Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Ученые открыли более 20 планет вне нашей солнечной системы.

Еще   [X]

 0 

Звёздный огонь (Осояну Наталия)

Наши старые знакомые всегда готовы дать отпор новым чудовищам на море и на суше, но есть опасности, которые способны любого застигнуть врасплох. Любовь и ненависть, предательство и дружба перетекают друг в друга столь же неожиданно, как меняется ветер, и если тебе есть, что терять, ты никогда не можешь считать себя полностью защищенным от превратностей судьбы. Фортуна переменчива - друг может стать врагом, враг бросится на помощь в самый страшный миг, а тайна, которая годами хранилась на дне глубокого сундука, станет известна всем и каждому.

Год издания: 0000

Цена: 54.99 руб.



С книгой «Звёздный огонь» также читают:

Предпросмотр книги «Звёздный огонь»

Звёздный огонь

   Наши старые знакомые всегда готовы дать отпор новым чудовищам на море и на суше, но есть опасности, которые способны любого застигнуть врасплох. Любовь и ненависть, предательство и дружба перетекают друг в друга столь же неожиданно, как меняется ветер, и если тебе есть, что терять, ты никогда не можешь считать себя полностью защищенным от превратностей судьбы. Фортуна переменчива – друг может стать врагом, враг бросится на помощь в самый страшный миг, а тайна, которая годами хранилась на дне глубокого сундука, станет известна всем и каждому.
   Есть в бескрайнем океане, где властвует Великий шторм, вещи куда страшнее, чем безымянные твари, но "Невеста ветра" всё равно летит по волнам туда, где её ожидает цель долгого и трудного путешествия.
   Приключения продолжаются!


Наталия Осояну Звёздный огонь

Шум моря

   Весна приходит в северные земли поздно. Тусклым туманным утром, когда бледная плакальщица-луна ещё не исчезла с небосвода, невидимкой крадется долгожданная гостья мимо серых стен, наглухо запертых окон и хмурых сонных людей, кутающихся в теплые одежды. Никто не слышит её осторожных шагов, так они легки и невесомы, но совсем скоро она осмелеет: промозглый ветер с моря сменится легким теплым дуновением; на пригорках, где уже сошел снег, проклюнутся зеленоватые, почти прозрачные листочки, и распустятся белые цветы.
   Однажды на рассвете запоет первая птица, вернувшаяся из дальних странствий…
   Быть может, именно смена времен года и есть величайшее чудо из всех возможных? Если так, думала Фаби, то вечный рай рано или поздно превратится в обитель вечной печали.

   …Дерево-дворец растет здесь не одну тысячу лет – вгрызается мощными корнями в самую сердцевину острова, цепляется за землю, словно страшась звездного ветра, который с легкостью смог бы выдернуть его и унести прочь. Когда-то этот ветер принес сюда скитальцев, заблудившихся в неведомых морях – гордые дети неба не знали, что временный приют вскоре станет для них единственным пристанищем, хотя и не превратится никогда в настоящий дом. Призрак прародины будет вечно витать над ними, питаясь потаенными слезами, горечью одиночества, тоской о несбыточном.
   Корни уходят вглубь. Если спуститься за ними следом, то можно попасть в пещеры, где спят безымянные существа, лишенные памяти. Здесь царят тьма и тишина; изредка мимо дремлющих созданий пробегают слепые подземные мыши, даже не подозревающие о странных соседях, которые не издают запаха. Эти существа холодны, поэтому обитающие в пещерах змеи, белые и красноглазые, тоже ничего не чувствуют.
   Они спят.
   Они ждут…

   Фаби очнулась; её колотила сильная дрожь, лоб и щеки покрывали крупные капли пота. Странный сон пришел к девушке средь бела дня, как бывало уже не раз, и теперь уповать на совпадение было глупо. «Что-то происходит, – подумала она. – Что-то происходит… со мной». Страх был подобен невнятному шепоту, раздающемуся где-то на самой границе сознания; отчасти походил он и на легкое прикосновение чьей-то руки в пустой и темной комнате.
   Она глубоко воздохнула, зажмурилась: надо успокоиться, пока Ризель ничего не заметила. У принцессы достаточно тревог, не хватало ей служанки, грезящей наяву… и о чем?! О тварях, обитающих глубоко под Яшмовым дворцом, у которого, оказывается, есть корни, словно у дерева.
   «Эльга, помоги! Я, кажется, схожу с ума…»
   Фаби открыла глаза и поняла, что принцессы рядом нет.
   С недавних пор Ризель завела обыкновение проводить много времени в Садах Иллюзий. Это было необычно, поскольку ранее Её Высочество предпочитала собственный сад, неухоженный и дикий – тот самый, где её едва не убил сумасшедший оборотень-пересмешник, решившийся отомстить Капитану-Императору за падение своего клана. «Я не люблю ложь, – говорила принцесса, когда кто-нибудь из придворных отваживался спросить о причине такого странного поведения. – А что есть иллюзия, как не обман?» Тем не менее, однажды Ризель целое утро просидела в беседке, расположенной на берегу большого озера, чью гладь усеивали бело-желтые водяные лилии, – и уже на следующий день эта беседка превратилась в её кабинет, занятый книгами и бумагами. Принцесса сидела на корточках перед низким столиком, читала отчеты своих подручных, писала письма и приказы, иногда переводила какие-нибудь древние рукописи. Для Фаби в беседке тоже нашлось место, чего нельзя было сказать о занятии: Ризель могла заговорить с ней, лишь завершив какую-нибудь работу, а до тех пор девушка была предоставлена самой себе. Она вышивала, читала, предавалась мечтам, а иногда дремала… впрочем, как раз последнее не приносило удовольствия из-за повторяющихся тревожных видений, о которых Фаби не решалась никому рассказать.
   Вот и теперь она ненадолго провалилась в сон, а принцесса тем временем исчезла.
   – Ваше Высочество! – позвала Фаби и почувствовала в собственном голосе страх. Неужели что-нибудь случилось? Нет, невозможно – это ведь Сады, здесь безопасно… С трудом уняв тревогу, она вышла из беседки и огляделась: кругом царило безмятежное лето, над кустами жасмина гудели пчелы, а где-то неподалеку играла гитара. Пальцы невидимого музыканта заставляли струны звучать то грозно и жестоко, то жалобно и щемяще; мелодия, исполненная светлой печали, была прекрасна до слёз. Фаби знала всех бардов, удостоившихся чести играть в Садах, но ни один из них не был способен на такое. Она, невольно позабыв о принцессе, свернула на тропинку, ведущую к озеру, и вскоре оказалась на берегу.
   На камне у самой воды сидела девушка. У незнакомки, одетой в простое белое платье, были темно-рыжие волосы, заплетенные во множество косичек, украшенных монетками, кольцами и разноцветными лентами… а ещё у неё были крылья. Ослепительно-белые, большие – на зависть любому из ручных лебедей, обитавших на другой стороне озера, – и настоящие. Они были сложены за спиной, но то и дело подрагивали, когда музыкантша недовольно хмурилась или, наоборот, улыбалась.
   «Я сплю, – подумала Фаби, ошеломленно отступая, будто опасаясь спугнуть восхитительное видение. – Она мне снится…»
   Когда-то здесь уже жил крылан, но было это давно и закончилось плохо. «У него оказался буйный нрав, – с неохотой признался распорядитель Садов, устав от расспросов Фаби. – Его пришлось продать». Ещё удалось выяснить, что тот человек-птица обладал угольно-черным оперением. Диковатое существо, представлявшееся ей в фантазиях, было скорее птицей, чем человеком, и уж точно не имело ничего общего с прелестной незнакомкой, игравшей на гитаре куда лучше самого умелого из дворцовых бардов.
   – …но я всё равно очень рада, – проговорил знакомый голос, едва пробившись сквозь очарование музыки. Фаби оглянулась и увидела Ризель: принцесса стояла спиной к озеру, держа за руку незнакомого магуса. На её появление оба не обратили внимания.
   – И это самое главное, Ваше Высочество, – сказал магус. Седые волосы и бесстрастное лицо с жесткими чертами выдавали весьма почтенный возраст: триста лет, не меньше. Только разменяв четвертый век дети Неба начинали по-своему стареть, оставаясь при этом здоровыми и полными сил. На правой щеке незнакомца виднелся уродливый шрам – след давнего ожога, – и это примета была столь необычна среди высокородных аристократов, в чьем распоряжении всегда имелись целители, что Фаби сразу поняла, кого ей удалось встретить.
   Это был Рейнен Корвисс, старейшина клана Воронов – Бдительных. Некогда он оставил своё семейство, отправившись в добровольную ссылку и тем самым приняв на себя одного наказание за то, что Бдительные не сумели излечить Капитана-Императора. С тех самых пор о нем ничего не было известно.
   Теперь мудрейший Ворон здесь…
   – Как поживает владычица наших сердец, королева Алиенора? – спросил Рейнен.
   – День нашего с вами расставания, мэтр, был и последним днем, когда я видела королеву, – ответила Ризель тусклым голосом. Её лицо было бледным, глаза подозрительно блестели. «День расставания, – мысленно повторила Фаби. – Последний день…» Ещё одна тайна, случайно раскрытая в присутствии незаметного Воробышка: императрица заперлась в Садах после трагической гибели Амари, младшего принца, а ведь это случилось без малого три года назад… значит, Рейнен Корвисс не впервые появился во дворце.
   – И всё-таки скажите, что на этот раз заставило известного отшельника прервать свой уединенный труд и вернуться? – спросила принцесса. Ворон улыбнулся и развел руками; его голос обладал столь богатыми интонациями, что Фаби невольно перестала замечать, насколько невыразительным кажется его лицо.
   – Стремление к порядку иной раз заставляет делать глупости! Я случайно услышал о некоторых… э-э… скажем так, не очень добродетельных поступках Кармора, который в день нашего с ним расставания клялся памятью предков, что будет соблюдать мои предписания до конца своих дней – я тогда решил, что он, хоть и клялся письменно в силу своей немоты, делал это искренне. Однако на самом деле дорогой племянник решил, что недовольство предков – не столь тяжкое бремя. Моё появление застигло его врасплох… Впрочем, моя госпожа, это внутрисемейное дело.
   – Да, верно… – проговорила Ризель. – Происходящее в цитадели Ворона меня не касается. Но отчего вы вернулись сюда?
   Рейнен помрачнел – или это Фаби только показалось? – и сказал после короткой паузы:
   – Когда я уже собирался вновь покинуть Воронье гнездо, пришло письмо от вашего отца. Интересное совпадение, не находите? Опоздай гонец хоть на день, Кармор уже ничем не смог бы помочь Его Величеству, поскольку то, о чем говорилось в письме, ему попросту неизвестно… – Магус вновь ненадолго замолчал, его устремленный в сторону взгляд сделался тяжелым. – Но всё сложилось так, как сложилось. Я прибыл в Аламеду, привез Лейлу и ту вещь, в которой нуждается Капитан-Император.
   – Но что же это за вещь такая? – с легким удивлением спросила Ризель. – Почему я о ней слышу впервые?
   Алхимик тяжело вздохнул.
   – Я получил четкий и недвусмысленный приказ молчать, Ваше Высочество. Вы лучше всех знаете, что нарушить его невозможно, равно как и обойти.
   – А если я тоже прикажу?
   – Вот когда вы станете Императрицей… – Ворон не успел договорить, потому что у крылатой музыкантши внезапно лопнула струна на гитаре. Это был знак, предупреждение – уж слишком опасным становился разговор принцессы и мудрейшего из Бдительных.
   – Три тысячи кракенов! – пробормотала Лейла себе под нос, мрачно разглядывая строптивый инструмент. – Мне здесь не нравится и я хочу домой, но как будто это кого-то интересует…
   Фаби могла бы сказать то же самое.

   …Земля, камень, железо.
   Она лежит, придавленная ужасной тяжестью, и не может пошевелиться. Темно. Холодно. Тихо. О-о, Заступница, где же ты? Если это и есть посмертие, то оно стократ хуже самых страшных сказок о царстве Великого шторма. Пусть будут кракены и мерры, пусть ураганы сталкиваются на просторах бескрайнего океана, тратя в бесцельной битве силы, которых хватило бы на сотворение нового мира, пусть будет что угодно – но только не лишенное времени место, населенное спящими тварями, ожидающими своего часа. Они рядом, они близко: хоть вокруг темно, она всё-таки чувствует подле себя бесчисленные шипы, клешни, иглы, лезвия. Яшмовый дворец не знает, что под ним таится воплощенная смерть и ждет.
   Ждет.
   Она лежит, ощущая своё металлическое тело, подобное тысячам других, спрятанных в этих мрачных пещерах, и больше всего боится, что сон и явь когда-нибудь поменяются местами.

   …– Ваше Высочество, пора идти.
   – Да-да, я сейчас… – откликнулась Ризель.
   Принцесса стояла у открытого окна, ветерок колыхал её белые волосы. Фаби послушно отступила и вдруг подумала, что ощущение тяжести, столь хорошо знакомое ей по кошмарным видениям, Ризель отнюдь не чуждо: на эти хрупкие плечи давила всем своим весом огромная Империя.
   «Отчего она выбрала меня? Я ведь ничем ей не помогаю, не могу поддержать ни словом, ни делом. Любая служанка справилась бы не хуже! Мне так тяжело быть с ней рядом и молчать…»
   Что же привлекло внимание Её Высочества за окном? Круглые крыши, пушистые ветви сосен, серое небо с заплутавшей черточкой-птицей…
   – Хочешь, я отпущу тебя домой?
   Сердце забилось воробьем в ладонях. Домой? Насовсем?! Как же…
   – Я могу. – Ризель улыбалась – еле заметно, но это и была её настоящая улыбка, а не маска для почетных гостей. – Только скажи. Тебе ведь тяжело, я чувствую.
   Домой…
   Нынче вечером во дворце собрались посланцы кланов, когда-то подписавших союзный договор с Капитаном-Императором. Ворон, Чайка, Скопа, Ястреб, Орел… и Воробей. Фаби не знала, о чем они намеревались совещаться, её волновало лишь одно: кого из родных доведется встретить в самом скором времени? Наверное, это будет Альд, старший брат. Отец вряд ли оставит остров ради того, чтобы в очередной раз превратиться в мишень для придворных насмешников. Кто бы это ни был, Фаби ждала встречи всем сердцем, и как бы ей хотелось уехать с ними домой, позабыв о Яшмовой твердыне, как о кошмарном сне!
   – Ваше Высочество, пора… – сказала она. – Время!
   Где-то под высокими сводами эхо подхватило последнее слово и принялось с ним играть: «Время… время… бремя…»
   – Ты права, – проговорила Белая Цапля. – Идем.
   Длинный подол белого платья зашуршал по мраморной лестнице. Фаби поспешила за госпожой, но всё-таки успела напоследок оглянуться – за их спинами остался узкий лоскут мерцающего света, – и внезапно подумала о том, что во дворце нет ни одного окна, из которого был бы виден океан. Только залив, да и то не весь.
   Подруга принцессы лишь сейчас поняла, как сильно ей не хватает открытой воды.

   В просторном зале, где гости собрались в ожидании Её Высочества, было холодно: хотя в огромном камине горело, кажется, целое дерево, воздух прогревался лишь на расстоянии трех-четырех шагов от ревущего пламени. «Это всё из-за того, что Яшмовая твердыня построена очень давно, – объяснила Ризель однажды. – Раньше она отапливалась таким же хрустальным сердцем как и то, которое хранит Сады Иллюзий от зимней стужи. Оно сломалось, а обычные камины мало помогают. Зодчие говорят, здесь слишком много металла. Ничего не поделаешь – вряд ли кого-то допустят в архив, к точным планам дворца. Я и сама их видела лишь раз…» Чуть помедлив, она прибавила: «Когда я была маленькой, слуги часто повторяли, что тепло крадут мехи и уносят в глубины – туда, где уже много сотен лет не ступала нога магуса».
   Вспомнив об этом разговоре сейчас, Фаби испуганно вздрогнула – сон, проклятый повторяющийся кошмар! Ей вдруг показалось, что пол под ногами дрогнул, как будто там, внизу, беспокойно заворочалось какое-то чудовище.
   Семеро магусов склонились перед хрупкой девушкой в белом платье.
   – Ваше Высочество… мы так рады… такая честь… Ваше Высочество… принцесса…
   Фаби, тенью следовавшая за за своей госпожой, не смела поднять головы и лишь искоса наблюдала: как и следовало ожидать, здесь был высокомерный Вейлан-Ястреб, первый советник; поблизости от него стоял лорд Рейго Лар, получивший титул старейшины Чаек совсем недавно и ещё не освоившийся с новым положением. Торрэ из клана Скопы, к величайшему облегчению Фаби, сегодня прятал изуродованное лицо под капюшоном и вообще держался в отдалении. У камина беседовали Вороны – Кармор и Рейнен, – и их беседа шла весьма своеобразно, поскольку Кармор был нем и объяснялся при помощи знаков. Молодой Ворон онемел около трех лет назад из-за какого-то неудачного опыта, суть которого так и осталась тайной для придворных. Впрочем, Фаби куда больше интересовала странная неприязнь между ним и принцессой: встретившись случайно где-нибудь во дворце, они кивали друг другу, не глядя в глаза, и торопились разойтись в разные стороны. Почти то же самое случилось и сейчас – просто убегать было некуда, – а вот Рейнена Ризель поприветствовала, словно старого знакомого. Алхимик ответил ей спокойной улыбкой и даже удостоил Фаби мимолетным взглядом, в котором девушке померещилось любопытство.
   Уже в следующий миг она забыла обо всем.
   В стороне от прочих лордов одиноко стоял мужчина, чья внешность не представляла собой ничего выдающегося – среднего роста, рыжеватые неаккуратно подстриженные волосы торчат во все стороны острыми прядями, бледное лицо напрочь лишено того необычного, подчас высокомерного выражения, которое позволяет с первого взгляда определить, что перед тобой магус, а не человек. Его хмурый взгляд блуждал по залу с плохо скрываемой тоской.
   Лорд Дэйн Торимо, глава клана Воробьев, не умел лгать. Придворных лицемеров он ненавидел, но в силу своего крайне шаткого положения вынужден был молча терпеть издевки и ждать приказов Капитана-Императора. Такова участь слабейшего…
   Фаби замедлила шаг.
   – Добрый вечер, лорд Торимо, – произнесла Ризель с улыбкой. Воробей склонился в глубоком поклоне. – Мне сказали, вы прибыли только сегодня к обеду. Не устали с дороги?
   – Я выполняю долг, – ответил отец Фаби, тщательно взвешивая каждое слово. – Меня позвали, я появился.
   – Это очень… благоразумно, – усмехнулась принцесса. – Когда всё закончится, приходите в мою гостиную. Там у вас и Фаби будет возможность пообщаться без посторонних глаз.
   От неожиданности Торимо вздрогнул, но тут же взял себя в руки и снова поклонился принцессе – этот жест теперь выглядел куда искренней, да только Ризель едва ли его заметила: она как раз встретилась взглядом с высоким темноволосым магусом, которого Фаби, как и Рейнена, никогда раньше не встречала при дворе. Незнакомец, представлявший клан Орла, был так красив, что подруга принцессы зарделась от смущения – до сих пор ни один мужчина не вызывал у неё такого пугающе приятного чувства. Он будто светился изнутри, и Фаби захотелось подойти ближе, чтобы оказаться в лучах этого света, но стоило красавцу взглянуть на неё, наваждение тотчас пропало. Его безупречное лицо было холодным и жестоким, а в глубине черных глаз таилась опасность.
   – Эйдел Аквила… – протянула Её Высочество слегка насмешливо. – Сколько лет, сколько зим! Провинция пошла тебе на пользу, да? Как называется городок, которым ты нынче управляешь – Тейравен, кажется? Ну, так или иначе, ты выглядишь здоровым и полным сил.
   – Свежий воздух… – таким же ироничным тоном ответил мужчина. – Морской простор…
   – Надо же!
   – …и необычайное уныние, моя госпожа. Сам не знаю, как вытерпел столько лет в этом ужасном месте. – Эйдел искоса взглянул на подругу принцессы, и девушка с ужасом осознала: орел прекрасно понимает, какое впечатление оказывает на молоденьких дурочек вроде неё. Фаби вдруг стало очень стыдно за свою мимолетную слабость.
   – Уныние? – переспросила Ризель с неподдельным удивлением. – Поблизости от Окраины?! Позволь не поверить, Эйдел! Или ты хочешь сказать, что все истории о приключениях, которыми так любят развлекать придворных дам бравые моряки, лживы? Ты что, ни разу не сражался с пиратами?!
   К концу тирады голос Её Высочества звучал возмущенно. Магусу, как показалось Фаби, стоило немалых усилий сохранить непринужденное выражение лица.
   – Эти мелкие стычки быстро стали рутинным делом, моя принцесса, – сказал он небрежно. – Я, право, не думаю, что вам они покажутся интересными.
   Ризель ничего не сказала; она смотрела на молодого лорда со странным выражением, которое Фаби никак не могла истолковать – это длилось несколько мучительно долгих мгновений, пока Эйдел не потупился.
   «Я вспомнила!»
   Фаби резко отвернулась, рискуя привлечь к себе внимание или показаться невежливой. Много лет назад, задолго до её прибытия ко двору, разразился страшный скандал, в котором оказались замешаны несколько молодых магусов из разных кланов. Подробностей Фаби не знала – лишь крупицы, которые удалось собрать из подслушанных разговоров, – но ей было известно, что в конце концов всех этих юношей выслали из столицы на самые отдаленные рубежи Империи, а одного из них назначили наместником Императора в какой-то провинции. «Беднягу послали туда, где с ним запросто может приключиться несчастный случай, а целителя рядом не окажется», – туманно заметила одна из придворных дам, не обратив внимания на проходившую мимо Фаби.
   Речь шла именно о том, кто сейчас стоял в двух шагах от неё – об Эйделе Аквила.
   А сам скандал был как-то связан с принцессой…
   – Господа!
   Ризель повернулась к собравшимся – широкие рукава белого платья на миг взмыли в воздух, точно крылья.
   – Рада приветствовать всех, – провозгласила Белая цапля. Она смотрела на магусов, чуть склонив голову набок, и Фаби по ей одной известным приметам поняла: речь будет очень короткой, ибо настроение Её Высочества испортилось окончательно. Было ли тому виной появление Эйдела? – Как тех, кто бывает во дворце чаще, чем у себя дома, так и тех, кто почтил нас своим присутствием впервые за много лет!
   – Я так и думал, что своим визитом доставлю необыкновенную радость, – вполголоса проговорил Рейнен, и в тишине его услышали все. Алхимик по-отечески улыбнулся принцессе: никто из придворных не мог перебить Её Высочество безнаказанно, но Бдительный, в силу своего особого положения, имел право и на большее.
   – Сегодня необычный день, – продолжила Ризель. – Сегодня наконец-то пришла весна… но дело не в этом. – Неожиданно принцесса побледнела, её голос слегка изменился. – Вас всех ожидает сюрприз, и мне не хочется больше его откладывать!
   Она трижды хлопнула в ладоши; невидимые слуги распахнули настежь дверь в соседнюю комнату – там было темно, но Фаби, как и остальные, хорошо знала, что это за комната и почему она вот уже лет десять стоит закрытая.
   Это был кабинет Капитана-Императора.
   – Добрый вечер, господа.
   На поверхности серебряной маски заиграли отблески огней.
   Фаби рухнула на пол вместе со всеми магусами, а поднявшись с колен по милостивому дозволению Аматейна не посмела на него взглянуть, лишь краем глаза заметила какие-то мелочи – тяжелую трость, затянутые в перчатки кисти рук с длинными, как у Ризель, пальцами, круглый амулет на длинной цепочке. Когда Капитан-Император сам на неё посмотрел, девушка чуть не потеряла сознание и едва расслышала, как Ризель прощается с лордами: «Не буду мешать, господа! Обсуждайте дела, а я займусь тем, что давно уже хотела сделать – отдохну».
   Кажется, Аматейн даже рассмеялся в ответ на эту незатейливую шутку…

   …Дерево-дворец утопает в огнях.
   Его корни пьют воду из трех подземных источников.
   Спящие ждут – и они чувствуют, что час близок.

1. То, чего желаешь

   Они сидели на старой скамье, неподалеку от того места, где Хаген упустил свой единственный шанс исполнить задуманное. Пересмешник постелил на замшелые доски свою куртку и теперь дрожал от холода; принцесса делала вид, что ничего не замечает. Самообладанию девушки можно было лишь позавидовать: Ризель вела себя так, словно на её жизнь покушались каждый день и спастись всякий раз удавалось без посторонней помощи. И, самое удивительное, принцесса не спросила, зачем он пытался её убить… быть может, это её попросту не интересовало?
   – Что скажешь?
   Хаген криво улыбнулся, сообразив: детали поручения ему сообщат потом, лишь после того, как прозвучит короткое слово «да». Кто-то другой наверняка отверг бы подобную сделку с негодованием, но несостоявшийся убийца чувствовал: перечить той, кого наметил себе в жертвы, он не сумеет.
   Почему? Он хотел бы знать…
   – Слушаю и повинуюсь, Ваше Высочество.
   Красивое лицо Ризель осталось бесстрастным, словно маска; принцесса как будто знала наперед, что он не станет сопротивляться. Пересмешник неожиданно вспомнил, какие противоречивые чувства испытал много лет назад, впервые услышав о цвете волос наследницы престола: оказывается, не он один получил от судьбы такой «подарочек»… но уж её-то точно никто из-за этого не бил, не называл тем словом, хуже которого просто ничего не может быть. «Я прав, Ваше Высочество? Жаль, мне никогда не хватит смелости об этом спросить вслух…» А ведь именно белые волосы и брови делали её прекрасной: на этаком фоне даже бледная кожа казалась темной, голубые глаза – огромными и светящимися. Красота Ризель была странной – она словно не принадлежала ни к земным детям, ни к небесным.
   Принцесса смотрела на Хагена, почти не мигая, и он чувствовал себя стрелой, замершей в полете: тщательно продуманный план рухнул, ферзь превратился в пешку… что с того? Ему хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно.
   – Ты отыщешь для меня одного человека и передашь ему несколько слов, – сказала Ризель ровным голосом. Наверное, она так приказывала слугам – спокойно, равнодушно, без мысли, что кто-то может ослушаться или хотя бы подумать о непослушании.
   – И всё? – Хаген не сумел скрыть удивления и даже ощутил себя уязвленным. – Слишком просто, Ваше Высочество. Я уж было решил, вы собираетесь отправить меня с посольской миссией к морской матери.
   – Не радуйся раньше времени. – На тонких губах впервые мелькнуло подобие улыбки. – Этого человека будет очень нелегко разыскать. Возможно, он не захочет тебя слушать или, выслушав, не поверит ни единому слову. Приуныл, да? Не исключено, он тебя попросту убьет.
   – Хм. Вы меня заинтриговали, принцесса. Что ж, я отыщу этого человека, будь он хоть сам неуловимый капитан Крейн!
   Великий Шторм подсказал ему это имя, не иначе…
* * *
   Кто бы из людей или магусов ни сказал, что, увидев один город Окраины, считай, видел их все – он ошибся. Да, Кеттека, Ямаока, Марейн и даже Лейстес походили друг на друга пестротой лиц, одежд, товаров и разноголосым хаосом рыночных площадей, где южанин и северянин понимали друг друга с полуслова; но всё-таки была в этом странном ожерелье островов, разделявшем владения магусов и принадлежавшие меррам южные моря, редкостная по своей красоте жемчужина – Каама, город-на-воде.
   Капитаны, хоть раз побывавшие в здешних местах, уже не могли забыть их необыкновенную красоту. Хрустальная толща воды оставалась удивительно прозрачной даже при сильном ветре, а потому корабли шли ровно, спокойно, не опасаясь зацепить дно или риф – да их и не было здесь совсем! Каменные «ворота», охранявшие вход в бухту, словно вытесал когда-то в глубокой древности великан – кто знает, может быть, основатели постарались? – и она превратилась в настоящую крепость. Одна беда – земли для города маловато, сплошные отвесные скалы да бесплодный берег…
   Полторы сотни лет прошло с тех пор, как оставшийся безымянным рыбак построил первый дом на воде. Ему пришлось немало потрудиться, чтобы раздобыть подходящее дерево, зато в камне недостатка не было – и новые дома возводились уже на прочном фундаменте из массивных гранитных глыб. Каама росла медленно, но в этом и крылся один из её секретов: когда Великий шторм спохватился, городок встретил его во всеоружии и первую битву выстоял без потерь. Потом потянулся народ, и за каких-то десять лет Каама превратилась в самый большой порт Окраины… хотя важнее было другое. Посреди рукотворных островов и каналов, ходить по которым могли только узкие и длинные лодочки, посреди прозрачных вод и головокружительно высоких скал родилось нечто неназываемое, заставлявшее говорить об этом городе с благоговейным придыханием: о-о, Каама!
   Шли годы. Войны начинались и затихали; Великий шторм то и дело пробовал на прочность город-на-воде; старые дома ветшали и рушились, на их месте строились новые. Чем дальше уходил фрегат от Хрустальной бухты, тем причудливей становились слухи о Кааме – дескать, её кварталы-островки по ночам дрейфуют, цепляясь друг за друга мостами, словно абордажными крючьями. Утром глянешь в окно – а там не та улица, что была накануне вечером. Ещё говорили так: несть числа островам в Океане, несть числа мостам в Кааме – и это был единственный слух, который местные жители распространяли сами о себе с превеликим удовольствием.
   Мосты, конечно, можно было легко подсчитать… но зачем?
   Шли годы, и Каама постарела: волны размыли некогда крепкий фундамент, сырость на мягких лапах прокралась в дома и поселилась там надолго; просели деревянные причалы и любой, даже слабый шторм справился бы с ними играючи. Так бывает – города, как и люди, не могут защититься от беспощадного времени. Но однажды в гавань вошел фрегат, чьи паруса в предрассветном сумраке еле заметно светились, и на пристань сошел высокий светловолосый человек. Огляделся, улыбнулся лукаво и коротко бросил: «Мне здесь нравится». «Лайра обосновался в Кааме? – усмехнулся Капитан-Император, когда ему об этом доложили. – Что ж, трухлявому королевству – трухлявую столицу!»
   А неназываемый дух, уже почти забытый всеми, неотступно следовал за светловолосым человеком, следил за каждым его движением, ловил каждое слово с трепетом: неужели? Разве бывает так, что старые времена возвращаются, вслед за старостью приходит молодость, осмелевший было шторм получает по зубам и трусливо отступает за горизонт?!
   Бывает…

   Луна вынырнула из-за туч как раз в тот момент, когда Хаген очутился прямо перед входом в таверну «Весёлая медуза», и осветила вывеску – облупленную, с трещиной. Вывеске под стать оказался и сам покосившийся двухэтажный домик: пальцем ткни – обрушится прямо в канал. Отчего-то пересмешник подумал, что в таких местах обычно собираются те, кто не задерживается на одном и том же фрегате надолго.
   Сам он вовсе не собирался приходить именно сюда. Ещё засветло, когда «Невеста ветра» пришвартовалась и боцман разрешил матросам, сменившимся с вахты, сойти на берег, пересмешник тотчас же этим разрешением воспользовался – почти что бежал с корабля. Ему казалось, что на берегу можно будет хоть немного отдохнуть от голоса фрегата, беспрестанно звучавшего в сознании с тех самых пор, как два месяца назад они с капитаном Кристобалем Крейном пожали друг другу руки. Нет-нет, Крейн сдержал слово и главная тайна Хагена так и осталась тайной, но капитан не предупредил нового матроса о том, что «Невеста» будет хозяйничать в его голове с бесцеремонностью портовой шлюхи. Это оказалось, пожалуй, хуже всего: путаясь в обрывках чужих мыслей и снов, Хаген то и дело терял себя, растворялся в нечеловеческом разуме фрегата, словно засыпая с открытыми глазами – и частенько к реальности его возвращала лишь оплеуха громилы-боцмана.
   Вот поэтому пересмешник и поторопился сойти на берег, но его ждало разочарование. «Невеста» никуда не делась, она по-прежнему была рядом, и даже более того: теперь Хаген чувствовал, в какой стороне находится фрегат, словно в его голове вдруг заработал компас. «Должно быть, именно так птицы и морские твари ощущают стороны света», – решил пересмешник и тяжело вздохнул. Играть роль матроса оказалось куда проще, чем быть им на самом деле. Хаген всей душой желал бы возвращения того беззаботного времени, когда фрегат не сидел днем и ночью в его сознании, если бы не одна деталь: он лишь сейчас понял, до чего глупым выглядело это представление в глазах капитана Крейна, всевидящего и вездесущего.
   Делать было нечего, и пересмешник побрел куда глаза глядят, а в двух кварталах от «Веселой медузы», решив свернуть направо, отчего-то пошел налево – как будто кто-то исподволь его подтолкнул.
   Теперь же неведомый «кто-то» хотел, чтобы он вошел в таверну.
   «Что я здесь делаю? Ну и названьице у этого заведения…»
   Из-за неплотно прикрытой двери доносились неразборчивые голоса, смех, нестройный перебор гитарных струн – судя по звуку, инструмент был в неважном состоянии. Женский голос громко и отчетливо сказал: «Отстань!» – и сразу же раздался грохот, как будто кто-то, резко поднявшись, опрокинул скамью. Всё это были совершенно обычные звуки портовой таверны, но Хаген вдруг ощутил, как напряжение последних дней отпускает, а присутствие фрегата слабеет.
   Многоголосое бормотание «Невесты ветра» затихало и раньше – по ночам и во время стычек с морскими тварями. Совсем недавно, когда зеленопарусный корабль входил в бухту Каамы, голоса и вовсе умолкли. Правда, Хаген понял это не сразу: он, как и остальные матросы, во все глаза смотрел на удивительный город, который Лайра Отчаянный поднял из руин и сделал столицей своего королевства. Зрелище и впрямь оказалось впечатляющим: Каама, дрожащий мираж на грани воды и воздуха, покорила их сердца быстро и безжалостно. Теперь оставалось лишь дождаться рассвета, чтобы полюбоваться на неё во всей красе.
   А пока пересмешник решил, что не мешало бы поужинать.
   В довольно большом зале «Весёлой медузы» было шумно, дымно и грязно; его чувствительный, как и у всех магусов, нос тотчас же различил в пестром букете запахов весьма подозрительные ноты – удивительно, как посетители этого местечка ещё не вымерли? – и если мгновением раньше мысль перекусить задешево ещё казалась стоящей, теперь она была отброшена без сожалений. Уж лучше затянуть пояс потуже, чем отведать тухлятины.
   Хаген огляделся и безотчетно поправил зеленый платок, под которым прятал отросшие бело-рыжие волосы. Как он и предполагал, компания в общем зале «Веселой медузы» собралась что надо! Пересмешник провел на борту фрегата достаточно времени, чтобы понять, с кем имеет дело: здесь были воры, трусы, лентяи и, наконец, просто неудачники – вроде пьяницы Грейди, проспавшего отплытие «Невесты ветра» из Ямаоки… его, Хагена, помощь в этом деле значения не имела. Ах, да – ещё следовало помнить о тех, кто возомнил себя хитрее капитана и попытался приручить корабль. Впрочем, пересмешник был уверен, что подобных умников отправляют не на берег, а прямиком к морской матери. Но что бы ни привело этих моряков нынче вечером в таверну, очевидным было лишь одно: здесь они пробудут ещё долго. Такую горькую долю только и осталось, что заливать чем-нибудь покрепче, а потому вокруг не было ни одной трезвой физиономии. Отчего-то представилась Эсме-целительница посреди подобной разношерстной компании – и магус вздрогнул. Матросы «Невесты ветра» по сравнению с посетителями этого местечка выглядели сущими белошвейками.
   – Тебе чего? – тусклым голосом спросила девица с увядшей розой в корсаже. – Ты не похож на здешних завсегдатаев, красавчик.
   – Да я, собственно… – начал Хаген и растерянно умолк. Ощущение, что он пришел именно туда, куда надо, не исчезало – мало того, усилилось. Но он понятия не имел, что делать дальше. – А что там такое? – спросил пересмешник торопливо, заметив группу моряков, собравшуюся в углу зала.
   – Какого-то балбеса сейчас облапошат! – пренебрежительно отозвалась его собеседница. Дверь отворилась вновь, и девушка шагнула к вошедшему, посчитав его более подходящим клиентом, а Хаген принялся осторожно пробираться мимо беспорядочно расставленных столов и лавок. Осторожность, впрочем, была излишней – никто не обращал на него внимания.
   – …а я говорю – не сможешь! – раздался знакомый голос ещё до того, как пересмешник успел протолкаться ближе к столу. – С твоими-то п-паль… пальцами… Тут сноровка нужна, во как!
   Умберто сидел, подперев левой рукой подбородок; в пальцах правой руки он вертел кусок веревки длиной в полтора локтя – точнее, пальцы беспрестанно вертели её, складывая в замысловатые петли, как будто рука действовала сама по себе. Помощник капитана Крейна был пьян: его невнятный голос, блуждающий взгляд и странный румянец на щеках яснее ясного подсказали Хагену, что без посторонней помощи Умберто не только не доберется до корабля, но и из-за стола не встанет.
   – Чем тебе не нравятся мои пальцы? – зловеще ухмыляясь, спросил широкоплечий моряк, чей нос в свое время близко познакомился с дубиной, а руки, покрытые старыми шрамами, словно побывали в тисках палача. – Ты что сейчас сказал, э?
   – Что мы идем домой! – встрял Хаген, положив руку на плечо Умберто. Помощник капитана одарил его взглядом, в котором пугающе долго не проскальзывала искра узнавания. Голова Умберто чуть заметно покачивалась, как у готовой к броску змеи. «А, ты… сволочь двуличная…» – пробормотал он разочарованно и вновь повернулся к верзиле со сломанным носом.
   Хаген понял: приближаются большие неприятности.
   – Ты кто такой? – поинтересовался верзила, недоуменно хмуря брови. Подобное выражение лица пересмешнику уже доводилось видеть раньше: так придворный щеголь разглядывает блоху, невесть как очутившуюся на белом манжете рубашки. – Откудова будешь? Мамка не учила, что нельзя перебивать, когда взрослые дяди разговаривают?
   Сборище разразилось хохотом, а пересмешник стиснул зубы. Здравый смысл безжалостно подсказывал: если начнется драка, он не выстоит против такого громилы ни в кулачном бою, ни на ножах, а ведь тот ещё и с товарищами… Хагену объяснили: любому матросу «Невесты ветра» придут на помощь в случае опасности, но до причала путь неблизкий, да и мысль о том, что за его глупую смерть жестоко отомстят, утешения не приносила.
   Пересмешник – слабый клан, не чета Фениксу.
   Слабый, но вовсе не беззащитный…
   – Мой друг… – Пальцы Хагена стиснули плечо Умберто; тот вяло запротестовал, но магус не обратил внимания. – Он, сами видите, здорово перебрал… поэтому несет всякую чушь, у него ж язык как помело…
   – Это точно! – послышался чей-то возглас, и моряки снова засмеялись, на сей раз добродушнее. Хаген слегка приободрился.
   – Мы пойдем, а? – сказал он и тут же понял, что поторопился.
   Здоровяк покачал головой. В его взгляде не было и следа хмеля, но было нечто иное: еле заметный огонек сродни тому, который появлялся в глазах феникса незадолго до превращения. Хаген пристально всмотрелся в лицо незнакомца и с ужасом понял: опустившийся и изувеченный моряк, чья старость не за горами, видит перед собой двух неоперившихся юнцов. Этим юнцам здорово повезло – у них есть команда, капитан, молодость, здоровье, да ещё и смазливые физиономии, весьма притягательные для женщин всех возрастов. И больше всего на свете моряку хочется показать им, какой жестокой бывает судьба…
   А на зеленые платки он плевал с высокого маяка, как и на капитана Крейна.
   – Ты мне зубы не заговаривай, – проговорил здоровяк тихо и зловеще. – Или не знаешь, что такое состязание узлов?
   Хаген знал – даже как-то раз выиграл несколько монет, сделав удачную ставку, – но всегда удивлялся, отчего моряки с таким трепетом говорят об узлах. Должно быть, на его лице не отразилось достаточного уважения, потому что моряк помрачнел и зарычал на всю таверну:
   – А ну не лезь не в своё дело!!!
   – Он же пьяный, – возразил пересмешник, лихорадочно перебирая пути отступления, ни один из которых не подходил. Ответом на его беспомощную отговорку был лишь издевательский смех. – Он и двух слов связать не сможет, что уж о веревке говорить!
   – Трезвый или пьяный, – вдруг заявил Умберто, старательно проговаривая каждое слово, – с веревкой я всегда друж-жу…
   – А я о чем?! – здровяк ликующе стукнул кулаком по столу. – Всегда знал, что для пирата лучшая подружка – верё… молчу, дружище! Что, уже и пошутить нельзя?
   «Может, оставить всё, как есть? – подкралась предательская мыслишка. – Вон какие коряги… разве такими лапищами он сумеет управиться с веревкой? А Умберто ведь и в самом деле мастер. Пьяный – и что с того?..»
   Хаген нахмурился.
   Он лишь сейчас понял, отчего боится незнакомца, и причиной тому была вовсе не возможная драка. Среди шрамов на руках здоровяка самыми свежими были следы ожогов, а от его одежды исходил еле ощутимый горьковатый запах, который было трудно перепутать с чем-то другим: звездный огонь. «О-о, Заступница! – Хаген чуть было не воззвал к Эльге вслух. – Паленый, хоть и выглядит как моряк. Да кто же он такой?» Собравшиеся вокруг не чувствовали запаха – для этого нужно было обладать обонянием магуса – и не замечали огненных отметин. «Вам же хуже, – подумал пересмешник с легким злорадством. – Ни один фрегат не пустит на борт паленого или того, кто к нему прикоснулся!» «Невеста ветра» тоже боялась звездного огня, и это из-за неё он чуть было не потерял самообладание.
   – Приуныли, ребятки? – Видя, что Хаген молчит, «моряк» с довольным видом откинулся на спинку скамьи. – Давай, плетельщик, показывай своё мастерство!
   Умберто сидел, уронив голову на руки и пряча лицо в ладонях.
   – Я н-не… не буду с тобой состязаться, – проговорил он слегка изменившимся голосом, но всё так же глухо и невнятно; потом вздрогнул и повторил сказанное громче, прибавив: – И вообще, я тебя не вызывал… не успел вызвать. Вот…
   Хаген стоял совсем рядом с помощником капитана и чувствовал, как сильно тот дрожит. Пересмешник вдруг ощутил себя актером, которому роль показали лишь перед самым выходом на сцену, а на представление заявился сам Капитан-Император.
   Здоровяк от неожиданности застыл с открытым ртом, но тут же пришел в себя и разразился градом изощренных ругательств – досталось и кракену, и морской матери, и всему морскому племени за компанию.
   – …и вообще, где твоё слово? – Он привстал, опираясь на кулаки, угрожающе навис над Умберто. Помощник капитана даже не пошевелился. – Зачем трещал о состязании, как баба, если не собирался его затевать?
   – Будь ты на моем месте, – сказал Умберто, – то понял бы. Всё как раз из-за бабы…
   На мгновение что-то изменилось в лице странного незнакомца.
   «Неужели?!» – Хаген возликовал и торопливо отвернулся, чтобы никто не заметил его внезапной радости. Случайное слово, похоже, попало точно в цель. Быть может, удастся сочинить такую историю, чтобы о состязании узлов все забыли?
   – Расскажи! – раздался чей-то возглас; собравшиеся закивали. Пересмешник взмолился Заступнице – ну хоть чуточку удачи! – и она его услышала. Здоровяк, вновь откинувшись на спинку скамьи, пробормотал с деланным безразличием:
   – Валяй. Так и быть, послушаю… перед тем, как морды вам обоим начистить.
   Умберто тяжело вздохнул и начал рассказывать о женщине, которая появилась на борту его фрегата и, в нарушение обычая, осталась надолго. О-о, услышь эту историю любой столичный рифмоплет, он за ночь превратил бы её в поэму; потом, быть может, какой-нибудь театр Аламеды поставил бы пьесу под названием «Роковая встреча» или что-то в этом роде. Хаген не сомневался, что представление собирало бы полные залы. Рассказчик вдохновенно повествовал об их приключениях – о путешествии к далеким островам, где красавицу ждало наследство предков, о сражениях с морскими тварями и о том, как девушку полюбил сначала он сам, а потом ей отдал своё сердце капитан. Моряки слушали и мрачнели – у каждого из них в прошлом была возможность убедиться на собственной шкуре: от капитана ничего не скроешь. Они знали, навигатора с первым помощником обычно связывает тесная дружба, поэтому не было ничего удивительного в том, что двое влюбились в одну женщину – схожие вкусы, одинаковые мысли, ведь помощника совсем не зря называли «капитанской тенью»! Кое-кто и злорадствовал немного: по всему видать, скоро попадет красавчик в «Весёлую медузу» снова – уже насовсем…
   Голос Умберто постепенно стал четче и выразительней, но этого никто не заметил.
   – И что мне делать теперь? – спросил он под конец, вовсе не ожидая ответа. Хаген, у которого спина затекла от неудобной позы и в горле словно поселился морской ёж, думал лишь об одном: «Поскорей бы всё закончилось!» – Уйти? Фрегат не отпустит. С капитаном по душам поговорить тоже не получится, он вообще ни с кем разговаривать не хочет. Я запутался…
   – А она? – спросил здоровяк, глядя на Умберто со странным выражением. – Ну, баба твоя… не признается, кто ей больше по сердцу?
   Помощник капитана впервые за весь рассказ поднял голову, взглянул на своего несостоявшегося противника.
   – Нет, – сказал он тихо и хрипло. – Она молчит.
   – Ладно… – пробормотал верзила и встал из-за стола. Хаген смотрел в его удаляющуюся спину, не веря в свою удачу: неужели пронесло?! К ним подходили, хлопали Умберто по плечу, неуклюже и нескладно выражая сочувствие. Помощник капитана сидел молчаливый и безучастный. Когда Хаген вознамерился его поднять, совершить нелегкое дело удалось лишь с третьей попытки: моряк едва держался на ногах.
   «Да, путь до причала будет долгим…»
   – Ты молодец, что не стал с ним связываться! – шепнула у самых дверей одна из служанок. – Это же был сам Чокнутый Гарон! Говорят, он…
   И тут девушку позвал хозяин. Хаген досадливо покачал головой: ему было интересно узнать, отчего здоровяк повел себя так странно, но, судя по всему, продолжение этой истории откладывалось на неопределенное время.
   Впрочем, сейчас у него и так забот хватало.

   … – П-подожди!
   На темной улице не было ни души; ни одна лодка не потревожила серебристую гладь канала. Луна лишь краешком выглядывала из-за туч, но её робкого света было достаточно, чтобы различить шагах в десяти от двери «Весёлой медузы» бочку с дождевой водой, к которой и направился Умберто. Шел он медленно, держась за стену, но всё-таки умудрился не упасть.
   Хаген наблюдал.
   Весенняя ночь была холодна, и вода, должно быть, успела заледенеть – поэтому пересмешник невольно вздрогнул, когда Умберто опустил голову в бочку. Что ж, если помощник капитана хоть ненадолго придет в себя, его будет проще довести до причала, а то магус уже приготовился тащить на себе бесчувственное тело. «Всё равно завтра тебе никто не позавидует, – подумал он. – Или, может быть, уже сегодня. Капитан-то всё знает…»
   От размышлений Хагена отвлекли плеск и шумное фырканье – «купание» закончилось. Умберто выловил из бочки соскользнувший с мокрых волос платок и направился к товарищу, чуть пошатываясь. Магус, довольный собой и удачным завершением переделки, в которую попал так неожиданно и странно, расслабился и утратил бдительность, поэтому уклонился от летящего в лицо кулака инстинктивно.
   И лишь потом сообразил, что происходит.
   – С-скотина! – Лицо Умберто исказила жутковатая гримаса, в глазах горели злобные огоньки. – Ублюдок кракена и медузы!
   – Эй, полегче! – Хаген увернулся от нового удара. – Остановись!
   Бесполезно.
   Пересмешник запоздало подумал, что должен был это предусмотреть…

   – Приуныли, ребятки? Давай, плетельщик, показывай своё мастерство!
   Хаген склоняется над Умберто, будто желая что-то сказать ему на ухо, и одним ловким движением вытаскивает из-за пояса капитанского помощника кинжал. Рукоять удобно ложится в ладонь, лезвие прячется в широком рукаве, а потом он и впрямь шепчет на ухо Умберто: «Дернешься – убью!» Моряк, к счастью, пьян не до такой степени, чтобы не понять серьезность угрозы. Да кто угодно поймет, когда лезвие упирается в ребра!
   Теперь – самое главное.
   Навыками чревовещателя Хагену приходилось пользоваться не так уж часто, но его дядя и наставник в свое время потратил немало усилий, чтобы ленивый ученик развил и этот талант наряду с остальными. Что ж, не зря.
   – Я н-не… не буду с тобой состязаться… – говорит Хаген, не шевеля губами, и никто из стоящих рядом не замечает обмана.
   Умберто сидит, уронив голову на руки и пряча лицо в ладонях.

   …потому что кто угодно взбесится, если ему приставить нож к ребрам и украсть голос, да ещё и рассказать такую сногсшибательную историю о несуществующей любви. Под конец, правда, Умберто ему очень удачно подыграл, тем самым введя в заблуждение не только моряков в таверне, но и самого Хагена: он напрочь позабыл о том, что произошедшее серьезно подмочило репутацию помощника капитана Крейна…
   Одно хорошо – кинжал Умберто сейчас был за поясом у пересмешника.
   – Прости! – Хаген снова отскочил, что не составило особого труда – ноги и руки слушались Умберто лишь от случая к случаю. – У меня не было другого выхода! Ты сам слышал, кто такой этот верзила – с ним не нужно было вообще связываться…
   – Заткнись, урод! – прошипел моряк. – Как ты смел лезть мне в душу? Кто тебе дал право читать мои мысли?! Мои чувства к ней тебя не касаются! Да чтоб тебя Шторм прибрал!!
   Словно наяву перед Хагеном возникло лицо Эсме, и он обомлел от неожиданной догадки. «Заступница! Я и впрямь натворил кракен знает что!»
   – Я не… – Пересмешник осекся. «Не знал, не сообразил, не подумал» – всё это звучало сейчас неуместно и глупо. Сам того не понимая, он рассказал морякам в таверне чистую правду, и этим, возможно, оказал услугу капитану и помощнику, которые никак не решались объясниться друг с другом.
   Медвежью услугу, естественно…
   – Прости меня, – сказал Хаген, с трудом выдерживая взгляд Умберто, полный яда и ненависти. Судя по всему, он только что нажил себе врага. – Я не умею читать мысли, я просто… догадался. Это вышло случайно!
   – Случайно! – повторил молодой моряк с издевкой. – Да с какого неба ты свалился на мою голову?!
   – Если уж ты так заговорил, – ровным голосом произнес магус, которому эта перепалка нравилась всё меньше и меньше, – то не на твою голову, а на капитанскую…
   – Плевать! – перебил Умберто… и прибавил то самое слово.
   От неожиданности Хаген на миг застыл, а потом вдруг почувствовал себя мальчишкой-драчуном, готовым слепо броситься на обидчика, не думая о последствиях. Так случалось не раз: бросался, был нещадно бит, а потом уползал куда-нибудь в темный угол – зализывать раны и сбивчиво шептать угрозы шутнице-судьбе, отпустившей ему такой нелегкий жребий. Пересмешнику нравилось считать, что он давно перерос детские обиды – ещё бы, ведь у него оказалось столько товарищей по несчастью! – но прозвучало всего одно слово, и жгучее ощущение несправедливости вернулось.
   Умберто взвыл от боли, когда Хаген перехватил его кисть и заломил руку за спину. Это было самое большее, что магус мог себе позволить, хоть удержаться на грани оказалось непросто: хотелось нажать чуть сильнее, чтобы плечо выскочило из сустава, чтобы лопнули жилы – а потом бросить этого молокососа здесь, на холодной мостовой, и уйти куда глаза глядят.
   Пересмешник и сам не знал, что его остановило.
   – Отпусти… – послышался слабый голос, в котором не было и тени угрозы. Хаген глубоко вздохнул, закрыл глаза.
   – На первый раз я тебя прощаю, – сказал он негромко. – Будем считать, мне послышалось. Понимаю, тебе сейчас нелегко, но напиваться в такой дыре, да ещё и в такой компании…
   – Не лезь в мои дела! – огрызнулся Умберто. – Ладно, я спокоен! Отпусти!
   Хаген послушался, хотя извинение, на которое он всё-таки надеялся в глубине души, так и не прозвучало. Мгновение они смотрели друг на друга: Хаген – досадливо хмуря брови, Умберто – тяжело дыша и зловеще сверкая глазами… а потом, словно по команде, повернулись в сторону, куда указывал невидимый компас.
   «Невеста ветра» звала своих матросов.
   – Идти сможешь? – деловито осведомился пересмешник. Умберто одарил его косым взглядом и пробормотал что-то неразборчивое. – Не слышу?
   – Обойдусь без твоей помощи! – рявкнул помощник капитана и двинулся вперед, стараясь не отклоняться от прямого курса. «Слишком уж близко к каналу, – машинально отметил Хаген, двинувшись следом. – Как бы не свалился…» Он быстро догнал своего «подопечного» и зашагал рядом; что-то подсказывало магусу, что скоро злость, овладевшая Умберто и на время прогнавшая хмель, вернется – и тогда молодому моряку обязательно захочется поговорить. Заставить пьяного замолчать очень сложно, а если у него есть повод жаловаться на жизнь…
   – Д-думаешь, это глупо? – сказал Умберто без прежней ярости, полностью подтверждая худшие опасения пересмешника. Язык у него чуть заплетался. – Ну, она ведь понравилась капитану. И он ей тоже… значит, мне надо уйти…
   – Давай не будем, а? – предложил магус, не надеясь на успех. – Сам же завтра пожалеешь, что болтал много.
   В ответ раздался невеселый смех.
   – Я уж-же выболтал всё, что только можно и нельзя. Нет, ты скажи – это глупо с моей стороны, да? Влюбиться в женщину, которая… – Он замолчал, словно не мог подобрать подходящие слова. – Которая… кракен меня побери! Да я уже при первой встрече не мог отвести от неё глаз, а Кристобаля она в тот день даже не заметила! Это не… неправсвед… несправлед… не-спра-вед-ли-во, вот!
   Хагену вспомнился сбивчивый рассказ Сандера – Тейравен, портовый кабак, состязание плетельщиков… Да, похоже, у парня талант не только вязать узлы, но и ввязываться в неприятности.
   – С чего ты взял, что между ними любовь? – спросил пересмешник и запоздало прикусил язык. Не следовало задавать такой вопрос, если он не собирается поддерживать беседу, но теперь уже поздно. – Капитан с ней почти не разговаривает… он вообще в последнее время стал весьма сдержанным…
   О, да. После того, как Эрдан-корабел не вернулся с острова Зеленого великана, Крейн сделался очень замкнут и немногословен со всеми, не только с целительницей. Когда капитан появлялся на палубе, все разговоры сразу затихали, и тишина длилась ещё долго после его ухода – всё это неприятно напоминало Хагену траур по его родителям. Но их пересмешник помнил хорошо, хоть и был очень мал, а вот Эрдан остался в его памяти одинокой фигурой на удаляющемся берегу.
   Что же он тогда ощутил? Пожалуй, растерянность – ведь всё случилось так быстро и неожиданно. Эрдан отчего-то внушал Хагену страх едва ли не больший, чем сам Крейн, и потому за долгое время на борту «Невесты ветра» пересмешник не узнал о корабеле ровным счетом ничего, потому что боялся не только наблюдать за ним, но и расспрашивать матросов. Старик… спокойный, рассудительный… задумчивый… Хагену казалось теперь, что он безвозвратно утратил нечто дорогое, и от этого становилось совсем тошно. Что чувствовал капитан, которого с корабелом связывали узы крепкой дружбы, пересмешник и представить себе боялся, но почему-то его не оставляло ощущение, что Крейна радовали участившиеся на обратном пути нападения морских тварей, которые словно задались целью потопить «Невесту». Когда щупальце очередного кракена высовывалось из воды, Феникс сразу же палил его, не доводя дело до схватки и больше не считая нужным прятать от команды своё истинное лицо.
   Он как будто выжигал что-то из самого себя – воспоминания? Или нечто иное?
   А вот этого Хаген знать не хотел…
   – …Так ты ничего не замечаешь, не чувствуешь? – Умберто хохотнул. – Ну, тогда подожди немного. Когда это начнется всерьез, сам поймешь. – Он чуть помедлил и вдруг произнес изменившимся голосом: – Я уже дважды должен был умереть, но она меня спасла. Знаешь, что говорят там, где я родился? Твоя жизнь в руках того, кто её спас. Должен сказать, это весьма мерзкое ощущение – не принадлежать себе… короче, у м-меня нет шансов. Я ведь всего лишь капитанская тень…
   Это были последние осмысленные слова, которые Хаген услышал от Умберто: хмель догнал того необычайно быстро, и весь остаток пути помощник капитана бормотал себе под нос полную чепуху, а пересмешник стоически всё это слушал, изредка поддакивая. Шатался Умберто всё сильнее, потом начал спотыкаться, и Хагену пришлось подставить ему плечо, чем молодой моряк тотчас же воспользовался – повис всей тяжестью, норовя утянуть в канал их обоих. «Заступница, как я устал… – уныло подумал Хаген. – Вот брошу его прямо здесь, в переулке!..»
   Когда они наконец-то выбрались на пристань, пересмешник приободрился и ускорил шаг, не обращая внимания на протесты Умберто. Кругом было тихо и безлюдно, но, приблизившись к «Невесте ветра», Хаген почувствовал: на причале кто-то есть.
   – Вот тебе раз… – сказал помощник капитана и радостно ткнул магуса кулаком в бок. – Ты глянь-ка, ребенок!
   Он был прав: у самого борта «Невесты ветра» стояла девочка лет пяти-шести. Хаген растерялся – мало ему было пьяного моряка, так теперь ещё и ребенок! Ночью, в порту, совершенно одна – да откуда она вообще взялась, эта девчонка?! Помянув про себя кракена, он оставил Умберто и осторожно подошел к ребенку.
   – Ты чья? – Малышка с любопытством смотрела на пересмешника большими глазами и не отвечала. Она не выглядела испуганной. – Где твои родители?
   Никакого ответа – как будто девочка не понимала, на каком языке он говорит, или вовсе была глухой. В потрепанном платьице, босая, она ни за что не привлекла бы к себе внимания днем, когда в порту полным-полно детей, которые так и вьются под ногами, норовя срезать кошелек у зазевавшегося прохожего. Но сейчас была ночь, а ночью даже беспризорники спят…
   – Эй, кто там? – вдруг крикнул вахтенный с борта «Невесты ветра». Хаген, вздрогнув от неожиданности, повернулся – и успел лишь краем глаза заметить, как девчушка сорвалась с места и унеслась в темноту так быстро, словно за ней гнались мерры. Топоток босых пяток растаял вдали, а Умберто произнес наставительно: «Призрак!»
   «Нет, – подумал Хаген. – Это вовсе не призрак».
   Но кем бы ни была загадочная девочка, подумать о ней можно было и потом, а пока что предстояло затащить Умберто на палубу – и это оказалось весьма нелегким делом. Пересмешник весь взмок, а молодой моряк знай себе хихикал и давал советы, как лучше обращаться с хрупким грузом. В каюту, впрочем, помощник капитана отправился своим ходом, громко жалуясь по пути – дескать, с чего это вдруг «Невеста» обзавелась лишними люками.
   – Что это с ним? – поинтересовался вахтенный – матрос-музыкант Сандер. Хаген лишь плечами пожал. – Я ни разу не видел его таким пьяным.
   – Капитан ещё не вернулся? – спросил пересмешник, чтобы сменить тему. Крейн, мрачный и решительный, ушел сразу же, как только «Невеста ветра» причалила.
   Вахтенный покачал головой.
   – Нет. Не удивлюсь, если он вернется утром. Они с Лайрой давно не виделись…
   Да уж, им есть о чем поговорить – и в этом имеется его собственная заслуга. Хаген никак не мог отделаться от ощущения, что послание принцессы Ризель было доставлено не по адресу, хоть она и заявила напрямик: «Скажи Кристобалю Крейну, пусть остерегается черных кораблей». Но черные фрегаты представляли угрозу именно для Лайры, его шаткого престола, его призрачного королевства! Здесь крылась тайна, в которую пересмешника не посвятили, и себе он твердил, что именно из-за этого остался на борту «Невесты ветра».
   – Как-то беспокойно на душе, – вдруг сказал Сандер, отрешенно глядя в темноту. – Даже Океан встревожен…
   – Ты о чём? – насторожился пересмешник. – Океан… встревожен?
   – Как, ты разве не знаешь? – матрос посмотрел на него с искренним удивлением. – Те, кто первый год на фрегате, всегда слушают океан, да и потом тоже… Иначе можно с ума сойти… погоди-ка! Тебя что, никто этому не научил?
   Хаген покачал головой, чувствуя себя очень глупо. Удивление во взгляде Сандера превратилось в сочувствие.
   – Ой-ой… – пробормотал он смущенно. – Ну мы-то ладно, побоялись… а что же капитан? Ничего не понимаю…
   – Объясни сейчас, – попросил магус. – Лучше поздно, чем никогда.
   – Что тут объяснять… – Сандер, казалось, успел пожалеть о своей болтливости – как будто испугался, что капитан на него рассердится. – Когда «Невеста» лезет в голову без спроса, нужно ладони положить на планшир или на переборку… закрыть глаза и попытаться услышать тишину. Всё. Попробуй, короче, и сам поймешь.
   Пересмешник хмыкнул: разыгрывают его, что ли? Море тихонько шуршало за бортом и вовсе не казалось беспокойным. «Когда „Невеста“ лезет в голову без спроса…» А она и не вылезала оттуда. Порою Хагену казалось, что у него появилась вторая тень, отчаянно наглая и бесцеремонная. По желанию тени он то просыпался посреди ночи в холодном поту, то засыпал в полдень, на потеху матросам; она могла в любой момент лишить его зрения и слуха, перепутать цвета, сделав морскую гладь ослепительно белой, а собственные паруса – кроваво-красными.
   «Заступница… как я устал от всего этого!»
   Шершавый планшир под его ладонями сделался гладким и горячим, волна тепла прошлась от кончиков пальцев до плеч. Такое бывало в первые дни на борту, и всякий раз его будто подхватывало мощное течение, из которого невозможно было вырваться. В этом течении были голоса, обрывки снов, чужие лица…
   И внезапно фрегат замолчал.
   Мгновение спустя Хаген до смерти перепугался, что оглох – такая настала вокруг мертвая тишина. «Невеста» как будто отвернулась от своего строптивого матроса, оставив его наедине… с кем?
   Падение дождевой капли на бескрайнюю водную гладь.
   …первые же звуки безмолвного голоса океана заставили все кости в теле Хагена завибрировать в унисон. Сердце пересмешника забилось часто и неровно, он судорожно вдохнул – и удивился, что воздух остался воздухом, а не превратился в морскую воду. Такое ему доводилось раньше испытывать лишь во время сильного шторма, но…
   Полет белого пера над пропастью.
   …ветра не было. Поверхность воды, сделавшись удивительно гладкой, мерцала в свете луны. Каама исчезла, растворилась в темноте; «Невеста» застыла на грани двух стихий, бросая дерзкий вызов обеим, и уже в следующий миг…
   Шорох песчаных дюн.
   …мысли Хагена, будто водомерки, скользнули по лунному зеркалу – сразу во все стороны. Древняя и могучая сущность Океана коснулась его лишь мимоходом, невзначай, но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы пересмешник объял город, бухту, остров и близлежащие острова, устремился вдаль, за горизонт – познавать безграничность стихии, для которой великие и малые царства были песчинками. Но этого Океану показалось мало, и он показал Хагену, что весь мир…
   Лишь искорка, сверкнувшая во мраке.
   …а вокруг – тьма, безмолвие и холодные звезды.
   «Заступница, пощади!..»
   Но прошла ещё целая вечность, пока Светлая Эльга услышала его мольбу.
   – Мы там, где звездный свет, – нараспев произнес Сандер, будто не замечая, что произошло. – Мы там, где неба нет, а есть лишь отраженье моря… Ничего, в первый раз всегда тяжело. На экваторе было страшнее, разве нет?
   Хаген спрятал лицо в ладонях, не отвечая. Впрочем, Сандер был совершенно прав и они оба это знали.
   – Ты, наверное, сейчас думаешь о том, что надо бы сбежать отсюда поскорее, – сказал матрос. – Капитан тебя не станет удерживать… на борту «Невесты» остаются только те, кому здесь хорошо. Но ты уверен, что хочешь уйти?
   – Нет, – честно ответил пересмешник. – Я ни в чем не уверен.
   – Тогда спроси совета у неё… у «Невесты». Она уже не кажется такой страшной?
   И опять Сандер оказался прав: пересмешник только что пережил настоящий шторм, по сравнению с которым присутствие «Невесты ветра» было всего лишь легким ветерком. Но просить её о помощи?!..
   Хаген огляделся.
   Ночью на борту «Невесты» было тихо и спокойно. Поскрипывая, качались фонари, заливая палубу мерцающим золотистым светом, теплым и уютным – это вдруг напомнило пересмешнику о тех годах, когда превратности судьбы ещё не выгнали его из дома, когда были живы отец и мать. От нахлынувших воспоминаний защемило сердце, захотелось выть… и в этот миг он ощутил легкое прикосновение к щеке, вполне материальное. Так могла бы тронуть кошачья лапа со втянутыми когтями.
   Наверное, у него сделалось такое выражение лица, что всё стало понятно без слов…
   – Вот видишь, как просто! – Сандер улыбнулся. – Она хорошая.
   – Что ж… – Хаген чуть помедлил. – Спасибо тебе. Ты первый отнесся ко мне… э-э… по-человечески. Первый за всё время, что я здесь под своим именем и с собственным лицом…
   – Вот дурень! – сказал чей-то голос немного сварливо. Хаген резко обернулся и увидел Джа-Джинни: крылан сидел на носу «Невесты ветра», свесив ноги – неподвижный, он сливался с окружающей тьмой и мог бы ещё долго оставаться незамеченным. – А чего ещё ты ждал после того, как всех нас обманул столь эффектным образом?
   Человек-птица потянулся, разминая затекшие плечи.
   – Молчишь? Хе-хе…
   – У меня не было другого выхода, – пробормотал Хаген, радуясь, что в темноте не видно, как он покраснел. – Я…
   – Да тебя никто не винит, дурья башка! – перебил крылан, добродушно посмеиваясь. – Если бы дело было в этом, пришлось бы извиниться, разок-другой угостить ребят в таверне поприличнее – только и всего. Грейди был новым матросом, ещё не успел ни с кем сдружиться и не усвоил, видать, что капитан не шутил насчет наказания за беспробудное пьянство…
   – Я сам его напоил, – ввернул пересмешник, которому вдруг захотелось быть честным. – Он бы не стал…
   – Эй, ты бы выслушал меня до конца, а? Вот так-то. Я хотел сказать, что на тебя никто не держит зла, но… э-э… скажем так, твои способности слишком… слишком…
   – Пугающие, – подсказал Сандер.
   – Вот именно! – Джа-Джинни обернулся, и Хаген вдруг подумал, что человек или магус не сумел бы повторить это обманчиво-простое движение без риска свернуть шею. Бирюзовые глаза крылана в темноте слабо светились. – Тебя боятся.
   – Меня? – фыркнул магус. – Меня?! На фрегате, которому нет равных, где в капитанах Феникс, помошником у него – крылан, а боцманом – гроган, боятся какого-то несчастного оборотня? Что-то не верится…
   – Ну… – Джа-Джинни отвел взгляд. – Ты сам всё сказал, оборотень. Видишь ли, хоть на борту «Невесты ветра» и впрямь собралось очень много необычных… э-э… личностей, ты стоишь особняком. Люди не знают, чего от тебя ждать. Ты продемонстрировал им, что можешь надеть чужое лицо, и теперь каждый в глубине души опасается, что ты посягнешь на его драгоценную физиономию. В этом мало приятного.
   Хаген ничего не сказал, и после недолгой паузы крылан прибавил:
   – Я, к примеру, всегда буду таким, какой есть. То же самое относится к Бэру, раз уж ты о нем вспомнил. А капитан… хм, у него несколько лиц, и все они хорошо известны команде. – Пересмешник мысленно отметил, что ему-то как раз известны только два: Крейн-пират и Крейн-Феникс. Выходит, есть ещё? Любопытно. – У тебя же, дружище, лиц бесчисленное множество, я прав?
   В голосе Джа-Джинни магусу послышалось лукавство, и неожиданно он понял: это вызов! Его гордость мгновенно взяла верх над прочими чувствами.
   – Крыланом я стать не сумею, даже если очень захочу… – проговорил он негромко. – Равно как и гроганом. Нужно, чтобы человек, в которого я собираюсь перевоплотиться, был примерно одного со мной роста и телосложения, а это значит…
   – …что тебе по силам изобразить любого из доброй трети нашей команды, включая и капитана, – перебил человек-птица. – Я ни на миг не усомнился в твоих способностях. Не знаю, как ты это делаешь, и не хочу знать. Запомни одно: тебе доверяют, потому что во всем полагаются на выбор капитана и «Невесты ветра», и если попадешь в беду, тебя спасут… если сумеют, конечно. Но их дружбу надо заслужить, понимаешь? И тогда холодность исчезнет, тебя перестанут бояться. Может, даже начнут гордиться тем, что ты один из нас.
   Хаген медленно кивнул: он вспомнил рассказ Сандера о том, как на борту «Невесты» появилась целительница. За спасение юнги её полюбили так, что никто и не вспоминал о старинном обычае. Что ж, оставалось согласиться с крыланом и ждать своего шанса, хотя Хаген отлично понимал: совершить что-нибудь этакое ему будет сложнее, чем Эсме. Разве что Крейну понадобятся услуги шпиона? «Потерпим, – сказал пересмешник сам себе. – Заступница любит терпеливых». Он хотел поблагодарить Джа-Джинни, но тот неожиданно расправил крылья и бесшумно ринулся во мрак.
   Сандер устроился на носу и принялся наигрывать тихую печальную мелодию. Беседовать он больше не желал, да Хагену и самому хотелось о многом поразмыслить в тишине. Отыскав для себя местечко поудобнее, пересмешник лег на спину и стал наблюдать за движением звезд.
   И всё-таки как странно всё сложилось! В детстве он мечтал сделаться навигатором – а кто об этом не мечтает? – и упрямо не слушал родных, в один голос твердивших, что в их семействе этот дар отчего-то встречается крайне редко, а потому не стоит тратить силы на пустые грезы. Чуда не произошло, он так и не устышал голос фрегата, хотя в конце концов стал моряком и даже сделал то, что многим не удается.
   Было страшно вспоминать, как однажды он проснулся с ощущением, что вот-вот произойдет нечто ужасное…
* * *
   …Была глубокая ночь, матросы крепко спали. Храпел огромный боцман, изредка бормоча что-то на непонятном языке; юнга во сне хмурился, как будто с кем-то спорил.
   Пересмешник осторожно пробрался к выходу.
   Ночью ему снилась всякая тревожная чепуха: отряд древесных големов маршировал по песчаному берегу и пел нестройным хором фривольную матросскую песенку, капитан Крейн превратился в Феникса и взлетел на эфемерных крыльях, а потом на палубу «Невесты ветра» взобралась русалка и принялась декламировать стихи. От стихов она перешла к более любопытной вещи: Хаген точно знал, что морская тварь рассказывала истории из утерянной книги основателей, но, проснувшись, не мог вспомнить ни слова.
   У русалки было лицо Её Высочества.
   Он вышел на палубу и с изумлением понял, что там нет ни души. Но куда могли подеваться вахтенные? Не спят же они, Крейн не мог такого допустить. Чувствуя, как страх овладевает им всё сильней, Хаген обернулся – и нос к носу столкнулся с целительницей.
   За всё время, прошедшее с памятной ночи на острове, они не разговаривали – не было повода. Эсме большую часть времени проводила у себя в каюте, а если и показывалась на палубе, то лишь ненадолго.
   – Вы не спите… – пробормотал он, чувствуя себя полным идиотом. По виду девушки можно было легко угадать, что спать она не ложилась не только этой ночью, но и прошлой. – Я…
   Пересмешник так и не успел договорить, потому что Эсме приложила палец к губам и взгляд её устремился на что-то за его спиной. В больших глазах целительницы отразился страх, но она не закричала, не бросилась бежать, а с обреченным видом смотрела…
   …на поднявшуюся из воды мерцающую сеть – полупрозрачную, но всё-таки осязаемую, да к тому же пугающе близкую. Что за исполинский рыбак решил поохотиться на «Невесту ветра»? Отчего-то это было страшнее, чем встреча с глубинным ужасом – быть может, потому что капитана не оказалось рядом. Хаген стоял и дрожал, как заяц; он понимал, что если выживет, то будет вспоминать об этой ночи со стыдом. Сеть внушала ужас, потому что держать её мог только Великий шторм.
   Собрав последние остатки храбрости, пересмешник заслонил собой Эсме, такую же неподвижную, как и он сам мгновение назад.
   Сеть ринулась на них. Хаген зажмурился.
   «Заступница, пощади!»
   Это было похоже на бег сквозь густые заросли – ветви секут по рукам, жалят лицо, а глаза открыть нельзя, если они тебе дороги. Так и бежишь вслепую, словно зверь, спасающийся от лесного пожара; мчишься, не разбирая дороги, скрываясь от угрозы, которая дышит в затылок. Интуитивно Хаген понял одно: ему нельзя падать. Нужно выстоять, и тогда всё будет хорошо.
   А ещё он понял, что от этого врага сбежать не удастся…
   «Сообразительный…» – прошептал кто-то. «Да… – раздалось в ответ. – Только ещё слишком мал!» «Ну и что? – возразил первый голос. – Смотри, как он стойко держится… другие на его месте от страха вопят, а то и чего похуже…» «Ну-ну, – насмешливо отозвался второй. – Так мы даже не начали! Готовься, парень!»
   В следующий миг Хагену показалось, что его голова вот-вот взорвется: сразу две чуждые сущности проникли в его сознание и принялись там орудовать с бесцеремонностью воров, связавших сонного хозяина его же собственной простыней и принявшихся потрошить сундуки. Что они искали, он не понял, но перепугался до полусмерти.
   «Не дергайся, хуже будет!»
   Пересмешник и не дергался – он вел себя тихо-тихо, как маленькая рыбка, затаившаяся от мурены или кархадона. Перед его глазами беспорядочно скользили воспоминания; утаить хоть что-нибудь от чужаков оказалось невозможно – они бесцеремонно совали повсюду носы, отбрасывали ненужное, но подолгу рассматривали что-то, казавшееся самому магусу незначительным. Он именно этого боялся, когда заключал контракт с Крейном, он не хотел открывать свой разум кому-то ещё… и вот, доигрался.
   «Ну что, подходит?»
   «Сейчас… – Чужак что-то сделал, и Хаген взвыл – его тело от макушки до пят пронзила острая боль. – Да, пожалуй, сгодится… Не хнычь, моряк! Бывай здоров, свидимся ещё!»
   И Заступница смилостивилась над пересмешником – он наконец-то потерял сознание…
   … – Вставай.
   Хаген с трудом открыл глаза. Луна неспешно проплывала по темному небу, «Невеста ветра» неслась вперед и вперед, как будто ничего особенного не случилось. Выходит, прошло не так много времени? Приподнявшись на локтях, пересмешник огляделся: перед глазами стоял туман, но не нужно было видеть капитана, чтобы его узнать.
   Эсме на палубе не оказалось.
   – Подымайся. Или тебе нравится здесь валяться?
   Он наконец-то разглядел протянутую руку. Ладонь Крейна оказалась очень горячей… или это Хаген так замерз, пока был без чувств? Пересмешника начал бить озноб.
   – Поздравляю, – сказал капитан без улыбки. – Ты прошел экватор и познакомился с его охраной. Должен заметить, ты вел себя весьма достойно. Многие ломаются сразу, просят отпустить, пощадить и так далее. Ты выдержал. Молодец!
   Сдержанная похвала заставила матроса задрожать так, что застучали зубы. Выходит, это и было то самое морское крещение – вот это выворачивание наизнанку? Эти бесцеремонные руки, цепкие взгляды, насмешливые голоса?!
   Нечеловеческие голоса…
   – Теперь понимаешь, отчего истории о переходе экватора такие разные? – поинтересовался Крейн. – Думаю, ты и сам не станешь никому говорить правду. Правда… унизительна.
   «Лучше не скажешь!» – подумал Хаген и спросил, слегка заикаясь:
   – Но з-зачем, к-капитан? Что им нужно от меня? И от всех остальных?
   – Понятия не имею, – отозвался Кристобаль Крейн. – К кому-то они приходят сразу, а некоторым везет, как тебе и Эсме – мы ведь уже перешли экватор однажды. Я в свое время спросил… наглый был очень. Ответили они весьма интересно: «Ищем». Кого, зачем – догадайся, мол, сам. И сразу вслед за этим устроили мне повторное… э-э… истязание. У них, если ты заметил, своеобразное чувство юмора.
   «Так он прошел через это два раза?!» Уважение, которые Хаген испытывал к капитану, взлетело до невообразимых высот.
   – А г-где Эсме?
   – В своей каюте, – ответил Крейн, и по его лицу скользнуло темное облако. – Ей пришлось тяжелее, чем тебе. Слишком уж много интересного они обнаружили в её памяти… но всё будет хорошо. Ах, да – чуть не забыл!
   Он протянул руку и вложил в ладонь Хагена что то маленькое, блестящее.
   – Твоя по праву. Носить её или нет, каждый решает сам.
   Ещё долго после того, как капитан ушел, пересмешник стоял на палубе, тупо уставившись на золотую серьгу на своей ладони и размышляя, сколько времени пройдет, прежде чем он и в самом деле осмелится её надеть…
* * *
   – Эй, а ну вставай!
   Под утро, когда закончилась вахта, Хаген не ушел в кубрик, а остался на палубе – прикорнул у борта, подложив под голову свернутую куртку. Уснул пересмешник быстро, но его разбудили в самом скором времени, причем весьма болезненным пинком в бок.
   – Отстань, похмельная рожа… – пробормотал магус, не открывая глаз. – Поди прочь! От тебя несет так, что глубинный ужас в страхе удрал бы к морской матери, а то и глубже…
   – Надо же, как он заговорил! – раздалось в ответ. – Ты в своем уме, крыса сухопутная? Вставай, ворюга! Верни то, что у меня стырил, а потом будешь дрыхнуть сколько влезет!!
   «Ворюга?!»
   Хаген сел, сонно моргая. Умберто нависал над ним, угрожающе уперев руки в бока, но суровый вид портило то, что моряк слегка пошатывался. О чем говорил помощник капитана, пересмешник понял не сразу.
   – А-а, ты о кинжале… – Накануне Хаген первым делом обезоружил пьяного, чтобы тот не наделал глупостей. Он проделал это с необычайной аккуратностью и не без изящества, так что Умберто был не так уж далек от истины. – Я его не крал. Просто забрал на время, чтобы ты не порезался…
   – Заткнись! – взвился Умберто. – Давай его сюда, пока не схлопотал по физиономии!
   Шутка затянулась. Морщась, Хаген протянул руку к своему поясу… и застыл.
   Кинжала не было.
   Пересмешник принялся вспоминать, что он делал после того, как вызволил Умберто из «Веселой медузы». Когда моряк полез драться, кинжал был на месте, но куда он мог деться потом? На борту «Невесты ветра» воровство было вещью невозможной, так что оружие не могли по-тихому вытащить, пока он спал.
   Но тогда…
   Не обращая внимания на брань помощника капитана, Хаген медленно поднялся, подошел к борту и, простояв там совсем недолго, сокрушенно вздохнул. Ну да, конечно. Он ведь услышал плеск воды, и даже подумал: «Что-то упало». Эх…
   – Где моё оружие, ты, сын кракена? – рявкнул Умберто. Пересмешник показал за борт; по мере того, как до моряка доходил смысл жеста, его лицо становилось всё бледнее.
   – Уронил в воду, пока тащил тебя, – сухо проговорил магус. – Уж извини…
   – Т-ты…
   Хаген вдруг заметил, что на палубе сделалось людно. Да, Умберто расшумелся, как рыночная торговка, которой перевернули корзину с товаром. Неприятно, а ещё хуже то, что перепалка грозила вот-вот перейти в нечто и вовсе отвратительное.
   – Ты, проклятый…
   «Заступница, пусть он заткнется!»
   – Проклятая кукушка!

   …Узкая улица заперта с двух сторон: ватага босоногих бандитов разделилась, загнала жертву в ловушку и теперь не намерена отпускать. Ты растерянно оглядываешься, от бессилия хочется плакать. Наставник далеко, а всего-то в шаге от тебя – ухмыляющиеся рожи, которым наплевать на величие рода Локк.
   Точнее, былое величие.
   – Эй, седой! – Вожак стаи щербато ухмыляется, и ты отступаешь – но тотчас же получаешь болезненный тычок в спину и падаешь на колени. Корзина с покупками переворачивается; ты обреченно следишь, как крутобокое красное яблоко катится прямиком в сточную канаву. – Эй! – не отстает вожак. Ему на вид не больше двенадцати, значит он старше тебя всего-то на два года. – Покажи-ка нам, как ты умеешь кривляться!
   Ты размышляешь, закусив губу от напряжения. Может, в самом деле?..
   Нет. Запрещено.
   Ты знаешь, что сейчас произойдет…
   – Ну! – Мальчишка устал ждать, он подходит ближе. Ты рассеянным взглядом окидываешь его жилистую фигуру и тщетно пытаешься спрятать страх под маской безразличия. Сейчас тебя побьют, и побьют сильно. – Чего ждешь, кукушонок?

   Хаген тряхнул головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания. С тех пор прошло немало лет, и он научился многому – например, забивать обидные слова обратно в глотку тому, кто их произнес. Да, драться с помощником капитана – не тот поступок, которым стоит хвастать, но пересмешник точно знал: он скорее покинет борт «Невесты ветра», чем стерпит сказанное только что.
   Оборотень бросился на Умберто, и они, сцепившись, покатились по палубе, не обращая внимания на встревоженные оклики матросов. Моряк оказался неожиданно силен, но Хаген всё-таки был из небесных детей, хотя его клан и относился к числу слабейших: сила пересмешников заключалась в хитрости и изворотливости, а вовсе не в умении дать в челюсть так, чтобы противник отлетел на несколько шагов. Поэтому они двое были в равных условиях… ну, почти равных. Умберто ожидал сюрприз, и весьма неприятный.
   Впрочем, как бы ни разозлился Хаген, он заметил проскользнувшее во взгляде Умберто недоумение: помощник капитана, похоже, не знал, что именно означало слово «кукушка». Что ж, надо преподать ему урок на всю жизнь – незачем повторять слова, чей точный смысл тебе не известен! И, в конце концов, Умберто ещё вчера хотел подраться. Конечно, лучше бы это случилось без свидетелей, но что теперь жалеть? Капитан ведь в любом случае всё узнает.
   «Ох, что-то я слишком много думаю!»
   Хаген увернулся от кулака Умберто и отскочил, тяжело дыша. Во всей этой истории была лишь одна хорошая вещь: они оба безоружны. Пересмешник потерял свой кинжал ещё в Кеттеке, а обзавестись новым так и не удосужился – во время стычек с морскими тварями оружие всегда можно было взять взаймы.
   – Эй, прекратите! – Голос Джа-Джинни. Не тот голос, который мог бы их остановить. Крылан и сам это понял, поэтому не двинулся с места, но прибавил ещё несколько не особо приличных выражений в духе «ну, капитан вам задаст».
   «Ясное дело… и ещё как задаст…»
   Умберто получил в глаз и замотал головой, как будто разгоняя туман – а потом снова кинулся в атаку. Дрался он с азартом, но особых приемов не знал; этот стиль под грозным названием «врежь сильнее, увернись быстрее» Хагену был известен. Исход поединка был очевиден для пересмешника: он успел совладать с яростью, а вот помощник капитана распалялся всё сильнее. «На другом конце дороги, вымощенной гневом, тебя ждет Великий шторм с распростертыми объятиями!» – сказал как-то раз Хагену наставник. Двуличный пройдоха и тут не соврал…
   Моряки только ахнули, когда Умберто вдруг проскочил мимо неподвижного противника, упал и пролетел несколько шагов по палубе – будь это песок, в нем осталась бы превосходная борозда. «Промахнулся? Немыслимо!» – читалось на их лицах. Вот и помощник капитана подумал так же: в его взгляде отразилось искреннее удивление. Из его носа стекала струйка крови, на лице уже проступали синяки.
   – Хватит, может быть? – поинтересовался Хаген. Он по-прежнему стоял спокойно, опустив руки. – По-моему, ты достаточно… эй!
   Новая слепая атака, тот же результат. В Умберто словно вселился злой дух; Хаген слыхал, что на северных островах жило племя, чьи воины перед битвой пили особый настой, делавший их грозными противниками – они не чувствовали боли и бросались на врага до тех пор, пока не падали замертво. Что-то похожее происходило сейчас с Умберто: удержать его теперь смогли бы лишь несколько моряков… или один гроган. Но ни боцман, ни матросы не шевелились. Хаген в третий раз отправил драчуна на палубу, уже без всякого удовольствия: магус осознал, что дерется с сумасшедшим, и его охватило дурное предчувствие.
   «Осторожно!» – крикнул кто-то. Умберто, сплюнув кровь, подскочил к ближайшему матросу и выхватил у того из-за пояса два ножа… а потом метнул их в пересмешника, оба сразу. До этого магус уже заметил, что его противник с одинаковой силой бъет как правой рукой, так и левой, но такого поворота предугадать не сумел.
   Эй, седой!
   Голос из прошлого прогремел над ухом, и внезапно Хагена сковало предательское оцепенение. Он видел летящие лезвия, понимал, что может уклониться – и не двигался.
   Покажи, как ты умеешь кривляться!
   Ну почему всё повторяется снова и снова? А он, дурак, размечтался – осмелился подумать, что отыскал наконец-то место, куда можно будет вернуться. Увы…
   Случившееся прошлой ночью было лишь сном.
   Кукушка!
   Вместо того, чтобы упасть ничком на палубу, он повернул голову.
   Первый кинжал просвистел мимо.
   А второй чиркнул по лицу чуть ниже правого глаза…
   Кукушка! Бесполезная кукушка, вот ты кто!
   Хаген медленно опустился на колени, зажимая рукой рассеченную щеку. Всё, конец. Он чувствовал, как жгучая боль растекается волнами – сначала к глазу и виску, потом к челюсти и подбородку. Кровь текла сильно, поэтому собравшиеся вокруг матросы наверняка не замечали, как правая сторона его лица обвисает, теряет подвижность. Тетка Эвелла пугал его в раннем детстве «кривой маской», которая улыбалась и плакала одновременно; он просыпался по ночам, скуля от страха… и вот теперь «кривая маска» вернулась. На сей раз она взглянет на непутевого пересмешника Хагена Локка из зеркала.
   Мир затянуло туманом, в котором лишь изредка мелькали знакомые лица. Вот Умберто – тяжело дышит, смотрит на своего поверженного врага с удивлением. В его взгляде уже нет безумия, что хорошо… но подлости это ничуть не умаляет. Вот Джа-Джинни – что-то говорит, хмурится.
   «Это уже не имеет значения…»
   – Ну-ка, отойдите! – Повелительным ноткам, проскользнувшим в нежном голосе, позавидовал бы и капитан. Хаген смотрел вниз, поэтому увидел лишь подол юбки и выглядывающие из-под него босые ноги: целительница села на палубу рядом с пересмешником. Взяла его за подбородок, заставила поднять голову. – Позволь, я посмотрю…
   Магус послушно опустил руку – и рана тотчас же раскрылась. Он судорожно вздохнул, стиснул зубы: не хватало ещё разрыдаться перед этой девчонкой!
   – Хм… – Она провела над порезом раскрытой ладонью; тонкие брови сошлись на переносице. Хмурая морщинка девушку почему-то украшала. – Как интересно… да ведь ты совсем по-другому устроен! Все пересмешники такие? – Он машинально кивнул и зашипел от боли. – Ладно, молчи. И не дергайся! Впрочем, я быстро…
   – Эсме, подожди! – закричал Джа-Джинни, но целительница не обратила внимания. Хаген ощутил тепло, а уже в следующее мгновение её ладонь вспыхнула, словно зеркало, поймавшее солнце.
   Пересмешник зажмурился.
   Девочка старается зря, рассеченную мышцу не восстановить – но всё-таки ему было тепло, приятно. Беда отступила, боль телесная прошла вовсе, а душевная притупилась. Дураком был, дураком остался… ну и ладно. По крайней мере, жив.
   «…Хотя лучше бы это сделала Ризель».
   Солнце погасло; тонкие пальцы легко коснулись щеки Хагена.
   – Всё! – раздался веселый голос целительницы. – Перепугал ты меня, оборотень! Лицо у тебя – покойник обзавидуется…
   – И всё из-за какой-то царапины! – прибавил крылан так язвительно, что Хагену захотелось его ударить. Теперь всё равно нечего было терять.
   – Что правда, то правда… – пробормотал он, не поднимая глаз. – Мне с таким лицом теперь только детей пугать…
   Сказал – и замер, почувствовав что-то странное. Тронул пальцами кожу – целая… но это ведь не главное! Подвигал щекой, подергал – слушается. «Заступница, да разве такое возможно?!» Он посмотрел на Эсме; мимолетная обида на его жестокие слова уже сменилась в её взгляде лукавством. Она глядела, склонив голову набок, будто спрашивая: так ты, выходит, сомневался в моем мастерстве, оборотень?
   «Заступница, я сплю…»
   Он закрыл лицо ладонями – вдруг не получится? – затаил дыхание ненадолго, а когда вновь взглянул на целительницу, она надула губы:
   – Фи! Сделай всё как было, сейчас же! А то капитан вернется, увидит сразу двоих Умберто – накажет не того, кого надо! Верни своё лицо!
   Хаген так и сделал; превращение удалось без труда.
   Эсме испугаться не успела, как пересмешник вскочил, подхватил её на руки и закружил так, что зеленый шарф едва не улетел, подхваченный ветром.
   – Поставь меня на место, дубина!
   – Славься, Эльга! – воскликнул магус, смеясь. – Ты меня спасла! Да что там, я словно заново родился! Признавайся, как тебе удалось сделать невозможное?
   – Да нет в этом ничего невозможного… – пробормотала девушка, запоздало смутившись. Она отвернулась и стала накручивать шарф на палец. – Ну, аккуратная швея может зашить тонкую ткань так, что прорехи совсем не будет видно… вот и я делаю то же самое, только и всего…
   – Как мне тебя отблагодарить?
   – Как? – повторила она, нахмурившись. – Хм. Ты раньше стойко держался, терпел их дурацкие шутки, а теперь вспылил. Расскажи, отчего?
   Хаген помрачнел, но слова не воротишь – сам пообещал отблагодарить девушку, как захочет. Прежде чем ответить он огляделся: матросы, успокоившись, расходились; рядом с ним остались только Джа-Джинни и Эсме. Поодаль хмурый парнишка, у которого Умберто выхватил кинжалы, что-то говорил помощнику капитана вполголоса, но тот его не слушал, да и смотрел в сторону. Пересмешник вновь перевел взгляд на целительницу; поворот головы разбудил боль в избитом теле – всё-таки он пропустил несколько сильных ударов.
   – Кукушка – это… – он замялся, не зная, как бы объяснить всё побыстрее и покончить с неприятной обязанностью. – В общем, большего оскорбления для магуса любого клана попросту не существует.
   Эсме удивленно подняла брови.
   Не поняла…
   – Ты ведь знаешь, что эта птица не высиживает яйца, а подбрасывает их в чужие гнезда? Так вот, если в семье магусов рождается ребенок, полностью лишенный способностей, то говорят: «Его принесла кукушка».
   – Вот это да! – ахнула целительница. Джа-Джинни, против всех ожиданий пересмешника, сохранил бесстрастное лицо… быть может, он всё и так знал? – Нет, я что-то не могу поверить! Разве такое возможно – чтобы магус, и без способностей?
   – Возможно… – Хаген потупился. – Мало того, в последние годы кукушата рождаются всё чаще. Обычно дар просыпается в наших детях годам к трем, но кукушат зачастую можно опознать в младенчестве по каким-нибудь… э-э… странностям. Шесть пальцев на руках или ногах, перепонки, чешуя, вертикальные зрачки… – Он дернул себя за отросшую бело-рыжую прядь. – Или совершенно белые волосы.
   – Но ты же умеешь менять лица, – растерянно проговорила Эсме. – Я совсем запуталась!
   – Нашему другу-оборотню приходится постоянно доказывать, что он не кукушка, – встрял Джа-Джинни, одной короткой фразой объяснив то, что так и не сумел высказать Хаген. – Доказывать словами, кулаками… по-всякому.
   Пересмешник развел руками – дескать, вот так.
   – Теперь понятно, – вздохнула целительница. Больше вопросов она, к великому облегчению Хагена, не задавала – почувствовала, что разговор ему неприятен? Для этого и мысли читать не нужно, у него всё на лбу написано.
   – Это не считается, – сказал пересмешник неожиданно для самого себя, сказал – и смутился. Эсме тоже смутилась, а крылан выдал всезнающую ухмылку. – Раз сама не говоришь, я придумаю, чем тебя отблагодарить. Ты ведь даже не догадываешься, что сделала для меня сегодня. Это больше, чем жизнь…
   – Ну, тогда придумывай! – милостиво разрешила девушка. – Мешать не буду.
   И в этот миг пересмешнику показалось, что он вновь встретился с жуткими обитателями экватора – по крайней мере, ощущение внезапно нахлынувшего чужого присутствия было точно таким же. Понадобилось долгое-долгое мгновение, чтобы Хаген осознал: присутствие-то на самом деле не чужое, а очень даже знакомое – так незаметный легкий ветерок, к которому привыкаешь за много дней, неожиданно превращается в жестокий шквал. «Невеста ветра», до сих пор сохранявшая почтительное расстояние, ворвалась в его сознание, а вместе с ней – капитан.
   И капитан был очень зол…
* * *
   … – Ты по-человечески мне скажи, чего хочешь-то?
   Во взгляде, который рыжий матрос устремил на своего случайного знакомого, было безграничное доверие, возникающее после третьей кружки обжигающей сарьи. Три кружки – и первый встречный становится роднее отца и матери вместе взятых, а на следующий день ночные откровения забываются без следа.
   Это, конечно, в лучшем случае.
   – Я? – Глаза у Хагена блестели, но непутевому матросу по имени Грейди было невдомек, что блестят они не от хмеля, а от предвкушения: ещё бы, такая жирная рыба – и сама в сеть идет да поплотнее в неё заворачивается! – Я уже тебе обьяснил, чего хочу… на фрегат ваш попасть… всю жизнь мечтал!
   – Всю жиз-знь? – насторожился матрос, и пересмешник досадливо поморщился. Спешка могла всё безвозвратно испортить, а других шансов у него не будет, это Хаген знал точно. – Ты же говорил, что с тех пор, как… как семью потерял?
   – Ну да! Всю жизнь с тех пор, как…
   Сказанное не имело значения, нужно было лишь довести Грейди до того состояния, когда море по колено, а мостовая – мягче перины. Хаген присмотрел этого парня ещё днем, когда впервые выбрался на палубу «Невесты ветра», мокрый и дрожащий. По большому счету, ему придется изменить лишь лицо и волосы, а на это есть в распоряжении всё, что нужно.
   Кошелек на поясе Грейди.
   Комната на втором этаже, которую Хаген заботливо снял для своего пьяного друга… за его же деньги, естественно.
   Лавка в квартале отсюда – посреди всякой мелочи для прекрасных дам там обязательно отыщется нужная краска. Дверь закрыта, конечно, но с каких это пор его останавливали замки? Хозяин поутру ничего и не заметит.
   И самое главное – целая ночь впереди!
   – Не связ-зывайся с Крейном, – вдруг сказал матрос таким серьезным и обманчиво-трезвым голосом, что Хаген на миг растерялся. – Он… страшный.
   – Да ну?
   – Ну да! – передразнил его Грейди и, заглянув в пустую кружку, нахмурился. – Съест тебя, как кархадон – ам! Съест, и не заметит! Налей ещё, а?
   Хаген налил. Он уже не притворялся, что пъет – Грейди достиг того блаженного состояния, когда беседуешь не с собутыльником, а с собственной персоной, – и мог немного расслабиться. Как всегда в такие мгновения пересмешника охватили воспоминания: он вновь ощутил бурю чувств, разыгравшуюся в его душе при виде изумрудно-зеленых парусов. До той поры всё шло из рук вон плохо, он отчаянно жалел, что из всех городов выбрал Кеттеку, а ведь интуиция-то не подвела! Хваленое чутьё Локков, наследство предков.
   А Кристобаль Крейн вовсе не казался на вид таким уж страшным, как твердил Грейди. Он, конечно, был суров, но капитану иного не полагается. Легкий налет высокомерия и некоторое бахвальство – что ж, чего ещё ждать от пирата, о чьих похождениях слагают песни? Забавно, что портрет, который Хаген мысленно нарисовал для себя исходя из собранных слухов, совпадал с реальностью лишь в одной детали, которая мнилась ему самой невероятной – глаза у Крейна и впрямь были разноцветные. В остальном он выглядел хоть и несколько молодым для такой широкой известности, но всё-таки обычным человеком, а вовсе не великаном, в гневе мечущим искры из глаз или способным убить незнакомца за то, что тот без спросу прокрался в трюм его фрегата.
   Раз так, задание Её Высочества становилось выполнимым, хотя Хаген понятия не имел, как объяснит капитану свой маскарад…
* * *
   – Так-так-так, – негромко сказал Крейн, оглядывая притихших матросов. Выглядел он очень уставшим, как будто не спал всю ночь. – Когда мне в следующий раз понадобится отлучиться на берег, вы тут друг друга поубиваете?
   Хаген опустил голову. Был миг, когда он понадеялся, что капитан всё поймет, но надежда оказалась слишком зыбкой: Феникс прожил среди людей много лет и вполне мог позабыть, что означают некоторые слова. Хотя, с другой стороны, его глаза для обычного человека – всего лишь забавная шутка природы, а вот для магуса – такая же странность, как белые волосы самого Хагена и принцессы Ризель.
   Капитан одарил пересмешника долгим взглядом.
   – Впрочем, – сказал он наконец, – на этот раз я знаю виновного. Бэр! Кажется, наш друг Умберто хочет поразмышлять о вечном, а публика мешает. Проведи-ка его вниз.
   Вниз! Хаген похолодел – ему было известно, что это означает. Провинившегося матроса ждал трюм «Невесты ветра», все прелести которого магусу уже довелось испытать на собственной шкуре: сырость, холод, неприятное зеленоватое свечение стен, шебуршание маленьких лодок по углам и укоризненное молчание фрегата.
   – Сам пойду! – Умберто отступил к люку, упреждающе выставив правую руку перед собой. Он был очень бледен и глядел на капитана пристально, не мигая, но говорить при этом умудрился спокойно, слегка насмешливо. – Вниз, так вниз.
   Бэр посмотрел на Крейна – и остался на месте.
   «Неужели никто не заступится? – подумал пересмешник, оглядев собравшуюся на палубе разношерстную команду. – Они ведь… друзья?» Многие хмурились, кто-то прятал взгляд; бесстрастный Джа-Джинни стоял, скрестив руки на груди, а Эсме отрешенно глядела в сторону. Накануне Умберто вел себя глупо, нес опасную чепуху и нарывался на драку, добившись в итоге своего, но они-то видели лишь результат! Что же это, равнодушие? Или, может быть, страх? «Капитан обязан поддерживать дисциплину на корабле, – сказал Хаген сам себе. – За драку любой должен быть наказан, хоть простой матрос, хоть помощник, а многие ведь видели, как всё началось. Всё… правильно?» Он не мог ответить на простой вопрос: что-то ускользало от внимания, как прячется в тумане парус фрегата.
   «Кракен меня побери, совсем запутался…»
   Ещё один пронзительный взгляд разноцветных глаз – и пересмешник ощутил себя мальчишкой-несмышленышем. Капитану все его терзания были открыты, но Крейн не собрался отвечать на невысказанные вопросы. Хаген только теперь заметил, что Феникс выглядит не только уставшим, но ещё и очень расстроенным – таким он не был даже в тот день, когда «Невеста ветра» едва не угодила в логово сладкоголосых сирен.
   – Джа-Джинни, Эсме, – проговорил Крейн будничным тоном. – Жду вас у себя, надо поговорить. И… – он чуть помедлил, словно сомневаясь. – Хаген, ты тоже зайди.
   – Дело дрянь! – хрипло каркнул человек-птица, когда магус скрылся из вида. Пересмешник, от неожиданности потерявший дар речи, взглянул на крылана с надеждой – может, хоть он объяснит, что произошло? – Ой дрянь… Лайра не зря держал его всю ночь. Похоже, они не смогли договориться, и капитану пришлось идти на уступки.
   – Я-то тут при чем? – выдавил Хаген. Джа-Джинни одарил его снисходительной усмешкой.
   – Ты? Понятия не имею. Пошли, он не любит ждать…
   Хаген пропустил Эсме вперед и невольно вспомнил пьяное бормотание Умберто: «Я уже при первой встрече не мог отвести от неё глаз, а Кристобаля она в тот день даже не заметила». Теперь он невольно начал обращать внимание на то, как ведут себя эти двое, оказавшись поблизости друг от друга, и пока что не обнаружил ничего необычного. Но обычаи складываются веками и не возникают на пустом месте: женщина на фрегате – к беде. А женщина в команде?..
   Целительница обернулась – ничего не сказала, но в её взгляде читалось легкое раздражение. Хаген мысленно отвесил себе оплеуху и попытался заткнуть внутренний голос; впрочем, без особого успеха.
   В каюте Крейна пересмешнику не приходилось бывать ни разу, и он, едва переступив порог, с любопытством завертел головой, разглядывая обстановку – сундуки, книжные полки, ворох карт на столе. Ничего необычного. Крылан отступил в угол и скрестил руки на груди, а Эсме остановилась, сделав всего два шага. Пересмешник тоже замер: кракен знает, о чем будет говорить капитан, поэтому лучше поберечься и лишних движений не делать.
   Крейн, поджидавший их у окна, вздохнул и сказал чуть-чуть сварливо:
   – Ну, что встали? Можно подумать, я такой свирепый, что вы и шевельнуться боитесь без моего ведома. Да проходите же!
   И ни слова о том, что ему от них понадобилось. Хаген растерянно почесал в затылке: этим утром судьба, определенно, вела его всё более причудливым путем. Однако он осознавал свое положение на борту и понимал, что первым действовать не может, надо ждать – и долго мучаться не пришлось. Джа-Джинни, хмыкнув, прошел к столу, когтистой лапой царапнул пол, придвигая трехногий табурет поближе к целительнице; лишь когда девушка молча села, Хаген последовал её примеру.
   – Капитан, я… – первым начал человек-птица, когда феникс сел рядом. Крейн нервно дернул плечом, и Джа-Джинни продолжил совсем другим тоном: – Кристобаль, что произошло? У тебя такой вид, как будто ты ночь напролет беседовал не с Лайрой, а со Звездочетом… или с кем-то похуже. Что случилось? Неужто у нашего собирателя не оказалось в коллекции того, что тебе нужно?
   Крейн по-прежнему молчал, и неожиданно для всех раздался тихий голос Эсме:
   – Или, может быть, он запросил слишком высокую цену?
   Крылан изумленно уставился на целительницу, и его лицо сделалось совершенно птичьим. Капитан негромко рассмеялся: тревога, державшая магуса в напряжении всю ночь и всё утро, испарилась как предрассветный туман. Хаген же, напротив, ощутил внезапную злость, которая вот-вот грозила прорваться наружу: он, определенно, был в дружной компании лишним.
   Это чувство от зоркого капитанского взгляда не укрылось.
   – Ох, прости! – сказал Крейн. – Мне, пожалуй, следует кое-что объяснить относительно цели нашего путешествия… или ты и так всё знаешь?
   – Я знаю то, что увидел и услышал на острове Зеленого великана… и ещё немного, – неохотно проговорил Хаген. Его злость никуда не делась, и совладать с нею становилось всё труднее с каждым мгновением. – Капитан, я простой матрос, и вы не обязаны посвящать меня в свои тайны. Уж не знаю, почему вы меня позвали. Может, мне лучше уйти?
   Пересмешник поднялся, собираясь сделать именно это, но Крейн покачал головой.
   – Без моего разрешения, – сказал он миролюбиво, – дверь не откроется.
   – Тогда зачем я вам нужен? – дерзко спросил Хаген, глядя на капитана сверху вниз.
   Крейн и Джа-Джинни переглянулись; по губам Эсме скользнула легкая усмешка. Так ведут себя взрослые, когда подросток пытается объяснить им свою правоту и вот-вот запутается в собственных аргументах. «Что я делаю? – ужаснулся Хаген. – Что со мной происходит?!»
   Капитан произнес, словно обращаясь к самому себе:
   – Три тысячи кракенов! Он мне больше нравился в облике Грейди. Сидел себе тихо-тихо, слова лишнего не говорил – а про то, чтоб подраться, вообще речи не было. Я позабыл, что в тихой заводи мерры водятся, и теперь получаю по заслугам: Умберто он морду начистил, команду переполошил, так ещё и хамит… – На мгновение его разноцветные глаза полыхнули красным; пересмешник тотчас же вспомнил, с кем имеет дело, и остыл. – Другой на моем месте отправил бы тебя в трюм за неповиновение, и всё.
   «О, да!» – тихонько вздохнула Эсме, вспомнив, видимо, о чем-то своем. Крейн этого не заметил – или сделал вид, что не заметил, – взмахнул рукой, приказывая Хагену сесть, и продолжил как ни в чем не бывало:
   – Я решил, что держать в простых матросах такую необычную персону – непростительное расточительство. Твои таланты многогранны и могут оказаться полезны…
   Джа-Джинни и Эсме удивленно переглянулись, а Хаген досадливо прикусил губу – он-то надеялся, что об этих самых «многогранных талантах» никто не узнает, но Крейн рассудил иначе.
   – …а потому не мешало бы посвятить тебя в наши планы, пока имеется свободное время. Думаю… – Магус посмотрел на Джа-Джинни, потом на Эсме. – Думаю, возражений нет.
   Конечно, их не было.
   – Так ты знаешь, что мы ищем?
   «Сокровище», – хотел было сказать пересмешник, но не издал ни звука, а просто кивнул. За время, проведенное на борту «Невесты ветра» в облике Грейди, он узнал гораздо больше, чем предполагал вначале, и для этого даже не понадобилось никого угощать сарьей. Всего-то делов – смотри и слушай! Хаген, словно мозаичник, медленно восстанавливал события, случившиеся до его появления на фрегате, и хотя в картине по-прежнему зияли пустые места, их было не так уж много.
   Он знал, как и почему в команду приняли Эсме.
   Он знал о случайности, благодаря которой Крейн получил часть старинной карты.
   Да и истинная природа «сокровища» была ему известна, хоть поверить в неё было сложнее всего…
   – Мы ищем древний механизм, который укажет путь к «Утренней звезде», небесному кораблю наших предков, – сказал пересмешник, видя, что капитан ждет ответа. – Первую часть этого компаса получила Эсме. Теперь очередь за второй. Она где-то поблизости?
   Кристобаль Крейн невесело усмехнулся.
   – В этом всё дело. Я понятия не имею, где расположено место, обозначенное на карте, а на ней нет ни единой подсказки. Ты, вероятно, уже догадался, что это значит?
   Хаген кивнул, промедлив лишь мгновение. Раз так, опознать нужное место сумеет лишь человек, который там был и запомнил очертания береговой линии… или тот, кто видел её нанесенной на другую карту, с названиями или хотя бы примерными направлениями. Да, эта задача оказалась посложнее первой – отыщи-ка в безбрежном Океане то, не знаю что!
   – И Отчаянный может как-то помочь? – спросил пересмешник и тут же вспомнил, какие слухи ходили о короле Окраины: дескать, он собирает карты, особенно старые.
   – Об этом мы с ним говорили всю ночь… – сказал капитан, и теперь его внимательно слушали все, а не только Хаген. – Пока мы говорили, его помощники просматривали карты в поисках нужного острова.
   Он замолчал, и Джа-Джинни нетерпеливо кашлянул.
   – Не нашли?
   – Отчего же… – ответил магус и опять ненадолго умолк. – Но нужно плохо знать Лайру, чтобы решить, будто он отдаст нечто ценное, не запросив за это втридорога.
   – Не тяни! – взмолился крылан, страдальчески морщась. – Что ты ему дал? Или пообещал? Я ведь вижу, ты согласился.
   Крейн рассмеялся, а потом заговорил, подражая интонациям короля Окраины:
   – Ах, друг мой, ну что за времена настали! Только-только мы отбились от черных кораблей, как появилась новая напасть – два моих фрегата попросту исчезли, как будто их Великий шторм самолично утащил. В океане всякое бывает, но один из кораблей пропал у меня на глазах: была ночь, мы возвращались домой и вдруг услышали громкий всплеск… и всё. Было два корабля, остался один.
   Хаген, Джа-Джинни и Эсме переглянулись: всем троим в голову пришла одна и та же мысль. Бесшумно и быстро утянуть под воду целый фрегат не могло ни одно из известных чудищ, но им-то как раз пришлось столкнуться с доселе неизвестным, безымянным. Этой твари, глубинному ужасу, было по силам и большее. Выходит, Феникс только ранил, но не убил его… или, что всего вероятнее и всего хуже, чудовищ на самом деле много, а какое-то из них обитает поблизости от Каамы.
   – И так далее, в том же духе, – продолжал между тем Крейн, уже своим голосом. – Он замучил меня рассказами о нелегкой жизни на Окраине, а потом заявил: дескать, отдам тебе нужную карту, но сначала послужи.
   – Послужи? – Джа-Джинни подался вперед, его когти скрипнули по столешнице. – Как долго?
   – Вот это самое интересное, – усмехнулся капитан. – Он настаивал на трех месяцах, но к утру мы сговорились на трех желаниях.
   – Что?! – крылан растерялся, да и пересмешник застыл с открытым ртом. Эсме лишь удивленно подняла брови.
   – На трех желаниях, – спокойно повторил Крейн. Хагену отчего-то показалось, что это спокойствие далось ему весьма нелегко. – Ну, поручениях. Начиная с этого утра «Невеста ветра» и лично я должны быть под рукой у Лайры, а он тем временем будет придумывать задания для меня… то есть, для нас.
   – А по-моему, это не самый удачный выбор, – подала голос целительница. – Лайра может тянуть с поручениями, и мы застрянем здесь надолго.
   – Это не в его обыкновении, – покачал головой Крейн. – Думаю, дней через десять нам уже придется браться за какое-нибудь дельце для дражайшего кракен-его-побери величества, а пока можно и побездельничать. Полагаю, команде это понравится – все хотят отдохнуть после путешествия на юг…
   Команде понравится, понял Хаген, но вот капитану – нисколько. Хоть Крейн и выглядел уставшим, хоть обратная дорога через море, полное чудовищ, измотала его так, что простой человек давно бы с ума сошел от напряжения, магус был готов пуститься в путь прямо сейчас, была бы карта. Но её-то как раз нет! Пересмешник взглянул на Джа-Джинни и прочитал на его лице похожие чувства: ещё неизвестно, что за поручения придумает для них Лайра, но пока что упорство короля Окраины было всем на руку, а Крейну оставалось лишь прятать досаду.
   – Я знал, что ни на одном из десяти тысяч островов нет человека, который бы тебя переупрямил, – сказал крылан, словно продолжая мысль Хагена, – за исключением Его Величества. Кстати, он был рад тебя видеть?
   – Необычайно! – ответил магус, ухмыляясь. – А уж как его обрадовал мой рассказ о сиренах… Камэ сейчас нет в городе, к сожалению.
   Джа-Джинни тоже ухмыльнулся, покачал головой:
   – Я бы сказал, к счастью…
   Камэ-Паучок, сестра Лайры Отчаянного. Хаген вспомнил высокую темноволосую женщину: она была красива, но пересмешник её побаивался, и вовсе не из-за своего шаткого положения на борту «Невесты ветра». Камэ была похожа на прекрасный меч в ножнах, украшенных изящным узором – так красота скрывает смертельную опасность.
   «Похоже, ещё одна тайна?»
   Оборотень покосился на Эсме, отметил её враз побледневшее лицо.
   «Не знаю и знать не хочу…»
   – Да, чуть не забыл! – Крейн натянуто улыбнулся. – Лайра теперь знает всё о карте, компасе и «Утренней звезде», так что на его расспросы можно отвечать правдиво, без боязни.
   – Всё-таки вытянул подробности… – проворчал Джа-Джинни. – И что он сказал о нашей затее?
   – Назвал её авантюрой для тех, кого Великий шторм лишил разума ещё при рождении, – ответил капитан. – И тут же добавил, что обязательно бы к нам присоединился, если бы не черные корабли и прочие неприятности.
   Шутка сняла напряжение, и разговор закончился на веселой ноте: Эсме ушла первой, упомянув о том, что хочет погулять по городу и полюбоваться на знаменитые мосты, Джа-Джинни тоже откланялся под каким-то предлогом, и Хаген сам не заметил, как они с капитаном остались вдвоем.
   Магус тотчас посерьезнел, его брови сошлись на переносице, а взгляд сделался таким тяжелым, что пересмешник оробел.
   – Это же надо было так всё испортить, – негромко произнес капитан. – Я хотел тебя поблагодарить за помощь, потому что… мне не хотелось, чтобы кто-то из матросов видел Умберто в таком состоянии. Однако то, что случилось нынче утром, благодарности не заслуживает.
   – Не хочу оправдываться, – ответил Хаген. – Но если бы его кинжал не выскользнул у меня из-за пояса… я, конечно, мог вернуть оружие сразу… – он тяжело вздохнул. – Это вышло случайно.
   – Случайно, – повторил Крейн таким тоном, что пересмешник подумал: «Лучше бы он обругал меня на чем свет стоит!» – Я не верю в случай. Ладно, что сделано, того не воротишь.
   – Я полагал, что вы… – Хаген смущенно умолк, завидев снисходительную усмешку капитана.
   – Что я единственный, кто должен тебя понять? Да, понимаю. Но это вовсе не значит, что на твоем месте я поступил бы так же. – Феникс встал, прошелся из угла в угол. – Хаген, сколько тебе лет?
   – Этим летом исполнится тридцать, – ответил пересмешник. – Я родился в год, когда был уничтожен клан Соффио.
   – Помню это время, – проронил капитан. – Невеста была тогда совсем маленькой, а в команде насчитывалось всего три человека… включая меня. Мы занимались перевозкой грузов – самых разных, не всегда законных. Когда пала Совиная цитадель, многие вспомнили о клане Фейра, а к тому времени правда и ложь смешались так, что, пожалуй, лишь я один смог бы отличить одно от другого…
   Он остановился, пытливо взглянул на Хагена.
   – Тебе не кажется, что если бы я бросался в драку всякий раз, когда какой-нибудь подвыпивший моряк в захудалой таверне называл последнего лорда Фейра изменником, то Капитан-Император сейчас выслеживал бы не пирата Крейна, а Кристобаля Фейру? Как бы ты поступил на моем месте?
   Пересмешник побледнел и опустил взгляд; чего-то в этом роде он ждал, но всё равно оказался не готов. Что ж, придется быть честным…
   – Не знаю, капитан.
   – Так я и думал! – Крейн невесело рассмеялся. – Что и кому ты хотел доказать? Уж не самому ли себе – что ты не кукушка?
   – Умберто меня оскорбил, – хриплым голосом проговорил оборотень, ощущая знакомое негодование. – Он меня унизил…
   – Чем, во имя Заступницы?! – Капитан стукнул кулаком по столу. – Будь ты и впрямь лишен способностей, это означало бы правду, а так – ты сам позволил себя оскорбить и ринулся на абордаж, словно мальчишка. По правде говоря, тебя следовало бы посадить в трюм рядом с Умберто – глядишь, к утру вместо двух смутьянов у меня на шее был бы только один. В следующий раз так и сделаю… но всё-таки надеюсь, что ты повзрослеешь. Ладно, если вопросов нет – свободен.
   Хаген нахмурился: спорить с капитаном он не мог, благодарности за снисхождение не чувствовал, а смотреть в глаза матросам после того, что произошло с Умберто, и вовсе боялся… «Три тысячи кракенов, что меня здесь держит?!»
   – Хотя нет, постой, – сказал Крейн, со странным выражением лица смотревший на оборотня. – Я давно хотел спросить… зачем ты остался? Почему согласился войти в команду после того, как выполнил поручение своей госпожи и освободился?
   – Сам не знаю, – честно ответил Хаген. – Ломаю голову вот уже которую неделю.
   – Не знаешь… – повторил феникс и тяжело вздохнул. – Хорошо. Иди.
   И вновь пересмешник не смог просто повернуться и выйти, а ведь за спиной уже призывно маячила приоткрытая дверь. Его мучили вопросы без ответов, которых с каждым проведенным на борту «Невесты ветра» днем становилось все больше и больше… неужели так будет всегда?
   – Капитан, вот только одна мелочь… мне кажется, вы не договариваете.
   – Что?! – Крейн изумленно поднял брови и подался вперед; дверь за спиной Хагена захлопнулась. – О чем ты говоришь?
   – Ну-у… – От собственной наглости у Хагена пересохло в горле, но отступать было некуда. – Я думаю, тридцать лет назад путь «Невесты ветра» из порта в порт вполне можно было отследить по сгоревшим дотла тавернам… не иначе, кого-то весьма удивила эта череда несчастных случаев?
   Вспышка! На краткий миг огненная сущность Кристобаля Фейры вырвалась на свободу, и этого оказалось достаточно, чтобы Хаген мысленно попрощался с жизнью: лицо капитана резко побледнело, глаза загорелись, а по рукам побежали искры. Но почти сразу Феникс исчез, а Крейн… расхохотался.
   – Иди! – он махнул рукой, не то отпуская Хагена, не то прогоняя. – Обсудим это как-нибудь в другой раз…

   Пересмешник вышел на палубу, но не успел сделать и двух шагов, как столкнулся с Джа-Джинни. Выражение лица у крылана было неприятное.
   – Хотел кое-что тебе сказать по поводу утреннего происшествия, – сообщил человек-птица ровным голосом, устремив на пересмешника немигающий взгляд. – Сказал бы сразу, но капитан отвлек.
   – Ты о драке? – удивился магус, а про себя подумал: «Как, и он о том же?..»
   – О её последствиях. – Джа-Джинни каким-то образом умудрялся смотреть на Хагена снизу вверх так, что казалось, будто пересмешник ниже ростом на целую голову, а не наоборот. – Ты хочешь отблагодарить Эсме…
   Магус кивнул без малейшей догадки, о чем пойдет речь дальше.
   – На всякий случай хочу тебе раскрыть один из целительских секретов… – Крылан протянул руку, словно желая стряхнуть с плеча Хагена невидимую соринку, но на самом деле его острый коготь чиркнул пересмешника по шее. – Видишь ли, когда целителю не удается выпить снадобье – а ты ведь знаешь, что служители Эльги везде носят с собой разноцветные флакончики? – он тратит на исцеление собственную жизненную силу, сокращая отпущенный Эльгой срок. Вот что сделала для тебя Эсме сегодня утром.
   Джа-Джинни выдержал паузу, наблюдая, как меняется лицо пересмешника.
   – Я это сказал вовсе не для того, чтобы ты побежал покупать ей какую-нибудь безумно дорогую дребедень – надеюсь, понятно?
   Хаген вздохнул; конечно, он всё понял – благо, Джа-Джинни объяснял так, что яснее просто не бывает. Крылан удовлетворенно кивнул и прибавил:
   – Будь добр, вспомни об этом…
* * *
   – …когда в следующий раз полезешь в драку. Ясно?
   Хаген кивнул, внимательно изучая замысловатый узор на потертом ковре. Заступница, сколько раз будет повторяться эта сцена? Красивая женщина с жестоким властным лицом смотрит на него так, словно хочет испепелить взглядом, а он переминается с ноги на ногу, трогает свежий синяк под глазом и кончиком языка проверяет, все ли зубы на месте.
   – Не слышу?
   – Да, бабушка, я всё понял.
   Леди Хеллери тяжело вздохнула, её правая рука безотчетно потянулась к серебряному медальону – и опустилась, не коснувшись. Этот древний символ власти старейшина Пересмешников – единственного клана, которым многие века женщины управляли наравне с мужчинами – двадцать лет назад отдала своему сыну. Она не догадывалась, что однажды получит драгоценность назад, утратив нечто несоизмеримо большее. Не знала Хеллери и о том, что собственными глазами увидит угасание некогда могущественного рода.
   – Как я устала раз за разом повторять одно и то же, – прошептала Хеллери чуть слышно, и потянула на плечи теплое одеяло – старея, леди Локк превращалась в мраморную статую, прекрасноликую, но холодную. Неправильно, всё неправильно. На её месте сейчас должен быть другой, но… Великий шторм решил иначе. Вот уже почти десять лет прошло с того страшного дня, когда не стало Гэри, а она так и не сумела смириться. Отчего Заступница не спасла её сына, чем он прогневал Пресветлую?
   – Я знаю, что доставляю семье много хлопот, – негромко проговорил Хаген. – Так, быть может, мне лучше просто уйти?
   Хеллери вздрогнула.
   – Ты слишком… – Она едва не сказала «слишком мал», но вовремя спохватилась. Бросить такие слова в лицо четырнадцатилетнему подростку – верный способ добиться того, что в ответ на просьбу получишь отказ, а в ответ на угрозу – насмешку. – Ты слишком рано об этом заговорил. Сейчас не время расставаться: Аматейн только и ждет, когда мы располземся по углам… нас будет легче легкого переловить по одиночке…
   Хаген почувствовал, что его вот-вот захлестнет с головой волна ярости. С некоторых пор обычные выволочки, которые он получал от леди Локк за очередную драку, превратились в душеспасительные беседы о судьбе клана, о непрекращающейся битве с Капитаном-Императором – битве, проигранной ещё до начала. Должно быть, это ознаменовало его взросление? Хаген теперь знал наверняка многие из вещей, о которых раньше лишь догадывался. Как и следовало ожидать, утешения это не принесло.
   – Считаешь, рано? – от волнения и гнева его голос охрип. – А мне кажется, что бы мы ни сделали, уже слишком поздно.
   Хеллери потеряла дар речи от неожиданности, и Хаген продолжил:
   – Мы только убегаем да прячемся – притворяемся обычными людьми, переезжаем с места на место, – но Император раз за разом нас находит! Тебе это ничего не напоминает, бабушка? Так кот играет с мышкой, загнав её в угол – развлекается, пока сыт. А мышь-то вообразила, что сумеет скрыться… Он играет с нами, но рано или поздно это ему наскучит – и Пересмешников постигнет та же судьба, что и Сов, Буревестников, Фениксов…
   – О чем ты говоришь?! – выдавила Хеллери. – Что с тобой произошло?
   – Я устал молчать! – крикнул Хаген. Какая-то часть его души пришла в ужас от только что произнесенных слов, но он не мог остановиться. – Мне не пять лет, хватит! Я уже взрослый! И если моё слово хоть что-то значит, то я говорю – мы должны бороться, а не отсиживаться в норах!
   – И как ты борешься? – с горькой улыбкой спросила Хеллери своего внука, который в этот миг и впрямь показался ей взрослее – выше ростом, шире в плечах, с отчаянным блеском в глазах, – но вовсе не умнее. – Разбивая носы мальчишкам на рыночной площади? Взрываясь, словно звездный огонь, в ответ на слова какого-нибудь задиры? Рискуя повредить лицо и остаться изуродованным на всю жизнь?
   Хаген молчал, не сводя с бабушки горящих глаз.
   – Политика, мой мальчик… – проговорила леди Локк. – Тебе четырнадцать, а я прожила на свете триста лет и понимаю в этом куда больше. Сильнейшим кланом издавна считались Фениксы: чтобы свергнуть Аматейна, Бастиану и Марко не понадобилась бы ничья помощь, потому что… а, пустое. Всё равно это их не спасло, потому что даже сильнейший не защищен от измены. – Она ненадолго остановилась, чтобы выровнять дыхание. – Ты не слушаешь меня.
   Отчаянные слова мальчишки вовсе не оставили Хеллери равнодушной: старейшина поняла, что настал момент, которого она боялась уже давно. Пришла пора поговорить с внуком в открытую, и леди Локк отчего-то поддалась надежде, что именно младший сын её безвременно ушедшего Гэри окажется подходящим для того, чтобы возглавить погибающий клан – а Пересмешники погибали, в этом Хаген ничуть не ошибся. Но Хеллери подвело обыкновение начинать любой разговор издалека.
   – Я понимаю одно, – сказал Хаген, и ярость в его голосе бушевала с прежней силой. – Не нравится, что я дерусь с простолюдинами? Это оскорбляет твою гордость? Так ведь ни ты, ни братья не научили меня сражаться, как положено сыну клана. Аматейн, должно быть, играет с нами, потому что знает наверняка – ты не сможешь дать отпор, ты слишком стара и труслива!..
   Те, кто подслушивал за дверью, услышали вслед за этим глухой удар – опрокинулось кресло, – и звонкую пощечину, а потом Хаген выскочил из комнаты бабушки и умчался прочь, как ураган.
   Той же ночью он ушел из дома.
   Хеллери велела его не искать.
* * *
   … – Эй, если не берешь, положи на место! – грубовато потребовал молоденький продавец – должно быть, сын лавочника, совсем недавно принявшийся помогать отцу и не перенявший пока что обходительных манер. Впрочем, он был прав – поясок с богатой вышивкой золотыми и серебряными нитями следовало вернуть на прилавок, потому что Хагену он был не по карману, как и все остальные товары в этой лавке.
   Одарив мальчишку на прощание мрачным взглядом, оборотень отправился своей дорогой. Он с утра слонялся по городу без толку, глазея по сторонам. Каама жила бурно, взахлеб: здесь совершенно чужих людей, остановившихся на мосту, чтобы перемолвиться парой слов о погоде, можно было принять за хороших знакомых, а закадычных друзей, слишком бурно обсуждающих какой-нибудь пустяк, – за злейших врагов. В городе-на-воде ни одно объяснение в любви не обходилось без цветов, причем охапками, а уж если супруги ссорились, то их слышал весь квартал. Здешние длинные лодки и вовсе казались Хагену существами совершенно иной природы, нежели «Невеста ветра» и прочие фрегаты: взять хотя бы их манеру по-змеиному изгибать корпус на особо крутых поворотах! Хоть пересмешник и понимал, что по-другому им не разминуться в узком канале, чьи берега надежно закованы в гранит, желание прокатиться у него пропало очень быстро. Зато он немало времени провел на центральной площади, где строили большой храм Эльги, потом кормил голубей у фонтана Морских дев – каменные обитательницы глубин выглядели, по воле неведомого ваятеля, совсем как обычные земные женщины, только с рыбьими хвостами вместо ног. Полудевушки-полурыбы улыбались лукаво, прячась за вуалями из водяных брызг; в плеске воды слышался порою чей-то серебристый смех. Хаген смотрел на них, вспоминая кракенов, мурен, прочих тварей, их щупальца, тараны, острые зубы, и размышлял о том, что придумать подобное мог только очарованный морем.
   Из любопытства и от скуки пересмешник прошелся по торговым рядам, прицениваясь к тканям и украшениям – и с изумлением обнаружил, что цены на роскошные безделицы в Кааме немногим уступают столичным. Да-а, Лайра Арлини воистину волшебник: ведь ещё лет десять назад город-на-воде был глухим захолустьем, куда стремились попасть разве что студиозусы из Ниэмарского или Лагримского университетов, до умопомрачения влюбленные в старину. В те времена, если верить слухам, здесь и народу жило вполовину меньше, чем сейчас, да и дома по большей части разваливались, держась лишь на честном слове. Теперь всё изменилось, и изменилось к лучшему… хотя цены не мешало бы сбавить.
   Когда Хаген вышел из негостеприимной лавки, мимо как раз проплывала лодка, украшенная цветами и лентами. На корме сидели двое – юная девушка, совсем ещё ребенок, и парень с гитарой. Такие парочки попадались Хагену на глаза и раньше, но отчего-то именно теперь он засмотрелся на влюбленных и затосковал. Их лица, такие красивые и лучащиеся нежностью друг к другу, их трепетные взгляды – всё это напоминало пересмешнику о том, что он предпочел бы навсегда похоронить где-нибудь на дне океана, чтобы даже морская мать не отыскала.
   Порыв ветра обрывает лепестки цветущей вишни.
   Морская лазурь темнеет, на горизонте угасает медово-алое сияние.
   «Ты ведь узнаешь меня? Пообещай, что узнаешь!»
   Ах, если бы можно было по-настоящему сменить лицо и имя, начать с начала…
   Хаген покачал головой в ответ собственным мыслям, шагнул вперед, не глядя – и чуть было не столкнул в канал маленькую девочку, стоявшую рядом.
   Ту самую девочку, что испугала его накануне ночью.
   – Эй… – Магус присел на корточки. Как и в прошлый раз, малышка смотрела на него без испуга, с любопытством. – Ты нарочно за мной ходишь, да?
   Она улыбнулась и промолчала. Необычно большие глаза – о таких говорят «в пол-лица» – обрамляли густые и длинные ресницы, под правым глазом виднелась родинка, похожая на слезу. Пухлые щечки, смешно вздернутый нос… «Помыть бы тебя да приодеть, – подумал Хаген, – стала бы из замарашки маленькой принцессой».
   – Ну что же мне с тобой делать? – сказал он вслух, не ожидая ответа. – Яблоко хочешь? Так это запросто. Пойдем, куплю…
   Она заливисто рассмеялась, но на его протянутую руку даже не взглянула – отбежала в противоположную сторону и остановилась неподалеку, выжидая. Это здорово смахивало на заманивание доверчивой жертвы куда-нибудь в темный переулок, и хотя перед ним была всего лишь девочка, безобидная как котенок, Хаген ощутил легкое беспокойство.
   «А, была не была…»
   Он всё-таки пошел следом за малышкой, которая всякий раз при его приближении странным образом оказывалась шагов на десять впереди. То ли погоня, то ли игра продлилась недолго: скоро Хаген вышел на площадь, где уже успел побывать утром, к тому самому фонтану с морскими девами.
   Невысокая полноватая женщина лет пятидесяти кормила голубей. Птицы шумно копошились у её ног, выискивая крошки между каменными плитами; со стороны всё это выглядело как неприятно колышущийся живой ковер. Фартук незнакомки был перепачкан в муке, а на сгибе локтя висела корзиночка с булками. Из-за полуденной жары площадь совершенно обезлюдела, и кроме этой женщины поблизости никого не оказалось – никто не собирался хватать пересмешника, тащить его куда-то и убивать…
   – Красивые, правда? – сказала незнакомка, бросив на Хагена короткий быстрый взгляд. Она улыбалась тепло и сердечно, но пересмешника по-прежнему что-то беспокоило. – Они ведь тебе понравились.
   О чем она говорила, он сразу и не понял.
   – А-а, девы… да, хороши. Только их на самом деле не бывает.
   Прозвучало это небрежно, словно он пробыл моряком не несколько месяцев, а все двадцать лет. Незнакомка добродушно рассмеялась.
   – Чего ж ты тогда с них всё утро глаз не сводил, а? Моя лавка тут рядом, я наблюдала. – Пересмешник смутился и не смог ничего сказать, но в голосе булочницы не было и тени насмешки. – Конечно, их не существует, это даже дети знают. Только вряд ли кто-нибудь захотел бы в самом сердце города увидеть настоящего мерра с щупальцами, или что у них там вместо рук и ног… а ты вообще встречал их когда-нибудь?
   Он покачал головой и с неохотой признался:
   – Да я и полугода не провел в море…
   – Правда? – удивилась женщина. – А выглядишь совсем как заправской моряк. С какого ты фрегата?
   – С «Невесты ветра», – ответил пересмешник, и его собеседница вдруг закивала, как будто именно этого ответа и ждала. – Что такое?
   – Да я я смотрю, ты похож на Кристобаля. Нет, не лицом, не фигурой… ой, даже не знаю, как объяснить… повадки, что ли, похожие? Издалека вас можно перепутать.
   – А вы с ним знакомы? – спросил Хаген, растерянно моргая. Разговор принимал интересный, но очень уж неожиданный оборот.
   – Ну-у… можно сказать и так. – Она улыбнулась краешком рта. – Правда, он так долго обо мне не вспоминал, что я уже почти обиделась. Но вот, вернулся…
   В последних словах было столько теплоты, что пересмешник смутился окончательно. Кто она такая, где могла познакомиться с Крейном? Да ещё и называет его по имени… так о капитане «Невесты ветра» говорили только совсем молодые девушки. Впрочем, какое до этого дело ему, простому матросу?
   Женщина, должно быть, угадала ход его мыслей.
   – Что было, то было. Забудем! – Её взгляд посмурнел, а голос сделался нарочито ровным. – Дело прошлое. Ты ведь тоже оставил позади тех, с кем больше не хотел видеться? – Пересмешник вздрогнул от неожиданности. Нет, она не могла… она просто догадалась… ведь у каждого моряка есть то, о чем никто не знает. – Здесь можно забыть обо всем, потому что в Кааме – я не шучу! – каждый получает то, чего желает.
   – Так не бывает, – сказал Хаген. – За всё надо платить, а какой будет цена за исполнение заветного желания?
   – А ты сам как считаешь?
   Он пожал плечами.
   – Полагаю, какой бы она ни была, торг неуместен.
   – Верно! – Незнакомка улыбнулась как-то по-новому, разом помолодев лет на десять. – Ты мне нравишься, морячок. Надеюсь, тебе будет хорошо в моем городе…
   Голуби подбирали крошки.
   Их воркование внезапно заглушило остальные звуки, разлилось и заполнило площадь, будто океанская волна во время прилива. Хаген глубоко вздохнул и почувствовал, как тревога, подступившая к нему совсем близко, исчезает. Здесь было тепло… светло… уютно… что с того, что за исполнение любого желания придется заплатить втридорога? Кстати, не мешало бы для начала понять, чего он на самом деле желает.
   Голуби…
   По сизому морю из гладких перьев бегут легкие волны. Какой моряк не мечтает о тихой гавани, куда можно вернуться после долгих странствий? Там любят и ждут, там в шторм и ненастье не спят, а молят Заступницу о помощи. Конечно, превыше всего моряки ценят свободу, но разве эта самая свобода чего-то стоит, если ты один на всем белом свете?..
   «Если бы я мог выбирать…»
   Джа-Джинни свалился с неба черной молнией, разогнал голубей и уставился на пересмешника бирюзовыми глазами.
   – Ну? – сказал он сварливо. – Долго ты ещё будешь тут сидеть? Или ждешь, что капитан пригласит тебя лично?
   – К-куда пригласит? – растерянно спросил Хаген. – Я ничего не слышал… или, может быть, не заметил…
   – Не заметил? – фыркнул крылан. – Любопытно. И чем же ты занимался столь увлеченно, уж прости мою настойчивость?
   Магус пожал плечами.
   – Я… гулял. Осматривал город.
   – Весь день? – насмешливо уточнил Джа-Джинни. – Впрочем, ты прав – здесь есть на что посмотреть…
   Он что-то ещё говорил, но Хаген уже не слушал. Весь день. Он лишь сейчас понял, что солнце клонится к закату, горизонт алеет, а кругом полным-полно праздношатающихся, но и в помине нет ни «булочницы», ни девчушки, которая его сюда привела. Малышка, кстати, исчезла почти сразу. Но как такое могло получиться? Он же едва ли парой слов перекинулся с незнакомкой, а потом… да, что он делал потом? Кормил голубей, вроде бы.
   Но разве можно было потратить на это полдня?!..
   – …Эй, ты слышишь меня? – Судя по лицу, крылан успел повторить это не один раз. – Отправляйся к дому Лайры, тебя там ждут! Сейчас же, немедленно!
   Не успел Хаген сказать, что не знает, где живет Лайра Арлини, как ноги сами понесли его вперед. Без помощи «Невесты ветра» не обошлось, мрачно подумал пересмешник. Она и в прошлый раз точно так же отвела его в «Веселую медузу»… хотя нет, тогда всё было куда грубее – он даже не мог вспомнить, как очутился перед таверной, и ему пришлось бы спрашивать у кого-нибудь дорогу, чтобы попасть туда ещё раз. Теперь же он чувствовал себя героем старой сказки – учеником чародея, из любопытства напялившим зачарованные сапоги учителя.
   Прохожие оглядывались на моряка, торопившегося куда-то по своим делам…
   Дом Арлини, как назло, оказался в западной части города, очень далеко от площади с фонтаном. Когда Хаген туда добрался, уже совсем стемнело, и поначалу ему показалось, что «Невеста ветра» пошутила или, быть может, попросту его обманула.
   Это был и в самом деле дом, совершенно обычный и не очень-то большой – всего в два этажа. Серый камень, выпуклые разноцветные квадраты оконных стекол, барельефы и резные панели – Хаген машинально отметил, что не мешало бы их рассмотреть при дневном свете, – всё это, конечно же, свидетельствовало о достатке хозяина особняка, но разве пристало в таком жилище обитать королю, хоть он и сам придумал себе королевство?!..
   – Час от часу не легче… – пробормотал Хаген себе под нос. – Как же его до сих пор не убили? В жизни не поверю, что ни один из имперских шпионов не сумел сюда пробраться…
   Был в этой кажущейся беззащитности какой-то подвох, и пересмешник подошел к массивным двустворчатым дверям очень осторожно, как будто боялся спугнуть чуткого зверя или разбудить ненароком задремавшего стражника.
   – Слуг мы тоже не держим, Ваше Величество? Любопытно…
   Ничего не произошло, но внутренний голос завопил: «Опасность!» Хаген, привыкший доверять чувствам, мгновенно отпрыгнул назад – и лишь потом догадался взглянуть вверх.
   Над дверью, по обычаю здешних мест украшенной затейливыми узорами, расположилась парочка весьма странных охранников: это были здоровенные механическое пауки или мехи, как их предпочитали называть при дворе Капитана-Императора. Плоские тела тварей покрывала короткая серая щетина, их красные глазки злобно поблескивали, а суставчатые лапы впивались в камень, на котором виднелась сеть белесых царапин. Было принято считать мехов неразумными и безобидными, но однажды лорд Рейго в присутствии своего слуги обмолвился, что эти создания изначально предназначены для убийства: «Впрочем, лишь одна тварь из сотни подчиняется приказам, – сказал он. – А всё остальное – так, бесполезный и безмозглый мусор, по недоразумению способный передвигаться. Хотя, стоит признать, бегают они так же быстро, как и сотни лет назад». Ещё Хагену удалось выяснить, что никто не знает точного числа мехов, обитающих в Яшмовом дворце, и это открытие его весьма встревожило.
   Оставалось лишь удивляться, каким образом Лайра сумел приручить механических часовых, которые совершенно точно не относились к разряду «безмозглого мусора»…
   Дверь скрипнула, и в открывшейся щели показалось бледное лицо слуги – это был старик, жилистый и крепкий как столетняя сосна. «Моряк? – подумал Хаген. – Должно быть, из старой команды Лайры…» Окинув беглым взглядом сухощавую фигуру незнакомца, пересмешник отметил про себя любопытную деталь: на шее у того виднелся старый шрам – ожог причудливой формы. Хагену уже приходилось встречать такие отметины.
   «Бывший каторжник, надо же…»
   – Прошу, – почтительно сказал слуга. – Вас ждут.
   Магус последовал за своим провожатым. Они прошли через несколько полутемных комнат так быстро, что пересмешник ничего не успел рассмотреть, и оказались во внутреннем дворике, напоминавшем настоящий сад, только маленький – Хаген уже знал, что во многих здешних домах есть такие убежища от полуденной жары.
   Поздним вечером здесь было тоже неплохо, тихо и прохладно. Посреди двора стоял накрытый стол, за которым сидели четверо – сам Лайра Арлини и его почетные гости – капитан Крейн, Эсме и Джа-Джинни, который сумел добраться сюда куда быстрее Хагена. Лайра с любопытством уставился на пересмешника, и тот не отвел взгляда, воспользовавшись шансом как следует рассмотреть человека, который причинял Капитану-Императору не меньше неприятностей, чем Кристобаль Крейн. Арлини, если верить слухам, родился за год до Лирийского восстания – значит, он уже разменял пятый десяток, но выглядел моложе. Жесткие русые волосы, выгоревшие на солнце, падали на лицо; серые глаза смотрели из-под неровной челки – пристально, с хитроватым прищуром. Когда Лайра махнул правой рукой, подавая знак слуге, стало заметно, что на ней только три пальца, а по тыльной стороне ладони тянется рваный шрам. Хаген вспомнил сцену, свидетелем которой стал в первый день на борту «Невесты ветра»: Арлини целует руку Эсме, а потом золотое сияние на миг охватывает их обоих.
   – Явился! – Кристобаль Крейн нервно барабанил пальцами по столу. – Наконец-то!
   – Кристобаль, не надо! – перебил Лайра, добродушно усмехаясь. – Опоздал, с кем не бывает. Был далеко… и не услышал тебя сразу. Ничего страшного.
   Крейн ничего не сказал, но одарил Хагена таким многозначительным взглядом, что тот сразу понял, как случившееся выглядело со стороны: капитан не сумел докричаться до своего матроса! «Ох и достанется же мне…» – мрачно подумал пересмешник. Он вспомнил истории о давнем соперничестве Арлини и Крейна: это опоздание сыграло на руку первому, сильно разозлив последнего.
   Неудивительно, что король Окраины был в превосходном расположении духа.
   – Прошу! – сказал Лайра, продолжая посмеиваться. – Мы заждались последнего гостя и успели проголодаться…
   – Не последнего, дорогой! – вдруг сказал кто-то за спиной Хагена, и пересмешник от неожиданности чуть не подпрыгнул – он не почувствовал приближения «гостя», и это было очень странно. – Ты забыл про меня.
   Незнакомая женщина – темноволосая, в платье кроваво-красного цвета, – прошла мимо пересмешника и села на свободное место рядом с Лайрой. Она была очень красива, но держалась подчеркнуто скромно, почти не поднимая глаз, и тем удивительней было наблюдать, как менялось лицо Его Величества.
   Арлини был смущён… нет, он был обескуражен!
   – Так-так! – Крейн улыбнулся, но что-то было в его улыбке пугающее. – Ты, выходит, всё-таки вернулась?
   – А я всё время была здесь, – ответила женщина, и теперь её голос показался Хагену смутно знакомым. – Видишь ли, Кристобаль, моя горничная потеряла единственный ключ от комнаты, и я оказалась заперта в собственной спальне… Вот незадача, да? Надеюсь, брат не станет обижаться, что я выломала дверь.
   Брат?!..
   Хаген, повинуясь незаметному жесту крылана, занял последнее свободное место, оказавшись между Лайрой и Эсме. Напротив него сидела женщина в красном платье, но теперь пересмешник знал, кто она такая: Камэ Арлини, Паучок! Та, чей вероломный совет чуть было не привел к их гибели…
   «Это тебя не касается, – сказал он себе. – Пусть капитан сам с ней разберется!»
   Камэ этим вечером была необыкновенно красива, и Хаген вдруг поймал себя на том, что не может отвести от неё глаз. Красный шелк оттенял загорелую кожу, а черные волосы, убранные в высокую прическу, открывали изящную длинную шею. Прическа-то и сбила его с толку – ведь в прошлый раз волосы Камэ едва касались плеч! Наверняка кто-то из горничных помог, потому что она, судя по рассказам матросов, разбиралась в картах куда лучше, чем в шпильках, лентах, шиньонах и прочих женских хитростях. Так или иначе, её целью было ошеломить Лайру и его гостей, и достичь этой цели не составило труда.
   – Потеряли аппетит? – поинтересовалась Камэ, когда молчание собравшихся стало звенящим, словно туго натянутая струна. – Или утратили дар речи? Я мешаю?
   Хаген покосился на капитана: тот сидел спокойно, и лишь еле заметные огоньки в глазах выдавали его истинные чувства. Эсме внимательно разглядывала вышивку на скатерти и всем своим видом показывала, что ей дела нет до происходящего. Смотреть на Лайру пересмешник поостерегся, а вот Джа-Джинни оказался именно тем, кому хватило смелости заговорить.
   – Что ты, Паучок! – сказал он с веселой улыбкой. – Нынче мы собрались, чтобы вспомнить старые добрые времена, а ты ведь нам не чужая.
   – Тогда давайте вспоминать, а то сидим… как на поминках. – Камэ подняла бокал. – Давайте выпьем…
   – За тех, кого с нами нет! – перебил Крейн, схватив свой бокал так быстро, что тот чуть не опрокинулся. – За тех, кто остался позади!
   На миг вновь воцарилось тягостное молчание.
   – Да… – еле слышно проговорила Камэ. – И за тех, кто платит за чужие ошибки…
   Они выпили, и слуги вновь наполнили бокалы. Хозяева и гости принялись за еду; какое-то время тишину нарушало лишь негромкое позвякивание вилок по тарелкам. Хаген ел, не чувствуя вкуса и даже не особо обращая внимания на то, что попадало в рот; он уныло двигал челюстями, раз за разом спрашивая себя: «Что я здесь делаю?..»
   – Кристобаль, – вдруг сказал Лайра, – мне кажется, твой новый соратник в недоумении.
   Пересмешник насторожился.
   – Я, признаться, тоже, – хмыкнул Крейн. – Может, откроешь секрет? Зачем ты попросил позвать Хагена?
   – О-о, так тебя зовут Хаген! – Камэ лучезарно улыбнулась. – Кристобаль весьма редко берет в команду новичков… ты, должно быть, совершил нечто особенное!
   – Да уж, нечасто магусы оказываются среди пиратов! – поддакнул Лайра, и его сестра удивленно подняла брови. – А просил я вот из-за чего. Скажи, тебе не доводилось слышать о некоем Пейтоне Локке?
   Пересмешник сглотнул…
   В комнате темно и тихо, лишь мерно тикает в дальнем углу какой-то механизм подозрительного вида. Трисса говорила, что это часы – такие же, как на главной башне Фиренцы, только маленькие, – но отчего-то эта конструкция его пугает, и пока что подходить к ней ближе совсем не хочется.
   «Тебе плохо, мальчик мой? Выпей воды!»
   …и на мгновение ему показалось, что во рту ощущается горький привкус.
   – Странный вопрос… Ваше Величество, – проговорил оборотень ровным голосом. – Вы же знаете, кто я. Пейтон Локк приходится… приходился мне дядей. Э-э… если желаете точного ответа, то он был двоюродным братом моей бабки.
   – Был?! – Лайра подался вперед, жадно ловя каждое слово. – Выходит, он умер? Ты уверен?
   «Выпей воды, и всё пройдет…»
   – Он… э-э… отравился. Случайно. Экспериментировал, пытался создать новый яд – и, можно сказать, преуспел. Только вот противоядие сделать не удалось…
   – Яд! – Камэ сморщила нос. – Подлая штука! Зачем понадобилась такая отвратительная вещь?
   Хаген изобразил вежливую улыбку.
   – Разве вы не знали, моя госпожа, что Пересмешники – клан шпионов, воров и убийц? Если нужно незаметно что-нибудь разузнать или выкрасть, то нанимают кого-нибудь из семейства Локк. Нет такой крепости, куда мы не сумели бы проникнуть, и нет такого замка, который смог бы нас остановить. Когда кого-то нужно тихонько устранить… убить… то опять-таки зовут пересмешника, потому что только мы можем сделать так, что жертва примет яд из рук, которые считает знакомыми, и выпьет его по доброй воле. И если совершенно здоровый человек или магус вдруг умирает от какой-нибудь странной болезни… кто знает, не обошлось ли и здесь без пересмешника?
   Он перевел дух и понял, что Камэ растерянно моргает, не в силах вымолвить ни слова, а все остальные смотрят на них и тоже молчат. Первым заговорил Лайра:
   – Поздравляю! – сказал он насмешливо. – Смутить мою сестру удается немногим, а у тебя получилось с первого раза. Но скажи, точно ли пройдоха Локк мертв? Вы, оборотни, горазды возвращаться с того света.
   – Он умер у меня на глазах.
   – Восхитительно! – Лайра даже не пытался скрыть свой восторг. – Лучшего подарка судьбы и придумать трудно. Я даже не стану просить у тебя прощения, потому что твой покойный дядюшка чуть было не разрушил дело всей моей жизни.
   – Я, кажется, понял… – негромко проговорил Хаген. – Речь о некоем письме, которое подменили, так? Тогда могу обрадовать вас ещё кое-чем. Все прочие участники этой истории тоже… получили по заслугам.
   – Что за письмо? – требовательно вопросила Камэ, заглядывая в лицо брату. – Я ничего об этом не знаю!
   – И не узнаешь, – отмахнулся Лайра. – Дело прошлое. Что ж, Хаген, ты принес мне воистину радостную весть, благодарю.
   – К вашим услугам! – Пересмешник кивнул. Отчего-то ему показалось, что они и впрямь находятся не в Кааме, а в Яшмовом дворце – такой напряженной вдруг стала обстановка за столом. – Мне уйти?
   – Ни в коем случае! – торопливо возразил Лайра. – Останься.
   «Слишком много тайн, – подумал Хаген, – а это плохо влияет на аппетит». Но он покорился, поскольку не нашел в себе силы возразить. Постепенно гости и хозяева разговорились, а потом слуги принесли новые блюда, но у пересмешника не было настроения болтать, да к тому же еда на тарелке показалась ему подозрительной.
   Вдруг она отравлена?..
   «Успокойся».
   Он поднял голову и встретил взгляд капитана – Крейн смотрел пристально и с явным сопереживанием. Конечно, феникс ведь всё знает… нет, не так. Он чувствует, поэтому должен понимать, что испытывает сейчас Хаген. От воспоминаний, которые Лайра пробудил своим вопросом, сделалось так больно, что впору напиться или даже попросту броситься в канал, а не принимать участие в светской беседе, притворяясь, что всё в порядке.
   Ему захотелось встать и уйти, наплевав на последствия…
   «Останься».
   «Слушаюсь, капитан, – сказал пересмешник про себя. – Хоть мне и тошно!»
   Ветер безжалостно обрывает последние лепестки цветущей вишни и уносит их в море вместе с отчаянным шепотом: «Что бы ни случилось, обещай – ты будешь жить! Поклянись мне сейчас самым святым, что у тебя есть!» Да, он поклялся – любовью. Но теперь вместо любви остался лишь пепел, так что же делать с клятвой?..
   … – Выходит, вы обнаружили одну часть компаса, и она оказалась связана с Эльгой-Заступницей, – задумчиво проговорил Лайра; над его головой стайкой звездочек носились жуки-светляки. Эсме отложила вилку и кончиками пальцев прикоснулась к медальону, который едва виднелся в вырезе её блузки. Хаген знал, что целительница не расстается с амулетом, доставшимся ей столь странным способом, и сейчас ему вдруг сделалось любопытно: к кому относился жадный взгляд Арлини, брошенный искоса – к Эсме или к её сокровищу?
   – Твоя карта, Кристобаль… – продолжил Лайра после паузы, явно утратив нить разговора. – На ней больше нет никаких надписей, и это меня пугает.
   – А меня ничуть не удивляет, что Пресветлая оставила нам подсказку, – сказал Джа-Джинни. – На то она и Заступница, чтобы помогать своим непутевым чадам, будь они земные дети или небесные.
   – Надеюсь, она будет помогать вам и впредь, – усмехнулся король Окраины. – Потому что место, где находится вторая часть компаса… хм… оно далеко отсюда. Я бы даже сказал, что по сравнению с путешествием, которое вам предстоит, предыдущее выглядит увеселительной прогулкой.
   – Что, и впрямь так далеко? – вкрадчиво поинтересовался Крейн, но Арлини на провокацию не поддался.
   – Да, – он кивнул. – Очень. По-моему, ты там ещё не бывал.
   – Так это же великолепно! – Феникс всплеснул руками. – Давай-ка поскорее придумывай для нас задания, а не то я заскучаю!
   – Не переживай, – ответил Арлини. – У меня вообще-то есть на примете одно дельце… хотя оно, пожалуй, для твоей команды будет слишком простым. Я решил подождать денек-другой, вдруг появится что-нибудь более подходящее.
   Камэ проговорила с легкой улыбкой, смиренно опустив взгляд:
   – Ты прав, братец. Негоже поручать фениксу простые задания.
   – Мне нужен не один лишь феникс, а вся команда, – возразил Лайра. – Таков был уговор. А ты, дорогая, если надумала опять что-нибудь учудить, то лучше…
   – Молчу-молчу! – она примирительно подняла руки. – А вот ты знаешь, Кристобаль, мне всегда было интересно: как тебе удается собирать на борту «Невесты ветра» столько удивительных… людей?
   Джа-Джинни хмыкнул – должно быть, отмечая многозначительную паузу.
   – Стечение обстоятельств, – медленно проговорил Крейн, глядя куда-то вверх, в темное небо. – Или, быть может, я просто вижу в каждом человеке и нечеловеке какую-нибудь… жемчужину, которая и делает его впоследствии таким ценным.
   – Ах… – Камэ вздохнула. – Во мне, должно быть, ты так ничего и не разглядел, раз то и дело грозился высадить в следующем порту! Или всё дело в том, что женщина на корабле – не к добру? Ох, прошу прощения… – она посмотрела на Эсме, как будто увидела её впервые. – Я не хотела никого обидеть, но поверье ведь существует на самом деле.
   Целительница нахмурилась и слегка покраснела.
   – К кракену поверье! – сказал Джа-Джинни, одарив Камэ сердитым взглядом. – Ни один из наших ребят о нем и не вспомнит, а того, кто вспомнит, я самолично выкину за борт. И, кстати, если бы не Эсме, не видать бы нам первой части компаса!
   – Не надо об этом, – целительница заговорила впервые за весь вечер. – Мне неприятно вспоминать о том, что произошло.
   – А что же там произошло? – тотчас же спросила неугомонная Камэ. – Расскажите, это ведь интересно!
   – Тебе бы следовало присоединиться к нам, когда была такая возможность, – посоветовал Крейн нарочито добродушным тоном, и с лица Камэ пропала улыбка. – Путешествие оказалось ну просто о-очень интересным. Древние легенды, знаешь ли… мерры… сирены…
   Она вскочила.
   – Я ошиблась, Кристобаль! Такое могло случиться с кем угодно! Я…
   – Конечно, – по-прежнему мягко проговорил феникс. – Я и не сомневался, что ты успела поверить в собственную безгрешность.
   – Хватит! – сказал Лайра, и одно короткое слово прозвучало столь жестко, что Камэ сразу же опустилась на свое место, а Крейн развел руками: «Я разве что-то сделал не так?» – Раз Эсме не хочет говорить о компасе, мы сменим тему.
   Целительница посмотрела на короля Окраины со смесью удивления и благодарности, но почти сразу смущение затмило все прочие чувства. Девушка не привыкла быть в центре внимания, и скорее была готова терпеть разговор о том, что было ей очень неприятно, чем вести беседу самой.
   – Не стоит… – тихонько проговорила она, опустив взгляд. – Я не хочу, чтобы вы из-за меня ссорились.
   – Ещё чего! – фыркнула Камэ, чьей способности приходить в себя позавидовала бы любая кошка. – Без доброй ссоры жизнь скучна… Раньше и не такое бывало!
   – Вот-вот, – подхватил крылан. – Я хорошо помню то время. Вы двое ругались так часто, что вся команда привыкла и перестала обращать внимание. Это было… ну, что-то вроде ветра или волн. Часть пейзажа!
   Камэ уставилась на него так, словно хотела испепелить – а потом вдруг рассмеялась, и к ней присоединились Лайра и Крейн. Шутка Джа-Джинни спасла вечер, который мог вот-вот закончиться настоящей ссорой.
   – Кристобаль, а ты не забыл нашу первую встречу? – поинтересовался Арлини. Магус кивнул, и тогда Лайра, обратившись к Эсме, сказал: – «Невеста ветра» подобрала меня в море, умирающего от голода и жажды…
   – Тебя подобрала «Шустрая», – поправил Крейн. – Это было в имперских водах неподалеку от Лагримы.
   – Да, да! А потом корабль зашел в порт, и шкипер Ристо отчего-то решил накормить спасенного оборванца ужином. Помнишь? Ты потащил меня в таверну, там было очень весело… правда, закончилось всё довольно-таки странно. Заявились портовые чиновники – они разыскивали капитана «Шустрой», на борту которой обнаружили какой-то запрещенный груз.
   – А потом из камина выскочил уголек… – сказал Крейн, лукаво улыбаясь.
   – Да-а… – Лайра кивнул с довольным видом. – Пожар был страшный. От таверны почти ничего не осталось.
   – Ха! Эта развалюха всё равно и года бы не простояла!
   – Скажешь тоже! – фыркнул Арлини. – Неплохое было заведеньице. Хорошо хоть, никто не погиб.
   – Это потому что я придержал пламя… – В разноцветных глазах феникса загорелись огоньки. – А когда переполох миновал, мы уже были далеко от Лагримы.
   – Тогда, конечно же, я ещё не понимал, с кем имею дело! – Лайра вновь обратился к Эсме, которая увлеченно его слушала. – Решил, что это была простая случайность, сыгравшая на руку лихим парням-контрабандистам…
   Хаген, до сих пор лишь наблюдавший за беседой, искоса взглянул на Лайру: тот подался вперед, и в расстегнутом вороте рубашки показался знакомый перемешнику знак – клеймо каторжника. «Лагрима, выходит?» Хаген закрыл глаза и попытался представить себе карту тех вод. Если Лайру носило по волнам дня два, то он вполне мог бежать с рудника на острове Гайларбен, известного также под названием «Гиблая Гавань». Об этом месте ходили страшные слухи… но Арлини о том, что предшествовало его спасению, рассказывать явно не собирался.
   – Ты был в те времена осторожным, Кристобаль. И очень скрытным! Ведь команда не подозревала о том, что капитан Крейн на самом деле не человек, а феникс?
   – Отчего же… – магус как-то неопределенно пожал плечами, его улыбка растаяла. – Велин знал, Эрдан… ещё кое-кто… Мне приходится всё время сдерживать Феникса, а это непросто.
   Лицо Арлини помрачнело, он как будто вспомнил о чем-то неприятном. На мгновение опять сделалось очень тихо, и каждый из собравшихся за столом задумался о своём.
   – Я всегда удивлялась тому, – вдруг сказала Камэ, – что ты говоришь о Фениксе как об отдельном существе. Даже произносишь это слово по-особенному… словно с большой буквы!
   – Ты много чему удивлялась, – с усмешкой сказал Крейн. – Помнится, перво-наперво тебя заинтересовало, отчего в огне Феникса не сгорает моя одежда.
   При этих словах Лайра и Джа-Джинни рассмеялись, Эсме покраснела, а Камэ, невинно улыбнувшись, заявила:
   – Я и сейчас не знаю, в чем секрет. Ты всегда берег от меня свои тайны, словно от врага. Это несправедливо, Кристобаль! Неужели за столько лет я не заслужила малой толики доверия? Ну хоть чуть-чуть! – её голос сделался нежным, а просительные интонации были таковы, что устоять не смог бы никто. Нельзя было отказать сестре Лайры Арлини в сообразительности и коварстве: своим вопросом она загнала Крейна в угол.
   – Ох, Камэ… – магус вздохнул, и Хаген вдруг почувствовал: как бы правдоподобно ни прозвучало то, что его капитан собирается сейчас сказать, на самом деле это будет ложь. – Всё очень просто, и мне нечего скрывать. Одежда не горит по той же причине, по какой не горю я сам: пламя возникает на некотором расстоянии от моего тела и направлено вовне, а не внутрь. Теперь ясно?
   – Нет! – Паучок сверкнула глазами. – Ты утверждаешь, что тоже можешь пострадать от огня, но кто же тогда зачерпывал пламя из костра, словно оно вдруг стало водой? Кто жонглировал огоньками свечей? Кто, в конце концов, двадцать лет назад вынес меня из пожара и при этом совсем не обгорел? Неужели это был не ты, а кто-то другой? Феникса я что-то не заметила…
   Лайра, наблюдавший за своей сестрой, улыбнулся, а Крейн, издав сдавленное рычание, протянул руку к стоявшему поблизости канделябру и снял пламя с одной из свеч. Огонек продолжал танцевать у него в ладони, перебегая с кончиков пальцев на ладонь и обратно, словно живой; над остывшим черным фитилем тем временем завилась струйка дыма.
   Хаген вдруг понял, что смотрит на пламя, будто зачарованный.
   – Есть разные виды огня, – медленно проговорил капитан «Невесты ветра». – Но ни люди, ни все остальные небесные дети этого не видят, не замечают… не понимают. Мне, право слово, трудно объяснить сущность Феникса, сущность иного пламени. Оно живое… оно мыслит и чувствует… Это создание, которое существует вне нашего мира и лишь изредка прорывается сюда. Всякий раз его появление приносит беду. Слыхали о несчастных, которые средь бела дня вдруг вспыхивали и превращались в уголь быстрее, чем кто-то успевал понять, что происходит? Раньше говорили, что именно такая кара ждала любого, кого угораздило прогневать род Фейра… Что ж, не буду утверждать, будто молва во всех случаях ошибалась, но всё-таки изначально в этом виновато иное пламя, а не мы.
   – Выходит, ты именно этим пламенем повелеваешь? – вполголоса спросил Лайра. Крейн покачал головой, досадливо хмурясь – он словно был расстроен тем, что его друг не смог все понять сразу.
   – Я повелеваю огнем… или огонь – мной, но это неважно. Разные виды пламени друг с другом соотносятся по-разному, но иное пламя сильнее всех остальных, и поэтому его можно использовать для защиты от них. Вот, смотрите… смотрите внимательно!
   Он протянул руку, и все, сидевшие за столом, невольно подались вперед, чтобы лучше рассмотреть танцующий огонек свечи. Поначалу им казалось, что ладонь Крейна горит, не сгорая…
   – Заступница! – пробормотал Арлини чуть слышно. – Глазам своим не верю!
   Хаген к этому времени тоже успел заметить то, что раньше ускользало от его взгляда: кисть Феникса от запястья до кончиков пальцев покрывало нечто, похожее на почти прозрачную перчатку, и именно она берегла кожу магуса от ожога. Видение было мимолетным; стоило пересмешнику приглядеться, как «перчатка» пропала, а его глаза начали слезиться от напряжения.
   – Горячий воздух над огнем костра, – пробормотал оборотень себе под нос. – Обжигает, как и сам огонь…
   – Это и есть огонь. – Крейн сжал кулак, и блуждающий огонек погас, но дрожащее марево вокруг его кисти появилось вновь – теперь оно было заметно всем. – Это и есть бесцветное, невидимое иное пламя, о котором я говорил. Оно часть меня, но всё же не моя собственность. Моё оружие, мой щит… да, Камэ, именно этот щит защитил нас обоих от пожара. Хочешь убедиться, что я не лгу?
   Паучок молча покачала головой; всего лишь на краткий миг выражение её красивого лица сделалось испуганным. Крейн огляделся, словно бросая вызов каждому из сидевших за столом, и ему ответил тот, кому по всем правилам полагалось бы молчать.
   – Капитан? – произнесла Эсме со странной интонацией – это был не то вопрос, не то утверждение, – и протянула навстречу горящей руке Крейна свою тонкую кисть. Огненная перчатка погасла, дав возможность их ладоням соприкоснуться, но уже в следующее мгновение запылала вновь, в полную силу.
   – Ты только не бойся, – сказал Крейн таким голосом, какого Хаген у него ни разу не слышал. – Я не причиню тебе вреда.
   – Я почти не чувствую жара, – ответила Эсме, но её голос дрогнул. От боли или от страха? – Так странно…
   – Эта игра становится опасной, Кристобаль! – чуть взволнованно заметил Лайра. – Хватит, достаточно! Мы тебе верим… правда, Камэ?
   Но Арлини напрасно ждал, что сестра ему ответит: Паучок глядела на Крейна и Эсме, почти не мигая, и была напряжена не меньше, чем взведенная тетива арбалета. «Если бы эта женщина повелевала огнем, – вдруг подумал Хаген, – то все мы превратились бы в уголь». Он перевел взгляд на Джа-Джинни и увидел, что крылан тоже смотрит на капитана и целительницу с весьма странным выражением на лице.
   Была ли это… зависть?
   – Ну вот, – сказал Крейн, когда иное пламя погасло и они с Эсме наконец смогли разъять своё странное рукопожатие. – Вы приобщились к тайным знаниям клана Фейра… к их малой толике. Духи предков мною недовольны, но им придется отложить наказание до тех пор, пока мы не воссоединимся. Впрочем, я мог бы рассказать и остальное – всё равно никто из вас этими знаниями воспользоваться не сумеет.
   – Для этого надо быть фениксом из клана Фейра? – спросил Арлини, заранее зная ответ.
   – Верно, дружище. – Крейн тяжело вздохнул. – Для иного пламени любой из нашего рода был своего рода дверью, через которою оно могло на время переместиться из своего мира сюда, к нам. Раньше… – он помедлил, словно не решаясь договорить. – Раньше нас было много. А теперь…
   Внезапно его правая рука, спокойно лежавшая на столе, окуталась ярким пламенем. Он отдернул её, сжал кулак – огонь исчез, но на скатерти осталось обугленное пятно. Всё случилось так быстро, что никто и охнуть не успел.
   – Кажется, я немного перегнул палку, – проговорил Крейн, криво усмехаясь. – А ведь даже не показал вам, каков истинный Феникс на самом деле. Ну и ладно – скатерть вот только испортил…
   – Хорошо хоть не чью-то физиономию! – Лайра небрежно махнул изувеченной рукой и задел свой бокал. По белой ткани растеклось пятно цвета крови. – Какой я неловкий… Что ж, мой пламенный друг, за которого я отдам, не задумываясь, правую руку! Давай-ка поговорим о чем-нибудь веселом, красивом и безопасном… ну, даже не знаю… о цветущей вишне?
   Хаген вздрогнул при этих словах. Старое воспоминание вернулось вновь, и он предпочел бы сейчас говорить о каких угодно ужасах, только бы забыться.
   «А есть ли на этом свете что-то безопасное, капитан?»
   Крейн, встретив его взгляд, еле заметно пожал плечами.
* * *
   Боль не хотела уходить.
   За ним ухаживали бережно, словно за редким растением – Хагену случалось видеть такие в детстве, когда клан ещё не обеднел окончательно и мог позволить себе дорогостоящие игрушки. Тётя Эвелла, младшая сестра отца, обожала южные цветы, чье название Хаген никак не мог запомнить; она с упорством и самоотверженностью хлопотала над нежными ветками, увенчанными крупными бело-розовыми соцветиями, и даже умудрилась вырастить совершенно белый цветок. Впрочем, её внимания хватало и на обычные розы, которыми когда-то славилась оранжерея дома Локк.
   «Я цветок, – сказал себе Хаген. – Колючий чертополох… или нет, скорее, дурман».
   Неделя после ссоры с Хеллери и побега из дома прошла как во сне. Хотя стояла ранняя осень, ночи по-прежнему были теплыми, и беглец мог не думать о том, где бы дождаться утра. Но вот еда представляла проблему: с его белыми волосами нечего было и пытаться добыть её тем способом, которым в совершенстве владеет любой беспризорник. Разок-другой Хагену повезло – его угощали сердобольные тетушки, – а однажды удалось подработать в порту, на разгрузке фрегата. Но молодой пересмешник прекрасно понимал, что везение не может быть вечным, хотя и не догадывался, что капризная удача отвернется от него совсем скоро.
   Той ночью магус-бродяга устроился на чердаке одного из портовых складов – взобраться туда не представляло особой проблемы, а сторожевые псы давным-давно признали его за своего. Море тихо бормотало старую-престарую песенку, и скрипели, покачиваясь на ветру, мачты фрегатов. Изредка слышались отголоски трактирного веселья – музыка, нестройное пение, смех. Пересмешник задремал под эти звуки; в полусне он увидел отца, который укоризненно качал головой, и мать – она плакала.
   А потом из тьмы на него набросились какие-то фигуры и принялись колотить чем попало. Застигнутый врасплох магус только и успел, что прикрыть руками лицо, но зато ребрам достатось изрядно. «Чтоб я тебе больше не видел в порту! – сказал знакомый голос. – Понял, кукушка? Мотай отсюда, пока цел!»
   Он не помнил, как выбрался с чердака…

   … – Эй, ты слышишь меня?
   Хаген осторожно приоткрыл глаза: всё вокруг было словно затянуто туманом, но миловидное девичье лицо всё же оказалось не миражом. Сиделка смотрела на пересмешника, чуть склонив голову набок, и что-то в её улыбке показалось ему знакомым.
   – Трисса?..
   – Уфф, слава Заступнице! – Она всплеснула руками. – С твоей памятью всё в порядке. Отец не захотел звать целителя, и я боялась… после удара по голове всякое бывает…
   Хаген не стал уточнять, что кое-какие воспоминания всё-таки исчезли, но он скорее позабыл бы собственное имя, чем кузину Триссу… хотя с их последней встречи прошло года три, и девушка сильно изменилась.
   – Ты стала такая красивая… – вырвались у него совсем не те слова, что надо, и Трисса не преминула этим воспользоваться.
   – Да? А раньше была уродиной? – она расхохоталась. – Я думала, ты спросишь – как я здесь оказалась.
   Словно не замечая его смущения, девушка принялась рассказывать историю, оказавшуюся простой и удивительной одновременно. Строго говоря, она не приходилась ему кузиной, но так было проще – не станешь же в разговоре всякий раз полностью перечислять все степени родства, ведь её отец, Пейтон Локк, был двоюродным братом Хеллери! Когда-то давно именно Пейтон привозил из южных земель цветы для Эвеллы и прочие удивительные редкости; когда-то давно он был богат – но всё потерял в один день, как и остальные пересмешники.
   – Мы приехали к леди Хеллери, отец хотел обсудить с ней что-то важное, – сообщила Трисса. – Прибыли, значит, и оказались как раз в нужном месте, в нужное время. Слышал бы ты, как они из-за тебя спорили…
   – Очень мило, – проворчал Хаген. Он попытался встать и с немалым удивлением понял, что едва может двигаться – боль, как выяснилось, никуда не ушла, а просто затаилась на время. А ещё он понял, оглядевшись по сторонам, что находится не дома – значит, спор окончился не в пользу Пейтона. – Ты лучше скажи, мы в гостинице?
   – Ну да, – раздалось в ответ. – Хеллери наотрез отказалась принимать тебя обратно – дескать, раз уж тебе так хочется пожить на воле, она не станет препятствовать… так и сказала – на воле, представляешь? И тогда мой отец заявил, что не останется ночевать под крышей Хеллери, раз та совсем выжила из ума и сама разрушает то немногое, что ещё удалось сохранить. Мы отправились искать тебя, и нашли…
   Всё сложилось очень странным образом. Хаген вовсе не хотел стать причиной ссоры между двумя старейшими членами клана, но, с другой стороны, они и раньше не очень-то жаловали друг друга. Если Пейтон хотел поговорить со своей кузиной без околичностей – что ж, он получил для этого отменный повод. Легкомысленное отношение Триссы к случившемуся ничуть не удивило Хагена, но вот кое-что другое встревожило его не на шутку.
   Пейтон Локк обладал деловой хваткой и ничего не делал просто так.
   Значит, он потребует заплатить за услугу?
   Хаген погрузился в невеселые раздумья и уже не слышал, о чем щебетала Трисса…
* * *
   Наутро после памятного ужина у Лайры Арлини «Невеста» тяжело заворочалась у причала, чуть было не разнеся его в щепки, и матросы повскакивали с коек, встревоженные. Крейн спустился на нижнюю палубу и просидел там довольно долго, а потом собрал команду и сказал, что фрегат настроен изменить что-то в трюме, поэтому отдых придется отложить. Начавшееся после этого, больше всего напоминало уборку в доме, где много лет никто не жил: матросы таскали из трюмов припасы, рундуки, бухты троса и прочее имущество, а фрегат скрипел, кряхтел и раскачивался. Около полудня, когда кипучая деятельность несколько подутихла, на причале появился Арлини. Король Окраинных земель долго стоял поодаль, наблюдая за «Невестой ветра» и её командой, как будто у него не нашлось других, более важных дел, а потом Крейн наконец-то соизволил его заметить.
   – О-о, Ваше Величество! – Магус приветственно помахал другу рукой. – Чем обязаны?
   Арлини, истолковав жест как приглашение, взбежал по сходням на борт, оценивающе оглядел палубу и творившийся на ней беспорядок и лишь потом ответил:
   – Да так, пришел посмотреть, как вы тут устроились. Вижу, всё в порядке?
   – В полном! – заверил Крейн. Хаген, исподволь наблюдавший за разговором, вдруг почувствовал, что капитан ведет себя очень настороженно, словно ждет подвоха. – Как видишь, без дела не сидим.
   – Превосходно, – кивнул Арлини. – Тогда ты не будешь против, если я ненадолго украду у тебя целительницу?
   Вопрос застал Крейна врасплох: в его глазах мелькнули искры, а улыбка превратилась в гримасу. Лайра терпеливо ждал, и Феникс взял себя в руки.
   – А почему ты спрашиваешь меня? – сказал он ровным голосом. – Вот она идет, пусть сама и решает…
   Он отступил на шаг, сложив руки на груди. Эсме подошла к двум капитанам; последовал обмен любезностями, после чего Лайра пригласил её на берег. Целительница удивленно и растерянно посмотрела на Крейна, словно спрашивая разрешения, но тот лишь плечами пожал.
   Она нахмурилась.
   – Помилуйте, Эсме! – воскликнул Арлини, предугадав отказ, готовый вот-вот прозвучать. – Я просто хотел показать вам город, и ничего кроме! Меня не надо бояться.
   Эсме, окончательно растерявшись, кивнула – и улыбка Арлини сделалась хищной. Так могла бы улыбаться мурена, опутывая очередную несчастную жертву кольцами своего тела, но если бы у мурены была хоть малая толика того сияющего обаяния, которое излучал король Окраины, добыча шла бы к ней в пасть добровольно. Целительница даже опомниться не успела, как Лайра подхватил её под руку и увел на причал. Вскоре они уже шли по набережной; Лайра что-то рассказывал, увлеченно размахивая руками, а Эсме внимала ему. Лицо наблюдавшего за ними Крейна мрачнело на глазах, а потом он, обернувшись к матросам, рявкнул:
   – Что встали?! За работу!..
   К исходу дня команда валилась с ног от усталости, но Крейн нехотя позволил им отдыхать лишь после того, как Джа-Джинни осторожно заметил – дескать, «Невесте» не нужно завтра отправляться в море, и незачем гонять матросов. Крылан заботился не о себе, поскольку он-то как раз бездельничал весь день – пользы в таком труде от человека-птицы было бы немного. «Кстати, ещё кое-что, – сказал Джа-Джинни, когда полумертвые от изнеможения „работники“ разбрелись кто куда. – Раз уж вы с „Невестой“ затеяли переделку трюмов, не мешало бы отпустить Умберто на волю. А то она ещё переварит его ненароком…» Крейн пробормотал что-то насчет отвратительной дисциплины и махнул рукой; увидев это, Хаген ретировался на берег – встречаться с помощником капитана он не хотел и подозревал, что это желание взаимно.
   Наскоро перекусив в таверне, он прошелся вдоль берега и, возвращаясь обратно, застал любопытную сцену: Лайра и Эсме прощались у борта «Невесты», а Крейн наблюдал за ними сверху, устроившись на носу фрегата, где обычно сидел Джа-Джинни. Целительница выглядела веселой и отдохнувшей; по всей видимости, прогулка в компании Его Величества пришлась ей по нраву.
   Лайре, судя по довольному выражению лица, тоже.
   «Не моё это дело, – сказал себе пересмешник, но лишь слепой мог не заметить, как смотрел на смеющуюся парочку капитан. – Совершенно не моё…»
   Когда последний луч солнца растворился в чернильной темноте, «Невеста» угомонилась, но спокойствие продлилось недолго: где-то заполночь в недрах корабля раздался оглушительный треск, а потом палуба заходила ходуном, как во время сильного шторма. Моряки, привычные к качке, не обратили на это внимания, а вот Хаген, раз проснувшись, опять уснуть не смог – и поднялся из кубрика на верхнюю палубу, где можно было хоть свежим воздухом подышать.
   Вахтенные, увлеченные игрой в карты, пересмешника едва ли заметили. Джа-Джинни не было, он где-то летал. Магус подошел к борту, коснулся планшира – и с удивлением осознал, что фрегату… плохо. Разум «Невесты ветра» был затуманен болью, и она больше не пыталась завладеть сознанием нового матроса. Изумленный и растерянный, Хаген сделал то, о чем ещё несколько дней назад едва ли отважился бы подумать: он потянулся к «Невесте» и осторожно предложил ей свою помощь.
   Корабль как будто только этого и ждал.
   Боль пришла внезапно – вгрызлась в основание шеи, растеклась по спине. Пересмешник зажмурился, втянул воздух сквозь стиснутые зубы; если это была лишь толика того, что испытывал сейчас фрегат, то… впрочем, «Невеста» не была ни человеком, ни магусом, и о пределах её возможностей оставалось лишь гадать. «Хорошо, я стерплю, – сказал он сам себе. – Не так уж и страшно… бывало хуже…» И – чудеса! – стоило об этом подумать, как боль сделалась тише.
   Утерев пот со лба, Хаген опустился на палубу – что ж, не впервой ночевать под открытым небом. Глубоко в трюме «Невесты» что-то двигалось, заставляя фрегат дрожать, но теперь это уже не пугало, как не пугает болезнь, когда прошел жар и больной поправляется на глазах, хотя до полного выздоровления ещё далеко.
   Он не заметил, как задремал…
   «…Не переживай, – сказала Трисса. – Мой отец тебе поможет. У нас есть книжная лавка в городе Фиренца, это во владениях Соловьев. Мы подыщем тебе работу… и комнату… всё будет хорошо, вот увидишь!» «Я уже говорил с дядей, Трисса. Он сказал, я могу пока что жить у вас и помогать ему в лавке». «Да? – переспросила девушка как-то странно ослабевшим голосом. – Помогать… и всё?» «А что, это так сложно? – Он рассмеялся, но смех получился неискренним. – Переносить книги с места на место, разносить заказы… беседовать с покупателями…» Трисса смотрела на него и молчала. Её беззаботная улыбка пропала, во взгляде появилась тревога…
   …и проснулся от того, что палуба перестала качаться.
   Фрегат словно застыл, и что-то ощущалось в его неподвижности странное, неестественное. Хаген приподнялся, огляделся – ничего не изменилось вокруг, и даже времени прошло совсем немного. По-прежнему было темно. Что же его разбудило?
   Внезапно вахтенные побросали карты и вскочили – на палубу вышел капитан. Крейн выглядел уставшим, словно вовсе не ложился спать; он то и дело прикасался кончиками пальцев к щеке, как делает человек, мучимый зубной болью. Не обратив ни малейшего внимания на матросов, он подошел к фальшборту и взглянул вниз, как будто пытаясь разглядеть что-то на причале. Или, быть может, кого-то?..
   – Пустишь на борт? – послышался знакомый голос. – Нам надо поговорить.
   – Не представляю, о чем, – сказал магус, пожимая плечами. – Но если я тебя не пущу, Лайра тут же наплюет на наш уговор, а карта мне по-прежнему нужна. Раз уж тебе этого хочется…
   Его собеседник рассмеялся и через миг взлетел на палубу с легкостью белки. Это была Камэ, но вовсе не та элегантная дама, которую Хаген видел вчера, а одетая в мужской костюм путешественница и авантюристка.
   – Кристобаль! – торопливо начала она, словно боясь, что Крейн передумает. – Тебе, наверное, трудно в это поверить, но я и в самом деле не желала вам зла! Я ошиблась!
   – Это я уже слышал, – равнодушно отозвался Феникс. – Что-нибудь новенькое есть?
   Ответом ему послужила звонкая пощечина.
   Вахтенные сгребли карты и растворились в темноте; Хагену пришлось хуже – чтобы ретироваться, он должен был встать и пройти мимо Крейна и Камэ, а сделать это незаметно не сумел бы и призрак. Оборотень поступил единственно возможным способом: притворился спящим. Раз уж капитан не счел нужным его прогнать…
   – Ну-у, разве это новенькое? – Магус, криво усмехнувшись, потер щеку. – Десять лет назад такое бывало чуть ли не каждый день. Камэ, я не настроен с тобой ссориться. Я вообще не хочу…
   – Ни видеть меня, ни слышать! – перебила женщина. – Знаю! Кристобаль, я всего лишь хотела, чтобы ты вернулся… и взял меня с собой!
   – Я предлагал тебе отправиться с нами, – сказал Крейн. – Ты отказалась. Видишь ли, Паучок, твоя роль была сыграна безукоризненно, все поверили. Но дело в том, что ты ничуть не изменилась за те годы, что мы провели вдали друг от друга – по-прежнему не видишь ничего дальше собственного носа и не можешь запомнить одной простой вещи… – Он тяжело вздохнул. – Я никогда не возвращаюсь, Камэ. Для меня нет дороги назад, как нет и прошлого, потому что оно прах и пепел, поэтому я иду только вперед… даже если доподлинно знаю, что сгорю.
   – Тебе не привыкать… – проговорила женщина. – Сгорать и возрождаться каждый раз… Сколько ещё будет таких возрождений, Кристобаль?
   – Для меня – не знаю, – ответил феникс. – А для Кристобаля Крейна – ни одного. Это его последнее путешествие, и оно войдет в легенды, если уже не вошло. Не мешай мне, Паучок. Я и так уже потерял из-за тебя Эрдана.
   Камэ молчала очень долго, и Хаген решил, что она плачет.
   – Теперь я поняла… – В её голосе действительно звенели слезы. – В твоей легенде для меня нет места, так? А для неё оно нашлось. О да, я больше не буду выбирать для тебя путь, пусть это делает она…
   – Паучок, я ведь не говорил, что у этой истории будет хороший конец вроде «и жили они долго и счастливо». Гораздо вероятнее другой – «и они без следа исчезли в неизведанных морях».
   – Мне всё равно.
   Феникс негромко рассмеялся.
   – Тогда ты сама виновата, Камэ. Когда ты в Лэйфире назвала меня «чудовищем», это прозвучало очень… э-э… искренне. И я поверил, видишь ли. Хотя раньше считал, что у меня были причины поступить именно так, а не иначе.
   – Расскажешь? Быть может, я пойму…
   Ответные слова феникса прозвучали очень жестко:
   – Нет. Незачем ворошить пепел.
   Женщина ёще что-то сказала, но так тихо, что Хаген не расслышал ни слова. Быть может, она говорила сама с собой, потому что магус промолчал. Их странная беседа приоткрыла пересмешнику дверь в прошлое феникса – не дверь даже, а щелочку. Он слышал о пожаре в городе Лэйфир, который случился лет десять назад: взорвался склад звездного огня, потом с ветром пламя перешло на крыши соседних домов, а ведь стояло сухое, жаркое лето…
   И часа не прошло, как от города остались одни головешки.
   Пересмешник не знал точно, сколько человек тогда погибло – твердили, что выживших было едва ли десятков пять, – но ему доводилось слышать, что именно в день пожара в гавань Лэйфира заходил фрегат под изумрудными парусами. Значит, так оно и было?..
   В раздумьях Хаген не заметил, что Крейна и Камэ на палубе уже нет. Вместо них появился Джа-Джинни, который смотрел на сонного оборотня бирюзовыми глазами, укоризненно качая головой. А ещё был кто-то большой и темный, он прятался в тени «Невесты ветра», подглядывая за тем, что происходило на палубе.
   Или, быть может, это ему приснилось…
* * *
   Потоптавшись недолго у двери, он чуть-чуть успокоил бешено колотящееся сердце и лишь после этого взялся за ручку, которая оказалась такой холодной, что пальцы тотчас же онемели.
   – Ты пришел? Входи же скорее, мой мальчик!
   Хоть дядюшка и обращался с ним весьма сердечно, Хаген всякий раз при разговоре начинал трепетать. Что послужило тому причиной, он не понимал: Пейтон был сама любезность и ничуть не походил на торговца-скупердяя, о котором то и дело рассказывали тетушки. Он забрал горе-племянника с собой в Фиренцу, поселил в собственном доме, выделив комнату – хоть маленькую, но отдельную. В доме Хеллери у него и этого не было. И всё-таки какое-то темное предчувствие терзало Хагена, не давая спокойно спать.
   Что Пейтон попросит взамен?..
   – Садись, поговорим.
   Библиотека, по совместительству кабинет, располагалась на втором этаже. Здесь царил прохладный полумрак и пахло книжной пылью, а сами книги, казалось, настороженно взирали на Хагена с дубовых полок – словно знали, что он не особенно любит читать. Ещё здесь было два стола – за одним дядюшка сидел, утопая в огромном кресле, а другой был накрыт темной тканью, под которой угадывались странные, резкие очертания чего-то… лабораторных приборов? Какой-то механизм жужжал и тикал в дальнем углу. Трисса уже говорила, что её отец держит у себя в кабинете часы – такие же, как на главной башне Фиренцы, только маленькие…
   Хаген принюхался: в «книжный» запах вплетались нотки чего-то иного, горько-сладкого – незнакомого и слегка пугающего. В этой комнате, понял он, не только читают.
   – Как тебе понравился город? – Пейтон начал издалека, в этом они с Хеллери были очень похожи. – Красивый, не правда ли?
   – Я не так уж много успел увидеть, – ответил Хаген, пожимая плечами. – Погулял вчера вечером по рынку, по площади… да, красиво. Так много цветов…
   Обилие цветов и впрямь удивило Хагена: переехав из Кейтена в Фиренцу, которая располагалась много южнее, он попал из осени в лето. Кругом благоухали розы всевозможных оттенков и размеров, от их запаха кружилась голова. Вполне подходящее местечко для соловьев: они обосновались здесь ещё во времена Основателей, дав свое имя городу – и тот вскоре стал пристанищем для художников, ваятелей и музыкантов.
   – Певунам можно лишь позавидовать, – сказал Пейтон, словно прочитав мысли Хагена. – Живут в спокойствии и достатке, ни о чем не думая. Творят шедевры… – В его голосе появилась горькая ирония. – До тех пор, пока Алиенора остается Императрицей, им ничего не грозит.
   Хеллери всегда отзывалась о супруге Капитана-Императора с сочувствием, называя её не иначе как «царственной узницей». Всё это было для Хагена слишком уж запутанным…
   – А мы ютимся по углам, словно крысы, – продолжил Пейтон. – Разве это справедливо?
   Молодой пересмешник опустил голову; ему вдруг показалось, что в комнате сделалось жарко. Клан попал в немилость в год его рождения, когда Гэри Локк отказался выполнить некое поручение Капитана-Императора и вышел из зала совещаний, хлопнув дверью. Ждали, что Аматейн их уничтожит, но всё случилось иначе: постепенно для Пересмешников закрылись двери во все богатые дома, семейство потерпело ряд неудач в торговых делах и вскоре обеднело до того, что Гэри был вынужден продать родовой особняк.
   Так они превратились в бездомных бродяг.
   А потом Гэри подхватил лихорадку; через три дня его не стало. Ещё через день стало ясно, что его жена Мойра тоже больна…
   – Тебе плохо, мальчик мой? – заботливо спросил Пейтон. – Выпей воды!
   – Н-не надо, – ответил Хаген. – Зачем вы меня позвали?
   Невидимые жаровни разгорелись сильнее, на его лбу и шее выступили крупные капли пота. Пейтон смотрел на своего племянника, прищурив глаза, и обычно подвижное лицо старого пересмешника сейчас казалось мраморной маской.
   – Хеллери рассказала мне о том, что между вами произошло, – сказал он ровным голосом. – О том, что ты готов хоть сейчас отправляться к Его Величеству и требовать восстановления справедливости… так, да?
   Хаген опустил голову. До чего же глупо он, должно быть, выглядит…
   – Винить я тебя ни в чем не собираюсь. Юности свойственна горячность, а ты ведь ещё и сын своего отца – Гэри точно так же поступал, сначала делал и лишь потом – думал. Ну ладно, Шторм ему судья… лучше скажи мне, что ты собираешься предпринять?
   – Прогоняете? – вырвалось у Хагена. – Я задерживаться не стану.
   – Да куда ж ты гонишься! – Пейтон всплеснул руками. – Право слово, я теперь не удивляюсь тому, что Хеллери решила тебя проучить. Хорошо, спрошу напрямик: ты недоволен игрой в кошки-мышки, которую ведет с нами Аматейн?
   – А разве мышка может быть этим довольна? – запальчиво воскликнул Хаген и вскочил… чтобы тотчас же повалиться обратно в кресло, потому что комната закружилась вокруг него. «Что со мной происходит?» – Я от своих слов не откажусь!
   – Тебе следует быть осторожнее, – обеспокоенно заметил Пейтон. – Твои ушибы ещё не зажили до конца.
   «Да? Но ведь я их даже не чувствую…»
   – Хаген, что бы ты хотел сделать… для семьи? Что бы ты хотел изменить?
   Этот вопрос он задавал себе не раз, но ответа найти так и не сумел. Он знал лишь одно, о чем не преминул честно сообщить Пейтону:
   – Я готов сделать ради клана всё, что угодно! Всё, на что хватит сил. Прикажите, дядюшка!
   Пейтон откинулся на спинку высокого кресла.
   – Что угодно? Не советую бросаться такими словами. Вдруг я попрошу тебя о чем-то низком и даже подлом? К примеру, я могу приказать тебе принять чужой облик и стать чьим-то другом лишь для того, чтобы потом предать этого человека.
   Жара накинулась с новой силой, у него даже пересохло в горле.
   – Если так будет нужно для блага семьи… – медленно проговорил Хаген.
   – Я мог бы попросить о чем-то более серьезном, – продолжил Пейтон таким небрежным голосом, словно они беседовали о погоде. – Ты что же, и на убийство согласишься? Нет, не отвечай. Взгляни для начала туда, – он махнул рукой в сторону второго стола. – Что ты видишь?
   – Нечто спрятанное… – Хаген пожал плечами. – Мне кажется, ему пристало бы находиться в кабинете ворона, а не пересмешника.
   – Почти угадал, – сказал Пейтон с улыбкой и, поднявшись, аккуратно снял темный покров, под которым оказалось беспорядочное нагромождение стеклянных колб разных форм и размеров, витых трубок и прочих инструментов, о предназначении которых Хаген и не пытался догадаться. Выходит, он был прав – дядя на досуге балуется алхимией, – но странное открытие почему-то не удивляло.
   Он вообще переставал понимать, что видит и чувствует…
   – Видишь это?
   Пейтон показал Хагену заполненный черной жидкостью небольшой флакон, чье горлышко было запаяно сургучной печатью. При первом же взгляде на безобидную с виду вещицу давешнее тревожное предчувствие нахлынуло заново, но оно не сумело побороть странную апатию, овладевшую молодым пересмешником.
   – Представь себе, мой мальчик, – торжественно произнес Пейтон, – что этой безделице предназначено вернуть наше прошлое. Ты спросишь – как именно? Весьма просто. Видишь ли, одна капля этой жидкости лишает человека воли. Две – погружают его в сон, который продлится не меньше двух месяцев. Ну, а от трех капель он уснет навсегда… Остается лишь применить сие средство в нужное время и в нужной пропорции. Так что, ты по-прежнему готов на что угодно для восстановления нашего доброго имени? Или признáешься, что не способен на что-то, выходящее за пределы пустых мечтаний сумасбродного мальчишки?
   – Ради клана, – проговорил Хаген, закрыв глаза. Происходящее сделалось слишком уж странным и страшным, чтобы быть реальностью, но и сон не мог оказаться столь четким и ясным. – Прикажите, и я сделаю…
   Комната вновь закружилась, духота сделалась непереносимой. «Тебе плохо… выпей воды…» Пейтон что-то с ним сделал – и теперь удовлетворенно улыбается, как сытый паук. Нет… он сам что-то сделал не так… он что-то сказал, и изреченные слова клеймом отпечатались на лбу. Теперь нет дороги назад…
   «Выпей воды, и всё пройдет!»
   …и он выпил.
* * *
   Следующий день прошел опять в трудах, и ночью измученный пересмешник спал так крепко, что его не разбудило бы и нападение кракена. Но пришло новое утро, и оказалось, что работы уже не так много, поэтому после полудня Крейн отпустил половину матросов в город. Хаген каким-то чудом оказался среди этих счастливчиков, хотя делать на берегу ему было совершенно нечего.
   Неожиданный выходной был пересмешнику не в радость. Он перекусил в таверне, потом бесцельно прошелся по набережной – когда-то давно они с Триссой вот так же слонялись по Фиренце, но бездельничать вдвоем было легко и приятно. Те времена миновали…
   – Эй, осторожнее! – Задумавшись, Хаген налетел на прохожего, и тот сразу же вспылил. – Думаешь, если моряк, то тебе всё позволено?
   – Извини, я… – начал пересмешник, и тут горожанин изменился в лице, мгновенно растеряв пыл. Проследив за его взглядом, пересмешник понял, что стало тому причиной: платок. Изумрудно-зеленый, своим цветом превосходно напоминающий о том, чей фрегат стоит сейчас у причала. Отчего-то это открытие Хагена необычайно разозлило, и он решил от платка избавиться – но для этого нужно было перекрасить волосы, поскольку его отросшая бело-рыжая шевелюра привлекла бы внимание окружающих куда сильнее. Пересмешник огляделся по сторонам и отправился на поиски подходящей лавки. «Что ж, – думал он по пути, – такая цель лучше, чем никакой».
   Каамские лавочники предлагали ленты, кружева, браслеты, дешевые бусы, но только не краску…
   Переходя канал за каналом, он добрался до рыночной площади – и обомлел, увидев необычайное зрелище. То, что в Кааме называлось «рынком», некогда было заводью, окруженной со всех сторон рукотворными островами-кварталами. Ныне её поверхность была покрыта, словно озеро кувшинками, плотами и плотиками, на которых обосновались торговцы. По хлипким мосткам бесстрашно сновали горожане; они приценивались, шумно торговались, радостно разглядывали покупки или ругались с теми, кого заподозрили в недобром умысле – в общем, делали всё то, что обычно делают посетители рынка, не обращая ни малейшего внимания на воду, плескавшуюся едва ли не прямо под ногами.
   Хаген невольно восхитился их смелостью. Впрочем, жители Каамы привыкли к воде, они с детства ощущали её поблизости. Наверное, только в таком городе и могут рождаться на свет настоящие моряки, способные бестрепетно слушать голос Океана.
   Но, должно быть, Великому Шторму это не очень-то по нраву…
   – Хаген! – послышался знакомый голос. Пересмешник обернулся и увидел Эсме: целительница выглядела очень расстроенной. – Как хорошо, что ты тоже здесь. Поможешь мне? Не могу никак собраться с духом и пойти туда.
   Он улыбнулся, скрывая собственную нерешительность, и протянул девушке руку.
   … – Что ты здесь делаешь? – спросила Эсме, опасливо поглядывая вниз. Мостки, по которым они как раз шли, скрипели и прогибались.
   – То же самое я хотел спросить у тебя, – ответил Хаген, невольно улыбнувшись. – Не побоялась сама зайти так далеко?
   – А что? – Она пожала плечами. – Дома я, бывало, глубокой ночью шла одна на пристань, где какому-нибудь грогану упавшим ящиком отдавило лап… ногу. Тейравен, конечно, намного меньше Каамы, но всё-таки город, не деревня какая-нибудь.
   – В чужом краю и порядки чужие, – парировал Хаген. – Здесь никто не знает, что ты целительница, а тем более – что ты в команде Крейна.
   Эсме негромко рассмеялась.
   – Ошибаешься! Обо мне уже ходят самые разные слухи. Как и о тебе, впрочем.
   – Неужели?.. – озадаченно пробормотал пересмешник и умолк.
   Они ступили на первый островок, и торговец тотчас же расплылся в улыбке, предлагая выбрать из пестрой россыпи дешевых бус что-нибудь «столь же прелестное, как эта луноликая девушка». Хаген замялся, но Эсме не обратила ни малейшего внимания ни на льстивого торговца, ни на его товар и проследовала мимо. Теперь она вовсе не казалась такой испуганной, и пересмешник даже подумал, что ей больше не нужен провожатый. Но не бросать же её здесь одну!
   В скором времени, однако, Эсме удивила его ещё раз: она целеустремленно шла вперед, всякий раз на развилках без колебаний выбирая один из путей – как будто совершенно точно знала, куда направляется. Пересмешнику оставалось лишь безропотно следовать за девушкой, превратившейся из спутницы в проводника, и гадать, что ждет его впереди. Они забрели так далеко, что вокруг уже не было видно ничего, кроме плавучих лавок под плетеными навесами – и внезапно девушка остановилась, пробормотав себе под нос: «Вот же он!» По взгляду, брошенному искоса, Хаген понял: Эсме почти что забыла о его присутствии и теперь решает, не отправить ли помощника восвояси. Опять тайны! Он уж было решил откланяться, но опоздал на миг – девушка кивком попросила его следовать за ней.
   На плотике, который отличался от прочих разве что малыми размерами, располагалась всего одна лавка; её владелец скучал и на посетителей внимание обратить не соизволил. Сухощавый, узколицый и темнокожий, он напомнил Хагену вяленую рыбу-иглу, а товар, разложенный на прилавке, наводил на мысли о том, что кое-кто прошелся по берегу после шторма, подобрав то, что волны сочли негодным.
   – Доброго дня! – вежливо поздоровалась Эсме, но в ответ получила лишь еле заметный кивок. – Это ведь лавка Амэра, знатока древностей?
   – Да, – скрипучим голосом ответил торговец, уставившись на целительницу. Правый глаз у него слегка косил. – Я и есть Амэр. Чего вам нужно?
   – Один человек… – Эсме чуть покраснела. Под «человеком» следовало разуметь Лайру Арлини, понял Хаген. – Один человек мне рассказал, что во всем городе только Амэр сумеет распознать по виду старой вещи её возраст и истинную стоимость. Дескать, ему достаточно всего лишь взгляд бросить…
   – Вранье это, – перебил торговец. – Чтобы вещь услышать, её нужно в руках подержать, пощупать. Тогда только она говорить начнет, да все свои секреты и расскажет. А люди болтают незнамо что!
   – Вот как… – Мгновение девушка колебалась, потом потянула с шеи зеленый шелковый шарф, с которым никогда не расставалась, и спросила: – Что вот эта вещь говорит?
   Амэр поджал узкие губы, явно намереваясь сказать в ответ какую-то грубость, но тут его взгляд упал на лоскут ткани в протянутой руке – и на рыбьем лице появилось выражение безграничного изумления. В мгновение ока торговец выскочил из-за прилавка и оказался рядом с девушкой.
   – Небеса и боги… – пробормотал он на манер тех жителей Востока, что поклонялись не Заступнице, а бесчисленным звездам. – Боги всемогущие! Откуда оно у тебя, девушка?
   – Досталось по наследству, – лаконично ответила Эсме. – Теперь вот хочу узнать, какова его истинная ценность.
   – Ценность, говоришь? – Амэр хихикнул. – Позволь, я кое-что покажу, а потом всё растолкую…
   Он расправил шарф, взмахнул им, а потом подбросил в воздух и, поймав за противолежащие углы, с силой дернул в разные стороны. Эсме ахнула, но с изумрудно-зеленой тканью ничего плохого не случилось.
   – Гляньте-ка на это!
   По краям шарфа проступили темные полосы, почти сразу превратившиеся в витиеватые узоры из переплетенных цветов и листьев, необычайно красивые и завораживающие своей сложностью. По зеленому шелку побежали серебристые искорки, и неприметная вещица, на которую Хаген в последние недели и внимание обращать перестал, вдруг сделалась слишком уж роскошной для целительницы. Чудеса, да и только…
   – Они скоро пропадут, – сказал Амэр, бережно возвращая шарф хозяйке. – Захочешь ещё раз полюбоваться – ты видела, что надо делать, это несложно. А теперь про его ценность… – Торговец взмахнул рукой, как будто желая охватить всю рыночную площадь. – Нет здесь ни одной вещи, которая с ним сравнилась бы по древности. Я так полагаю, твоё наследство соткано в одном из тех южных городов, что ныне обратились в прах… и было это в те времена, когда искусники из клана Ласточки творили чудеса, делая неживое живым!
   – Клан Ласточки… – прошептала Эсме чуть слышно. «Южные города? – подумал Хаген. – Тогда ему триста лет, не меньше!» Такой долгий срок даже не воспринимался как что-то истинное. Быть может, торговец их обманывает?
   – И поэтому, – продолжал Амэр, – стоит он уж никак не меньше шести сотен золотых. Ты целое состояние носишь с собой, милая.
   Сумма была попросту сказочная, и Хаген едва не расхохотался, но знаток древностей и не думал шутить.
   – Я правду говорю, – сказал он, будто прочитав мысли пересмешника. – Какой прок лгать? Хотел бы обмануть, оценил бы его в три гроша – и всё тут.
   – Спасибо за помощь, – тотчас же проговорила Эсме. Взгляд её сделался озадаченным: девушка как будто вспомнила что-то странное, и никак не могла поверить, что воспоминание правдиво. – Как нам тебя отблагодарить, добрый человек?
   – Это я тебя благодарить должен! – Амэр впервые за весь разговор улыбнулся искренне и широко. – За добрых полвека такие вещицы попадали мне в руки едва ли три-четыре раза. Да, бывали раньше у меня удачи… теперь вот одно барахло…
   Хаген посмотрел на прилавок снова, внимательнее, и его потянуло к разбросанным в беспорядке безделицам, как будто среди них таилось что-то очень важное. «Барахло? Как сказать. Не так уж ты прост, старик…» Пересмешник протянул руку к товару, искоса взглянув на Амэра, но тот сохранил невозмутимое лицо.
   Десяток простеньких колец с поцарапанными, потускневшими камнями; гребни для волос, один – довольно симпатичный, с пестрой бабочкой, но половина зубьев обломана; серьга без пары; большая серебряная брошь странного вида – вроде глаза с крыльями…
   Хаген замер на мгновение, а потом сжал украшение в кулаке – так крепко, что острые края проткнули кожу и потекла кровь. «Вот и свиделись…» Мелькнуло странно изменившееся лицо Эсме; Амэр, растерянно открывший рот, стал похож на задыхающуюся рыбу, но целительница и торговец, как и вся рыночная площадь, словно отдалились от оборотня, потерялись. Кругом были тишина и темнота, а он сам вновь открыл дверь, которую нельзя было трогать.

   … – Это лаборатория господина Рейго, сюда слугам входить запрещено. Тебе разве не объяснили, дубина? – гневно сказала Ардалия Лар. На дверной створке за её спиной виднелось полустертое изображение крылатого ока.
   – Прошу прощения… – пробормотал Хаген, отступая и униженно кланяясь. Его мутило, от увиденного только что было все ещё темно в глазах и хотелось бежать отсюда, из этого страшного дома, бежать без оглядки! Ардалия, супруга его хозяина, почему-то ограничилась выговором и не стала наказывать чрезмерно любопытного слугу. Должно быть, она понимала, что он уже наказал себя сам, заглянув в святая святых Рейго Лара – туда, где творились чудеса древней алхимии. Позже Хаген узнал ещё кое-что об искусстве полужизни, но в тот день он почувствовал себя так плохо, что не выдал себя лишь благодаря удачному стечению обстоятельств.
   То, что оборотень увидел в лаборатории, ещё долго снилось ему по ночам…

   – Заступница, помоги! – вдруг воскликнула Эсме так резко, что Хаген вздрогнул от испуга и пришел в себя. Побледневшая целительница глядела на что-то, видимое ей одной; её била крупная дрожь, а на узком лице отразился ужас.
   – Что это, что это такое? – пролепетала она. – Оно как будто смотрит на меня…
   – Эсме! – окликнул девушку Хаген. Он вспомнил о целительской способности заглядывать в чужие мысли и догадался, что произошло; тотчас же возникло ощущение, будто ему на плечо легла чья-то тяжелая и горячая рука. «Нет, капитан, я не стану подходить к ней ближе, я знаю, что тогда произойдет…» – Эсме, очнись!
   – А? – Она растерянно взглянула на пересмешника, словно не понимая, что произошло. – Я… ох, я видела… видела очень странные вещи… Этот знак, что он означает?
   «Хотел бы я знать», – подумал оборотень, пряча глаза. Старый торговец пожал плечами и проговорил с наигранным безразличием:
   – Знать не знаю. Померещилось тебе что-то, только и всего…
   – Померещилось?! – возмущенно переспросил чей-то голос, и торговец, вздрогнув от неожиданности, уставился куда-то вниз. – Ну ты и нахал, дядюшка Амэр! Сам ведь рассказывал мне, что нашел эту штуковину в старом доме у Стены!
   Из-под прилавка выбралась молоденькая девушка – что же, выходит, она просидела там всё это время? Амэр глядел на неё и молчал; выражение лица у него было озадаченное.
   – В Старом городе, у самых скал есть дом, где уже давным-давно никто не живет, – начала рассказывать племянница старого торговца. На вид девушке было не больше шестнадцати лет, и она показалась Хагену довольно-таки симпатичной – рыженькая, зеленоглазая, чем-то похожая на игривого котенка. Ещё у неё была родинка под правым глазом, похожая на слезу. «Где-то я такую уже видел…» – подумал магус.
   – В этом доме, люди говорят, водятся привидения… каждое полнолуние призрак заманивает в дом какого-нибудь несчастного и до утра пьет его кровь!
   – Так эта брошь оттуда? – спросила Эсме, переведя хмурый взгляд с девушки на Амэра. – И давно ты её раздобыл?
   – Лет десять назад, – со вздохом признался торговец. – Забрел туда случайно, днем… а потом улепетывал со всех ног! И с тех пор как прокляли меня…
   – Её никто покупать не хочет, – закивала его племянница. – И другие товары – тоже.
   – Слушай, забери-ка её себе! – вдруг взмолился Амэр. – Раз уж она тебя за хозяина признала!
   Эсме робко пожала плечами и взглянула на магуса, безмолвно предлагая разбираться самому. Целительница выглядела совершенно сбитой с толку, да и магус ощущал себя не лучшим образом.
   – Нам она не нужна… – начал пересмешник, но торговец его перебил, заявив: что отдаст брошь даром. Они заспорили, и в конце концов Амэр получил цену, которой не хватило бы даже для того, чтобы покрыть стоимость серебра, пошедшего на изготовление брошки. Хаген чувствовал себя совершенно растерянным и ещё его не покидало ощущение, что Амэр был готов даже приплатить, лишь бы странные покупатели быстрее убрались восвояси. Обе девушки молча наблюдали за торгом, и отчего-то казалось, что они стараются не смотреть друг на друга.
   – Куда идем? – Хаген аккуратно взял Эсме под руку. Злополучную брошь он сжимал в кулаке. – В какую сторону, я хотел сказать?
   – Сам решай… – Целительница устало вздохнула. – Сюда я шла по чужим мыслеобразам, а теперь на это сил не хватит.
   – Я вас провожу! – тотчас же заявила рыжеволосая племянница Амэра и прибавила, не дожидаясь согласия: – Идите за мной!
   Хаген и Эсме переглянулись: отказываться от помощи было глупо, хотя у обоих странная девушка вызывала подозрение.
   – Как тебя зовут? – спросил пересмешник. Обернувшись, рыжая подарила ему лучезарную улыбку.
   – Мара. Меня зовут Мара…
* * *
   – Иди за мной, только тихо… – Трисса легонько потянула Хагена за рукав. – Мы должны ступать неслышно, как призраки…
   Девушка подвела его к неприметной двери в стене, толкнула её – та отворилась без скрипа. Трисса обернулась к своему спутнику и приложила палец к губам: «Тссс!»
   Они вошли и очутились в темноте: пришлось немного обождать, чтобы их глаза сумели разглядеть хоть что-то. Просторный зал, чьи дальние углы терялись в кромешном мраке, был заставлен загадочными предметами разного размера и формы, накрытыми плотной тканью. Где-то наверху захлопали крылья и послышался писк – летучая мышь оказалась единственным свидетелем вторжения непрошенных гостей. Хаген растерялся: это и есть то, что Трисса хотела ему показать?
   «Идем!» – чуть слышно шепнула девушка и сжала его руку.
   Трисса пробиралась по лабиринту и уверенно волокла кузена за собой; было ясно, что она здесь далеко не впервые. Хаген послушно шел за ней, прислушиваясь: где-то впереди два человека вели беседу, но уши пересмешника сумели уловить лишь её невнятные отголоски.
   А ещё он почувствовал странный запах – резкий и довольно неприятный…
   – …и это всё, что я могу сказать. – Говоривший, по всей видимости, был очень молодым человеком. – Согласись, она не могла быть такой уж красавицей, как твердят легенды.
   – Маркус, ты слишком суров к прихожанам! – с легким смешком отозвался собеседник. У него был приятный мелодичный голос. – Только представь себе, что они подумают, увидев такое?!
   – Не увиливай от ответа! – чуть сердито проговорил юноша. – Как считаешь, я прав или нет?
   – Не знаю и, признаться, знать не хочу, – раздалось в ответ. – Я позволил изобразить её так, как ты хотел, но теперь заставлю всё переделать, даже если ты опять начнешь угрожать мне самоубийством. Взгляни на дело своих рук так, словно ты увидел это впервые. Что ты чувствуешь?
   Трисса и Хаген осторожно выглянули из-за угла.
   В огромном круглом зале пахло красками и пылью. До самого потолка вздымались строительные леса, хрупкие и шаткие – и как только они выдерживали свой собственный вес? Безумцем должен был быть тот, кто осмелится на них ступить, но как раз двое таких сумасшедших и вели неспешный разговор где-то на невообразимой высоте. Их голоса звучали громко и отчетливо, как бывает только в храме.
   Хаген поднял голову и на миг растерялся: когда они с Триссой вошли в ту маленькую дверь, был ясный полдень, а теперь над ним сияли звезды. Спустя мгновение пересмешник осознал, что смотрит на купол, где изображено звездное небо – настолько правдоподобное, что он почти услышал голоса ночных птиц и ощутил дуновение прохладного бриза. Его взгляд скользнул дальше по стенам, не в силах объять всю роспись сразу, выхватывая лишь отдельные её части: зеленеющие острова, бурное море и фрегат, сражающийся со штормом, белые башни, пронзающие небо…
   А потом он увидел Её.
   У женщины, изображенной на одной из стен, было очень странное лицо: его правая половина показалась Хагену немыслимо, неизъяснимо прекрасной – она как будто источала сияние. Но левая сторона того же лица поражала столь же немыслимым уродством: глаз, лишенный ресниц, был красного цвета, безгубый рот кривился в жестокой, немного презрительной усмешке, а сквозь нежную кожу тут и там проступала чешуя. Эти две такие непохожие друг на друга части складывались, тем не менее, в единое целое, и Хаген зажмурился, не в силах больше вынести подобное зрелище: казалось, ещё миг – и он сойдет с ума, раздираемый противоположностями.
   – У тебя злой талант, Маркус, – сказал тот из собеседников, который казался старше и опытней. Он был, вероятно, учителем. – Ты необычайно жесток, а в храме нет места жестокости.
   – Я ценю истину, маэстро, – ответил ученик. – И ещё я понимаю, что свет, соприкоснувшись с тьмой, не может остаться незапятнанным. Она отдала часть себя в уплату за тех, кто ушел в море – вот эту часть я и изобразил. Справедливо, по-моему…
   – Ох, мальчик мой. Ты сам не понимаешь, похоже, с какими силами решил поиграть. Знаешь, чего мне стоило добиться запрета на посещение этого зала, пока мы здесь работаем? А ведь если бы сюда проник хоть кто-то из служителей, нас бы давно признали еретиками.
   – Маэстро, но ведь…
   – Не перебивай! Нам не дано узнать, как на самом деле выглядела Она, поэтому будем следовать канонам. Заступница была прекраснейшей из женщин, и точка. У тебя превосходно вышла правая строна лица, вот и сделай левую такой же… – Учитель немного помолчал и продолжил чуть мягче: – Быть может, ты и прав. Я много раз думал о том, какую цену Она заплатила…
   – Жуткую, не иначе.
   – Да. Наверное, ты прав. Но мое решение не изменится… Эй, а вы кто такие?!
   Трисса схватила кузена за рукав и они бросились бежать со всех ног. Обратный путь показался Хагену вдвое короче – ведь теперь они не заботились о тишине и мчались едва ли не напролом, – но снаружи Трисса не остановилась. Они неслись так, словно спасали свои жизни от самого Великого шторма, ничего не видя вокруг, падая и подымаясь, не чувствуя ссадин и царапин.
   «Заступница! Какое святотатство!..»
   Безумный бег закончился в заброшенном саду на окраине города, где оба упали в высокую траву и долго молчали, не в силах отдышаться. Потом Трисса взглянула на кузена горящими глазами и хрипло проговорила:
   – Вот это приключение, да?! Я не знала… то есть, когда я была там в прошлый раз, они ещё не закончили Её лик. Я думала, левая сторона будет такой же, как и правая… нет, подумать только – изобразить Заступницу таким чудовищем!
   – Кто они, эти двое? – спросил Хаген. – Художники?
   – Старший – Тео Фиренца, племянник Её Величества Алиеноры, а младший – птенец. Зовут его, как ты сам слышал, Маркус.
   – Птенец? Это как?
   – Он человек, не магус. Птенцами называют одаренных детей, которых Соловьи берут на воспитание и передают им свою науку – всю, без утайки. Певцов среди них очень мало, а вот художников – предостаточно. Говорят, этот Маркус наделен столь ярким талантом, что многие из Фиренца ему всерьез завидуют!
   – Чему тут завидовать… – пробормотал Хаген. – До сих пор мороз по коже…
   – Глупый ты! – Трисса ласково улыбнулась. – Так ничего и не понял, да?
   Он смущенно промолчал, а девушка неожиданно вскочила и закружилась, раскинув руки.
   – Посмотри вокруг! – воскликнула она. – Ты видишь? Ты чувствуешь?!
   Он огляделся. Сад медленно погружался в осень; трава начала желтеть и сохнуть, её пожухлые стебли издавали терпкий сладковатый запах. Дерево, под которым отдыхали двое пересмешников, отличалось от остальных: его крона была ярко-алой, и Трисса в своем красном платье казалась листом, который сорвался с ветки и закружился в последнем танце.
   Хаген поднялся с земли, и кузина тотчас же упала к нему в объятия.
   Быть может, у неё закружилась голова?..
   Он хотел что-то сказать, что-то очень важное – но вдруг увидел застрявший в волосах Триссы сухой цветок. Пятерка жухлых лепестков тускло-желтого цвета, короткий стебель. Это растение было знакомо Хагену по занятиям с дядюшкой Пейтоном, и он, не отдавая себе отчета, произнес вслух:
   – Ведьмина радость. Один такой цветочек в травяной отвар попадет – и всё…
   Лицо Триссы изменилось мгновенно, словно туча закрыла солнце.
   – Пошли домой, – сказала она голосом, напоминающим шелест сухой травы. – Нас, наверное, ищут…
* * *
   В старом городе было безлюдно: здесь не хотели селиться из-за того, что дома большую часть дня оставались в тени, в которой вольготно чувствовала себя лишь плесень. Когда-то у жителей Кааамы не было другого выхода, но теперь город сильно разросся, и потому биение жизни отчетливее всего ощущалось в портовых районах, постепенно затухая с приближением к темно-серой зубчатой стене скал.
   – Вот этот дом, – сказала Мара, взмахнув рукой. – Здесь Амэр нашел ту брошку…
   Как-то само собой получилось, что племянница старого торговца взялась проводить пересмешника к «дому с привидениями». С Эсме они расстались на причале, и целительница напоследок как-то странно взглянула на Хагена, как будто призывая его быть поосторожнее. Но что могло ему угрожать?..
   Оставшись с ним наедине, Мара сделалась тихой и задумчивой. Исподволь разглядывая свою спутницу, Хаген удивлялся: с чего это он счел её красавицей? Худая как щепка, с острыми локтями и неприятно длинными пальцами; под золотистой кожей лица резко проступают кости – скулы, челюсть, – да и вообще черты какие-то неживые, словно перед ним не человек, а каменная статуя. Но стоило ему об этом подумать, как Мара улыбнулась какому-то прохожему и вновь сделалась милашкой.
   Солнце клонилось к закату, в порту звонили колокола – начиналась вечерняя служба. «Невеста ветра» осталась за спиной, и голос её как будто сделался тише. Совсем недавно это бы встревожило Хагена, теперь же он стоял, глядя на зеленоглазую незнакомку, чье имя легкокрылой бабочкой то возвращалось в его воспоминания, то вновь улетало…
   – Входи же, – сказала она. – Ты шел сюда, чтобы стоять на пороге?
   В доме лет сто никто не жил, кроме крыс и пауков. Последние чувствовали себя здесь особенно вольготно, затянув все углы плотными серыми покрывалами, а вот крысы пугливо бросились врассыпную, когда доски скрипнули под ногами вошедших. Когда-то, должно быть, здесь приветливо встречали гостей: Хаген легко представил себе, как в просторной комнате, занимавшей почти весь первый этаж, пировали за накрытым столом или танцевали. Он прошелся вокруг, заглянул в огромный камин и неосторожно коснулся дверцы старого шкафа – она тотчас же рассыпалась, превратившись в горку рыжеватой трухи.
   – По-твоему, здесь обитает зловредное привидение? – спросил он, обернувшись. Мара стояла всё там же, у двери, и отблески закатного солнца, проходя сквозь витражное окно, разноцветными бликами ложились на лицо девушки, придавая ему неземной вид. – Я не чувствую зла… – продолжил он и осекся.
   Витражное окно… как же оно уцелело за столько лет?
   Нет, неверный вопрос.
   А было ли оно целым, когда они вошли?!..
   – Что же ты чувствуешь? – спросила девушка ровным голосом, который чем-то напомнил Хагену голос Её Высочества Ризель.
   – Одиночество, – ответил он после долгой паузы. – Тоску по прошлому, которого не вернуть. Быть может, по былой любви…
   – Прошлое можно вернуть, – сказала Мара. – Но для этого нужна сила духа, которая не у всякого имеется. Ты бы смог, я думаю.
   – Я не волшебник… – начал Хаген, и умолк. Она не шутила. – Чего ты хочешь?
   – Вопрос неверный. – Она шагнула вперед. – Чего хочешь ты?
   Пересмешник остановился в нерешительности. Девушка взмахнула рукой, и серая паутина начала осыпаться неряшливыми клочьями, которые таяли, едва коснувшись пола. В комнате сделалось чисто и светло, как будто зажглись невидимые лампы; витражное окно заиграло всеми цветами радуги. Волшебное превращение удивляло лишь поначалу, а совсем скоро Хаген удивляться перестал, решив, что спит – а ведь во сне бывает всё, что угодно…
   Волны на воде.
   Он и Мара поднимаются по лестнице на второй этаж, и с каждым шагом, с каждой ступенькой странный дом всё больше становится похож на королевский дворец… но это не важно. Глаза Мары в полумраке по-кошачьи светятся, босые ноги ступают неслышно, словно она не человек, а привидение. Так вот кто обитает здесь!
   «Не бойся!»
   Краткий миг узнавания – теперь её голос похож вовсе не на голос Ризель, а на чей-то… кого он точно… совершенно точно… встречал. Да, встречал… причем совсем недавно… какая, кракен побери, разница?
   «Тебе ведь хватит смелости?..»
   Дворец – или старая развалина? – начинает заполняться водой. Со всех сторон ручейками и реками, ревущими горными потоками хлещет зеленоватая океанская вода, но Мара говорит – не надо бояться, и он не боится. Тот огонь, что разгорается всё ярче, так просто не погасишь. Быть может, у них вырастут рыбьи хвосты и жабры, и тогда им будет принадлежать весь бескрайний Океан – так даже лучше. Хаген отбрасывает последние сомнения, позволил себя увлечь: осенний лист, сорвавшись с дерева, отдается сначала воле ветра, а потом – течению реки. Его терзания и воспоминания о прошлом падают на дно – туда, где темно и тихо; его разум отделяется от тела и теперь скользит над глубиной, словно водомерка – легкий, невесомый… бессильный.
   А сумасшедшим быть, оказывается, приятно!
   Ложе под балдахином, достойное королей. Ткань платья на ощупь кажется то гладким шелком, то грубой холстиной, а то и дырявой ветошью… и уже в следующий миг его пальцы касаются затейливых узоров из жемчуга и драгоценных камней. Но что платье? Мара стряхивает его, как змея – старую кожу.
   Теплая плоть становится холодным камнем, а потом – хвостом, покрытым блистающей зеленой чешуей. Хаген знает, что русалок нет, их придумали в незапамятные времена – уж лучше представлять себе смешливых полурыб, которые хоть до талии остаются людьми! Истинный облик морских жителей не имеет ничего общего с человеческим, и потому страшен вдвойне.
   Русалок не бывает… но кто же с ним сейчас?
   Серебристый смех, будто звон хрустальных колокольчиков. «Глупый… глупый совсем! И ты слишком много… слишком много думаешь…»
   Вот она осторожно касается его лба кончиками пальцев – и назойливая водомерка испуганно несется прочь. Всё, больше никто им не помешает; даже собственное имя он забывает на время, всецело подчинившись тому странному существу, что завлекло его в свои сети.
   Вода подымается всё выше, в окна заглядывают мурены и кракены, медузы и кархадоны. Её тело сияет во мгле – то податливое и теплое, то гладкое и чешуйчатое, оно временами кажется каменным. Её лицо всё время меняется – прозрачный овал с кожей алебастрового цвета, а потом – острый подбородок, алые губы, печальные серые глаза… и чьи-то другие лица, которые он видит впервые, чтобы наутро позабыть навсегда.
   «Кто ты?!»
   Чей это голос? Разве это он кричал? Мара смеется. Её хриплое дыхание, её жадные губы и руки, в чьих пальцах словно нет костей – мир умрет, если он хоть на миг перестанет чувствовать эти тонкие пальчики…
   «Ты мой… на эту ночь. Забудь обо всем!»
   Волны захлестывают их с головой, водокрут тянет на дно – а где-то наверху Великий шторм с разноцветными глазами укоризненно качает головой.
   Быть может, он просто завидует?..

   Сначала пришли звуки. Где-то далеко-далеко послышались голоса – кто-то ругался, похоже, две женщины. Хриплый старческий смех, крик заплутавшей морской птицы, радостный детский возглас.
   Солнечный лучик, проскользнув сквозь щель в рассохшихся ставнях, ужалил в глаза, и Хаген, не проснувшись до конца, резко сел. Куда это его занесло? Старый чердак, полный разнообразного хлама, давным-давно населенный лишь пауками… но отчего-то кругом пахнет не пылью и ветошью, а цветами, словно он ненадолго вернулся в Фиренцу. Пересмешник зажмурился: в его голове всё перепуталось, как будто кто-то взбаламутил ил на дне озера. Он был здесь с какой-то женщиной, чей образ верткой рыбешкой ускользнул из памяти. Ни лица, ни имени… он даже не помнил, как попал сюда! Реальность причудливо перепуталась со сновидением, в котором таинственная незнакомка превратилась в русалку.
   Или это был не сон?
   Проще всего было предположить, что «русалка» опоила его, намереваясь ограбить. Оборотень схватил кошелек, пересчитал монеты – нет, всё на месте… кроме броши. Он помнил, что держал её в кулаке всё время, пока они шли сюда от самой рыночной площади, а потом серебряная безделушка словно растворилась, лужицей ртути утекла в какую-то незаметную щель. Но зачем было племяннице торговца красть вещь, которую она могла и так заполучить в любой момент? Разве что они с дядюшкой в сговоре и возвращают таким странным способом свой товар… нет, глупости всё это. Наверное, он выронил брошку, когда шел по мосту – так туда ей и дорога!
   «Не хочу больше видеть этот знак…»
   Через некоторое время Хаген вышел из заброшенного дома, оглянулся: старая развалина как будто глядела на нежданного постояльца с обидой за то, что он уходит так скоро. Здесь наверняка часто ночуют те, кому некуда пойти, сказал себе пересмешник. Он просто оказался одним из многих, да и Мара тоже. Мара! Имя вернулось столь же неожиданно, как пропало. Теперь он вспомнил, как звали таинственную незнакомку – хоть что-то изменилось к лучшему. В это, по крайней мере, хотелось верить.
   Солнце стояло почти в зените, и пересмешник почувствовал зверский голод. Нужно было отыскать поблизости какую-нибудь таверну, но если накануне он и успел что-то рассмотреть в этой части города, то теперь эти воспоминания улетучились.
   Магус просто пошел куда глаза глядят.
   – Эй, парень!
   По другую сторону канала кто-то махнул ему рукой. Хаген, которому солнце светило в глаза, прищурился: незнакомец был очень высок, почти как боцман-гроган, и столь же широк в плечах… кто такой? Пересмешник не имел понятия.
   – Как поживает твой дружок-выпивоха?
   «Искусай меня медуза, это же Чокнутый Гарон!» Не зная, как себя вести и что могло понадобиться от него этому странному верзиле, Хаген осторожно ответил:
   – Отдыхает…
   Он не стал уточнять, что Умберто успел отдохнуть в трюме, но Гарон и так всё понял – добродушно рассмеялся, словно не было между ними никакой ссоры. При свете дня моряк выглядел по-прежнему огромным, но не таким грозным, и пересмешник позволил себе немного расслабиться.
   – А ты что здесь делаешь? – спросил Гарон. – Чего забрел так далеко от пристани?
   – Я… – растерянно протянул магус, не зная, что сказать. – Да так… гулял…
   – Гулял, – Гарон понимающе хмыкнул. – А у меня тут сестра живет. Не хочешь с нами вместе пообедать?
   Хаген уже знал, что в Кааме частенько приглашают за стол первого встречного, и отказываться от такого приглашения – себе дороже, ибо жители этого странного города легко переходили от сердечной дружбы к взаимной неприязни и наоборот. К тому же, он и впрямь был голоден, так что предложение Гарона пришлось весьма кстати.
   Некоторое время спустя пересмешник сидел за столом в просторной комнате, уплетал за обе щёки рыбный суп и вполуха слушал, о чем говорили брат с сестрой – Чокнутый Гарон и Нэлл, хозяйка дома.
   Щуплая Нэлл, совсем не похожая на верзилу Гарона, приняла гостя радушно, словно его здесь давно и с нетерпением ждали; её дети, троица голубоглазых сорванцов с выгоревшими на солнце волосами и веснушчатыми щеками, пришли в полный восторг от того, что у них в гостях матрос с самой «Невесты ветра» и засыпали Хагена вопросами о знаменитом фрегате и его капитане. За столом присутствовал также престарелый отец Гарона и Нэлл, на которого Хаген старался не смотреть, ибо тот показался ему весьма похожим на древнего рака-отшельника – худой, закутанный в одеяло чуть ли не с головой, с беззубым ртом и бессмысленным взглядом. Такая немощная старость пугала пересмешника и отталкивала, словно постыдная болезнь.
   Других мужчин в доме не оказалось, и по разговору Хаген понял, что Нэлл – вдова.
   – А правда, что «Невеста ветра» кракена переборет? – спросил один из мальчиков и точас же получил подзатыльник от старшего брата.
   – Конечно, балда! С кракеном любой большой фрегат справится, а вот водокрут… я слышал… это правда, да?
   – Правда, – ответил пересмешник, ощущая внезапный прилив гордости. – Нет такого чудища, с которым «Невеста» не сумела бы справиться.
   Ответом ему было восхищенное «А-ах!» в три голоса.
   – Ещё бы, – вдруг проронил Гарон. – Как же ей не справиться, когда она сама – чудище из чудищ?
   Хаген отодвинул тарелку.
   – Что ты сказал?
   – Что слышал! – Моряк снисходительно усмехнулся. – Фрегаты такие же морские твари, как мерры, кархадоны и прочая. Попробуй, возрази!
   Быть может, кто-то другой на месте Хагена сразу полез бы в драку, но пересмешник был не из таких – он призадумался, и к собственному удивлению понял, что возразить не сумеет. Ни для кого из моряков не было секретом, чем заканчивается рано или поздно жизненный путь любого фрегата, но говорить об этом с такой интонацией никому из них и в голову бы не пришло…
   – Ну да, они морские создания, – сказал пересмешник. – Сродни кракенам, муренам… и кархадонам. Заступница, о чем я говорю? Ты ведь знаешь сам, они и есть кархадоны. Но что с того?
   – Они твари! – На лице Гарона читалось неприкрытое отвращение. – И навигаторы их – нелюди…
   «А кое-кто – даже в большей степени, чем ты думаешь», – подумал Хаген. Вслух же он просто спросил:
   – Почему?
   Блаженная расслабленность выветрилась без следа; магус осознал в полной мере, что сидит за одним столом с почти незнакомым человеком, которому, похоже, не зря дали прозвище «Чокнутый». Фрегаты ему не нравятся, надо же! Морские твари! Земля для него, должно быть, слишком грязная, камень – жесткий, а океан – чересчур соленый…
   Гарон смотрел на Хагена, посмеиваясь.
   – Ты давно в море?
   – Не очень, – признался магус. – Но я много успел повидать. Экватор прошел…
   – Эква-атор… – протянул верзила. – И как оно тебе – понравилось?
   – Ты мне зубы не заговаривай, – нахмурился Хаген. – Давай, объясни. Отчего так не любишь фрегаты? Сам ведь моряк. Или я чего-то не понял?
   – Ты вообще ничего не понял, потому что думать разучился, – сообщил Гарон. – Капитан тебя в команду принял и с тех пор, считай, за тебя думает. Ему ведь без надобности, чтобы ты соображал, ему другое нужно – чтобы кто-то тварюшку его любимую мыл, чистил, защищал при случае… Сам-то не справится, вот и собирает дурней, в море влюбленных. Всего делов-то – выпросить согласие, руку пожать, и дело с концом! Полезай, рыбка, чудищу в пасть…
   – Что-то я и впрямь перестал тебя понимать, – сказал Хаген, мрачнея. Нэлл и дети сидели молча, не поднимая глаз; лишь их присутствие успокаивало пересмешника. – Чего ты хочешь от меня? Знал ведь, кого в дом ведешь… так зачем же…
   – Да не нужно мне от тебя ничего! – Гарон вздохнул. – Просто показалось вдруг, что ты не такой, как остальные… есть в тебе что-то… странное. Должно быть, это из-за того, что ты ещё молод.
   – Все там будем, – вдруг произнес старик на удивление четко и громко, глядя перед собой невидящим взором. – Молодые ли, старые – всех Великий шторм заберет к себе! И будет каждый в одиночестве дожидаться конца мира, когда придет тварь морская и пожрет всех и вся…
   – Тише, тише… – Нэлл подошла к отцу, положила руку ему на плечо. – Не надо про тварь… ты не в море, ты дома…
   Хаген и Гарон переглянулись.
   – Нет иного пути через океан, кроме как с помощью фрегата, – сказал магус. – Ты и сам, должно быть, это понимаешь…
   – Есть путь! – перебил Гарон, просияв – он как будто ждал именно этих слов. – Только о нем пока что слышать никто не хочет. Ребята, принесите-ка мой сверток!
   – Братец, не надо… – встревожилась Нэлл. – Ты и так уже утомил гостя, перепугал его. Не стоит ещё и это показывать!
   – Молчи, женщина! – рявкнул моряк. – Он сам меня попросил!
   «Какого кракена я сюда пришел?» – мрачно подумал Хаген.
   … – Вот, смотри! Правда, он красивый?
   Сдвинув в сторону тарелки, на обеденном столе разложили несколько затрепанных листков, испещренных странными рисунками и корявыми надписями, покрытых кляксами и жирными пятнами.
   Хаген смотрел – и не видел ничего, что можно было бы назвать красивым.
   Он вообще не понимал, о чем речь.
   – Вот это ребра, – вдохновенно рассказывал тем временем Гарон, не замечая, что его собеседник пребывает, мягко говоря, в недоумении. Мальчики устроились подле дядюшки, с интересом поглядывая на Хагена; сами они, похоже, видели рисунки не раз. – Если сверху обшить их досками, а потом щели законопатить… ну, чтобы не было течи. Вот это нос, а это… соображаешь?
   – Корма, – пробормотал магус, который и впрямь начал кое-что понимать. – А это, значит, мачта? Раздери меня кракен…
   Гарон расхохотался.
   Своё прозвище он и впрямь заслужил: рисунки, напоминавшие рыбьи скелетики, изображали фрегаты – но не сотворенные Океаном, а сделанные из дерева! «Заступница… – подумал Хаген. – Надо поскорее отсюда удирать. Это же надо – деревянный корабль!»
   Любопытство, однако, помешало магусу уйти сразу же.
   – А паруса? – спросил он неосторожно, и получил в ответ язвительное замечание, дескать, добротная холстина ничем не хуже перепонки, натянутой между мачтовыми реями фрегата. Надо лишь придумать, как их собирать, но тут Гарон намеревался позаимствовать опыт у шкиперов карго – паруса у дохлых кораблей переставали обновляться и в первый же год службы приходили в негодность, поэтому их приходилось заменять на искусственные.
   – Нет ничего незаменимого! – заявил Гарон. – Дело за малым – построить его, и тогда владычеству морских тварей конец!
   Пересмешник смотрел на верзилу-моряка со смесью жалости и презрения, но на лице его в этот миг отражалась лишь вежливая заинтересованность. Было ясно, что Гарон додумался до идеи построить фрегат из дерева вовсе не от хорошей жизни. Что там говорила служанка в «Веселой медузе»? Хаген никак не мог вспомнить, но определенно в прошлом у Гарона крылась какая-то темная история. Что ж, странные чертежи, насколько мог судить пересмешник, вполне можно было воплотить в жизнь – если, конечно, отыщется второй безумец, способный потратить немалые деньги на подобное сумасбродство. Но зачем? Для чего строить из дерева жалкую посудину, которая будет лишена разума и никогда не сравнится с белопарусным фрегатом, бесстрашно преодолевающим шторм и на равных вступающим в бой с морскими чудовищами?
   Да и какой дурак отважится выйти в открытое море на корабле, который не способен любить?!..
   – Молчишь, да? – самодовольно спросил Гарон. – Я знал, что ты удивишься.
   В дверь постучали.
   Нэлл пошла открывать, и Хаген возликовал – наконец-то у него появился предлог тихонько уйти, не разозлив хозяина. Обо всем случившемся он расскажет капитану – то-то Крейн посмеется!..
   – Добрый день, хозяйка! – раздался знакомый голос; Нэлл, ахнув, отступила от двери. Гарон поднял голову – и его лицо исказила гримаса такой лютой ненависти, что Хаген невольно вздрогнул, некстати вспомнив: он всё ещё безоружен.
   На пороге стоял сам Кристобаль Крейн.
   – Не приглашаете? – поинтересовался он, иронично улыбаясь. – Где же ваше хваленое гостеприимство, жители Каамы?
   – Поди прочь, нелюдь! – глухо прорычал Гарон. – Вон из моего дома!
   – До чего жестоко! – Крейн картинно вздохнул. – Мне не рады. Что ж, придется уйти… Хаген?
   – Я с вами, капитан! – отозвался пересмешник, не скрывая облегченного вздоха. Каким чудом Феникса занесло в этот отдаленный квартал, оставалось лишь догадываться, но для него это было сущее благословение Эльги. – Я с вами… – повторил он, внезапно осознавая, что именно произошло.
   – Теперь понимаешь? – хрипло проговорил Гарон, устремив на Хагена безумный взгляд. – Он пришел, потому что почувствовал опасность! Он читает твои мысли, дурень, он думает за тебя! И пока это будет длиться, ты никогда не станешь по-настоящему свободным! Проснись же, проснись наконец!..
   Молодой моряк посмотрел на своего капитана, словно ожидая, что тот что-нибудь скажет – но Крейн не издал ни звука. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и наблюдал за собравшимися, словно происходящее его вовсе не касалось.
   – Будь ты проклят, – вдруг негромко проговорила Нэлл, и предназначались эти слова вовсе не капитану «Невесты ветра». – Ты позоришь меня перед людьми вот уже десять лет, и теперь хочешь, чтобы нашим врагом стал лучший капитан в Океане? Да чтоб ты провалился на самое дно вместе со своими глупыми мечтами, чтоб тебя Шторм забрал!
   – Нэлл, ты что… – ошеломленно пробормотал Гарон, но тут Крейн перебил их обоих:
   – Тсс, тише! – сказал он, приложив палец к губам. – Неосторожные слова имеют обыкновение сбываться в самый неподходящий момент, поэтому не стоит произносить вслух то, о чем можешь впоследствии пожалеть. Я вовсе не обижен, хозяйка! И не стоит, право слово, из-за такого пустяка ссориться брату с сестрой.
   Все замолчали; женщина, всхлипнув, вытерла глаза краешком фартука.
   – А правда, что «Невеста ветра» любое чудище в океане переборет? – осмелев, спросил один из мальчиков. – Даже самое страшное?
   – Правда, – без тени улыбки ответил Феникс. – Потому что чудище одно, а мы с «Невестой» – вместе.

   … – Капитан, вы ведь что-то знаете о нем? О Гароне?
   Они медленно шли вдоль канала. Феникс казался погруженным в раздумья и не спешил затевать беседу, но Хагена молчание тревожило.
   – Знаю. Мы знакомы давно. А ты уверен, что хочешь услышать эту историю?
   – Конечно, – кивнул пересмешник. – Он странный… тогда, в «Веселой медузе» от него пахло звездным огнем, но что делать паленому в трактире моряков? Сегодня от запаха и следа не осталось, значит – Гарон не из форта. И эти его дурацкие деревянные посудины… я запутался, капитан.
   Крейн вздохнул.
   – Лет десять-двенадцать назад Гарон был капитаном небольшого фрегата, носившего милое имя «Любимая». Он никогда не был пиратом, но занимался понемногу тем и этим, как водится на Окраине. И вот однажды он встретил девушку-рыбачку, в которую влюбился без памяти, а она ответила ему взаимностью. Как говорится, совет да любовь. Сыграли шумную и веселую свадьбу, после чего Гарон и «Любимая» ушли в море. Он обещал жене вернуться через три недели, а вернулся через две. Как думаешь, почему?
   Хаген пожал плечами.
   – Хотел проверить, как она без него живет? Или заподозрил чего-нибудь…
   – Какой ты недоверчивый! – хмыкнул Крейн. – Он соскучился, только и всего. Они по-настоящему любили друг друга, и каждый день в разлуке превращался для них в сущую пытку, поэтому в следующий раз «Любимая» опять вернулась домой раньше обещанного срока. Когда другие капитаны заметили, что Гарон жить не может без своей жены-красавицы, ему напомнили о том, что женщина на борту приносит несчастье, пусть даже она присутствует там лишь в воспоминаниях капитана – дескать, поостерегся бы. Они, конечно же, желали Гарону только добра, но вышло совсем наоборот: «Плевать мне на поверье!» – заявил он и… взял жену с собой в следующий рейс. Ничем хорошим это, естественно, не кончилось.
   Капитан замолчал. Они как раз шли по мосту через широкий канал, и Крейн, остановившись у перил, отрешенно уставился на воду. Хаген терпеливо ждал продолжения истории, и через некоторое время Крейн заговорил опять:
   – На этот раз «Любимая» к назначенному дню не вернулась. Такое случается, поэтому если кто и встревожился, то лишь родственники. Где-то через неделю вернулся другой фрегат и стало известно, что «Любимая» до порта назначения так и не добралась. Тогда друзья Гарона отправились на поиски, но – безрезультатно. И вот, когда «Любимую», её капитана и всех, кто находился на борту, уже признали покойниками, Гарон вдруг объявился в какой-то таверне Каамы – исхудавший, оборванный, с горящими глазами. Как он там оказался, я не знаю. Люди разное твердили – вроде, приплыл на маленькой лодочке, которая опрокинулась недалеко от берега и тотчас же скрылась в море. Так или иначе, Гарон молчал, на вопросы отвечал невпопад, а при одном лишь упоминании «Любимой» нес совершенную околесицу. Он был, без сомнения, безумен. И всё-таки, слово за слово, нам удалось вытянуть из него рассказ о том, что произошло в море… но лучше бы он, искусай меня медуза, и вовсе утратил дар речи!
   – Капитан, если вы не хотите об этом рассказывать…
   – Молчи и слушай. Он поведал нам, что дней десять всё было хорошо, а потом фрегат повел себя очень странно. Простейшие команды выполнял тяжело, с явной неохотой, затем и вовсе заартачился. По ночам матросам стали сниться кошмары. Гарону бы следовало самому понять, что происходит, но он был слишком опьянен своей молодой женой, слишком уж погрузился в любовь. И «Любимая», ставшая теперь «Брошенной», ему отомстила так, как умеют это делать только фрегаты: однажды утром Гарон проснулся и обнаружил, что жены рядом с ним нет. Он вышел на палубу – там тоже было пусто. Спустился в кубрик, а там всё в кро…
   – Капитан, я не хочу это слышать! – взмолился Хаген, с трудом удерживаясь от желания закрыть уши и убежать прочь. Его колотила сильная дрожь, рубашка промокла от пота, а в голове билась лишь одна мысль: если он узнает, что увидел Гарон в кубрике, то никогда больше не осмелится ступить на борт «Невесты ветра». – Прошу вас, не надо!
   – Надо же, – сказал Крейн, усмехнувшись. – Я и не думал, что ты такой впечатлительный. Что ж, поверья на пустом месте не возникают, да и песни зря не поются. Помнишь, есть такая – про капитана и его десять жен? Всё дело в том, что женщин может быть сколько угодно. Но ни одну из них капитану нельзя любить, иначе… ты понимаешь, да?
   Конечно, пересмешник понял – и отчаянно пожалел, что затеял этот разговор, столь неприятный для обоих. Он выругал себя за неосмотрительность и уже собрался попросить у Крейна прощения, как вдруг позади раздался звонкий мальчишеский голос.
   – Капитан Крейн! Капитан! А я как раз вам письмо несу!..
   Запыхавшийся посыльный протянул Кристобалю Крейну конверт и застыл, устремив на капитана взгляд, полный восторга и преданности. Магус бросил ему монетку и углубился в чтение; сорванец отбежал в сторону и замер, словно послушный щенок. Послание оказалось длинным. Хаген, исподволь наблюдая за фениксом, понял: что-то случилось, но вот хорошее или плохое? Хотелось бы знать…
   – Надо же, как быстро, – пробормотал магус, пряча письмо. На его губах играла легкая улыбка. – Но это к лучшему, кракен меня побери!
   – Его Величество ждет ответа, – подал голос мальчишка. – Он просил…
   – Ответ я доставлю сам, – сообщил Крейн, уже не скрывая широкой улыбки. – Чего это вдруг Лайра передает мне приказы через курьеров, как обычному наемнику? Не-ет, я должен услышать всё лично от него. А ты, если хочешь, беги вперед – предупредить.
   Мальчик так и сделал – припустил по мостовой, только пятки засверкали.
   – Ступай-ка домой, – сказал капитан, повернувшись к своему матросу. – Я скоро буду. Пусть начинают подготовку к отплытию.
   – Сегодня? – ошеломленно пробормотал Хаген. – Сейчас?!
   – Нет, через год! – рявкнул Крейн. – Я кому сказал, на борт! И только попробуй заговорить по пути с этой зеленоглазой вертихвосткой!..
   Хаген даже не успел осознать, что происходит, а ноги сами понесли его вперед. Без помощи Крейна не обошлось? Феникс, внешне спокойный, на самом деле был похож на кипящий котел, с которого вот-вот должно было напрочь снести крышку. «Заступница! – ужаснулся Хаген. – Он за неполную неделю успел сойти с ума от безделья!»
   И про какую это вертихвостку Крейн сказал ему напоследок?..
* * *
   … – Ты сумеешь? – Дядюшка Пейтон пытливо смотрел ему в глаза, хмурился, словно не решаясь высказать вслух сомнения. – Ты ведь ещё так молод… и там не будет помощников, всё придется делать самому…
   Хаген с трудом сдержал раздражение. Неужели его всё ещё считают ребенком?
   – Я всё сделаю в лучшем виде, не беспокойтесь. Вы получите свой пакет вовремя, в целости и сохранности.
   – Ну-ну, – только и сказал Пейтон. – Желаю удачи.
   Дело, которое ему поручили, и впрямь было не особенно сложным – если не принимать во внимание, что оно оказалось совершенно незаконным.
   За полтора года, что Хаген прожил в доме Пейтона, дядюшка ни разу не заговорил с ним о том, на что сам намекал тогда, в своем кабинете. Пейтон, выдававший себя за обычного человека, держал небольшую лавку, в которой продавались бумага, чернила и аляповатые застежки для книг, украшенные дешевейшими камешками. Иногда дядюшка сам выходил к покупателям, но чаще это делали его помощники Виксен и Марио, тоже приходившиеся как торговцу, так и Хагену очень дальними родственниками. Наблюдая за своими «кузенами», один из которых оказался нелюдимым, с волчьими повадками, а другой – болтливым дуралеем, молодой пересмешник пришел к весьма лестному для себя выводу: их дар оставлял желать лучшего.
   Когда-то тетушка Эвелла обучила племянника основам семейного искусства, и ей Хаген сейчас был весьма благодарен. Без бдительного надзора Хеллери он быстро наверстывал упущенное, и Пейтон всячески ему помогал, до поры не требуя ничего взамен. Уже через два месяца после начала занятий Хаген мог изобразить чужое лицо так, что даже при ярком свете полуденного солнца никто не заметил бы разницы. «Ты талантлив, мальчик мой! – воскликнул Пейтон восхищенно. – Даже Хеллери в молодые годы не сравнилась бы с тобой, что уж говорить обо мне…»
   Хеллери? Выходит, бабушка запрещала ему пользоваться семейными способностями вовсе не из-за того, что сама была бездарна? Это была слишком уж сложная мысль для пятнадцатилетнего паренька, и Хаген её отбросил. Леди Хеллери осталась в прошлом, вместе со своей убежденностью в том, что надо сидеть тихо и ждать, пока всё образуется.
   Ещё одна наука, которую он изучал под руководством Пейтона, требовала совсем других усилий и занимала гораздо больше времени. «Ты должен это выучить! – говорил дядюшка, вручая ему очередную книгу, где описаны были ядовитые растения, произрастающие на разных островах. – Эти знания, быть может, когда-нибудь спасут тебе жизнь!» Хаген послушно учил, удивляясь тому, как часто цветок, радующий взгляд, оказывается на поверку смертельно опасным. Частенько он засыпал над книгой, но Пейтона до поры, до времени это не волновало.
   Иной раз Хаген выходил к клиентам вместо своих кузенов или даже вместо самого Пейтона: они были примерно одного роста и сложения, а всё остальное зависело лишь от грима. Ни разу никто не заподозрил подмены. Всё шло просто превосходно, за исключением одного – Трисса вдруг стала игнорировать кузена, уделяя подругам, книгам и одиноким прогулкам по городу куда больше внимания, чем хотелось бы. Но он не отчаивался и терпеливо ждал своего шанса.
   Настал день, когда Пейтон осторожно намекнул племяннику, что хотел бы поручить ему некое дело – и тот с восторгом согласился. Недолго посомневавшись, дядюшка объяснил:
   – Видишь ли, мой мальчик, в западной части города проживает некий Тео, художник. Как мне удалось разузнать совершенно случайно, он получил на днях письмо от Аматейна… очень важное письмо. И мне во что бы то ни стало нужно его раздобыть, потому что… хм… если я узнаю, что в нем написано, то смогу… смогу на шаг приблизиться к восстановлению нашего доброго имени! Так вот, ты когда-то обещал мне, что выполнишь любое поручение во благо клана…
   – Приказывайте, дядя! – сказал Хаген. О том, что именно было сказано за время их первого откровенного разговора, он давным-давно позабыл. – Я сделаю всё, что нужно.
   Нужно было всего-то спуститься в лавку, где кузены беседовали с каким-то покупателем, хорошенько этого незнакомца рассмотреть – но так, чтобы он ничего не заметил, – и надеть его лицо. После этого следовало отправиться в дом к тому самому художнику, войти по-хозяйски, не обращая ни на кого внимания, и забрать пакет. Дядя заботливо приготовил подробный план дома – и где только раздобыл? – описал печать, которая скрепляла столь необходимое ему письмо, и даже отыскал где-то плащ, украшенный богатой вышивкой.
   Итак, если не брать во внимание муки совести, дело было плевое.
   – Тебя не остановят, ни о чем не спросят, – сказал Пейтон. – Хозяин дома сегодня ужинает у правителя Фиренцы. А этот человек… ну, которого тебе нужно изобразить… они очень близкие друзья…
   Хаген поморщился – он уже знал о странных привычках Соловьев и прекрасно понял, что подразумевалось под «близкими друзьями». Но волшебные слова «во благо клана!» прозвучали…
   – Я всё сделаю в лучшем виде, не беспокойтесь!
   И сделал. Спустился на первый этаж, скользнул взглядом по одинокому посетителю, которого обихаживали сразу два дядиных помощника, а через порог шагнул уже с новым лицом – смазливой физиономией изнеженного юноши, с капризным ртом и причудливо изогнутыми бровями, правая выше левой. Волосы он с первого дня в Фиренце красил в черный цвет, и это оказалось весьма кстати. Никто – кроме, быть может, умелого щупача – не распознал бы подделки!
   По пути к особняку художника Хаген с трудом сдерживался, чтобы не побежать, но вовсе не от страха – просто во всем теле появилась странная легкость. Казалось, он мог бы и взлететь! Не замедляя шага, самозванец вошел в чужой дом, походя отвесил пощечину мальчишке-слуге, не успевшему вовремя открыть дверь, и нахально украл из вазы красное яблоко.
   Забрал пакет и был таков.
   Обратно Хаген шел уже со своим лицом, не торопясь – и попал под ледяной ливень. Дома пересмешник только и успел, что передать пакет дяде, а потом рухнул на кровать, где целых пять пять дней пролежал в лихорадке, то и дело проваливаясь в беспамятство.
* * *
   Как и подозревал Хаген, Кристобаль Крейн не стал задерживать отплытие: ещё до захода солнца «Невеста ветра» вышла из гавани Каамы и направилась на северо-запад. В тот же вечер капитан собрал в своей каюте тех, с кем привык советоваться – и как-то вышло, что пересмешник оказался в их числе. Компания и без него была довольно странной: Джа-Джинни, чьи крылья то и дело задевали что-нибудь из предметов обстановки, молчаливая Эсме, уделявшая больше внимания своему ручному зверьку, чем важному разговору, и злой Умберто, сильно исхудавший и осунувшийся.
   – Дело принимает интересный оборот, – сказал Крейн. – Хотел бы я знать, кого Лайра послал бы в Ямаоку, не окажись мы поблизости…
   – Он отправился бы туда сам, – хмыкнул крылан. – И тебе это известно не хуже, чем мне. Давай-ка ещё раз попробуем разобраться в этой истории – ну, пока есть время.
   История и впрямь была странная. Правитель города Ямаока сообщал Его Величеству, что вся питьевая вода в городе отравлена каким-то неизвестным ядом, от которого люди погружаются в беспробудный сон. Пока что правителю удалось остановить распространение заразы, но город без воды оказался в бедственном положении – и просил помощи у короля.
   – …Самое главное! – проговорил Крейн, завершая рассказ. – Из письма следует, что в этом замешаны магусы. Правитель изъясняется очень витиевато, но всё-таки ошибки быть не может – небесные дети имеют отношение к происходящему. Конечно, мы всё увидим, прибыв в Ямаоку, но мне кажется, кое-какие выводы можно сделать сейчас.
   Он замолчал, выжидающе глядя на своих помощников.
   – Трудно сказать что-то определенное, не видя больного… – задумчиво произнесла Эсме. – Если бы я хоть знала, что попытался предпринять их целитель и почему у него ничего не вышло…
   – В Ямаоке нет целителя, – сказал Крейн. – Как и в Кааме, а также в Лейстесе. Слуги Эльги здесь, на Окраине, встречаются необычайно редко. Разве ты это не поняла после того, что приключилось с сыном Зубастого Скодри?
   Эсме растерянно взглянула на капитана.
   – Но почему?!
   – А я откуда знаю? – Магус пожал плечами. – Их здесь нет, вот и всё. Это всем известный факт.
   – Гм, Кристобаль, а ведь она права, – встрял в разговор Джа-Джинни. – Я как-то раньше не задумывался, в чем причина… Неужели целители на Окраине просто не рождаются? Те немногие, кто всё-таки сюда попадал, были родом из других краев, вот как наша Эсме. Странно, не находишь?
   Крейн дернул плечом, неохотно кивнул – да, странно. Капитану явно не нравилось, что разговор начал плавно утекать в другую сторону, но почему-то он не торопился осаживать крылана, которого неожиданное открытие очень увлекло. В конце концов, это сделала Эсме:
   – Ладно, Джа-Джинни! Рождаются целители в здешних городах или нет, это нам сейчас не поможет. Я тут вот о чем подумала: из известных ядов три или четыре вызывают сон, подобный смерти… – «Восемь», – мысленно поправил её Хаген. – Точнее я смогу сказать, когда увижу отравленных.
   – И ты с любым ядом сумеешь справиться? – поинтересовался Джа-Джинни.
   – Хотела бы я сказать, что справлюсь хоть с одним… – Она вздохнула. – Не забывайте, у меня мало опыта. В Тейравене не так уж часто случались отравления.
   – Ничего страшного, – с усмешкой проговорил Крейн. – У нас есть ещё один знаток.
   – Да? – Глаза крылана от удивления сделались совершенно круглыми. – И кто же он? Не я и не Умберто, это точно. Уж не ты ли, Хаген?
   – Угадал, – ответил капитан вместо пересмешника, которому отчаянно захотелось провалиться сквозь землю… точнее, сквозь палубу. – Но об этом мы ещё успеем поговорить. Сейчас меня гораздо больше интересует, кому и зачем могло понадобиться подобное.
   – Так ведь ясно всё! – впервые подал голос Умберто. – Кто-то устроил ловушку для Лайры, а он отправил в неё нас. Проще некуда, капитан!
   – Но кто именно? – переиначил свой вопрос Крейн. – Не похоже на Вейлана или Торре, слишком уж изобретательно.
   – Считаешь, Капитан-Император нашел нового помощника? – спросил Джа-Джинни. Его когти барабанили по столу, выдавая беспокойство. – Думаешь, нас поджидает кто-то незнакомый?
   Магус пожал плечами – дескать, увидим.
   – Хаген, а тебя не тревожит, что в Ямаоке мы можем встретиться с Грейди? – вдруг произнес Умберто невинным тоном, как будто речь шла о пустяке. Пересмешник вздрогнул от неожиданности – и наконец-то понял, отчего при слове «Ямаока» его всякий раз охватывало не только ожидание приключения, но и тревога. Грейди, конечно же…
   – Не думаю, что он всё ещё в городе, – сказал он, стараясь говорить небрежно. – Молодой и умелый моряк давно должен был отыскать себе другой фрегат.
   – Моряк, отставший от корабля, – насмешливо уточнил Умберто. – Моряк, спьяну проспавший отплытие. Не-ет, я уверен – он всё ещё там, ждет тебя!
   Чтобы скрыть растерянность, пересмешнику пришлось вспомнить о своем даре. Если Умберто сказал правду, выходит, из-за его поступка Грейди очутился в некоем подобии «Веселой медузы», среди негодяев и неудачников… нет, такого не могло случиться!
   – По всей вероятности, ты прав, – сказал Джа-Джинни. – В сезон дождей, зимой, вообще шансов наняться мало, а тут ещё скандал… Кристобаль, ты как считаешь?
   – Никак, – ответил магус, которого вдруг удостоил вниманием ларим Эсме – прыгнул на колени, встал на задние лапки и принялся обнюхивать лицо, смешно поводя усатой мордочкой вверх-вниз. – Грейди сам себе хозяин, его судьба меня не волнует. Если это кому-то не нравится…
   Ларим лизнул его в нос.
   – Несправедливо! – заметил Джа-Джинни. – Нас он только кусает, а тебя, смотри-ка, полюбил!
   – Он просто понял, кто здесь главный, – отшутился Крейн и аккуратно передал зверька смущенной целительнице. Хагену показалось, что если бы она не удержала своего питомца, тот бы опять перепрыгнул на колени к капитану.
   Разговор зашел о всяких мелочах, и о Грейди все забыли – все, кроме пересмешника. Внезапно открывшаяся истина не давала ему покоя: выходит, он снова разрушил человеческую жизнь, не испытав при этом никаких угрызений совести. «Хеллери была права, – подумал он, ощущая странную тяжесть в груди. – Пейтон был прав. Вечно я всё порчу!»
   От тягостных раздумий его отвлек пристальный взгляд Эсме: целительница смотрела так, будто ей была известна его подлинная история… хотя нет, как раз наоборот. Знай она, какой он на самом деле, ни за что не взглянула бы с сочувствием, вообще перестала бы его замечать – и поделом! «Прости, – сказал он мысленно. – Когда-нибудь ты все узнаешь и будешь с негодованием вспоминать о том, как позволила подлому оборотню себя обмануть…»
   Эсме улыбнулась.
   Тем же вечером он обнаружил у себя на койке небольшой пакет с порошком, похожим на угольную пыль. Не составило особого труда поймать юнгу за шиворот и вытянуть из него признание: да, пакет передала целительница. «А что это такое?» – не сдержавшись, полюбопытствовал мальчишка, но оборотень не стал ничего объяснять – слишком уж он был растерян. Их с Эсме путешествие по рынку получилось столь интересным, что Хаген вспомнил о краске для волос, только когда Каама исчезла за горизонтом. Он не винил целительницу в случившемся – уж скорее в этом была виновата Мара, – но упущение оказалось, без сомнения, весьма досадным. «Ты не обязана была исправлять мою ошибку, – сказал бы он, окажись Эсме сейчас рядом. – Неужели ты всегда думаешь не только о себе, но и о тех, кто рядом?»
   Краска оказалась черной.
   Не обращая внимания на любопытные взгляды матросов, он занялся привычным делом, а вскоре уже разглядывал свое отражение в одолженном у соседа мутном зеркале с трещиной и пытался оценить результат. Вспомнились вдруг слова, произнесенные Джа-Джинни совсем недавно: «…тебе по силам изобразить любого из доброй трети нашей команды, включая и капитана». Да, теперь это и впрямь было возможно.
   «Глупо, конечно, – подумал оборотень. – Но отчего бы не попробовать?»
   Лицо в зеркале вытянулось, под потемневшей кожей обрисовались скулы; по правой щеке зазмеился бледный шрам. Рот сделался немного больше, губы искривились в ироничной усмешке…
   – А-ах! – выдохнул Кузнечик, и этот возглас был одновременно удивленным и восхищенным. – Вот это да!
   Сложнее всего оказалось повторить глаза феникса, и вовсе не из-за цвета: Хаген раньше не замечал, какой странный у капитана прищур, как интересно он хмурит брови. Раньше оборотень считал, что всё это – лишь часть одного цельного образа, одной искусно сработанной маски, а теперь стало ясно, что лицо Крейна словно распадается напополам.
   Улыбался Феникс только губами; глаза же страдали.
   «Ну да, великое открытие… – Голос капитана, раздавшийся в голове пересмешника, вовсе не был плодом воображения. – Ты увлекся. Заканчивай цирк, иначе я буду вынужден кое-кого наказать. Понял?»
   «Понял», – беззвучно ответил Хаген и стер черты Крейна со своего лица. Ему даже не пришлось выяснять, как именно капитан может исполнить свою угрозу: всего лишь несколько мгновений, которые тот присутствовал в сознании оборотня, привели к приступу жесточайшей головной боли. Но самым странным было то, что во взглядах, которые бросали на него матросы, появилось новое чувство – удивление. «Никаких поспешных выводов», – сказал бы в таком случае Пейтон, и Хаген решил последовать совету своего давно покойного дяди.

   Между тем, погода благоволила «Невесте ветра», и путь до Ямаоки занял всего-то семь дней – как заметил Крейн, быстрее добрался бы только сам Великий шторм. Когда на горизонте показалась туманная дымка, ознаменовавшая приближение земли, Хаген ощутил, как тревога отступает – скоро неопределенности конец, и он узнает, что на самом деле случилось после того, как «Невеста» покинула Ямаоку несколько месяцев назад.
   Город, оставшийся в памяти пересмешника полным ярких огней и развеселой музыки, казался удивительно тихим и пустым, и это заметил не только он. «Как будто вымерло всё», – пробормотал крылан. Феникс, стоявший поблизости, кивнул – не то услышал, не то разговаривал мысленно сам с собой или с «Невестой».
   Когда фрегат причалил, Хаген сошел на берег следом за капитаном и увидел, что там их поджидает какой-то человек – щуплый, с бледным усталым лицом и жидкими рыжеватыми волосами. Такая внешность подходила тому, кто больше времени проводит среди книг, чем среди людей, поэтому пересмешник весьма удивился, заслышав приветствие Кристобаля Крейна:
   – Рад встрече, Нами! Хотя, конечно, обстановка не располагает к радости.
   – Я тоже очень рад, капитан, – ответил правитель Ямаоки. – Лайра прислал вас… что ж, предусмотрительно с его стороны. Полагаю, только вы и сумеете справиться с нашей напастью…
   Учтивые слова были сказаны таким тусклым и безжизненным голосом, что сразу стало понятно: за время, пока птичья почта доставила письмо в Кааму и пока «Невесту ветра» нес попутный ветер, многое успело измениться.
   – Рассказывайте! – без лишних предисловий потребовал Крейн. Его лицо было обеспокоенным, как того требовали обстоятельства, но в глазах горели огоньки: Феникс засиделся без дела. – Его Величество не соизволил сообщить мне детали, поэтому хотелось бы всю историю услышать от вас, с начала.
   – Детали… – Нами тяжело вздохнул. – Их лучше показывать, потому что вы мне не поверите. Я даже не знал, какими словами описывать происходящее, чтобы Лайра не решил, будто мы тут все с ума посходили. Капитан, я понимаю, что вы и ваши люди устали с дороги, но… Вы готовы совершить небольшое путешествие за город?
   – О чем разговор! – воскликнул магус. – С вашего позволения, я возьму с собой двух человек.
   Совсем скоро подвели лошадей. Нами приободрился – то ли его воодушевило прибытие Крейна и «Невесты ветра», то ли правитель просто взял себя в руки; Хаген склонялся к первому варианту. Пересмешник наблюдал за капитаном, ожидая, пока тот выберет себе двоих сопровождающих, и в конце концов услышал два имени: своё и Умберто.
   – Вперед! – Нами с неожиданной ловкостью бывалого наездника запрыгнул в седло. – Следуйте за мной, капитан – и рискну предположить, что вы ещё ни разу в жизни не видели того, что я намерен вам показать. Все объяснения и разговоры – потом.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →