна была заниматься собственно вопросом о создании «для выдачи ссуд под залог земли и городской недвижимости новых кредитных учреждений, взамен старых, прекращавших свою деятельность и подлежащих ликвидации».
   В данную комиссию был включен ряд видных государственных и общественных деятелей того времени, теоретиков и практиков в сфере финансов и кредита. Комиссию возглавил директор Канцелярии по кредитной части Министерства финансов Ю. А. Гагемейстер. В нее вошли член Совета министра финансов М. Х. Рейтерн, ректор Университета св. Владимира Н. Х. Бунге (оба впоследствии министры финансов), чиновник особых поручений МВД профессор И. В. Вернадский, директор Коммерческого банка Е. И. Ламанский, директор Заемного банка Ф. Ф. Кобеко, представители помещиков разных губерний, видные общественные деятели, принимавшие активное участие в подготовке проекта освобождения крестьян, – А. И. Кошелев и князь В. А. Леркасский, и др. Авторитетный состав комиссии свидетельствовал о большом значении, которое придавалось правительством вопросу о реформе ипотечного кредита. Комиссия работала в течение двух лет. Ее название объясняется тем, что из всех видов ипотечных учреждений – государственных, ипотечных, взаимных – ее члены отдавали предпочтение последним. Именно такие учреждения, по их мнению, больше других были «выгодными и безопасными для землевладельцев». «Круговое ручательство всех заложенных имуществ превосходит прочностью своего обеспечения всякую гарантию посредством капитала», – записано в «Трудах» комиссии. Положения, которые нашли отражение в «Трудах» Комиссии по устройству земских банков, впоследствии оказали большое влияние на формирование системы земельного кредита в России.
   Интересно, что вопросы, которые обсуждались более чем 130 лет тому назад крупнейшими знатоками российских финансов, вновь встают перед современными банкирами и государственными деятелями России. Это совпадение не случайно. В то время Россия уже начинала свой путь «формирования рыночных структур». Одной из таких структур, необходимых для нормального функционирования новой экономической системы, и является ипотека.
   Среди вопросов, поднятых комиссией и чрезвычайно актуальных и сегодня, следующие. Первое. Вопрос о роли государства в системе ипотечных учреждений. При определении характера будущих ипотечных учреждений комиссия исходила из того, что коренным недостатком существовавшей до этого в России системы ипотечного кредита, приведшим, в частности, к финансовым трудностям «кредитных установлений», являлась государственная банковская монополия. Частный ипотечный кредит, существовавший в европейских странах (а в пределах Российской империи – в Польше и Прибалтике), комиссия считала более «рациональным и благодетельным» для народного хозяйства и поэтому предложила заменить государственные кредитные учреждения «системой частных и совершенно самостоятельных» ипотечных банков разного типа. Комиссия категорически высказалась против централизации ипотечного кредита, за создание системы местных ипотечных учреждений разного типа. Комиссия считала, что ипотечные учреждения должны быть самостоятельными, негосударственными, хотя при этом не исключала некоторый контроль со стороны правительства.
   Второе. Члены комиссии проанализировали условия, в которых начиналось становление новой системы ипотечных учреждений, и пришли к выводу, что они далеко не благоприятны для развития земельных банков. Под перечнем этих условий могли бы подписаться все те, кто и сегодня связан с организацией ипотечного кредита в России. Вот они: 1) недостаток самодеятельности, инициативы и предприимчивости в обществе, которое привыкло «с давних пор» к административной опеке и казенному посредничеству во всех, а особенно в кредитных, делах; 2) недостаток свободных капиталов в стране, слабость их накопления; 3) несовершенство денежной системы; 4) нехватка кредитных посредников (банков, бирж), которые содействовали бы реализации и обороту кредитных бумаг и привлекали бы капиталы, необходимые для землевладельцев; 5) недостатки законодательства по закладному праву; 6) изъяны в законодательстве, сохраняющем «неприкосновенность частной собственности».
   И последнее. Отдавая предпочтение кредитным обществам землевладельцев, комиссия, стоявшая на либеральных позициях, отнюдь не предполагала запретить создание акционерных ипотечных банков, более того, она признавала за акционерной формой и ряд преимуществ. Комиссия указывала, во-первых, на то, что «акционерные компании, вследствие большей силы инициативы и предприимчивости в среде капиталистов, чем землевладельцев, могут скорей образоваться, чем земледельческие товарищества; акционерные компании могли бы оказать весьма благодетельное содействие поземельной собственности, при нынешнем переходном ее состоянии».
   По мнению комиссии, определенные преимущества акционерных земельных банков заключались еще и в том, что они «по своему составу, и в особенности по характеру лиц, стоящих в их главе», могут легче, чем землевладельческие компании, привлечь к себе капиталы и реализовать «кредитные знаки» (закладные листы). Акционерные банки, по словам членов комиссии, могли, «в пределах необходимой осторожности, заняться и другими небесполезными для народного хозяйства операциями» (ссудными операциями под залог домов в городах, учетом собственных и чужих закладных листов, учреждением ссудных землевладельческих, сберегательных и депозитных касс).
   Комиссии не удалось реализовать на практике свою главную идею и создать систему «земских банков», хотя попытки в данном направлении предпринимались. В этом плане правы историки российских финансов, утверждавшие, что ее деятельность не привела ни к каким результатам. Однако это объясняется не оторванностью Гагемейстера и других членов комиссии от российской действительности, а объективными трудностями, большинство из которых было отмечено самой комиссией (недостаток капиталов, непривычка к вложению их в частные бумаги, нехватка подготовленных людей, отсутствие деловой активности в среде дворянства, его привычка к государственным субсидиям и т. д.). Главное значение деятельности Комиссии по устройству земских банков состояло в том, что в ней обсуждались и отрабатывались идеи и принципы, которые потом легли в основу политики правительства в области ипотечного кредита в конце XIX – начале XX в.

4.4. Первые ипотечные учреждения поземельного кредита (60-е годы XIX в.)

   Первое ипотечное учреждение, выдававшее поземельные ссуды, было создано в 1864 г. и называлось «Земский банк Херсонской губернии». Банк был учрежден еще до начала функционирования земств, и Херсонское земство (по данным Кредитной канцелярии) не принимало участия ни в его организации, ни в его деятельности (земства лишь в 1871 г. получили разрешение создавать учреждения краткосрочного кредита). Само название «земский банк» было заимствовано из проекта Комиссии по устройству земских банков 1859–1861 гг., которая, как уже было сказано в предыдущем параграфе, наилучшей формой ипотечных учреждений признала общества землевладельцев-заемщиков с круговым ручательством по выпускаемым ипотечным бумагам[186]. Во второй половине 1860-х годов по отношению к ипотечным учреждениям, выдававшим ссуды под залог земли (вне городов), стал употребляться термин «земельный» («поземельный»).
   Учредителями Земского банка Херсонской губернии выступили представители херсонского дворянства во главе с губернским предводителем. По распоряжению правительства для начала банку была предоставлена ссуда из губернского продовольственного капитала в размере 100 тыс. руб. Херсонский земский банк быстро развивал операции, и к 1870 г. им было выдано ссуд на 19,6 млн руб.[187] По образцу его устава в 1865 г. был утвержден устав Земского банка Саратовской губернии, который также получил стотысячную ссуду. Однако последнему не удалось набрать минимума землевладельцев-заемщиков, необходимого для начала действий, и в 1873 г. он был объявлен несостоявшимся[188]. Не получила развития инициатива по созданию подобных обществ, проявленная в Екатеринославской и Пензенской губерниях[189]. Херсонский банк оказался единственным в империи местным «земским банком» (за исключением Польши, где Земское кредитное общество было создано еще в первой половине XIX в.). Впоследствии это объясняли исключительно благоприятными условиями Херсонской губернии: давним развитием здесь товарного сельского хозяйства, близостью богатого рынка и биржи в Одессе. В других местах условия не благоприятствовали созданию подобных учреждений. Князь В. А. Черкасский, один из авторитетных участников Съездов представителей российских земельных банков, впоследствии объяснял это тем, что, во-первых, «вся местная деятельность и все живые силы в то время были увлечены разрешением крестьянского дела», а во-вторых, «ощущалось полное отсутствие местных денежных средств». Единственной мерой, которая могла бы тогда способствовать созданию губернских обществ взаимного ипотечного кредита («земских банков»), по мнению князя Черкасского, было предоставление правительством каждому из них «более или менее значительного основного капитала для первоначального учреждения». Однако, по его же словам, «средства правительства не позволяли ему делать подобных затрат, как бы ни были они производительны, оно и само перебивалось кое-как…»[190].
   Неудача с организацией местных «земских банков» привела к возникновению идеи создания кредитного учреждения, также основанного на круговой поруке заемщиков-землевладельцев, но носившего всероссийский характер[191]. В качестве учредителей «Общества взаимного поземельного кредита» выступали представители знатнейших дворянских фамилий: князья Барятинский, Лобанов-Ростовский, Васильчиковы, Гагарины, Голицын, Меншиков, Щербатов, Паскевич, графы Бобринский, Орлов-Давыдов, Пассек, Шереметев, Шуваловы[192] и др. Учредители общества публиковались в пе риодической печати с пропагандой его устава, подчеркивая при этом свое бескорыстное стремление служить интересам широких кругов землевладельцев. Устав общества был утвержден 1 июня 1866 г. Общество создавалось на основе круговой поруки, но «для расходов, предстоящих обществу в первое время», образовывался «складочный» (т. е. акционерный, паевой) капитал в 1 млн руб.[193] Поэтому некоторые экономисты того времени считали «Общество взаимного поземельного кредита» не чисто взаимной, а смешанной организацией[194].
   Руководство общества также состояло из представителей высшего дворянства. В 1868 г. председателем его правления был граф А. П. Бобринский, членами – граф И. Г. Шувалов, граф Г. К. Крейц, действительный статский советник Н. И. Нейкер, полковник А. Р. Киреев. Управляющим выступал полковник Н. Э. Герстфельд. В оценочную комиссию, возглавляемую действительным статским советником В. Я. Скорятиным, входили князь П. И. Ливен, князь И. С. Гагарин, действительный статский советник В. Н. Карамзин и генерал-майор А. П. Мосолов[195].
   К 1871 г. общество выдало поземельных ссуд на сумму 44,7 млн руб.[196] Правительство оказало ему огромную поддержку, предоставив многомиллионную субсидию и гарантировав платежи по закладным листам. Однако общество не смогло разместить закладные листы в России и вынуждено было искать капиталы за границей, уплачивая иностранным банкирам огромные комиссионные. Поскольку расчет с заграницей мог вестись лишь на металлические рубли, общество вынуждено было и от своих заемщиков требовать платежи процентов и погашения в звонкой монете, что удорожало кредит[197]. Первая попытка создания акционерных ипотечных предприятий в области городского кредита была предпринята в 1861 г., когда были утверждены уставы двух акционерных обществ, назвавшихся «закладными обществами», в Петербурге и Москве. Учредителями обоих значились действительный статский советник И. Г. Гонзаго-Павличенский и «лондонский негоциант» Д. П. Фалькенгаген-Залеский. Однако уже в ноябре того же года «учредители помянутых обществ, в отзыве Министерству финансов, не признавая, по настоящим обстоятельствам, выгодным приведение предприятия своего в исполнении, от оного отказались»[198].
   В середине 1860-х годов появляется несколько проектов акционерных предприятий поземельного кредита. Среди них проект «Главного Российского общества для развития поземельного кредита». Инициатором дела явилось «Товарищество лондонских банкиров и негоциантов и нескольких значительнейших немецких домов», решившее вложить в акции общества 7 млн руб. К ним присоединились, как говорится в специальной брошюре, «весьма влиятельные банкиры и купцы в России». Авторы заявляли, что «предприятие поддерживается многими значительными и просвещенными землевладельцами». Акции, согласно проекту, должны были разместиться в Англии и лишь отчасти в России, облигации – в Германии. По заявлению авторов, первоначальный капитал общества уже был якобы собран, а проект устава находился на рассмотрении министра финансов[199]. Однако каких-либо данных о том, что дело пошло дальше, не имеется. В литературе упоминаются еще некоторые проекты акционерных ипотечных предприятий с участием иностранного капитала.
   У акционерных ипотечных предприятий нашлись в землевладельческих кругах и непримиримые противники. Один из них, ратовавший за государственные ипотечные учреждения, писал: «Нам не нужно акционерных обществ, ни же обществ на паях, и не нуждаемся в аферах за счет поземельной собственности, в которой заключается все наше достояние и залог будущего богатства и величия России, нам необходим солидный поземельный кредит, который, будучи устроен на прочных основаниях, противостоял бы всем случайностям»[200]. Д. Шидловский, один из учредителей «Общества взаимного поземельного кредита», призывал землевладельцев к бойкоту одного из проектируемых акционерных банков с участием иностранного капитала: «…значительная часть громадных прибылей учредителей и акционеров достанется лицам или учреждениям, мало солидарным с интересами русского землевладения вообще и России, в особенности»[201]. Князь А. В. Мещерский в Московском губернском земском собрании призывал оградить русских землевладельцев от угрожающей им «власти нескольких банкирских фирм в Петербурге»[202].
   Трудно установить, сколько конкретно проектов акционерных ипотечных банков появилось в 1860-е годы «Высочайшее утверждение» получили уставы двух предприятий – «Товарищества поземельного банка» (утвержден 16 марта 1865 г.) и «Общества поземельного кредита» (утвержден 1 июля 1865 г.). Инициатором создания первого выступил некто Н. И. Тарасенко-Отрешков, камер-юнкер и статский советник, человек явно авантюрного склада, основателем второго был варшавский финансист А. Ф. Френкель, еще в конце 1850-х годов возведенный в российское баронское достоинство за услуги, оказанные правительству и финансовой области[203].
   В правление «Товарищества поземельного банка», возглавляемого Тарасенко-Отрешковым, вошли, с одной стороны, высокопоставленные чиновники и придворные, с другой – первогильдейские купцы. Складочный капитал в 1 млн руб. разделялся на паи по 10 тыс. руб. серебром. По проекту товарищество сочетало признаки акционерной компании и общества взаимного кредита[204].
   Тарасенко-Отрешков попытался создать своему детищу громкую рекламу, уверяя, что товарищество с наибольшей полнотой выражает интересы землевладельцев и что более 50 тыс. из них якобы изъявили желание заложить в банке свои земли стоимостью в 250 млн руб. По уверениям Тарасенко-Отрешкова, 100 отделений банка в 33 губерниях готовы начать свои действия. Попутно Тарасенко-Отрешков нападал на своего будущего конкурента барона А. Ф. Френкеля, особенно упирая на то, что последний не знает нужд русского землевладения[205]. Усилия Тарасенко-Отрешкова оказались потраченными впустую. Товарищество не смогло собрать акционерный капитал в установленный срок и подлежало объявлению несостоявшимся.
   Тогда неутомимый Тарасенко-Отрешков организовал новую группу учредителей, включавшую целый ряд представителей аристократии и крупной буржуазии. В числе учредителей значилась также лондонская фирма «Томпсон и К°». Товарищество придавало теперь важнейшее значение сотрудничеству с английским капиталом. Акционерный капитал товарищества исчислялся, по новому уставу, не только в русской (5 млн руб.), но и в британской (800 тыс. ф. ст.) валюте. Он делился теперь на мелкие акции по 125 руб. (20 ф. ст. или 500 фр.). 5 мая 1866 г. новый устав товарищества был утвержден[206]. Однако и попытка привлечь англичан не помогла собрать акционерный капитал[207]. К ноябрю 1866 г. была собрана лишь половина назначенной суммы. Тогда Тарасенко-Отрешков привлек к участию в деле петербургского банкира П. Лампе, но тот обанкротился и покончил с собой. Самого Тарасенко-Отрешкова пайщики обвинили в растрате крупной суммы собранных денег. 31 января 1867 г. товарищество было объявлено несостоявшимся. Министр внутренних дел П. А. Валуев (1861–1868 гг.) назвал предприятие Тарасенко-Отрешкова «мечтательным банком»[208].
   Попытка барона А. Ф. Френкеля создать акционерное ипотечное общество также была неудачной. Капитал общества замышлялся огромный – 50 млн руб., он должен был делиться на мелкие акции по 100 руб. Либеральная печать обвиняла барона Френкеля в даче взяток. Не помогли ни связи, ни попытка привлечь иностранцев, ни внесение изменений в устав[209]. Нет никаких данных о том, что банк барона Френкеля приступил к активным операциям.
   Таким образом, в 1860-е годы не удалось создать ни одного акционерного ипотечного банка. Начали действовать только два взаимных общества – Херсонский земский банк и «Общество взаимного поземельного кредита», выдавшие в 1871 г. ссуд на 54,3 млн руб.[210] Известный экономист И. И. Кауфман считал достигнутый к началу 1870-х годов уровень ипотечного кредита крайне низким (54,3 млн руб. в 1871 г. против 425 млн руб. в 1857 г.). Неудачи первых пореформенных ипотечных учреждений он связывал главным образом с трудностями размещения в то время в России ценных бумаг и с другими объективными условиями. Отмечая недостаток капиталов в России и непривычку русской публики к помещению денег в ценные бумаги, Кауфман заявлял: «Когда у нас первоначально появились наши поземельные кредитные учреждения, рассчитывающие на одни только русские капиталы, то положение их оказалось печальным»[211]. Один из влиятельных финансистов того времени, Л. M. Розенталь, сравнивая ипотечный кредит в России, Германии и Австрии, писал в 1865 г.: «У нас, конечно, опыт учреждения поземельных банков пока еще не имел успеха. Мы убедились, как трудно собрать капиталы для таких учреждений, и, притом, многие изъявляют опасение, что выпущенные банком облигации впоследствии не будут иметь хода»[212].
   В 1860-х годах большинство отечественных специалистов в финансовом деле считало, что в России не найти капиталов для ипотечного кредита: деньги в стране есть, но нет привычки к широким финансовым операциям, к вложению денег в бумаги. Спад акционерного учредительства в 1860 г. и затем низкие его темпы в течение 1860-х годов, по-видимому, повлияли и на область ипотечного кредита. Добавим к этому отсутствие традиций и навыков в создании частных кредитных учреждений, нехватку подготовленных людей. Дали о себе знать и организационные трудности. Шли поиски форм и условий ипотечного кредита, которые устраивали бы и землевладельцев, и владельцев капитала. Правительство из финансовых соображений не принимало активных мер по стимулированию создания частных ипотечных учреждений. В целом, ипотечный поземельный кредит в 1860-е годы получил слабое развитие и был явно недостаточен для нужд помещичьего хозяйства. Ситуация изменилась в начале 1870-х годов, когда были учреждены акционерные земельные банки.

4.5. Создание акционерных земельных банков в начале 70-х годов XIX в.

   Поземельный кредит, открытый Херсонским земским банком и «Обществом взаимного поземельного кредита», при ограниченной норме ссуд (которые не могли превышать 50 % оценки) и в связи с весьма сложной оценкой, был доступен лишь для тех землевладельцев, имения которых были в сравнительно сносном положении. Для тех же, кто раньше уже успел обременить свое имение значительными частными займами или кто нуждался в большей ссуде, оставался по-прежнему один выход – заключение частных займов на весьма тяжелых условиях. Между тем число помещиков, успевших обременить свои имения тяжелыми частными закладными, было, по-видимому, очень велико, хотя точные данные на этот счет отсутствуют.
   По мнению известного историка-экономиста Л. В. Ходского, то обстоятельство, что многие землевладельцы не могли быть удовлетворены условиями кредита из двух существовавших в 1860-е годы ипотечных обществ, «не могло ускользнуть от внимания предприимчивых людей, искавших выгодное помещение для своих капиталов или желавших разжиться на учредительстве»[213]. Само правительство, несмотря на господствовавшее мнение о предпочтительности ипотечных учреждений взаимного типа, пришло к заключению, что интересы землевладения в тот момент требовали создания акционерных земельных банков. Департамент государственных имуществ Государственного совета вынужден был констатировать, что многие землевладельцы не решаются делать «необходимые для устройства их хозяйств» займы в «Обществе взаимного поземельного кредита» «из опасения, что условленные ежегодные по сим займам подати могут быть увеличены как по силе круговой поруки, в случае неисправности кого-либо из заемщиков, так и по причине изменений, происходящих в нашем вексельном курсе». Поэтому, считал департамент, «возникла необходимость в учреждении акционерных земельных банков, которые, ограничивая ответственность заемщиков лишь собственными займами, выдавали бы, кроме того, ссуды на кредитные рубли и тем вполне отстранили бы лежащее на заемщиках Общества взаимного поземельного кредита опасение»[214].
   Кратковременный подъем акционерного учредительства в России пришелся на 1870–1875 гг. Одной из его особенностей являлось создание акционерных банков. Никогда, ни до, ни после этого, Россия не знала такого размаха предпринимательской активности в области банковского дела. Глубинной основой этого процесса являлась общая экономическая конъюнктура.
   Первый проект акционерного земельного банка поступил в Министерство финансов от имени группы харьковских землевладельцев и предпринимателей в конце 1870 г. Проект был поддержан харьковским губернатором, заявившим, что новое кредитное учреждение окажет благотворное влияние на развитие сельского хозяйства губернии. Большую поддержку проектируемому банку оказал известный финансовый деятель И. В. Вернадский, возглавлявший в то время Харьковскую контору Государственного банка. Еще до официального представления проекта он обратился с письмом к государственному секретарю Д. М. Сольскому, в котором просил «благосклонно принять упомянутый проект, дать ему по возможности скорый ход и содействовать его утверждению». Проект был одобрен министром финансов и 12 декабря 1870 г. представлен в Государственный совет[215].
   В Департаменте государственной экономии Государственного совета в проект устава были внесены лишь частные поправки. Обсуждение вызвал только вопрос об обеспечении закладных листов, так как отсутствие круговой поруки заемщиков было новым явлением. В правительственных кругах по-прежнему придерживались мнения о «преимуществах, предоставляемых таким для поземельного кредита учреждениям, которые основаны на началах взаимного ручательства заемщиков». Поэтому департамент признал возможным допустить учреждение Харьковского земельного банка без круговой ответственности заемщиков «лишь в виде опыта». В то же время «в видах большой осторожности» департамент счел необходимым установить, что сумма выпущенных банком закладных листов не должна превосходить более чем в 10 раз сумму акционерного и запасного капиталов[216]. 4 мая 1871 г. устав банка был «высочайше утвержден»[217].
   Проекты двух других банков – Тульского и Полтавского – были внесены в Государственный совет почти через год – в ноябре 1871 г., и учредители, и Министерство финансов, и Государственный совет могли теперь уже опереться на устав Харьковского банка как на образец[218]. 8 апреля 1872 г. уставы Тульского и Полтавского земельных банков получили «высочайшее утверждение»[219].
   Закон от 31 мая 1872 г., содержавший «временные правила о порядке учреждения» таких банков, передал министру фи нансов право утверждать уставы земельных банков по образцу уже утвержденных[220]. В течение июня – сентября 1872 г. были утверждены уставы Киевского, Самарского, Нижегородского, Московского, Виленского, Ярославско-Костромского, Бессарабско-Таврического, Донского банков, а в июне 1873 г. – Саратовско-Симбирского. Нижегородский и Самарский земельные банки были через два месяца после учреждения объединены в один банк. Тульский банк в июле 1873 г. был переименован в Петербургско-Тульский, и правление его было переведено в Петербург[221]. Законодательно были определены и территориальные зоны деятельности банков, которые впоследствии неоднократно уточнялись[222].
   В те годы в Министерстве финансов находились на рассмотрении проекты еще 14 ипотечных учреждений, из них 12 акционерных и лишь 2 взаимных. Однако они не были утверждены по разным причинам, главным образом, по-видимому, потому, что в 1872 г. в правительстве возобладало отрицательное отношение к открытию, в дополнение к уже разрешенным, новых частных кредитных учреждений[223].
   Лица, официально выступившие в качестве учредителей акционерных земельных банков, известны[224]. Всех учредителей можно разделить на две группы: 1) крупные дворяне-землевладельцы и близкие к ним высшие чиновники; 2) банкиры и крупные торговцы. Официальные списки учредителей, естественно, не раскрывают подлинную роль обозначенных в них лиц. Ответ на вопрос о том, какую роль в создании акционерных ипотечных банков сыграли представители каждой из названных категорий, представляет большой интерес. Один из крупнейших практиков акционерного ипотечного кредита в России С. С. Хрулев, отмечая, что акционерные земельные банки открылись в провинции, связывал это с тем, что провинциальное дворянство особенно остро ощущало нужду в кредите. По его утверждению, именно эта группа дворянства явилась инициатором создания таких банков, пригласив затем к участию в них предпринимателей[225]. Однако многие современники приписывали ведущую роль в учреждении этих банков, напротив, банкирам[226]. Дореволюционные экономисты П. П. Мигулин и И. И. Левин также отмечали большую роль новых дельцов, выходцев из западных частей империи (преимущественно прибалтийско-немецкого и польско-еврейского происхождения), в финансовой жизни России середины XIX в., в частности в создании банковской системы[227].
   Среди учредителей акционерных земельных банков действительно были известнейшие в то время банкиры и банкирские дома Петербурга, Москвы, Одессы и Таганрога. Среди банкиров и владельцев банкирских домов преобладали лица немецкого, еврейского, греческого («Э. М. Мейер и К°», И. Е. Гинцбург, Л. М. Розенталь, братья Поляковы, «Ефрусси М. и К°», П. Ф. Родоканаки, «И. Скараманга и К°» и др.) и в меньшей степени русского и украинского происхождения (братья Елисеевы, А. К. Алчевский и др.). Эти же лица и банкирские дома сыграли активную роль и в создании первых акционерных коммерческих банков России[228].
   В списках учредителей акционерных земельных банков численно преобладают дворяне: из 99 физических и юридических лиц, числящихся в этих списках, дворян и сановников – 67, купцов и почетных граждан – 21, банкирских и торговых домов – 11. В числе учредителей – представители знатных фамилий, такие как князь Д. Д. Оболенский, Д. П. Максутов, В. А. Леркасский, А. П. Трубецкой, М. В. Кочубей, А. С. Кудашев, А. И. Барятинский, П. Л. Витгентштейн, графы Н. В. Левашов, А. С. Платер, Н. Н. Зубов, М. Платов, Н. Орлов-Денисов и др. (см. Приложение II-2). Однако численное преобладание и звонкие имена сами по себе не говорят о действительной роли. Включение в состав правлений учреждаемых банков представителей сановного и землевладельческого дворянства было для буржуазии необходимо в связи с политическим влиянием дворянства в стране. В очерках, посвященных пореформенному дворянству, известный публицист того времени С. Н. Терпигорев ярко показал, что банкиры, в том числе иностранные, при устройстве акционерных земельных банков не могли обойтись без представителей дворянства. Банкирам нужны были ходатайства дворян об открытии банков («вопли», как называет эти ходатайства Терпигорев), нужны были громкие дворянские имена для включения их носителей в число учредителей, нужны были их связи «в верхах». Дворяне поддерживали идею образования акционерных земельных банков, во-первых, из-за нужды в деньгах, из-за стремления заложить землю, а во-вторых, потому, что им «были обещаны места в банках: директорские, управляющих, оценщиков и т. п.». Банкиры находили для себя большим неудобством принятие дворян на службу в банки, но тем не менее делать было нечего: «без наших воплей и без постановки наших фамилий “во главе предприятия” проведение <…> самого предприятия, несомненно, и затянулось бы, и обошлось им гораздо, гораздо дороже». В другом месте Терпигорев говорит о «“банкирах” в кавычках», т. е. о тех лицах, имена которых «покупались варшавскими, берлинскими и лондонскими настоящими банкирами для того, чтобы они, эти имена, стояли в числе учредителей, с целью отвода правительству глаз от сути дела»[229].
   Однако отсюда не следует, что все дворяне при учреждении банков выступали лишь в качестве простых «агентов» банкиров. Ведь в числе дворян-учредителей мы видим таких известных и влиятельных деятелей, как князь Д. А. Оболенский – статс-секретарь, член Государственного совета и сенатор, до 1872 г. – товарищ министра государственных имуществ; князь А. И. Барятинский – генерал-лейтенант, генерал-адъютант, командир лейб-гвардии Преображенского полка; князь В. А. Черкасский – бывший член Главного комитета по крестьянскому делу, сотрудник Н. А. Милютина «по крестьянским и польским делам», одно время – московский городской голова; граф Н. В. Левашов – генерал-адъютант, товарищ шефа Корпуса жандармов и начальника III отделения Собственной его величества канцелярии; В. Н. Обухов – действительный тайный советник, сенатор, второй товарищ министра внутренних дел; И. В. Вернадский – известный экономист, профессор Харьковского и Московского университетов, управляющий Харьковской конторой Государственного банка и другие. Многие из них были крупными землевладельцами.
   По-видимому, роли разных представителей дворянства в организации акционерных земельных банков были различны: среди них были и те, кто сыграл пассивную роль «свадебного генерала» или фактически был подставным лицом, и те, кто играл роль самостоятельную и активную, роль подлинных предпринимателей и организаторов. Создание названных банков явилось своеобразным соглашением между представителями дворянства и предпринимательских кругов, соглашением, стороны которого нуждались друг в друге. Банкиры внесли в дело капиталы, деловой опыт, связи в финансовом мире. Но в русских условиях в деле создания поземельных банков они не могли обойтись без дворян, которые в глазах властей продолжали оставаться главными хозяевами земли и «первым сословием» и опорой трона.

4.6. Центральный банк русского поземельного кредита (Неудачная попытка вывести ипотечные облигации акционерных земельных банков на заграничные рынки)

   Экономическая конъюнктура во время учреждения акционерных земельных банков была благоприятной, поэтому первые выпуски их акций были выгодно реализованы. По некоторым утверждениям, вокруг учреждения этих банков возникла даже «невиданная до этого в России» спекулятивная горячка. Акции Московского земельного банка, за которые был внесен первоначальный взнос 62,5 руб., вскоре стоили 90 руб., акции Тульского земельного банка – соответственно 50 руб. и 93 руб. В целом успешно реализовывались и первые выпуски закладных листов акционерных земельных банков. Согласно уставам, банки выдавали ссуды этими листами и их реализацию могли брать на себя только по просьбе заемщиков. Однако зачастую, не спрашивая предварительно заемщиков, банки сами реализовывали закладные листы, а затем вручали заемщикам сумму денег, соответствующую определенному курсу. С самого начала своей деятельности акционерные земельные банки в провинции (где продажа закладных листов была затруднена) стали заключать соглашение с некоторыми столичными банками или банкирскими домами о продаже им закладных листов целыми сериями, на сумму в два и более миллионов рублей (по заранее определенному курсу). Первым встал на этот путь Харьковский земельный банк, обратившийся к петербургским банкирам. Киевский земельный банк продал первые свои закладные листы синдикату банкиров через Петербургский Учетный и ссудный банк. Тульский банк заключил соглашение о реализации закладных листов с Частным коммерческим банком, Полтавский – с банкирами Гинцбургом и Мейером. Реализацию листов Московского земельного банка взяли на себя Московский Купеческий и Московский Коммерческий и ссудный банки[230]. В 1871–1872 гг. закладные листы большинства ипотечных учреждений продавались по цене 86,5 руб. за 100 номинальных. Цена на листы Харьковского земельного банка летом 1872 г. дошла до 96 руб. за 100, Киевского – 92,5–93. Денежная публика охотно приобретала закладные листы акционерных земельных банков. «Изобилие капиталов» летом 1872 г., низкий учетный процент (ниже 6 %) делали выгодным помещение денег в закладные листы, поскольку они приносили 6 % дохода и стоили на бирже ниже номинала.
   Банкиры охотно соглашались посредничать при реализации закладных листов земельных банков. При реализации листов первой серии Харьковскою банка на сумму 2,5 млн руб. банкир-реализатор обязался сразу выплатить банку 88 руб. за 100. При реализации листов второй серии Харьковскому банку удалось поднять гарантийный курс до 90 руб. Реализация шла столь успешно, что при выпуске третьей серии Харьковский банк решил не прибегать к посредничеству банкиров, а действовать самостоятельно, предоставив заемщикам на выбор получать ссуду закладными листами банка или наличными деньгами по 90 руб. за 100. Остальные земельные банки реализовали закладные листы через банки или банкирские конторы на условиях, иногда даже более льготных, чем Харьковский банк. В связи с выгодностью помещения денег в закладные листы, по заявлениям представителей земельных банков, «банкиры даже навязывали учредителям этих банков свои услуги как лично, так и через посылаемых к ним агентов, предлагая заключать условия не только на реализацию одной серии листов, но и – нескольких будущих серий, с обеспеченным вперед курсом»; так, например, банкирский дом, реализовавший листы Киевского банка, не довольствуясь предложенной ему серией в 2 млн руб., предлагал сразу заключить условия на 10 млн руб. будущих листов с обеспеченным курсом 90 руб. и с предоставлением ему половины излишка свыше 91,5 руб.[231]
   Однако уже в августе 1872 г. начались трудности с размещением всех ценных бумаг, в том числе закладных листов. С осени банкиры стали отказываться от реализации листов новых банков[232]. В январе 1873 г. председатель правления Киевского земельного банка назвал затруднения с размещением листов «страшными» и сообщал, что на бирже совершенно невозможно поместить сколько-нибудь значительной их партии[233].
   Вопрос о курсе закладных листов был жизненно важен для заемщиков ипотечных банков. Получая ссуду по номиналу, скажем, в 10 тыс. руб., заемщик при курсе закладных листов на бирже 89 за 100 фактически получал 8900 руб., а при курсе 98 за 100 – 9800 руб. Поскольку проценты он должен был платить с номинальной суммы, а не с фактически вырученной за проданные закладные листы, ясно, что чем выше был курс листов, тем дешевле обходилась для заемщика ссуда. На доходах самих банков курс закладных листов прямо не отражался, ибо заемщик расплачивался за номинальную ссуду. Но косвенно колебания курсов, безусловно, затрагивали интересы банков. Чем выше был курс закладных листов и, следовательно, дешевле, выгоднее ссуда для заемщиков, тем выше был престиж, популярность банка, тем больше владельцев недвижимых имуществ, в первую очередь землевладельцев, изъявляло желание получить в данном банке ссуду. Вопрос о курсе закладных листов беспокоил и правительство как с точки зрения обеспечения интересов поместного дворянства, так и в связи с тем влиянием, которое этот курс оказывал на общее состояние кредита.
   В конце 1872 г. в Европе наблюдалась напряженность денежного рынка, начали проявляться первые признаки экономического кризиса, разразившегося в середине 1873 г. и отразившегося и на финансовой ситуации в России. Но главные причины нарастающих трудностей с размещением закладных листов были внутренние и заключались в одновременном возникновении ряда ипотечных банков, появлении на рынке большого количества новых ипотечных бумаг и в уже упомянутом отказе банкиров от реализации закладных листов.
   Еще в 1860-е годы в банковских кругах высказывалось мнение, что в России не найти достаточно денег для ипотечного кредита и надо обращаться к заграничным капиталам. В начале 1870-х годов уже упомянутый выше известный экономист И. И. Кауфман пришел к такому же заключению: «…мы не имеем дома средств на удовлетворение нашей потребности в кредите и должны искать средства за границей»[234]. Председатель правления Киевского земельного банка Н. К. Виноградский заявлял, что «это не временные, а постоянные затруднения, потому что все зависит от того, чтобы был исход за границей»[235]. Некоторые ссылались на пример «Общества взаимного поземельного кредита», реализовавшего свои закладные листы за границей.
   Первая попытка вывести закладные листы русских земельных банков на заграничный рынок была предпринята банкирским домом Гинцбурга, который вообще первым взялся за реализацию этих бумаг. В 1872 г. он попытался разместить закладные листы Харьковского банка на Берлинской бирже. Однако ему это не удалось, главным образом потому, что указанные бумаги были выпущены на кредитный (бумажный) рубль. Поэтому акционерные земельные банки обратились в Министерство финансов с ходатайством о предоставлении им права выпускать закладные листы и в золотой валюте[236]. Соответствующие изменения были внесены в уставы банков в конце 1872 г., и в 1873 г. заемщики должны были уплачивать банкам проценты и погашения в той валюте, в которой были выпущены по их ссудам закладные листы[237].
   Выпуск акционерными земельными банками закладных листов в металлической валюте не получил сколько-нибудь значительного развития. Такие листы выпустили в 1873 г. только Харьковский и Нижегородско-Самарский банки на сумму 2,9 млн руб. (Номинальная стоимость закладных листов всех банков в кредитной валюте на 1 января 1874 г. составляла 88,6 млн руб., т. е. сумму, в 30 раз большую.) В дальнейшие годы, в связи с погашением, сумма «металлических» листов, находившихся в обращении, все время уменьшалась[238]. По инициативе банкирского дома Гинцбурга была начата подготовка к созданию консорциума русских и иностранных банкиров для ввода русских закладных листов на иностранные биржи. Однако консорциум не состоялся из-за появления проекта создания так называемого Центрального банка русского поземельного кредита.
   В основу проекта была положена идея использования иностранного капитала для кредитования землевладения в России. Инициаторами его выработки явились уже упомя нутые барон А. Ф. Френкель и Л. М. Розенталь – крупный финансист и экономист 1850–1870-х годов. В число учредителей были приглашены известные в то время в России банкирские и торговые дома, а также банковские и биржевые дельцы: И. Е. Гинцбург, «С. К. Гвейер и К°», братья Елисеевы, «Клеменц и К°», Г. Г. Винекен, И. Е. Кондоянаки, К. Фалейзен, Н. М. Полежаев, «Е. Г. Бранд и К°» (Петербург), «Скараманга и К°» (Таганрог), «Ефрусси М. и К°», братья Рафаловичи, Т. П. Родоканаки (Одесса), а также два иностранных банка – «Дисконто-Гезельшафт» (Берлин) и «Эстеррайхише кредитанштальд фюр хандель унд гевербе» (Вена)[239]. Характерной особенностью являлось отсутствие среди учредителей представителей поместного дворянства и бюрократии. По-видимому, Френкель и Розенталь считали, что у них достаточно связей и влияния, чтобы провести проект и при данном составе участников. Перечисленные юридические и физические лица весьма активно участвовали в банковском учредительстве начала 1870-х годов, в том числе в создании земельных банков[240].
   Проектируемый банк должен был заниматься комиссионной покупкой и продажей ипотечных бумаг, выдавать авансы под обеспечение этих бумаг. Но главным в его деятельности должны были стать скупка за свой счет закладных листов русских земельных банков и облигаций городских кредитных обществ, депонирование этих бумаг в Государственном банке, выпуск под их обеспечение своих собственных закладных листов и реализация их на заграничных рынках. С этой целью собственные закладные листы Центрального банка, в отличие от приобретаемых им русских ипотечных бумаг, должны были выпускаться не в бумажной (кредитной), а в металлической валюте[241].
   Проект учреждения Центрального банка оживленно обсуждался в печати, экономических и коммерческих обще ствах. Учредители банка так обосновывали необходимость его создания. Размещение закладных листов в России «почти немыслимо», так как это может привести к резкому падению их курса и тем самым удорожить кредит для землевладельцев. Выходить на заграничные биржи с закладными листами, выпущенными на неустойчивые бумажные деньги, также невозможно. Не может принести успеха и выпуск ипотечных облигаций в металлической валюте, так как самостоятельно реализовать их на заграничных денежных рынках акционерные земельные банки не смогут. «Губернские деятели», стоящие во главе названных банков, не знакомы с заграничными условиями, и этих деятелей не знают заграничные банкиры, кроме того, разрозненное выступление банков на заграничных биржах вызовет конкуренцию между ними. Идею «синдиката нескольких русских и иностранных банкиров» учредители Центрального банка также отвергали, так как не связанный постоянными обязательствами перед земельными банками синдикат будет продавать их листы только в случае благоприятной конъюнктуры. Учредители уверяли, что только выход на заграничные денежные рынки через посредство Центрального банка привлечет к русскому поземельному кредиту иностранные капиталы и тем самым не только принесет пользу этому кредиту, но и улучшит русский вексельный курс[242].
   Среди решительных противников создания Центрального банка были некоторые из авторитетных в России экономистов и ряд деятелей ипотечного кредита[243]. «Общество для содействия русской промышленности и торговле» создало специальную комиссию для всестороннего рассмотрения проекта создания Центрального банка русского поземельного кредита. К обсуждению были приглашены экономисты В. П. Безобразов, А. П. Мясоедов, а также управляющий делами «Общества взаимного поземельного кредита» Н. Э. Герстфельд, председатель правления Киевского банка Н. К. Виноградский, председатель правления Полтавского банка И. Д. Стефанович, представи тели других ипотечных учреждений. Комиссия решительно высказалась против создания Центрального банка[244].
   Комиссия высказала опасение, что Центральный банк, заняв монопольное положение в скупке закладных листов русских земельных банков и стремясь скупать их подешевле, будет понижающе действовать на их курс. Прибыль банка будет складываться из разницы между теми платежами, которые он будет получать по скупленным им «кредитным» закладным листам в России, и теми, которые он должен будет производить по помещенным им за границей «металлическим» листам. Для землевладельцев-заемщиков деятельность Центрального банка обернется лишь отрицательной стороной, так как понижение им цены закладных листов внутри страны будет удорожать земельный кредит. Комиссия предсказывала, что, поскольку этот банк будет получать проценты по скупленным им в России закладным листам в кредитных рублях, а платить проценты по своим листам в металлических рублях, в случае значительного падения курса бумажных денег по отношению к металлической валюте ему придется уплачивать разницу из запасного и даже акционерного капиталов. Ухудшение дел Центрального банка, в свою очередь, отразится и на состоянии дел местных ипотечных банков, поскольку они от него будут зависеть[245].
   По мнению комиссии, проектируемое учреждение на самом деле представляло собой не ипотечный, а коммерческий банк, так как его активы обеспечивались не недвижимой собственностью, а ценными бумагами других кредитных учреждений. Комиссия пришла к выводу, что создание Центрального банка «крайне нежелательно» и вызовет «опасные для всего поземельного кредита последствия». Вместо этого комиссия предлагала такие меры, как создание синдикатов банкиров для реализации за границей закладных листов земельных банков, взаимное ручательство ипотечных банков при помещении за границей бумаг, создание совета банков для наблюдения за их действиями, разрешение русским ком мерческим банкам реализации бумаг за свой счет, активное участие правительства (через посредство Государственного банка) в привлечении иностранного капитала к ипотечному кредиту в России. Наконец, комиссия предложила созвать съезд представителей всех ипотечных учреждений России для рассмотрения вопросов, связанных с положением дел в области ипотечного кредита[246].
   Реакция акционерных земельных банков на проект создания Центрального банка была противоречивой. (Официально Министерство финансов не запрашивало мнение ипотечных учреждений по этому поводу.) Защитники проекта ссылались на заявление шести банков (Нижегородско-Самарского, Полтавского, Бессарабско-Таврического, Ярославско-Костромского, Тульского и Киевского) в его поддержку. Однако противники проекта утверждали, что указанное заявление банков, только что возникших и не набравших сил, вызвано давлением банкиров – учредителей Центрального банка. Руководители Харьковского, Полтавского и Киевского банков (Алчевский, Стефанович и Виноградский) высказались решительно против создания Центрального банка. Против выступили и представители многих взаимных ипотечных учреждений[247]. Противоречивость реакции акционерных земельных банков объясняется определенной зависимостью их от банкиров – реализаторов ценных бумаг, а также конкурентной борьбой разных финансовых группировок между собой и наличием в руководстве акционерных земельных банков представителей землевладельческих кругов, опасавшихся удорожания поземельного кредита.
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

   Хрулев С. С. Наш ипотечный кредит: (Опыт выяснения состояния землевладения в зависимости от его задолженности). СПб., 1898; Рихтер Д. И. Задолженность частного землевладения // Влияние урожаев и хлебных цен на некоторые стороны русского народного хозяйства. СПб., 1897. С. 370–402; Мицевский Е. С. Земельный кредит акционерных земельных банков. Киев, 1902; Герценштейн М. Я. Харьковский крах. СПб., 1903 и др.; Кауфман И. И. Доклад о поземельном кредите // Стенографический отчет заседания III отделения ВЭО 20 января 1873 г., СПб., 1873; Он же. О задолженности землевладения в связи со статистическими данными о притоке капиталов к поместному землевладению со времени освобождения крестьян // Временник ЦСК МВД. 1888. № 2; Зак А. Н. Крестьянский поземельный банк. 1883–1910. СПб., 1911; Мукосеев В. А. Развитие кредитных учреждений в России со 2-й половины XIX в. до настоящего времени // Русский торговый кредит: Справочник по банковскому делу. СПб., 1914; Курчинский М. А. Поземельная задолженность: (Статистические данные о поземельной задолженности в Австрии, Германии, Франции, Италии и России) // Вестник финансов, промышленности и торговли. 1916. № 51; Он же. Поземельная задолженность. Пг., 1917; Карышев М. А. Материалы по русскому народному хозяйству: Задолженность русского частного землевладения // Известия Московского сельскохозяйственного института. М., 1897; Соболев М. Н. Ипотечный кредит в России и проект земельного банка // Экономист России. 1911. № 47 и др.

23

24

25

26

27

28

29

   Ляшенко П. И. Экономические предпосылки 1917 года // Аграрная революция. М., 1928; Першин П. Н. Аграрная революция в России. М., 1966. Т. 1; Ковальченко И. Д., Селунская Н. Б., Литваков Б. М. Социально-экономический слой помещичьего хозяйства Европейской России в эпоху капитализма. М., 1982. С. 3–30; Бовыкин В. И. Россия накануне великих свершений. М., 1988. С. 27–48; Сенульская Н. Б. Критика буржуазных концепций аграрного строя России накануне Октября. М., 1980; Ковальченко И. Д., Милов Л. В. Всероссийский аграрный рынок XVIII – начала XX века: Опыт количественного анализа. 1974. Гл. 1.

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

   Райский Ю. Л. Из истории ипотечного кредита в России в конце XIX – начале XX века // Ученые записки Курского государственного педагогического института (КГПИ). Т. 60. Вопросы истории и краеведения. Курск, 1969. С. 80–97; Он же. Акционерные земельные банки и вопрос о кредитовании городов и земств в России 1907–1914 гг. // Ученые записки КГПИ. Т. 78. Вопросы истории и краеведения. Курск, 1970. С. 38–83; Он же. Вопрос о городских финансах и акционерные земельные банки в 1914–1917 гг. // Ученые записки КГПИ. Т. 93. Вопросы истории и краеведения. Курск, 1971. С. 4–73; Он же. Многоукладность и ипотечный кредит: (Акционерные земельные банки и городской ипотечный кредит в 1902–1911) // Вопросы истории капиталистической России: Проблема многоукладности. Свердловск, 1972. С. 178–187; Он же. Акционерные земельные банки и Крестьянский банк в 1905–1916 гг. // Научные труды КГПИ. Т. 25 (118). Некоторые вопросы истории нового времени и краеведения. Курск, 1973. С. 3–34; Он же. Направление поземельного кредита акционерных земельных банков в период столыпинской аграрной реформы // Научные труды КГПИ. Т. 11 (104). Вопросы истории и методики. Курск, 1973. С. 14–30; Он же. Акционерные земельные банки как одно из звеньев связи между финансовым капиталом и помещичьим землевладением в России // Научные труды КГПИ. Т. 43 (136). Некоторые вопросы истории… Курск, 1975. С. 17–47; Он же. О некоторых особенностях развития поземельного кредита в различных частях Европейской России в 80–90 гг. XIX в. // Проблемы аграрной истории Центрально-Черноземного района России в конце XIX – начале XX в. Курск, 1978. С. 103–125.

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

   «Грамота на права вольности и преимущества благородного российского дворянства» от 21 апреля 1785 г. подтверждала свободу дворян от обязательной службы (провозглашенную Манифестом «О даровании свободы и вольности всему российскому дворянству» от 18 февраля 1762 г.), от уплаты податей, телесных наказаний. Грамота утверждала их исключительное право владеть землей и крепостными, право заниматься торговлей и промышленным предпринимательством («устраивать заводы»). Дворянство получило также право на самоуправление.

96

97

98

99

100

101

102

   Вдовья казна (1772–1860 гг.) была создана с целью поддержания женщин, оставшихся без состояния, и помощи в случае потери кормильца. Вкладчики – мужчины (до 60 лет), желающие, в случае своей кончины, обеспечить жену пенсией, вносили определенную сумму (от 240 до 120 руб.). Ссудные казны (1772–1917 гг.) в Москве и Петербурге были организованы с целью кредитования лиц всех сословий под небольшие проценты в противовес существующему ростовщичеству («лихоимству»). Выдавали ссуды от 1 тыс. руб. до 10 тыс. руб. под залог золотых и серебряных вещей. Сохранная казна первоначально была организована для приема на безопасное хранение капиталов и документов. Существовала в Москве до 1888 г., в Петербурге – до 1895 г.

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

   Как известно, статистические данные о развитии банков даже за последнее дореформенное 40-летие крайне недостаточны. По сохранным казнам и приказам общественного призрения, где было сосредоточено свыше 90 % кредита помещикам под залог населенных имений, даже в наиболее подробных статистических публикациях Е. И. Ламанского (Статистический обзор операций Государственных кредитных установлений с 1817 г. до настоящего времени. СПб., 1854. С. 128–132) и И. И. Кауфмана (Статистика русских банков. СПб., 1872) лишь с начала 40-х годов приводятся данные о вкладах, капиталах и ссудах (по приказам без капиталов, ссуды с конца 40-х годов, притом не указано количество заложенных крепостных). Ни по сохранным казнам, ни по приказам из ссуд не выделены суммы, использованные казначейством. Данные по Петербургской и Московской сохранным казнам объединены. По обеим публикациям не всегда можно разобраться и в том, относятся ли цифры к началу или к концу года.
   Первая в литературе попытка представить сводные данные на пять дат, с 1823 по 1859 гг., по всем дворянским банкам (т. е. без Коммерческого) сделана С. Я. Боровым. На с. 198 его книги («Кредит и банки России…») оговорено, что все данные на 1823 и 1833 гг., данные о вкладах и ссудах казначейству («позаимствованиях») за 1843 г., о тех же ссудах за 1856 г. выведены «предположительно». И. Ф. Гиндин, сохраняя сводные данные С. Я. Борового об операциях дореформенных кредитных учреждений, вносит в них существенные коррективы (за 1823, 1843 и 1856 гг.). См. подробно: Гиндин И. Ф. Банки и экономическая политика России (XIX – начало XX вв.). М., 1997. С. 508–510.

130

131

132

133

134

135

136

137

138

   Всего в 60 млн руб. оцениваются «незаселенные земли» (20 млн дес. по 3 руб.). 5000 «фабрик, заводов и рыбных промыслов» расценены в среднем по 50 тыс. руб., т. е. в 250 млн руб. (10 %), а 734 тыс. торговых помещений («лавки, каменные и деревянные») по 300 руб., в сумме 22 млн руб. (менее 1 %). Остальное падает на дома в 678 «городах» России: стоимость 55,2 тыс. каменных домов по 10 тыс. руб. составляет суммарно 552 млн руб. (22 %) и 555,2 тыс. деревянных домов по 500 руб. – 277,6 млн руб. (11 %). Такие данные содержатся в одном из проектов учреждения частных банков 50-х годов XIX в. Авторы проекта предполагали извлекать средства путем выпуска банкнот на основе реального обеспечения их недвижимой собственностью (Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 583. Оп. 4. Д. 250. Л. 179).

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

177

178

   Все сведения о землевладении и купле-продаже земель в Европейской России являются результатом обработки автором массовых данных следующих статистических публикаций: Поземельная собственность Европейской России. 1877–1878 гг. // Статистический временник Российской империи. СПб., 1886. Сер. III. Вып. 10; Статистика землевладения. 1905 г.: Свод данных по 50 губерниям Европейской России. СПб., 1907; Материалы по статистике движения землевладения в России. Вып. XIII. СПб., 1907; Динамика движения землевладения в России. 1906–1914 гг. М., 1989.

179

180

   ** Эта рубрика включала: иностранных подданных, духовенство, солдат, казаков, башкир, а также лиц, не распределенных в первичном материале.
   *** Коллективная собственность в 1877 г. была представлена крестьянскими обществами и товариществами; в 1905 г., кроме крестьянских, сюда входили разносословные, торгово-промышленные, фабричные товарищества. На крестьянские общества и товарищества приходилось 11383,6 тыс. дес.
   **** Площадь казенных земель в Европейской России составляла около 150 млн дес. Об остальных категориях земель см.: Проскурякова Н. А. Землевладение // Отечественная история: Энциклопедия. Т. 2. М., 1996.
   ***** Эта рубрика включает удельные, церковные, монастырские, городские, казачьи земли.

181

182

183

184

185

186

   См.: ПСЗ II. Т. XXXIX. 1864. № 40828, 41248; Стенографический отчет общих собраний Первого съезда представителей российских земельных банков. СПб., 1874. С. 47. Непонятно, на каком основании В. В. Морачевский (Сельскохозяйственный кредит в России. С. 5–6) утверждает, что этот банк был создан по проекту Херсонского земства. В действительности банк был учрежден еще до открытия земств. Земство не принимало участия ни в организации, ни в деятельности банка. Название «земский банк» взято в связи с проектом Комиссии 1859–1861 гг. Уже во второй половине 60-х годов по отношению к ипотечным учреждениям стал употребляться термин «земельный» («поземельный»).

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →