Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Blissom — гл., блеять от сексуального желания.

Еще   [X]

 0 

Благодать (Горская Наталья)

Инженер Иван Ильич сошёл с ума словно бы на пустом месте, узнав о себе то, что и так давно всему миру известно. Природа сумасшествия такова, что чаще всего кажется, будто это внешние силы доводят до безумия. Хотя никто так не сводит человека с ума, как он сам.

Год издания: 2015

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Благодать» также читают:

Предпросмотр книги «Благодать»

Благодать

   Инженер Иван Ильич сошёл с ума словно бы на пустом месте, узнав о себе то, что и так давно всему миру известно. Природа сумасшествия такова, что чаще всего кажется, будто это внешние силы доводят до безумия. Хотя никто так не сводит человека с ума, как он сам.


Наталья Горская Благодать

   © Н. Горская 2015
   © ООО «Написано пером», 2015
* * *
   Иван Ильич узнал ужасную новость. Даже не новость – какая же это новость, когда все об этом знают? «Все кроме тебя! Вот так живёшь себе, живёшь, ни о чём таком даже не подозреваешь, а жизнь-зараза возьмёт да преподнесёт какой-нибудь сюрприз, от которого у тебя мигом уйдёт почва из-под ног. И хоть кричи теперь, а всё одно ничего уже не изменишь», – измученное сознание Ивана Ильича пыталось постепенно привыкнуть к открывшемуся ему прегадкому положению вещей, но у него ничего не получалось.
   Этот страшный и поистине трагический период его жизни начался в обычный день, когда ничего не предвещало потрясений. Утром встал, позавтракал, поехал на работу, отработал, поехал домой. В общем, день как день: даже рассказывать нечего. И вот, когда Иван Ильич шёл привычной дорогой от работы к автобусной остановке, откуда-то выскочила старушонка и сунула ему прямо в руки какой-то буклетик. Он и брать-то его не хотел: «Возьму из уважения к возрасту, да и выкину в ближайшую урну. Старушка тоже, наверно, не от хорошей жизни на улице всякую ерунду раздаёт». Да так и забыл об этом злосчастном буклете. Ах, если б знать!..
   «Вот ведь говорила тебе жена: никогда ничего на улице ни у кого не бери. А ты не послушал, взял. А чего бы ни взять, если дают совершенно бесплатно?.. И опять трижды права твоя Аннушка-умница: бесплатный сыр бывает только в мышеловке!» – так мучительно казнил теперь себя Иван Ильич.
   Приехал домой, поужинал, включил телевизор. По одной программе шёл какой-то заезженный отечественный боевик с какими-то усталыми от всего на свете, а больше всего от зрителей, актёрами. По другой – политики по привычке ругались меж собой о том, в каком городе лучше всего было бы разместить новую столицу России и во сколько это обойдётся для государственной казны. По третьей программе безымянная молоденькая девочка рассказывала, как, где и за сколько она жила с известнейшим олигархом. Потом по всем каналам надолго зависла прилипчивая реклама, после которой Иван Ильич напоролся на юмористический концерт с обилием фекально-генитальных шуток. «Тьфу!» – сказал в сердцах Иван Ильич и выключил телевизор. Решил, что так оно даже и к лучшему, а то сидишь целыми вечерами у экрана, как приклеенный, пялишься чего-то на всю эту ужасоманию. Решил Иван Ильич посвятить сей вечер чтению и пошёл за очками, которые лежали в кармане пальто. И вытащил из кармана вместе с очками давешний буклет, будь он неладен. Небольшой такой буклет, на обложке церковнославянской вязью красиво написано «Именослов». Иван Ильич ещё подумал, что за «Именослов» такой. Раскрыл и увидел список имён и даты именин. «Ну, это теперь архимодно именины праздновать, – скептически проворчал сам себе. – Но вообще-то интересно узнать, когда же у меня День ангела, а то прожил пятьдесят два года и не знаю».
   В этот момент в доме погас свет, как будто кто-то хотел предостеречь Ивана Ильича от дальнейшего чтения. Это он потом понял, когда по крупицам собирал события того поворотного дня. «Так оно даже и к лучшему: пораньше лягу спать, а то после перевода часов на летнее время хронически не высыпаюсь», – решил он.
   Через час свет всё-таки включили, и Анна Михайловна – жена Ивана Ильича – зашла в спальню, чтобы сообщить об этом мужу, и что по одному из каналов идёт хороший советский фильм, который они оба очень любили. Но Иван Ильич уже спал крепким сном, и она решила его не будить, только заботливо накрыла поверх одеяла покрывалом: отопление-то отключили, а ночью обещали похолодание со снегом.
   Снился Ивану Ильичу очень странный сон: будто идёт он, как обычно, по улице, но все его сторонятся, показывают друг другу на него пальцем и оборачиваются вслед, словно он какой-то не такой, а сам Иван Ильич при этом испытывает жгучий стыд за что-то ужасное и непоправимое, идёт опустив глаза и горько плачет.
   – Ваня, ты чего стонешь? – потрясла его за плечо жена.
   Иван Ильич, открыв глаза, увидел свою Аннушку и большого ангорского кота. Оба они испуганно смотрели на него. Кот, увидев, что с хозяином всё в порядке, радостно заурчал и потёрся о его руку.
   – Просыпайся, уже семь утра. Я завтрак приготовила.
   «Хорошая у тебя жена: заботливая, внимательная, – подумал про себя Иван Ильич. – А всё-таки, какой странный сон я сегодня увидел. Прямо не сон, а мучение: чувствую себя разбитым. Ну, ничего, ничего. Это всё весенний авитаминоз. Это пройдёт. Надо сегодня после работы в аптеку заскочить и купить какой-нибудь Центрум или Витрум, что ли… Что там по телевизору-то рекламируют на случай авитаминоза?»
   На работе Иван Ильич окончательно пришёл к выводу, что у него синдром весенней усталости. После обеда его стало клонить в сон. «Ну, точно витамины в организме на исходе, – думал он. – Ведь всю ночь спал, как убитый, даже на два часа больше, чем обычно, и всё равно спать хочу. Эх, годы мои, годы».
   Работал Иван Ильич на Заводе инженером, а сейчас по совместительству временно исполнял обязанности начальника техотдела, который был на больничном с ОРЗ.
   – Ильич, когда Никодимов-то выйдет? – спросил технолог Паша Клещ. – А то он мне обещал категорию повысить.
   – Да выйдет скоро, надо думать, – ответил Иван Ильич. – Сейчас многие болеют: весна всё-таки. Вот я вчера в восемь вечера заснул, одиннадцать часов проспал, как убитый, а сейчас снова спать хочу.
   – Я тоже, как часы весной переведут, постоянно хожу, как варёная сомнамбула, – поддержала разговор Зинаида Олеговна, инженер по очистным сооружениям.
   – Варёная кто? – переспросил Паша.
   – Сом-нам-бу-ла! Иван Ильич, миленький, можно я схожу прогуляюсь по городу, проветрюсь на полчасика, а то прямо глаза слипаются.
   – Ага, «прогуляюсь». По магазинам! – съязвил Паша.
   – А тебе какое дело?
   – Да можете хоть оба прогуляться, – великодушно разрешил Иван Ильич, который сам собрался закрыть кабинет изнутри да малость покемарить.
   Так он и сделал: как только его беспокойные коллеги-временноподчинённые резво побежали по своим делам, Иван Ильич закрылся – нехорошо, если кто зайдёт и увидит спящее, пусть временное, но всё-таки начальство, – положил на середину стола несколько журналов осмотра оборудования в качестве подушки, как вдруг на глаза ему попался вчерашний буклет. Иван Ильич и думать про него забыл. Пришёл сегодня на работу, вытащил его из кармана вместе с очками и положил на стол, за которым обычно сотрудники пили чай. Пусть, мол, кому интересно, себе берёт и читает. Но, странное дело, буклет никто не взял, хотя многие сейчас, и в их отделе, в том числе, стали интересоваться разными традициями прошлого: кто-то из моды, а кто и из убеждений. Зина вон, говорят, даже на всенощные ходит.
   Иван Ильич взял буклет в руки и открыл его. В это время в дверь постучали. «А не буду открывать: обед, и всё тут. Свои ещё не скоро придут: Зина минимум полтора часа будет бегать по магазинам, Паша ходит в обед пить чай в бухгалтерию, а это тоже надолго, остальных же если не искать, то они и не объявятся, – подумал он. – И в конце концов, могу я спокойно посидеть хотя бы в обеденный перерыв!». Стук не повторился.
   Иван Ильич углубился в чтение. Хотя углубляться было не во что: просто списки имён святых с указанием дат празднования их памяти. Бабье чтение. Иван Ильич вообще несколько посмеивался надо всеми этими «девичьими гаданиями», как он называл литературку подобного рода, и считал ковыряние во всех этих именословах да гороскопах с хиромантией уделом наивного и беспечного женского мира, но сейчас его никто не видел, так отчего бы не заглянуть в эту глупость, не узнать, что же тут написано. Обычно он читал серьёзную литературу, посвящённую глобальным процессам в истории и науке, даже если его от этого и начинало клонить в сон, и иногда даже подтрунивал над своей женой, когда та зачитывалась глупой и совершенно никчемной с его точки зрения женской литературой. Они тут даже чуть не повздорили как-то, когда она читала «Кремлёвских жён» Ларисы Васильевой.
   – Как это позволяют теперь авторам копаться в чужом грязном белье? – ворчал он, искоса поглядывая на бисер строк.
   – Да никакого белья! – возмутилась Анна Михайловна.
   – Вот послушай, как точно подмечено…
   – Да не хочу я эти бабьи сплетни слушать!
   – Нет, только один абзац! – вдруг настояла жена, хотя настойчивость ей обычно не была свойственна. – «Многовековые драки за землю – это мужское дело… Между женщинами разных национальностей, в отличие от мужчин, таких проблем нет. Женщина не хочет владеть землёй. Она генетически знает, что не земля принадлежит человеку, а человек принадлежит земле. Женщине, какие бы другие недостатки у неё не были, чужды идеи превосходства одного народа над другим. Если появляются женщины, которым это не чуждо – а они появляются, и во множестве, – это всё напрочь экологически разрушенные существа, либо подменившие свою природу мужской природой, либо подчинившие её требованиям мужского мира». Каково, а?
   – Да уж. Вам, бабам, дай волю, так вы все нации между собой перемешаете, всё вверх дном поставите.
   – Ваня, ты иногда очень грубые вещи говоришь, – обиделась жена.
   Глупо спорить с женщиной на такие темы, подумал сейчас Иван Ильич и снова обратился к буклет у. В «Именослове» ещё было указано происхождение каждого имени: греческое, латинское, славянское, персидское, скандинавское и так далее. К удивлению Ивана Ильича, имён русского происхождения не было совсем.
   «Ничего, сейчас вот посмотрю, какого происхождения моё имя: уж Иван-то точно русского происхождения, иначе и быть не может, – сказал сам себе Иван Ильич. – Так. Где он здесь? Игнатий, Игорь, Илларион, странно, а где же Иван?». Ивана действительно не было.
   «Ах, вот же: Иоанн – здесь же всё по церковному канону… Что за чёрт?.. Что значит «евр.»? Европейского, что ли?
   – Ивана Ильича бросило в жар, и углы его губ опустились. – Нет, не европейского: вот тут внизу список сокращений… Да не может же… быть!!! Что это значит?! Иоанн – имя… ев… ев… ев-рей-ско-го?!.. происхождения… что ли?..»
   Действительно, после имени Иоанн было написано: «евр.
   – благодать Божия» и дальше что-то про Предтечу, но это Иван Ильич уже читать не стал. Не смог. Тягостное сонливое состояние с него как ветром сдуло. Его слегка затошнило, как от проглоченной мухи, и он ослабил узел галстука, потом и вовсе его снял, уткнулся в Именослов и начал его внимательно изучать.
   «Это какая-то ошибка: такого не может быть, чтобы исконно русское имя было еврейского происхождения, – лихорадило Ивана Ильича. – Ведь даже иностранцы называют русских просто иванами, все герои русских сказок – Иваны, и вдруг на тебе: «евр.». Какой ещё «евр.»? Чушь какая! Вот тебе и благодать, да ещё какая!»

* * *
   Благодать с того самого дня в его жизни закончилась и началась антиблагодать. Не то чтобы Иван Ильич был ярым антисемитом, но всё-таки иногда позволял себе кое-какие высказывания. А кто же их себе нынче не позволяет? Но, согласитесь, что всё-таки неприятно, когда человек всю жизнь гордится тем, что у него исконно русское имя – Иван Ильич был уверен в этом до сего дня, – и вдруг такой, как говорит нынешняя молодёжь, облом.
   Когда у людей жизнь становится неустроенной и нестабильной, шаткой, как сооружение из цилиндров, на котором не каждый эквилибрист способен удержать равновесие, то сразу появляется какая-то враждебность между людьми, сразу все начинают обращать внимание на непохожесть друг друга, на неизбежные разногласия во мнениях и акцентах, а в нашем государстве, исторически основанном на экспансии территорий, населяемых народами с совершенно разными традициями и языками, обычаями и культурой, всё это многообразие может стать и вовсе ядерной бомбой на фоне даже незначительного кризиса режима. А уж тут назрел кризис настолько значительный, что вот эти враждебность и озлобленность уже приносят свои дурные плоды. И теперь, когда жизнь для многих стала тяжким испытанием, настолько тяжким, что в голове не укладывается, как же это всё могло случиться, люди, попавшие в маховик истории, невольно начинают искать причину всего этого вокруг себя. И вот им уже хочется кого-то казнить, изничтожить, объявить врагом, чтобы хоть немного остудить в крови кипящую жажду мести за утраченное равновесие жизни, и этот пыл, как соль занесённая в рану, несётся через кровь и разъедает изнутри разгневанное сердце.
   В годы детства Ивана Ильича было не принято во всеуслышанье говорить что-нибудь негативное о евреях, украинцах, кавказцах и других народах Советского Союза. Но он хорошо запомнил, как однажды в его школе завуч отказалась подписывать похвальную грамоту в конце учебного года одному мальчишке только на том основании, что тот был цыганёнком.
   – С каких это пор у нас цыгане стали отличниками? – спросила она смущённо словно бы саму себя и добавила, как бы шутя: – Они же все – разбойники.
   И тогда они, дети, которые видят мир взрослых насквозь и всё запоминают и подмечают, что иногда сильно раздражает тех же взрослых, уяснили такой урок жизни: не все люди равны в своих правах на талант и признание, все они разные и за это иногда можно дорого поплатиться. Потом уже, когда Иван Ильич читал труды академика Устрялова, его поразило, что в грамоте царя Михаила Романова к Морицу, принцу Оранскому, Лжедмитрий Второй, Вор Тушинский откровенно был назван жидом, но четыре века тому назад антисемитизм считался вполне приемлемым и официально разрешённым явлением на Руси, как многие современные люди совершенно серьёзно боятся каких-то «плохих» примет и оправдывают свои суеверия весомыми и обоснованными аргументами. Но сейчас многим россиянам с армянскими, грузинскими, еврейскими даже не корнями, а тонкими ответвлениями этих корней в виде фамилий и черт лица, миллионам тех, кто всегда воспринимал себя равноправным гражданином страны, приходится отчитываться за своих далёких предков из прошлых веков, которые с искренней верой в светлое будущее ехали строить социализм в «братских» республиках. Они никогда не были в Армении, или никогда не видели Тбилиси, или ни слова не знают на иврите, а всю свою жизнь жили здесь, как и их родители, и родители их родителей, говорили по-русски и вдруг стали ответственны за то, что их предки несколько поколений тому назад жили когда-то в другой стране среди другого народа. Так, нахамит грузинский президент в адрес России – то ли из-за плохого самочувствия, то ли сказывается южный темперамент, то ли ещё что, – и вот в России уже косо смотрят на тех многочисленных россиян, чьи фамилии заканчиваются на – дзе и – швили, уже бодро сообщают по СМИ, что началась борьба с грузинской мафией, нахально засевшей в Москве. То есть, она там давно уже сидела, и все, кому надо это знать по долгу службы, это знали, но её почему-то не трогали, а раз нас теперь поносит ихний президентик, то и мы их ой как тронем! Так тронем, что мало не покажется!.. А мафию, скажем, армянскую пока оставим в покое: армянский президент ещё никаких глупостев не говорил в наш адрес. Переименуем Грузинскую площадь, улицы Малую и Большую Грузинские, Грузинский вал и переулок!.. Малой Грузинской, например, вообще давно пора дать имя Владимира Высоцкого. И не из дани памяти великому артисту и поэту, а шоба убрать все эти кавказские намёки из сердца нашей, панимашь, Родины, раз они нас так нахально не уважають! Надаём подзатыльников нечестным торговцам с Кавказа именно сейчас, хотя российские фермеры уже давно кричат во весь голос о захвате рынка в стране бывшим братским народом, о невозможности продать свой урожай без их разорительного посредничества, но раньше не было политического момента решать такие пустяки, а вот сейчас он как раз назрел. Или вот эстонские власти начнут сходить с ума по причине обострения весеннего геморроя и ковыряться с упорством некрофилов в захоронениях полувековой давности – долой их шпроты с нашего рынка, а посольство Эстонии пожалуйте на свалку истории! В другом месте надо ковыряться при геморрое-то, а не там, куда вы залезли!..
   И как всегда страдают от этих ковыряний и подзатыльников те, кто менее всего к ним причастен. То есть, как и прежде «цари беснуются, а платят ахеяне». Да-а, ничего-то не изменилось в человечестве со времён Гомера и Горация!
   Иван Ильич не знал, как к этому относиться, он даже не знал, как это всё назвать, но чувствовал иногда какой-то тайный стыд и вместе с тем великое облегчение от мысли, что уж он-то обладает исконно русскими именем, корнями и внешностью, и никто не сможет упрекнуть его при возможных этнических чистках – пусть даже пока словесных – в малейшей нерусскости. А упрёки эти стали не редкостью, а очень даже частым явлением в жизни многих. Не редкостью стали и искорёженные еврейские могилы, и погромы ларьков азербайджанских торговцев. Именно в минуты таких известий Иван Ильич и вздыхал про себя: «Слава Богу, что меня это не коснётся» и тут же стыдил себя: «Какой позор, что такое происходит в твоей стране, а ты ничего не можешь с этим поделать!». А в стране отовсюду попёрли псевдонаучные теории, такие как расистская интерпретация истории – очень впечатляющая доктрина, действующая на слабые умы подобно Откровению.
   – Меня сейчас в очереди за колготками обозвали жидовским мурлом, – рыдала на днях техник Клара. – Я же не виновата, что мне последняя пара капрона досталась!.. Нет, скажите: у меня правда мурло похоже на жидовское? Нет, скажите мне правду!
   – Да откуда мы знаем, на что похоже это самое мурло? – успокаивала её Зинаида Олеговна. – А у нас какое мурло, и чем оно отличается от других мурлов или мурл? Вон у нас в управлении сидит товарищ Цукерманн с внешностью истинного арийца: курносый синеглазый блондин. Мало ли что кому скажут в очереди! Очередь – это всегда такое мероприятие, где люди оскорбляют и унижают друг друга в битве за добычу дефицита. Тут уж все средства хороши, чтобы вывести противника из боя. Меня в очереди за носками и вовсе локтем в бок толкнули и обозвали падлой, ну что теперь рыдать? Главное, что дефицит отвоёван!.. А остальное всё пережить можно.
   – Но у меня же не было в роду этих самых жидов, а только прабабушка-армянка, – оправдывалась Клара, как могла.
   «И чего она так оправдывается?» – недоумевал про себя Иван Ильич и думал, что есть в этом какой-то нехороший симптом, когда человек так оправдывается за себя такого, каков он есть, и что какое странное время настало теперь, когда даже красивой женщине говорят такие мерзкие вещи.
   – Слушайте, – вдруг однажды ни с того ни с сего воскликнул Паша Клещ, – У нас не Завод, а прямо шляхта какая-то: куда не плюнь, а повсюду Горские, да Соболевские, да Заруцкие с Красовскими!
   – Да ты сам-то кто? – спрашивал его электрик Муромский. – У тебя-то фамилия вообще непонятно какая.
   – Да я – русский!
   – Ага, русский клещ. Не иначе – хохол или бульбон какой-нибудь: рыбак рыбака видит издалека.
   Паша очень обижался на такие подозрения – даже, если его обвиняли в стукачестве, подсиживании начальства или прочих подлостях, он и то так не обижался – и начинал спорить с Муромским на тему, кто лучше: осетины или мегрелы.
   – А наш Каратаев, морда мордовская, опять повышение получил, – зловеще шипел товарищ Тренькин из Управы во время последнего своего визита на Завод. – Я их за версту вижу, мордву эту! Понаедут чёрт-те откуда и думают, что их никто не узнает. А я вот за версту вижу, кто из их племени!
   Иван Ильич тогда только подивился, как так человек наловчился отличать этот небольшой по численности народ с Приволжской возвышенности от прочего разномастного народонаселения.
   Иногда случались казусы обратного порядка. В отделе технической учёбы работал некий инженер Хасашвили. Уж каким макаром досталась ему такая фамилия – он и сам не знал, но имел он внешность совершенно негрузинскую и очень походил на певца Стинга, отчего за глаза его иногда даже называли чухонцем. Это часто расстраивало некоторых женщин, которые приезжали на техучёбу из других городов.
   – А где здесь инженер Хасашвили? – вопрошали они нетерпеливо, ища глазами некое подобие Вахтанга Кикабидзе или Валерия Меладзе. – Мы приехали из Урюпинска на техучёбу, и нам сказали, что занятия у нас будет вести инженер Хасашвили!..
   – Это я, – смущённо признавался Хасашвили.
   – Вы?! – не верили ему урюпчанки с выражением лиц «ну нет в жизни счастья!».
   – Уг у.
   – Девочки, а это правда он? – шёпотом спрашивали они у заводских женщин.
   – Он самый!.. А вы на нашего Хасашвили глаз не кладите, а то не успеют приехать и сразу им Хасашвили подавай. До чего же ушлый народ пошёл! – ревновали заводчанки главный дефицит в стране.
   А то был ещё такой случай, относительно которого многие до сих пор так и не смогли определиться: плакать или смеяться при вспоминании о нём. Пришёл как-то в один из цехов Завода руководителем такой ярый антисемит, что даже и не скрывал этого. В первый же день своего правления составил список «всех этих Михельсонов да Фрейнбергов с Грандерами» да и уволил безо всяких объяснений: «И не собираюсь перед жидами оправдываться за свою спасительную для Святой Руси политику!». Даже в глаза никого из них ещё не увидел, а только вот по одной фамилии определил: враги. Дальше – больше: остался в цеху начальника-антисемита некий технолог Разин. И вот как-то сказали при начальнике: «Разин у нас сделал то-то, да и то-то», а ему послышалось «Райзен». Национализм – это ведь болезнь такая, которая не только осложняет жизнь тех, кто по мнению больного не ту фамилию носит или не тот цвет лица и прочих всех своих оконечностей имеет. Она ведь и своего носителя со временем начинает терзать очень жестоко, так что ему может и в своём имени послышаться «вражеский корень».
   – Какой такой Рай… Рай… зен?! – побагровел страдающий антисемитизмом начальник. – У нас что: они ещё остались?! Я же сказал, чтобы ни одного Михельсона, ни одного Фрейнберга с Грандером!.. А тут ещё какой-то Рай… Рай-зен окопался!.. Притаился, гад!
   Чуть не уволил ни в чём не повинного товарища Разина! Только на вторые сутки и смогли до него докричаться, втолковать ему, что никакой он не Райзен, а наш, свой, советский… в смысле, русский… Впрочем, как и Михельсон, и Фрейнберг с Грандером, и все их сыновья, и внуки, которые на Завод ещё мальчишками пришли, ещё до армии, продолжили славные трудовые династии: двадцать лет в общагах в обнимку с отечественными тараканами, в родных сердцу коммуналках с родными же мышами и крысами. В них, надо полагать, и помрут, как и все мы. Какие из них заговорщики против Святой Руси? Свои они, сво-и, наши, евреи «русского розлива», для Вас совершенно не опасные… Ну чего же Вы так трясётесь-то, ну нельзя же так себя взвинчивать-то, ей-Богу! Тс-с, щас валерьяночки накапем, агу, агу…
   Хотели водой отливать бедолагу, да хватил его удар. Вот как бывает-то. Ослышался слегка обладающий хоть какой-то властью человек, и вот уже полетели головы. Чего уж после этого удивляться, что из-за национальных расхождений люди способны миллион-другой своих соплеменников на плахе положить?..
   Но больше всего пострадал в этой этнической параноидальной неразберихе, которой Иван Ильич так и не смог дать более определённого названия, слесарь Новиков, который имел внешность настоящего сына гор, тем более что носил бороду, так как не мог бриться каждый день из-за крайне чувствительной кожи лица. Когда началась первая война на Кавказе, и последовали первые теракты, Новикова на каждом шагу стала останавливать милиция для проверки документов. Он даже начал брить бороду, но это не помогло, а ещё больше «обнажило» его огненный взгляд настоящего джигита, который он унаследовал от прабабушки-молдаванки, матери деда по линии отца. В конце концов он начал дерзить стражам правопорядка, что, мол, террористы могут иметь и славянскую внешность, за что его несколько раз даже забирали в кутузку.
   – Новиков, а Новиков, давай мы сделаем тебе транспарант «Я – Новиков!», и ты будешь его всегда над головой носить, чтобы тебя милиция больше не беспокоила. Ха-ха-ха! – давились смехом заводские остряки.
   – Сволочи! У меня же просто прабабушка по линии отца матери… то есть по линии матери отца… тьфу ты!.. была молдаванкой, а это было в прошлом веке. Ну кто же мог знать, что такое бл…во начнётся? – страдал Новиков, с ненавистью разглядывая себя в зеркало. – Вот правильно американцы истребили всех индейцев при завоевании Нового Света и горя теперь не знают, а мы с этими чурками валандаемся столько веков.
   Такие вот начались непонимания между людьми у подножия Вавилонской башни, какую всегда представляла собой Россия. Все её народы за несколько столетий переплелись между собой настолько тесно, что стали представлять собой единое неделимое целое, так что она, как детская пирамидка не сразу и развалилась, даже когда из неё резко выдернули внутренний стержень. Но непонимание стало резать скальпелем этот живой организм на части без обезболивания. Где-то это непонимание выражалось анекдотами и спорами о том, какая нация больше всего имеет прав на существование, а где-то – искренней ненавистью и мордобоем, и всё это напоминало затяжную болезнь с последующими осложнениями, какие бывают после хирургического иссечения кусков единой живой материи. Кто-то во всех своих бедах винил евреев, кто-то – таджиков или американцев, а были и такие, кто сильно обижался на древних славян и поминал нехорошим словом самих римлян. Говорить о дружбе и взаимопонимании народов стало немодно и даже где-то глупо.
   А может, и не было никакой дружбы народов? Может, всё это было самым обычным лицемерием, когда советские граждане напряжённо слушали сводки о положении дел на Кубе, распевали какую-то глупость типа «Иордания – наша сестра», а в жизни грызлись со своими соседями по переполненным коммуналкам, лаялись с родными сёстрами из-за дележа старой швейной машинки, годами не разговаривали с родными братьями из-за очереди на покупку мотоцикла? Потому-то страна так легко и распалась.
   Но кто там знает, какой народ лучше или хуже, и что вообще такое это самое «лучше» и «хуже» в условиях, когда всё продаётся и покупается? Что за сорт людей вообще берёт на себя право сортировать народы по качеству? Это в русских анекдотах чукчи – глупые объекты насмешек. А вот Семён Дежнёв так и не смог подчинить их воинственные и сильные племена России. Они оказались умным и смелым противником. Может быть, именно поэтому нам теперь и приятно слушать, как чукча говорит по телефону: «Телефона-телефона, цукца кусять хоцет». Но, как говорил гоголевский персонаж: «Над кем смеётесь? Над собой смеётесь!».
   Поначалу Иван Ильич посмеивался над анекдотами и идеями о мировом заговоре сионистов, а потом заметил в себе временами накатывающую непонятно откуда ненависть непонятно к кому, которая сменялась чувством преследования со стороны опять же непонятно кого. И вот эти ненависть и страх не позволяли ему понять, что же на самом деле с ним происходит. Это напоминало ему анекдот про то, почему так ненавидят друг друга рыжие и чёрные муравьи: людям-то это без разницы, а муравьи бьются насмерть. Ему иногда казалось, что кто-то тоже может наблюдать за таким муравьиным поведением людей из космоса, и недоумевать, чего это людям так неймётся, так как всё же он тогда ещё прекрасно понимал, что это – блажь и глупость. Более того, сыновья его жили за границей, и он знал, что в Европе русских считают азиатами, а в Азии – европейцами; что иностранцы вообще всех россиян – и татар, и чувашей, и удмуртов, и многих других – считают русскими, так как не различают всех этих «антропологических тонкостев». Да что там иностранцы – самим россиянам до недавнего времени тоже казалось, что Кавказ населяют только грузины! Многие и не задумывались даже, кто там чеченец, кто – ингуш, и чем они друг от друга отличаются… А Кавказ взял, да и превратился в огромную незаживающую рану на много-много лет: маленький, но очень гордый народ потребовал к себе уважения. А то, ишь, не уважили: свободы дали, да мало, денег тоже вроде как дали, но тоже мало – едва на оружие против российских войск хватило! Тех не приголубили, этих не добили. На какой бывший братский народ теперь не глянешь, а все обижены на русских: то не додали, это не учли, там не доглядели, сям не досмотрели. Не уважили, короче говоря, по очень многим пунктам! Русские же на положении старшего брата всей этой бесчисленной мелюзги не имеют права ни на кого обижаться, сразу одёргивающие взгляды: «Да как же вам не стыдно осуждать братьев наших меньш… тьфу ты!.. в смысле, братские наши народы? Да как вы смеете не любить их средневековые обычаи под своими окнами?! Что это за национализм вы тут разводите! Братские народы не уважашь, падла, да?!».
   А кто у нас вообще когда уважал людей? Пёрт Великий рубил бороды русским боярам – мужикам, которые по возрасту ему в деды годились, почтенным отцам именитых семейств при всём честном народе. При их же жёнах, детях, внуках. Такое вот публичное и страшное унижение для взрослого мужчины, которого хватают за растительность на лице и отрывают её… иногда с мясом. А царю что? Он увидел «в европах», что голландцы не носят бороды, и ему так захотелось, чтобы русские тоже стали похожи на голландцев, чтобы никаких бород, а платье только немецкое. Замахали топоры, затрещали длинные рукава русских кафтанов и окладистые почтенные бороды. Иногда особо рьяные рубщики в запале, чтобы выслужиться перед царской короной на несколько веков вперёд, да сдыму-спьяну отрубали полголовы или руки до плеч. И жестокий царь получил приписку к имени: Великий. Не какой-нибудь.
   Но русские и не такое стерпят, а маленький, но очень гордый народ многонационального Кавказа не стерпел. Там рискни, возьми вот так кого-нибудь за бороду – так твоя отрубленная рука в его бороде и останется болтаться. Вспомнили, что ещё в советское время самому, пожалуй, известному чеченцу за всю историю СССР Махмуду Эсамбаеву – знаменитому исполнителю роли шамана в «Земле Санникова» – в виде исключения даже на советский паспорт разрешили сфотографироваться в папахе. Такое вот было уважение и внимание к традициям и обычаям каждого народа многонациональной страны в «тоталитарную» эпоху. А теперь вроде и объявили демократию, но уважения к людям вовсе не стало. И в те далёкие годы многие даже и не догадывались, и как-то особо не задумывались, что Эсамбаев этот – чеченец, который якобы обязан вести какой-то Джихад. Он был своим, родным для всех от Камчатки до Кенигсберга. Никто и в дурном сне не додумался бы вообразить его врагом. Но кто там разберёт: как и почему переклинивает у людей мозги, когда начинается война? Запомнили только, как Махмуд Алисуланович переживал этот разрыв двух таких дорогих ему народов, как протестовал против начала бойни… И как тихо умер на Рождество в 2000-ом году, как закат уходящего безумного ХХ века, побившего все рекорды по количеству войн в сравнении с предшествующими столетиями.
   И вот на смену выяснениям степени «жидовства» того или иного лица появилась такая странная характеристика: лицо кавказской национальности.
   – Осподи, да как же их распознать-то?
   – У них фамилии такие же, как и у нас… Почти, как у нас, но окончания такие певучие: две гласные подряд. У нас, например, Шуров, а у них – Шуриев. Дудаев, Радуев, Евлоев… Слышите, вот эти – ае-, -уе-, -ое-?
   – Где?
   – Да в окончаниях же! У нас вот полвека работал такой Газиев, а мы даже и не догадывались, что он тоже… из этих.
   – Батюшки-светы!
   – По окончанию фамилии вычислили. А то, ишь, притаились, супчики!.. Горская, а чего это у тебя фамилиё такое… какое-то?..
   – Какое это «такое»?
   – Да такое какое-то… горское!
   – Так я на горе и живу.
   – Ты поглянь, и эта из этих… из горцев!
   – Ха-ха-ха! Да гора-то у нас тут, в Ленинградской области стоит. Приезжайте зимой на лыжах и санках кататься – прекрасный естественный ландшафт.
   – Нет уж, спасибо! Мы с жителями гор теперь не дружим…
   – Дело хозяйское.
   Слесарь Газиев Владимир Калистратович, имевший самую обыкновенную застиранную внешность выцветшего на северном солнце русского деревенского мужичка с белёсыми жиденькими волосёнками на бугристой голове, теперь с наслаждением юморил по поводу «вскрывшегося факта» своей принадлежности к этим самым «лицам кавказской».
   – Зарэжу! – орал он с самодельным южным акцентом у заводской кассы под общий хохот. – На рэмни пушшу!
   – Танька, ты ему зарплату первому выдай, а то он у нас парень горячий – кавказец, как-никак.
   – Тоже мне – кавказцы! – кисло хмыкала кассирша.
   – Оне усе с усами, взгляд огненный, красавцы! Товарища Саахова видели в «Кавказской пленнице»? Артист Этуш играл.
   – Ай, да ну этого Карабаса-Барабаса! – не соглашались с ней другие бабы. – Вот мы Зельдина видели у Пырьева в фильме про свинарку и пастуха! Вот уж кавказец стопроцентный!.. Хотя фамилия какая-то… прямо скажем, не кавказская.
   – Слово зельде на идише означает «счастье», – пояснял товарищ Хейдель из профкома, зевая.
   – Ты подумай, что деетси!.. Слышь, Сысоев, а ты часом не осетин? Чего это у тебя в окончании фамилии две гласные?
   – А тебе ни один хрен, морда этнографическая? – равнодушно отзывался на всё это составитель поездов Вадик Сысоев, рыжий, как доктор Ватсон.
   То есть сами россияне основательно запутались в своём происхождении. И уж тем более далеко не каждый россиянин поймёт разницу между сербами, хорватами и боснийцами, хотя эта разница, как в анекдоте про муравьёв, уже унесла около сотни тысяч человеческих жизней в ходе югославских войн и не собирается на этом останавливаться. И далеко не каждый отличит палестинского араба от израильского еврея, хотя кровавая вражда между этими живущими бок о бок многострадальными народами длится уже несколько веков, если не тысячелетий. И со стороны смотришь на эту вражду именно как на бессмысленную возню каких-то насекомых, понимаешь, что это не насекомые, а люди, но не понимаешь, отчего люди, прошедшие такой длинный путь развития, всё больше скатываются на уровень развития насекомых. С одной стороны – смешно, а с другой – какой уж тут смех, когда слышишь рассказы очевидцев, как в Сумгаите из-за национальных розней убивали даже армянских детей и старух, выкидывали их из окон и с балконов. И всё это происходит на рубеже третьего тысячелетия, когда люди так болезненно отстаивают своё право называться самыми высокоразвитыми и цивилизованными существами на планете!..
   Всё это невозможно объяснить на рациональном уровне, потому что когда вспыхивает ненависть, доводы рассудка никто не слышит. Что тут важнее – сохранить государство или предоставить право пусть небольшому народу на самоопределение и свой путь? Иван Ильич не был из той породы мечтателей, которые верят в незыблемость государств. Он никогда не ворчал по примеру многих наших сограждан, что, дескать, зачем развалили СССР, верните всё обратно! Кому из живущих ныне россиян, положа руку на сердце, нужен Ашхабад и Кушка в составе нашей страны? Если рассуждать без пены у рта и споров до инфаркта, то никому. Он, как человек начитанный, знал, что Англия в начале ХХ века контролировала четвёртую часть мира, а сейчас от этого былого величия ничего не осталось, но никто не относится к этому как к катастрофе: процветает и сама Англия, и её бывшие колонии научились жить самостоятельно и очень даже сносно. Франция владела почти всей Африкой, а теперь африканские страны сами строят свою жизнь. Распались Германия, Австро-Венгрия, Османская империя. Например, в результате Вестфальского мира Германия была поделена на 350 (!) независимых государств, а каждый из 13 кантонов Швейцарии обрёл государственный суверенитет. Не особенно и большая по территории Югославия в конце ХХ века раздробилась на несколько новых государств и продолжает активно дробиться. Завершилась эпоха не только для СССР, а для всего мира. На всех континентах сейчас люди могут восклицать и проклинать, недоумевать или пытаться возродить прошлое, французы забыли Париж, каким он был в 70-ые годы, его предместья заполнены отнюдь не коренными французами, американцы забыли, что значит лейбл «Made in USA».
   Империализм, если под ним понимать подчинение одних народов политическому и экономическому господству других, выходит из моды, как когда-то феодализм был заменён капитализмом – где-то с революциями и морями крови, а где-то сумели обойтись без оных. Тут уж как кому повезло в силу определённого темперамента и склада ума. Также и государство, которое рождается, растёт, развивается и гибнет подобно любому живому организму, может разделиться тихо и интеллигентно, как это сделала Чехословакия, а может шумно и свирепо, как та же Югославия. Империи возникают и рушатся, даже если власть и продолжает игнорировать волю какой-то части населения. Они, как и люди, не вечны, и как бы человек не продлевал свою молодость, ему рано или поздно приходит время стареть и умирать. Мечты вернутся в свою юность иллюзорны, как и мечты о былом величии твоей страны, хотя они и закономерны, потому что любой живой человек имеет право на прекрасное чувство ностальгии, а никогда не грустно бывает только дебилам. Должно быть, такое же чувство грусти жило в сердцах свидетелей гибели Византии, самой грандиозной империи в истории человечества, просуществовавшей 1120 лет. И этот «рекорд» ни до неё, ни после так и не удалось побить никакой другой империи. И тем не менее она пала, и многие теперь даже не знают, что она когда-то была.
   Иван Ильич также знал полную противоположность желающих всё вернуть назад людей, которые как раз ужасались этого возврата, как прихода отжившего свой век и вдруг ожившего мертвеца. Сам он относился ко всему этому как-то неопределённо: то ли от какой-то хронической непреходящей усталости, то ли от врождённой аполитичности, хотя в советское время и не погнушался побывать в КПСС. Ну, раздробили страну, думал он, швырнули в бойню на Кавказе десятки тысяч молодых жизней, а дальше-то что? Борцы за независимость и свободу – свободу от чего и для чего? – поразмахивали на баррикадах флагами над тем, что осталось от их республики, покричали, как кричат сдержанные японцы раз в году на День крика, чтобы выплеснуть накопившийся за год гнев, а завтра неминуемо наступает новый день новой свободной жизни, но никто не предложил никаких разумных экономических и социальных программ, потому что все эти «борцы за свободу» не умеют жить. Они умеют только воевать и флагами размахивать. А освобождённый от «ига» народ не сегодня – завтра наиграется досыта в свободу и захочет элементарно жрать, и что они этому народу предложат? Свободу ведь на хлеб не намажешь, да и хлеба-то тоже нет. Опять попросятся назад к России? Отчего же не попроситься? Она – баба добрая, и никто её от этого не излечит. Прибегут к ней, как блудные сыны к маме: «Мамка, дай нам ням-ням! Опять хотим к тебе под тёплый бок!». А Россия и рада всем угодить вместо того, чтобы о себе подумать.
   Мир постоянно раскалывается. Великая империя может за считанные дни стать фикцией. Но что делать людям, этим безликим статистам истории, которые построили великую страну и поддерживали её величие своим честным трудом? Но теперь новая страна в таких не нуждается. Теперь лучшим стал тот, кто страну эту ограбил и вовремя смылся.
   Иван Ильич понимал, что России ещё далеко до процветания осколков Британской империи, и также он понимал, что именно вот эта отдалённость от хотя бы намёка на процветание многих сейчас и огорчает больше всего, потому что снова надо ждать неизвестно сколько лет, когда новый механизм устройства государства утрясётся, обкатается и начнёт работать слаженно. И возможно, что вот эта эпоха постимперского синдрома растянется на десятилетия, и, возможно, наша жизнь и жизни ещё нескольких поколений пройдут прежде, чем эта эпоха неопределённости закончится, и тяжёлое заболевание общества завершится полным выздоровлением. И вот эта мысль о новом ожидании чего-то снова отравляет людям жизнь, так как напоминает безнадежные и несбывшиеся мечты о светлом будущем их родителей, дедов и прадедов. Потому что наши люди ни от чего так не устали, как от призывов властей «подождать ещё немного».
   Те, кто совсем недавно клялись в верности советской империи, проводят сегодня её форсированный демонтаж. Всё правильно: в наше время надо быть гибче и уметь держать нос по ветру. Власть одной нации над другими, воспринимаемая как данность в средние века, сегодня кажется неприемлемой и неразумной, как публичные сажание на кол или четвертование на Красной площади во времена Иоанна Грозного сегодня если многих не возмутят, то хотя бы очень удивят. Россия считала когда-то, что народы Кавказа недостаточно развиты для самостоятельного существования, а гитлеровская Германия точно так же думала о русских. Нынче в борьбе держав за источники сырья и рынки сбыта надо придумывать другие сказки, чтобы отхватить лакомый кусок земли, в недрах которой есть нефть, газ и прочие виды полезных ископаемых. То, что кажется нормальным в начале века, становится ненормальным в его конце, как прилюдное ковыряние в носу простительно для младенца, но неприемлемо для взрослого. Уже нельзя надеяться, что покорённые народы будут верить в божественное право завоевателей ими править, как древние египтяне верили в божественность фараона. Какая уж тут может быть божественность? Такие же живые люди, которые, как и все прочие, хотят вкусно есть, сладко спать и боятся смерти. Так скажем мы, жители XXI века, глядя на наших вождей, хотя совсем недавно за такие слова у нас могли снести голову с плеч. Мифы приходят в виде незыблемых истин и уходят, когда им на смену приходят другие. Миф о превосходстве одного народа над другими рухнул к концу многострадального и самого кровавого в истории человечества ХХ века. Появилась идея равенства, взаимопомощи и сотрудничества народов, которая спустя века, возможно, тоже станет отжившим мифом.
   Ведь ничто не может существовать вечно, и даже самая крепкая власть со временем становится невыносимой для самого властителя. Империя поглощает близлежащие маленькие государства, проглатывает целые куски чужих территорий, а потом начинает медленно переваривать проглоченное, мучается изжогой, отдувается и как ленивая змея задумывается: а что бы ещё схавать. У неё множится поголовье подданных, преумножается и тут же растрачивается казна. То есть все жизненные процессы идут своим чередом, и она ускоренно дряхлеет. Потому что со временем всё дряхлеет. Империя уже так огромна, что сама не знает, сколько у неё солдат, сколько крепостей, сколько сподвижников и врагов. А когда-то она была молода, энергична и стройна! Ничего лишнего. Теперь же вот эти наросты мяса по бокам, жировые валики! И рада бы от них избавиться, хотя бы методом липосакции, да ведь сердце сразу завопит: а ты вспомни, какой ценой мы всё это наели! И тащить на себе тяжело, и сбросить жалко. Прямо, как в анекдоте про бабу с большим чемоданом без ручки. Или хотя бы, как в воспоминаниях актрисы Лидии Смирновой одна женщина во время бомбёжки при каждом взрыве закрывала своим телом свои тюки и чемоданы, а на недоумения окружающих, что было бы разумнее закрыть ими себя от летящих осколков, страстно объясняла: «У меня же там чернобурки. Ну что я без чернобурок? Ну зачем мне без них жить!». Так же и Россия порой словно бы вопит: «Ах, ну что я без Прибалтики?! А как же я без Кавказа!». Да вот, очень просто… Нет, всё-таки разбазарили государство, а теперь восемнадцатилетних гавриков кидают на войну против прирождённых матёрых головорезов. Вот оно – отношение России к своим же.
   Казалось бы, и земли в таком огромном государстве должно хватить на всех, и денег, и власти. Но ничего этого нет и в помине: люди живут тесно, бедно, многие семьи не имеют ни то, что своего дома, а просто угла в коммунальной квартире. Деньги тоже распределяются настолько предательски, что не каждый народ такое и выдержал бы.
   И что же теперь делать тем, кто удержался на обломках последней распавшейся великой империи в бушующем океане новейшей истории? Как быть гражданам того государства, которое стало походить на переругавшуюся коммунальную квартиру, возникшего не на основе объединения разных наций, а на базе общенациональной борьбы за новый общественный строй рабочих и крестьян? Теперь, когда этот строй признан неконструктивным и бесперспективным, центр тяжести неминуемо сместился от борьбы классов к противостоянию больших, малых и совсем маленьких этносов, словно разбился большой стеклянный сосуд с гладкой поверхностью без единой трещины, превратившись в груду мелких и острых осколков, которые беспощадно режут пальцы при прикосновении к ним. Все взяли себе суверенитета столько, сколько смогли проглотить. И даже больше.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →