Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Образ Фауста за 200 лет до Гете создал английский писатель Кристофер Барлоу.

Еще   [X]

 0 

Тайные истории Пушкинских гор (Гарбер Наталья)

Я люблю Пушкинские горы. Я здесь не пишу, а записываю, принимая и передавая традицию сердечного электричества этих мест. Пушкин – «наше все», поэтому в Пушкиногорье можно открыться таланту гения и силе мест, обрести себя и передать дальше творческую эстафету созидания души отечества. Душа эта невидима, посему напоминаю: все события и герои этой книги – вымышлены, и любые совпадения – случайны. А между тем, проживая вместе со мной эти истории, вы станете частью вселенских сил пушкинской поэзии и деревенского comme il faut, сердечности медсестры Арины Родионовны и жизнелюбия торговца Коли Хлебного, волшебства народных преданий и очарования сегодняшней человечности. Вы почувствуете дыхание пушкиногорских лесов, увидите красоту полевого разнотравья и попробуете живую воду из озера Кучане. Услышите музыку ветра над прудом у мельницы в Бугрово и стук яблок в ночном саду Тригорского, и причаститесь чистому духу этих мест. И когда откликнется пушкиногорью ваше сердце, то языком никогда не перестающей любви откроются вам главные тайны жизни на Земле. И тогда вы присоединитесь к героям этой книги, чтобы свободно, радостно и легко почувствовать – мы и есть эта страна.

Год издания: 0000

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Тайные истории Пушкинских гор» также читают:

Предпросмотр книги «Тайные истории Пушкинских гор»

Тайные истории Пушкинских гор

   Я люблю Пушкинские горы. Я здесь не пишу, а записываю, принимая и передавая традицию сердечного электричества этих мест. Пушкин – «наше все», поэтому в Пушкиногорье можно открыться таланту гения и силе мест, обрести себя и передать дальше творческую эстафету созидания души отечества. Душа эта невидима, посему напоминаю: все события и герои этой книги – вымышлены, и любые совпадения – случайны. А между тем, проживая вместе со мной эти истории, вы станете частью вселенских сил пушкинской поэзии и деревенского comme il faut, сердечности медсестры Арины Родионовны и жизнелюбия торговца Коли Хлебного, волшебства народных преданий и очарования сегодняшней человечности. Вы почувствуете дыхание пушкиногорских лесов, увидите красоту полевого разнотравья и попробуете живую воду из озера Кучане. Услышите музыку ветра над прудом у мельницы в Бугрово и стук яблок в ночном саду Тригорского, и причаститесь чистому духу этих мест. И когда откликнется пушкиногорью ваше сердце, то языком никогда не перестающей любви откроются вам главные тайны жизни на Земле. И тогда вы присоединитесь к героям этой книги, чтобы свободно, радостно и легко почувствовать – мы и есть эта страна.


Наталья Гарбер Тайные истории Пушкинских гор

   Посвящается Саймону Анхольту, с сердечной благодарностью
   For Simon Anholt, with heart gratitude
   Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.
   © Текст – Н.Гарбер, 2014
   © Оформление ООО «Написано пером», 2014
   © Иллюстрации и обложка – Р.Наливайко, 2014
   Natalia Garber
   “Secret stories of Pushkin Hills”
   E-collection of novells, St-Pb, 2014

   I love Pushkin Hills. Here I don’t write, and I just write down, accepting and transferring warm electricity of these places. Pushkin – “our everything”, so here you can open your heart to gift of genius and power of place, obtain yourself and pass further creative relay of embodiment of our fatherland soul. This soul is invisible, therefore I remind: all events and heroes of this book are fictitious, any resemblance to real persons is purely coincidental. Meanwhile, going through these stories, you will become a part of universal forces of Pushkin poetry and rural comme il faut, heartness of nurse Arina Rodionovna and cheerfulness of bread seller Kolja, magic of national legends and charm of today’s humanity. You will feel breath of the Pushkin’s woods, see the beauty of field flowers and try the water of life from Kuchane lake. You will hear wind music over a pond at a mill in Bugrovo village, night blows of falling apples in Trigorskoe garden and become a part of sacrament spirit of these places. And when your heart will respond to Pushkin Hills, then Earth will open you the main secrets of life in the language of never ceasing love. And then you’ll join the heroes of this book to feel joyfully, free and easily – we are this country.

Введение. Сороть


   Сороть – речка узкая и быстрая.
   Против течения далеко не уплывешь. А по течению – унесет, только держись.
   Поэтому плавают в Сороти философски: полчаса гребешь против течения, а все на том же месте. Десять метров вперед – подвиг для профессионалов.
   Одно из самых широких и удобных мест для купания – под мостом, что виден от Тригорского, со скамьи Онегина, через поля.
   Сквозь ступени лестницы, ведущей от моста к Сороти, прорастает дикий шиповник. Спускаясь, видишь, что там, где каменные опоры моста – впятеро выше человеческого роста – крепятся снизу к полотну дороги, ласточки налепили гроздья гнезд. Веселые птицы со свистом ныряют в них, промельком бликуя белыми грудками в речной воде, среди отражений медленных облаков.
   Мост дает тень, в которой видно, как в стремнине Сороти шныряют мальки, умудряясь плыть и по, и против течения. Впрочем, вдоль берега течение слабеет, полоща листья кувшинок и прибрежные водоросли.
   За ними в прибрежном ивняке деловито крякают невидимые утки.
   Ты садишься на бревно, щурясь на блики солнца в реке, затихаешь – и большая оранжевая бабочка доверительно садится на голую коленку, довершая идиллию жаркого дня.
   Когда она удовлетворится исследованием и улетит, можно идти купаться – чтобы в ближайшие полчаса активно грести против течения, не двигаясь с места. Чтоб философски созерцать ласточкины промельки у гнезд и торжественный ход облаков вдалеке.
   Впрочем, нет, это еще не все.
   Над мостом, в небесной вышине почти видимый самолет медленно прорезает белый след, завершая гармоническую композицию в рамке из опор и полотна моста.
   А между самолетом и тобой кружит ястреб, вдумчиво надзирая над просторами поместья Александра Сергеевича, где я вежливо гощу тринадцатое лето. Каждый раз тихонько удивляясь тому, почему это мне здесь по-прежнему интересно.

Ливень


   Дождь в Пушкинских горах – это обычно ливень.

   Утром может быть обманчиво солнечно и жарко, и я звоню подруге – мол, приеду в гости к ней в коттедж, что в паре километров от поселка.
   Приезжай после обеда, а то такая жара – я вся вареная, просто ужас, говорит она.
   А у меня уже тучки в небе – какая жара? Но и правда, в квартире у меня душно.

   Занимая себя до отъезда, я готовлю обед, включаю телевизор и выбираю из видеотеки подходящий к моим текущим размышлениям фильм – чтобы подтолкнуть творческий дух.
   СВЧ быстро сдает мне горячую тарелку курицы с картошкой, я несу все это в комнату под ТВ – и наконец слышу с небес угрожающее погромыхивание. Включаясь в реальность, соображаю, что это уже не первый сигнал «к бою». Я сажусь есть, и снова отвлекаюсь на ТВ – авось, пронесет.
   Гроза с пониманием относится к моим планам, и лишь когда я доедаю, в окна косо и яростно ударяет ливневая волна.
   Началось!

   Вода бьет сквозь сетки на окнах так, что подоконник около них в момент заливается водой. Я переставляю фрамуги щелью вверх в комнате и бегу в кухню – там тоже потоп и большая деревянная икейская чаша на окне налита ливнем уже на треть.
   Я переменяю положение кухонной фрамуги и с наслаждением смотрю, как гроза снаружи отмывает до скрипа мои окна. А я все думала – пора помыть. Видать, и вправду пора – с размахом, от души.

   В этот момент во всей квартире гаснет свет. Я бегу к счетчику – он включен, в коридор – тоже все ок. Я щелкаю там и тут – никаких перемен. Звоню соседям – звонок не играет – и тут до меня доходит, что отключился весь дом.
   Я звоню в ЖКХ, они говорят – у нас тоже света нет, но чего ж вы хотите от нас? ЖКХ здесь отвечает только за квартплату, а за обслуживание, включая электричество, отвечает ЖКО. Сидящие на двух разных этажах конторы делают вид, что живут в разных мирах, все очень по-советски.
   Но в ЖКО я не перезваниваю – если весь поселок во тьме, электриков поднимут без меня. У меня нет тут городского телефона, и я звоню с мобильного. Это дорого, поэтому я экономлю в надежде на силу местного народного гнева.

   Окна в квартире вымыты уже дочиста, и ливень становится вертикальным.
   Я в ответ открываю окна настежь, чтобы наполнить озоном комнаты, душные от настоявшейся в них предгрозовой утренней мари.
   Сверху, пыша на меня искрами, грохочет молния, а под ней ливень надраивает до блеска зеленые, незрелые яблоки в саду. Яблок много, и ливень старается не на шутку.
   Листья яблонь аккомпанируют ему, шумя как волны, и звук грозы становится похожим на бурное море.
   Все. Это – очевидно – призыв муз.

   Я зажигаю свечку на подоконнике, и от руки в блокноте быстро записываю эти строки, добавляя в палитру ливневых звуков шум переворачиваемых страниц.
   Когда я заканчиваю новеллу о ливне, единовременно во всей квартире дают свет. С писком, ойкая включается ТВ, скрежещет и трещит нервический принтер, в ванной ему подгуживает толстый водонагреватель, в кухне радостно взвывает холодильник.
   Привет, друзья, все в норме, все в сборе. Успокойтесь, все ок.

   В Пушкинских горах всем заведует Бог, и если правильно себя вести, то все будет, причем вовремя. Поэту будет дадено впечатление, а чтоб его записать, Бог уберет все отвлекающие сигналы – и не позволит невидимым электрикам починить сеть до тех пор, пока ты не допишешь все что надо со свечой на окне.
   А вот теперь плоды ливневых муз надо оцифровать.
   Мельком удивившись, как все-таки много аппаратов нужно сегодня человеку для элементарного удобства, я успокаиваю принтер, выключаю ТВ и включаю ноутбук – единственный аппарат, который после возвращения электричества в дом терпеливо ждал, пока понадобится, и сам по себе не голосил.
   К подруге я сегодня, конечно, не поеду: ливень продолжает размывать два километра глиняной дороги по крутым косогорам, что ведут к ее коттеджу.
   Сегодня я допишу эту историю о ливне к первой – про ласточкин мост через Сороть, и завтра отвезу подруге сразу две истории. Пусть развлечется тем, как складывается моя новая книга, вымечтанная за июнь через сны.
   Я все на ночь спрашивала источник сновидений, о чем мне писать. И снилась мне какая-то московская толкотня. Пока, наконец, вчера Бог не отмыл мне глаза в стремительной Сороти: вот об этом пиши, что прямо перед тобой. Все – здесь.
   Вот и пишу про все, которое – здесь. И оказывается: здесь – красота!

   Подругу зовут Нюта.

   Когда подсохнет, я от нее привезу вам историю про пушкиногорские поля.

   Ах, какие здесь поля, если б вы знали, какие поля!

   Не описать. Сегодня не описать.

   Про поля – через пару деньков. Когда пройдут дожди.

Мишка Пушкиногорский


   Мишка – пес душевный, с пониманием. Мех у него густой, а уши обрезаны в раннем детстве, так что теперь они мохнатые и круглые, как у медведя. Потому и – Мишка. Одна засада – по раскрасу Мишка рыжий с черными и бежевыми подпалинами. Нестандартный такой медведь. Зато вдоль спины у него стильный пробор и хвост султаном – большой, красивый. Мишка им активно машет дружественным лицам, и нежно тычется башкой с мягкими ушами в руку – гладь. Так что дружественных лиц у него много – Мишка общителен и народом любим.
   Живет он у соседа моей подруги – художницы Русаны, за забором. Спит под ее верандой, а кормится в обоих домах и еще в поселке, куда постоянно бегает по делам. Ошейника у Мишки нет, но ухоженный вид и контактность явно говорят: Мишка – пес домашний, его положено любить, а не бояться. Народ и не боится: кормит, гладит и хвалит. Мишка в ответ утробно и подробно бурчит, будто разговаривает с тобой ласково на своем медвежьем языке, потягивается и нежно заглядывает карими глазами в душу. Миляга, одно слово.

   Русана дала ему давеча четыре рыбьи головы. Три Мишка съел, а на четвертой засбоил – много. Чтоб не пропадала, он пошел и зарыл ее под розовый куст у веранды. Теперь розы пахнут рыбой, а Русанина мама удивляется – откуда это?
   – Впрочем, может, это и не наши розы, – задумчиво говорит она мне, садясь на ступеньки, на которых тут же пристраивается и Мишка.
   – Как это?
   – А клумба-то на соседском участке.
   – Как это?
   Между домами Русаны и соседа с этой стороны – ни забора нет, ни межи. За клумбой – яблони, впритык увешанные в этом году еще зелеными плодами, а потом старый соседский рыжий домик с белыми ставнями. Узкая длинная клумба, параллельная домику, отделяет нас от яблонь, и я всегда думала, что за нею – соседи, а тут – Русана.
   – Нет, – говорит Русанина мама, – граница у нас неизвестно где. Одно знаю точно: соседи, добрые люди, разрешили нам на их территории поставить туалет. Туалет – точно на их участке.
   Мишка, регулярно толкающий мою руку мягкой башкой, чтоб за разговором не отвлекалась гладить его, подмигивает мне в этом месте: у меня, мол, ушастого, ваших проблем в помине нет. У тебя, говорю, нет, а у людей с этим делом всегда заморочки. Мишка понимающе урчит, и я в ответ вдумчиво глажу его по голове.

   Оба участка покато спускаются к осинам и ивняку, за которыми шумит проточный пруд. Перед деревьями на соседском участке – выкошенная лужайка, а на Русанином – вся в траве. Деревянный классический зеленый сортир стоит на опушке, вписываясь между Русаниными ивовыми кустами и соседскими осинами. Когда я туда пошла сегодня, Русана предупредила – аккуратно, после дождя там скользко и могут быть змеи. Дорожка была вполне проходимая, ужик вильнул хвостом по стенке снаружи сортира, джентельменски уступая мне очко. А над туалетом в шумных кронах осин, колеблемых веселым ветром с пруда, виртуозно заливались два соловья.
   – Раньше сортир стоял там, наверху, – повествует тем временем старшая хозяйка дома, – и очень вонял. А соседи разрешили – и мы поставили его внизу. Хорошие соседи.
   Наверху – это у забора с Мишкиным хозяином, что в пяти метрах от Русаниного жилья. Конечно, вонял – уж очень близко от дома, снова подмигивает мне тихонько Мишка. И еще, бурчит он, соседу была отдельная радость – у него в трех метрах с той стороны беседка для романтических увеселений стоит. А внизу Русаниного участка, у забора вдоль дороги стоит ее картинная галерея – сарайчик, где она открытки с Пушкиным и прочие диковины продает. Так что соседи из рыжего дома и вправду замечательные, что сортир разрешили от любителей искусства спрятать на своей территории за Русаниным ивняком.

   – Сосед Валера был очень хороший человек, вратарь. На воротах у пруда стоял, и пропускал машины туда-сюда, – продолжает тем временем Русанина мама.
   У пруда за осинами и правду идет дорога в Михайловские угодья, и аккурат на перешейке между прудом и мельницей, где Онегин стрелялся с Ленским, стоит будка со шлагбаумом и охранником, который у туристов проверяет пропуска.
   – Валера, старый моряк, там работал, пока был жив. И называл всех проезжих «салагами», – нежно договаривает Русанина мама.
   А соловьиная пара в листве заливается, подтверждая, что да, так все и было: старый морской волк у пруда «строил» туристов, чтоб не баловали. Я верю: птицам с верхушек осин будка видна как на ладони.

   Соловьи, кстати, здесь всегда поют, когда я захожу. Мишка, добрая душа, птах не гоняет и не облаивает, – он друг человека, а не охотник. Сейчас жарко, и он ныряет под высокие опоры Русаниной веранды – спать до вечера. Через пять минут оттуда доносится довольное медвежье бурчание и утробный храп. Мишке снятся Русанины картины.
   А картины такие. Вот Пушкин сидит в маковом цветке, играя на флейте. Вот поэт спит на кровати, а вокруг столпились и разглядывают его три удивленных медведя. А вот он на дуб залез и стихи пишет. В ветках дуба ученый кот на цепи болтает с русалкой, а внизу гуляют олень и лев – как в раю, где никто никого не ест.
   Мишка, хоть и друг всем зверям и людям, но такому благодушию не верит, и порыкивает во сне для порядку. И тогда картина сменяется на другую: лежит Александр Сергеевич, опираясь на валяющегося рядом льва, на косогоре в Михайловском, и смотрит, как вокруг знаменитой мельницы расцветают диковинные розы в Русанин дом высотой. Ну уж, нет, решает Мишка во сне, это уж ни в какие ворота не лезет, – и просыпается.

   Вечереет, я сижу и дописываю эту историю на ступеньках веранды. Мишка вылезает и подставляет под традиционные нежности свою мягкую башку с мохнатыми ушками. Я глажу Мишку, и в утешение после чуднОго сна показываю ему свою любимую Русанину картинку: там Пушкин сидит на радуге над Пушкинскими горами, и смотрит, как мы тут внизу живем. Мишка удовлетворенно тянется и мирно бурчит, мол, вот это правда, это дело.
   Ну и славно, говорю я, иди рыбную голову под розами доешь, чтоб не воняла. Ладно, говорит Мишка, съесть может и не съем, но унесу подальше, раз ты просишь. Мишка – пес душевный, с пониманием.

Ни-ни-ни


   Я «жаворонок» и ночью люблю подолгу спать, это у меня с детства. В Москве я веду себя как первобытный человек: ложусь как только темнеет и просыпаюсь, когда светает, то есть сплю примерно с девяти до девяти. И отлично себя чувствую. Весной время моей дневной активности удлиняется вместе с отрезком светлого дня. Летом оно максимально – с шести утра до глубокой ночи, которая для меня начинается в десять вечера. А осенью рабочий день снова уменьшается, спасибо природе средней полосы.

   Впервые приехав в прошлом году в Пушкинские горы тотально на все лето, я поначалу засыпала от избытка кислорода раньше девяти вечера и просыпалась в свои обычные шесть утра. Но однажды, во вдохновенном порыве провозившись с очередной главой учебника по писательству, я досидела до половины двенадцатого ночи.
   И тут случилось странное – в яблоневом саду, куда выходят окна моей квартиры на первом этаже, что-то начало ритмично пищать. Звук был мерзкий, настойчивый и нескончаемый. Похоже на высокое, почти ультразвуковое «ни-ни-ни!» Заснуть под такое невозможно, как нельзя дремать, когда тебя постоянно тычут булавкой в бок.
   Я попшикала в окно, полагая, что это какой-то диковинный сверчок, но быстро поняла, что звук не натуральный. Ворча «и какой идиот поставил на ночь в саду миноискатель?», я натянула куртку и пошла в сад разбираться. Звук в саду раздавался везде, как везде расширяется Вселенная. Буквально – везде. Изрядно побродив в крапиве в поисках источника ультразвукового занудства, и вдосталь покусанная изголодавшимися ночными комарами, я обессилела и подняла глаза к небу.
   И тут до меня дошло: звук шел сверху. Со второго этажа – больше этажей в доме нет. Более того – звук шел из форточки соседа надо мной. Мысленно просканировав все знакомые электрозвуки, я поняла – это немецкий будильник. У моей бабушки был такой. Он гадостно пищит, пока его не отключишь. То есть с момента включения он вопит вечность – я никогда не могла дождаться финала писка, и била его «по голове».
   Вернувшиеся способности к диагностике меня утешили, но проблема не решилась: спать было невозможно. Я привыкла жить с открытым окном и зимой, и летом. Я не сплю в задраенной подводной лодке – мне начинает казаться, что я в газовой камере. Ударить «по голове» чужой будильник через окно второго этажа невозможно. Жильца наверху я будить не решилась. Да и есть ли он там? Ведь ночь на дворе, и люди должны бы спать, а как можно спать при таком звуке?
   С другой стороны, я ведь спала все эти дни, когда ложилась до начала воплей немецкого чуда. Вот и он сопит себе в две дырки, пока я тут мучаюсь в комарах. Дело швах, подумала я, и побрела обратно в квартиру. Вариантов у меня не осталось, я закрыла пластиковые окна и бессильно отрубилась благодаря творческой усталости и вопреки клаустрофобии.

   Утром, проснувшись в восемь с мутной головой, я нахлебалась кофе, дождалась девяти и рванула наверх договариваться о перемене участи. Жилец был дома, оказался одиноким дедом преклонных годов, и на предложение наладить технику радостно сообщил, что будильник подарила дочь, он им не пользуется, и как тот работает, не знает. Уверенная, что после бабушкиного зверя с этим я справлюсь легко, я пошла искать чудо-машинку. Аппарат – такой же, как у моей старушки, – был поставлен на половину двенадцатого. Оставался вопрос, почему он не звонил днем, а только ночью. Дед не знал, я недоумевала, но в любом случае хлопнула будильник «по голове» и выключила звонок.

   Следующим поздним вечером, когда я счастливо закрывала компьютер с очередной дописанной главой, из какого-то близлежащего окна дико и с завываниями заорал младенец. Решив, что его убивают, я рванула к своему окну проверить источник звука – и услышала другого младенца, в несколько более высокой тональности. Оба страдальца вопили как резаные, и никакие мамашки даже отдаленным шепотом при них не причитали.
   «Господи, что за страна», – подумала я, снова оделась и пошла спасать истерических человеческих детенышей. Выйдя на улицу и снова продравшись в заросший сад, я обнаружила двух здоровенных котов с вытаращенными глазами в бешеной боевой стойке. При виде меня они перестали вопить и кинулись врассыпную. «Черт бы побрал мою писательскую чувствительность, могла бы и догадаться», – хихикая над собой, пробурчала я, и вернулась в дом.
   Вдумчиво приняв душ, я нырнула в кровать и тут… наверху снова запаскудил немецкий будильник. О, черт! Я же выключила его. Может, старик так просто ностальгирует по дочери? Днем он удит рыбу (он мне рассказал, что это его основное занятие, но мальков не продемонстрировал), а ночью скучает по дочке и развлекает себя будильником, когда все уснут, а у него все равно старческая бессонница.
   Орать ему под окном нельзя – перебудишь весь дом. Стучать в дверь посреди ночи? А если он все-таки спит под эти звуки, как я умудряюсь, если лягу пораньше?
   В общем, вторая ночь прошла не лучше первой. Утром, увидев в зеркале опухшую мрачную физиономию, ничуть не похожую на мою, я решила, что блюсти режим теперь буду неукоснительно. В девять вечера – в кровать, при любых творческих запоях!

   Так я здесь теперь и живу. Утро вечера мудренее, говорю я себе. Спи, моя радость, усни и ночью бузить ни-ни-ни. А то будильник сделает тебе ни-ни-ни в полдвенадцатого и будешь спать в подводной лодке до безрадостного утра.
   Коты периодически устраивают шумные потасовки под окном, но они живые, их ристалища краткосрочны и поддаются разгону с помощью крика и пшиканья. Приехав в этом году снова на лето, я в первый раз опять попалась, услышав якобы детский крик. Но быстро вспомнила оскаленные рыжие рожи с задранными вверх лапами, из которых торчали выставленные во всю мощь рыболовные крючки, которые и не снились деду со второго этажа с его скромными упражнениями по ловле мальков.

   А сегодня, под влиянием двух чашек кофе, налитых мне в послеобеденное время в гостях доброй Русаной, я провалялась в полудреме до невероятного для себя времени – половины второго ночи. В полдвенадцатого началось обычное «ни-ни-ни», но я, видимо, приобрела некий иммунитет, и продолжала медитировать. Так вот, поздравьте меня: в полвторого звук прекратился! Немецкий миноискатель пищит всего-то два часа!
   Нет, я точно его пересижу. Теперь, когда мы знаем его слабое место – точно!
   Я-то упираюсь сорок пять лет. Меня двумя часами «ни-ни-ни» не возьмешь. «Да-да-да», я буду делать все, что захочу, и даже работать со снами. А дурацкий писк использую для того, чтобы ночью писать эту книжку. Вот сегодня «ни-ни-ни» сработал как тема для новеллы. Знай наших!
   Все, иду спать. Да-да-да!

Одиссея Олександра Николаевича


   Третий день льет то утром, то вечером, но я, закрыв глаза, представляю себе Пушкиногорские поля по дороге к коттеджу моей подруги Нюты. Порывы ветра колышат зеленые, фиолетовые, разноцветные травы, будто Бог бережной рукой гладит детские вихры в ромашках. По дороге в лесу земляника и черника. Поеду, поеду, поеду.
   Я звоню Нюте спросить, примет ли в гости, и она говорит «да». Через час она вернется обратно с кладбища, где мы с ней познакомились и где сейчас подруга прибирается после дождя. Ничего пугающего – неделю назад я пришла навестить могилку умершей в прошлом мае бывшей моей соседки, «Арины Родионовны» написанных здесь мною поэм, а Нюта – прибраться на могиле мужа, которого лейкоз забрал в прошлом апреле.
   Мы разговорились, потому что Нюта – невысокая полная хохлушка-веселушка шестидесяти восьми лет – скучает здесь без общества, и решила обаять меня историей свой жизни и жизнелюбием. И ей это с легкостью удалось.

   Родилась она в Полтаве, в молодые годы вышла замуж за своего Олександра Николаевича, которого в семье звали Олешей, родила двоих детей – сына и дочь. В голодную Перестройку мужу предложили работу в Мурманске, на научных судах, и семья перебралась туда. Олександр Николаевич стал старшим техником в группе, что обслуживала корабли, ходил по полгода в экспедиции, был везде от Африки до Антарктиды, учился в Париже и так много зарабатывал, что соседи завидовали. К старости, в конце девяностых, Нюта с мужем перебрались в Пушкинские горы, потому что на севере очень климат тяжелый. Купили квартиру для зимы и половину каменного коттеджа для лета.

   В Мурманске Нюта работала экономистом, выучила обоих детей в школе, потом в питерских вузах. Дочь Машку двоюродная сестра Олеся пристроила в хорошую торговую контору. И теперь они живут вместе, растя двоих детей Олеси от ушедшего мужа. Справляются хорошо, в отпуск ездят заграницу то туда, то сюда, а Нюте в Пушкинские горы иногда покупают какие-нибудь странности.
   Например, на участок при коттедже Машка привезла металлические качели с поролоновым сидением, обтянутым полосатой тканью. Качели установили аккурат у входа в подаренную Машкой же теплицу, а навеса над качелями сделать не удалось. В Пушкиногорскую жару сидеть там невыносимо жарко, к тому же скучно глядеть на медленно созревающие зеленые помидоры. Поэтому качели одиноко стоят, затянутые от дождя целлофаном, как знак внимания детей к родительнице.
   Сын Витька тоже отучился в Питере, но вернулся в Мурманск, женился на женщине с двумя детьми и перевязанными трубами. Своих детей у Витьки поэтому не будет, и он тоже, как и сестра, терпеливо растит чужих. Жена его толкает зарабатывать побольше, и он старается по мере сил где-то при мурманском бизнесе.

   Для меня, всю жизнь прожившей в Москве в занятиях творческими проектами, вся эта жизнь и вправду удивительна. Как и история о том, что семь лет назад, после смерти заведенной для развлечения в Пушгорах собаки, Олександр, который никогда ничем не болел, вдруг занемог, и ему поставили диагноз «рак крови» – лейкоз. Нюта сказала – давай лечиться народными средствами, но он не послушал и за шесть лет медленно сошел на нет от курсов химиотерапии, которые ему регулярно и мучительно делали в Пскове.
   «Это еще долго он прожил, – говорит Нюта, стирая тихие слезы, – молодежь сгорает за несколько месяцев. Вовка, молодой парень, лежал с Олешей в больнице, умер за три месяца. Слабая сейчас молодежь». Я киваю, что знаю – и вправду, медицинская статистика с середины прошлого века говорит, что каждое следующее поколение людей слабее и болезненней предыдущего. Это чистая биология – врачи вылечивают все больше людей, которые раньше не выжили б и не дали потомства. А глобализация добавляет скорости процессу ослабления иммунитета Homo Sapience по всему миру. И старик Олександр Николаевич, шесть лет работая в саду, чтобы отвлечься от мыслей о раке, доживает до семидесяти одного года, а студент с тем же диагнозом гаснет за одно лето.
   Но портится у людей не только физический иммунитет. Когда муж умер, Нюта отгоревала и наладила одинокий быт, Людка из соседней квартиры вызвала ее на откровенный разговор, а потом велела завести себе мужика поздоровее. И на примете тут у меня есть такой, что сексу с тобой хочет, сказала Людка, которая работала в Магадане начальником автобазы и после выхода на пенсию все никак не может отучиться руководить чужими рейсами. Нюта отвертелась от сводни и уехала в деревню, в коттедж среди полей, успокоиться.
   А тут другая соседка Людка, живущая за забором в деревянной развалюхе. Лицо как запеченная груша, тридцать восьмого года рождения и взглядов тех же лет, тоже хочет общения. В молодости Людка-груша уехала из Пушкинских гор на Колыму и за несколько лет умотала до смерти мужа-горняка – шахту он выдержал, а Людку – нет. Больше желающих быстро помирать не нашлось, и Людка живет сама по себе и зовет в гости. «Выходишь от нее как ушатом говна ополоснутая, – удивленно говорит открытая и дружелюбная Нюта, и добавляет грустно: – Поганый здесь народ».
   Народ здесь, как и везде, разный, но на хорошего и открытого человека в тяжелую минуту может накинуться всякая пакость. Веселым людям вроде нас с Нютой надо аккуратно себе компанию подбирать, думаю я, вертя педали в сторону кладбища. Подруги там уже нет, я нагоняю ее в поле, где она бодро шлепает с рюкзаком за спиной по размокшей дороге среди весело шумящего разнотравья.

   В полях меня обуревает ветер странствий, и я спрашиваю Нюту, что рассказывал Олександр Николаевич о морях и дальних странах. А ничего он не рассказывал – везде на кораблях была техника, которую надо чинить, а то не дай Бог. В русских экспедициях случались перебои с питанием, после которых он приходил отощавший из рейса, а в иностранных – слухи, что иностранцам платят вдесятеро больше наших. Но экспедиции у старшего техника были хорошие, семье его заработка и так хватало за глаза.

   Дома Нюта была «прорабом», и муж ее слушался, уважая бабье царство. Чинил, покупал, достраивал, возился в саду, а в свободное время читал фантастику и делал самодельные обложки для истрепавшихся книг, подписывая от руки белые наклейки на корешках. Половина библиотеки у Нюты с этими наклейками.
   С умным мужем всегда было о чем поговорить, и после его смерти Нюта тоскует по разумному собеседнику. Хоть бы дети, что ли, развлекли. Но на предложение привезти Олесиных детей в коттедж на лето Машка отвечает – мам, ты их первым же поездом назад отправишь, сил не станет терпеть.
   Да и не интересно молодым поколениям тут – Пушкин из школьной программы, поселок на пять тысяч человек, из которого молодежь уезжает, лес с черникой да поле с земляникой. Чего им смотреть на все это, когда в мире есть компьютеры и Турция?

   Нюте самой тоже ее жизнь не кажется интересной. Она читает мои предыдущие новеллки. Смеется на мою ойкающую при включении электричества технику, недоверчиво спрашивает, правда ли Мишка отвечает мне по-человечьи, согласно качает головой про орущих котов, интересуется, что такое клаустрофобия. А потом говорит: читается легко, славно, но это городским диво, я теперь так каждый день живу, чего мне это читать?
   О, как я это знаю! То, что под ногами – Пушкинские горы и поля, три знаменитых поместья с намозолившими глаза открыточными видами, летучие строки гения под стеклом и портреты барышень восемнадцатого века на стенках комнат – все это не диво и не ново. Глаз замылен борьбой с ЖКХ и Людками всех сортов, обихаживанием квартиры и коттеджа, походами в магазины и телевизором.

   С интересом Нюта смотрит сериал «Великолепный век»: опереточные короли и принцы с лицами и манерами, в которых я читаю полное отсутствие культурного отбора, мелодраматические костюмированные разговоры в аляповатых картонных выгородках или давно ставших музеями замках. Нюта вздыхает: вот это жизнь!
   Так устроен человек – ему кажется, что самое интересное за горами. Там любовь, красота, истина и настоящая жизнь. А тут что? Могила мужа за сорок пять тысяч – слава Богу, что все под ключ, и участок светлый, веселый – на горке под соснами. Но Нюта знает здесь больше умерших людей, чем живых, приходящих к их надгробьям, и это не так уж весело. Что еще? Коттедж на покатом участке – здесь все участки покатые, потому что стоят на горах, потому и называется место – Пушкинские горы. Из дома открывается вид на долины, куда Нюта не успевает смотреть – работы много, а силы уже не те. Рожь в полтора моих роста колышется на месте грядок прошлогодней картошки, потому что земля должна отдохнуть. Для меня ее шелест – музыка, для Нюты – рутина.
   В углу участка неизменный зеленый сортир: «Не пугайся, он пищит», – говорит Нюта. «О, Боже, а там-то что пищит!?» – спрашиваю я, утомленная битвой с ночным будильником соседа. Там пикает электронный вибратор для отпугивания кротов. Вот повезло ребятам, говорю я, но Нюта хохочет – нет, это такие вибрации, которых они не любят. Видимо, это Людкины вибрации, которых не выдерживают даже шахтеры, не то, что кроты. И даже качели, которые ради меня Нюта освобождает от целлофана, как мумию из савана, для нее – обуза, а для меня – место, где я пишу эту новеллу. А Нюта меж тем спит в это время в доме, под телевизором с очередным «мылом».

   А мне интересно здесь.

   Интересно, как тридцать лет путешествуя по всему миру, умный украинский Одиссей по имени Олександр Николаевич так этого мира за своими приборами и не увидел, и все искал его в фантастических романах с самодельными переплетами. Интересно, почему, пережив перестроечные кризисы и сотни экстремальных экспедиций, он смертельно заболел после естественной смерти старой собаки. Интересно, почему не стал лечиться по совету жены и шесть лет копался в саду, отвлекая себя от съедающей изнутри болезни.
   Интересно, почему перестают рожать своих младенцев с таким трудом и тщанием выращенные Нютой и им дети. Интересно, как российский бизнес, турецкие пляжи и компьютерные игры умудрились затмить для них и взращиваемого ими следующего поколения «солнце русской поэзии» Александра Сергеевича Пушкина.
   Интересен простодушный соседский дворовый пес с неподходящей кличкой Кинг и подбитой задней лапой. Нюта зовет его Дружок, он охотно откликается, ест из рук и путешествует с ней на кладбище раз в неделю. Интересно ехать к Нюте через это самое кладбище и, вырулив из черничного леса в земляничные поля, смотреть, как ветер играет цветами постоянно меняющегося разнотравья, отмечая ход вселенского времени, которое теперь, надеюсь, видит с высоты своей бессмертной души Одиссей Олександр Николаевич.
   – Ты его любила? – спрашиваю я Нюту.
   – Ну, как, – тянет она. – Выбора особого не было, а этот нравился и предлагал.
   Когда он умирал, сухой и хрупкий, в свои последние дни, она забрала его из больницы и кормила супчиком с ложки, придерживая как ребенка, чтоб спинку держал. Когда она это рассказывает, то смотрит на меня глазами вечности и не плачет. И я не плачу снаружи, чтобы не потревожить ветер с полей, которым его душа откликается на этот рассказ.
   – Как думаешь, где он сейчас? – спрашивает она меня.
   – Вон там. Я точно знаю – там.
   Я показываю в испещренное облаками небо над пушкиногорскими полями, откуда легкая душа Олександра Николаевича наконец с интересом и радостью озирает прекрасный мир, как Одиссей, вернувшийся из странствий домой. Я точно знаю – он там.
   Теперь-то он уже точно знает, что самое интересное для него не за горами, а прямо тут. В Пушкинских горах. Аминь.

Колокольчики Земли


   Из компьютера моего звенят дивные колокольчики с французского сайта, а по Скайпу звонит подруга Ольга из Москвы и плачет. У нее умирает собака, лейкоз. Тот же лейкоз, что у Олександра Николаевича, только собачий. И у собак это бывает, спрашиваю я. Да, говорит Ольга, собаки болеют всеми нашими болезнями, и еще своими. Вчера Ольга повела старого пса к ветеринару с легким гастритом, а вышла с диагнозом «неделя до финала». Ветеринар сказал, что болей нет, и если б не гастрит, Оля бы просто утром не добудилась пса через неделю, даже не заметив рака – и все.
   Но Ольга не просто внимательная хозяйка старого пса. Она – врач от Бога, иммунолог. Натуропатией и медициной Оля вытаскивает полумертвых астматиков из кризов, и они у нее через три дня своими ногами ходят, а через месяц их можно в космос запускать.

   Ольга пришла ко мне в Москве поучиться на литературную студию три года назад и, выяснив по случаю, что я астматик в неидеальной ремиссии, отказавшийся от медицины семнадцать лет назад, предложила сделать для меня свое чудо. Я сказала привычное «нет» – медицина отказалась от меня в двадцать пять лет. Я тогда прошла через ад с помощью волевой ликвидации дыхания по Бутейко, и с тех пор жила даже без медицинского полиса, потому что противобронхиальные травки в аптеках продают и так, а все остальное – воля, диета, труд, минимизация стресса и ингалятор для форс-мажоров.
   На писательском семинаре первые полгода Ольга писала мне медицинские рецепты вместо долгожданной прозы, но почему-то не бросала ходить. А потом я случайно (Бог подсказал?) предложила прямо на семинаре написать историю на тему «отпускание». Тут у Ольги вдруг случился кризис, и я два часа работала психологической реанимацией, разбирая историю о том, как несколько лет назад ее матери поставили онкодиагноз, Ольга восстала как дочь и врач, и силой своего медицинского гения рак победила. После чего мать стальной хваткой охватил прогрессирующий Альцгеймер, и теперь Ольга, периодически сменяя выдыхающихся от нагрузок сиделок, тянет то странное существо не от мира сего, в которое превратилась мать. И все эти годы мучительно раздумывает о границах допустимого врачебного вмешательства в Божий промысел.
   После того двухчасового психотерапевтического сеанса я стала Ольге доверять и разрешила себя вылечить. За первые полгода я стала выдерживать все аллергены, которые раньше были моими основными ограничителями, и стала так стрессоустойчива, что сама себе удивилась. Решив, что все отлично, я бросила лекарства.
   Но литстудия продолжалась, и Ольга на ней уже писала такую дивную повесть про врача, что я стала называть ее «доктор Чехов». Выяснив, что я бросила лечиться, иммунолог сказала: ну вот, все так делают. Полегчало, лечение прекратили, а на стабильный уровень не вышли, и как только новый стресс, снова бегут ко мне – спасайте.

   Выяснилось, что хроники боятся выздоравливать и выходить обратно в мир, который когда-то страшным стрессом загнал их в болезнь, где жить плохо, но по-своему безопасно, особенно когда есть гениальная Оля. И больные бросают программу лечения вскоре после ухода симптома. А надо еще вывести организм на правильные и стабильные показатели, а потом потихоньку снимать препараты – и тогда уже все, полное здоровье. И что ж я, такая волевая и боевая единица, да еще и по совместительству практикующий психолог с полным пониманием происходящего – от Ольги требую самоотдачи в писательстве, а не могу толком самоотдаться в собственном оздоровлении?
   Я устыдилась своей непоследовательности, которая портила ее гениальный врачебный результат, и продолжила курс. Дело оказалось долгим, последние препараты я снимаю только сейчас, пройдя за это время длинный путь ауто-терапии по поводу открывшихся мне горизонтов, не единожды пересчитав свои жизненные стратегии. В итоге из категории героического хроника с элементами неизбежного социального аутизма я перешла в разряд социально активных здоровяков, которые вместо симптома теперь реагируют на перемены тонкой и точной адаптацией, основанной на той самой чувствительности, которая раньше их губила. И даже в честь Ольги медицинский полис завела, примирившись с эскулапами как классом.

   Ольга же свою начатую на моем семинаре повесть о гениальном докторе все еще не дописала. Потому что хоть и говорит, что я ее жизнь своим психологическим гением сильно изменила к лучшему, но проблему отношений с Божьим промыслом мы с ней еще не решили окончательно. Зато стали дружны, насколько это возможно для людей, живущих каждый своей жизненной миссией. То есть мы служим Богу каждый на своем пути, тихонько резонируя другу с другом, как два чувствительных музыкальных инструмента, в которых музыка возникает сама по себе – и от того, что доносятся волны другого.
   Поэтому когда Ольга звонит по Скайпу про умирающую собаку и говорит: мне было бы легче, чтобы сначала мать ушла, а потом собака, я понимаю, что мы стоим на пороге нового продвижения в теме отношений со смертью. Смертью, которая, как мудро говорила умирающая от рака мама Форреста Гампа, есть часть жизни.
   «Зато гастрит мы поправили, и она теперь хорошо ест. Это меня утешает», – говорит Ольга, в которой врач и человек идут рука об руку. Я не знаю, что сказать, и шлю ей первые новеллы этой книги. Ты в правильном состоянии, пишет мне она в ответ. И я радуюсь, что мое слово все еще врачует. Значит, я и вправду на верном пути.
   Я давно зову Ольгу в Пушкинские горы, но клиенты болеют, мама стареет и требует внимания, а сдав ее однажды в хорошую в больницу, Ольга получила мать обратно в таком состоянии, что больше никуда не отдает. Сиделки присматривают, Ольга лечит, а Бог наблюдает весь этот вымоленный Ольгой-дочерью и силою отбитый Ольгой-врачом крестный путь.

   А я думаю про колокольчики, что играли у меня в компьютере, когда Оля позвонила. Они называются коши, их придумал какой-то француз, живущий у подножья Пиренеев. В цилиндре пятнадцатисантиметровой длины из спрессованного бамбука он сделал поперечный кружок, вырезал из него серединку и воткнул в кружок металлические штырьки. Сам цилиндр подвесил на веревочках к кольцу, а на еще одной веревочке к этому кольцу прикрепил хрустальный шарик, который болтается внутри цилиндра напротив штырьков, задевая их. Из шарика внизу веревочка еще немного длится и заканчивается небольшим, но подвижным овальным «хвостиком».
   Зачем все это? Затем, чтоб, подвесив коши за крючок на ветреном месте, наблюдать, как хвостик раскачивается, и слушать, как хрустальный шарик звенит о металлические штырьки, издавая нежный звон, который цилиндр из спрессованного бамбука усиливает и разносит по всей округе.

   Француз сделал четыре вида коши, лирически назвав их земля, вода, воздух и огонь. Этнические музыканты их жалуют, передавая друг другу рассказы о диковине. И пару недель назад они попали в Пушкинские горы, и попали волшебно.
   Дело в том, что здесь у нас держат дом родители замечательной обертонной питерской певицы Александры. Саша сама, безо всяких инструментов, обертонно поет как оркестр колокольчиков, и учит этому других в разных городах и весях. А летом она временами отдыхает от своих туров в Пушкинских горах, и тоже поет. В прошлом году Саша увлеклась идеей петь под аккомпанемент гонгов, которые тоже резонируют от души, и нашла питерскую барышню Веру. И вот пару недель назад обе они сделали концерт – у той самой мельницы в Бугрово, где Онегин с Ленским стрелялись. В двух шагах от Русаниного дома, под которым любит спать рыжий пес Мишка.
   Вера привезла гонги, а Саша – подругу, тоже обертонно поющую, и они устроили вселенский обертон на пару часов над отлично резонирующими водами Бугровского пруда. А чтобы окончательно потрясти восхищенную публику, привезли с собой еще и те самые коши, все четыре штуки. Прочищенная обертонным пением, возвышенная медитацией гонгов, я влюбилась по самые уши в коши, звенящие на ветру, откликаясь друг другу созвучными импровизациями. Я обожаю импровизационный джем-сейшен, но когда он непредсказуем и божественен – это что-то потрясающее, наповал.
   Уже и на гонгах-то нельзя играть по нотам, там музыкант играет вместе с Богом. Но у Веры есть все-таки палочки, которыми она своей волей может на Божественные звуки повлиять. А на коши практически невозможно играть нарочно – ими играет ветер, а ты лишь можешь больше или меньше раскачивать их, принимая что Бог даст в ответ. Поэтому если ты поешь или играешь вместе с коши, то вторым у тебя в джеме играет Бог.

   После концерта, завороженная как кошка, я подползла к коробке с коши, получила одобрительный Верин кивок и, перебрав все четыре колокольчика, влюбилась по уши в коши «Земля» – высокий чистый звук в мажорной тональности, при котором все становится в тебе хорошо. Земля так звучит, что грусть невозможна. Она вместе с твоей мУкой рассыпается на тысячи хрустальных звуков, из которых складывается волшебная мелодия, резонирующая в коши и в тебе высокой и радостной песенкой, которой тут же начинают подпевать соловьи в осинах близ Русаниного дома. Ах, как я хочу такую коши!
   Вера говорит, что их везут в Россию какие-то литовцы. Литовцы по е-мейлу отвечают мне через неделю, что коши нет. На французских сайтах в сети записи коши играют на все лады и высылаются по почте, но я боюсь, что российский перегон почты из Парижа в Пушкинские горы затянется на год, если вообще довезет хрупкий шедевр.
   Но Бог есть, и прямо в Париже живет с восьмилетними двойняшками моя подруга Ира замужем за французом-бизнесменом, у которого компания распространилась из Москвы по всей СНГовии. Муж мотается по своим отделениям, налаживая дела. А Ира – о, счастье, – второй год учит своих двойняшек в Париже и наездами раз в месяц бывает в Москве. Я прошу ее купить мне коши «Земля», и Ириша, фея, уже получила их и как раз сегодня утром обрадовала меня новостью, что скоро отправится с коши в Москву.

   А там совсем все просто – во время очередного приезда феи Иры в столицу гениальный иммунолог Оля заберет у нее колокольчики и будет звенеть ими у себя дома, чтобы было легче жить. А когда ее собака отправится в лучший мир, Оля привезет коши мне в Пушкинские горы. Мы повесим их в проеме окна, где из двух фрамуг дует ветер, и будем слушать, как Бог играет нам о домашнем счастье. А потом поедем слушать другую песню – на Бугровском пруду по дороге в Михайловское. А потом в Петровском богато позвеним в большой зале барского дома, что выходит огромными окнами в парк. А еще послушаем песни о девичьем счастье на взгорке Тригорского, на скамье Онегина. А уж затем оторвемся на мосту через Сороть, где ласточки подсвистят нам, а утки подкрякают.
   И еще мы выйдем на лодке на середину озера Кучане между Петровским и Михайловским, и Бог будет играть нам на коши «Земля» музыку всей планеты, долго-долго. До тех пор будет играть, пока не рассыплются на атомы музыки все печали, что накопились в Оле за время многолетней работы с вереницей тяжелых больных и ухода за мамой, за неделю расставания со старым псом и десятилетия разных других тягот, которых не перечесть. Всевышний будет ветром звенеть в коши, пока все эти печали не рассыплются в Ольге на мелкие нотки первозданного Божественного счастья, из которого, я верю, и состоит на самом деле наша жизнь.
   И когда Божий промысел во всей его красоте, силе и радости заиграет наконец в нас, опытных бойцах за мировую гармонию, тогда мы с гениальным иммунологом Олей зазвучим своими первозданными мажорными мелодиями, в которые превратятся наши противостояния со смертью. И тогда, я верю, Оля допишет свою прекрасную повесть о враче, который услышит светлую общеземную симфонию рождения и смерти, и отпустит безнадежно умирающую дочь назад к Богу светло и спокойно. Назад, во вселенское счастье, из которого, я верю, и состоит наша жизнь и смерть.

Божий малинник


   Вопреки прогнозу Gismeteo о зверских проливных дождях сегодня вышло солнце, и, досмотрев за завтраком по видео отчаянный фильм с Де Ниро, я еду по чернику. А то больше месяца тут живу, а ягоду ела только с рынка – клубнику и черешню. Не дело.
   По чернику я наладилась в лес за кладбищем, что по дороге к Нюте. Однако съезжая с кладбищенской горки, я разглядела наконец вдоль дороги созревший малинник, и тормознула у него велосипед. Малину я люблю больше черники. Малинник на взгорке страшно удобная вещь – первый, нижний слой я обобрала прямо стоя на дороге. Местные жители, курсирующие от коттеджей в Нютиных полях до Пушгор и обратно, видимо, так заняты делами, что ягоды не замечают. Пока я кормилась с куста, в поселок прошла толстая баба с дочкой, а к коттеджам испитой мужик, и всех их малина ничуть не волновала. А меня она взволновала страшно, и я полезла на косогор внутрь малинника, благо догадалась приехать в кроссовках и змеек могла не бояться.
   Впрочем, змейки тут ужики, с желтыми «ушками». Они не кусачие и бестолковые – выползают на шоссе, где их давят своими авто невнимательные туристы и привычные местные, давят вместе с недотепами-лягушками, которые тоже зачем-то скачут поперек дороги. Поэтому шоссе здесь усыпаны сухими шкурками лягушек так часто, будто у нас тут леса царевен-лягушек, с которых Иваны-царевичи шкурки посдирали.
   Но в малиннике ни лягушек, ни ужиков не оказалось, зато малины много, и я наедаюсь до отвала, вылезая из кустов уже в самом верху косогора, почти примыкающего к веселым могилкам. Могилки тут веселые, потому что завалены синтетическими венками с крупными разноцветными цветами на них. Местные на покойников денег не жалеют и ухаживают за могилками справно, поэтому кладбище, разместившееся на трех крутых горках, выглядит как детский сад, наряженный к праздничному утреннику.

   Приехав сюда в прошлом году впервые на свежую могилку своей соседки, «Арины Родионовны» моих поэм, я совершенно потеряла страх смерти, так здесь было солнечно, весело и ярко. Весь этот разноцветный парк культуры и отдыха, где к тому же часто играют дети, окаймлен красивыми корабельными соснами, малинник под которыми плавно переходит в черничник. Птицы вокруг радостно заливаются, а наверху облака кучерявятся вокруг солнца. Чего ж бояться? Радость сплошная. Я, помню, пришла сюда, села у могилки Арины Родионовны и подумала, что, конечно, «все же ближе к милому пределу мне бы хотелось почивать», то есть здесь. Здесь будет легко стать легкой птицей и заливаться радостно в поднебесье о том, что жизнь после смерти еще лучше, чем до нее.
   В Москве у меня бабушка с дедом похоронены в стене Донского монастыря, два сосуда с прахами за мраморной дощечкой, на которую мать прикрепила удачную фотографию, где красивая молодая бабушка в широкополой шляпе клонит голову на плечо деду, умно и внимательно разглядывающему нас через очки. Вся стенка монастыря плотно забита впритык такими маленькими усыпальницами с металлическими кольцами, в которые вставлены емкости с водой, – и живыми или пластмассовыми цветами. И то, что стенка слегка осыпается кое-где, придает всей картине лирический оттенок. Неплохо, но по жизнерадостности, конечно, это не сравнить с пушкиногорским кладбищем.
   А современные кладбища под Москвой – это мрак: ряды неровных каменных могил такие бесконечные, где кажется, что весь мир – кладбище. Все знакомые, на чьи похороны я попадала в Москве, умирали поздней осенью. Холод, грязь, долго ждать очереди, чтобы попрощаться, похоронные тетки однообразными голосами заученно толкают попрощаться с «дорогим покойным» – какой он им, к черту, дорогой, они его даже не знают.
   Потом пара часов тряски в холодном автобусе с гробом посреди, долгие московские пробки, сменяющиеся унылыми подраздолбанными подмосковными дорогами, потом эти бескрайние поля каменных могил под свинцовым капающим небом – и могильщики подшофе. Все толпятся, мокнут, наконец, гроб роняют в землю и засыпают грязью. Близкие неудовлетворенно и горестно всхлипывают, дальние интеллигентно жмутся к автобусу – замерзли, устали, есть хотят. Потом стол с обильной едой и избыточным питьем, которыми живые компенсируют неприятное впечатление от ритуала, и дальше на это кладбище больше никогда не хочется идти.
   Не то здесь, думаю я, озирая солнечное разноцветье на пригорках. Умирать в Пушкинских горах, конечно, тоже не сахар: к бедной Арине Родионовне в последний день жизни «Скорую» вызвали утром, а приехала та из больницы, что через дом, к вечеру. Старушка умирала, они это знали и не спешили никуда. Хотя Арина Родионовна – старшая медсестра, она в этой больнице проработала сколько-то лет, а потом, выйдя на пенсию, еще много лет бесплатно колола и обихаживала на дому постоянных клиентов.

   Она в Пушкинских горах жила с перерывом – родилась тут, доросла до двадцати годов, а потом мать, разойдясь уже с Арининым отцом, от женатого родила мальчика Алешу. Женатый семью не бросил, и мать Арины Родионовны уехала с двумя детьми в Мурманск к родне. Мурманск тут, в Пушгорах, почему-то часто оказывается местом заработка и временным пристанищем для путешествующих по жизни.
   На севере шустрая Арина Родионовна вышла замуж за красивого гуляку с гармошкой, брак вышел так себе, мужа она со временем выгнала, а детей, как оказалось, у нее быть не могло. Она взяла девочку из детдома, дочку алкоголиков, вырастила и воспитала как могла – та вышла замуж в Казань и теперь там живет, свои дети у нее уже и внуки.

   Когда мать Арины Родионовны вышла на пенсию, то с детьми вернулась на родину. Алешин отец уже помер, мужики в России долго не живут. Да и времена переменились, в Перестройку полно нового народу понаехало, и никому уже не было дела до происхождения взрослого парня. Он обзавелся семьей, сейчас у него свой дом и уже взрослые внуки.
   Арина Родионовна здесь работала от души – людей любила и дело свое знала. Сменила пару любовников, похоронила мать, и в шестьдесят с чем-то лет побывала второй раз замужем – «Ваня мой был самый лучший из всех, Наташенька». Когда Ваня помер, ей было уже сильно за семьдесят, и она отписала квартиру дочке покойной подруги – врача, с которой работала в Мурманске. С уговором, что та будет за старушкой ходить до ее смерти, а потом сюда переедет, потому как на севере, как вы уже знаете, климат тяжелый.

   Сиделку эту я застала уже суровой толстой пенсионеркой с неизменным рюкзаком за спиной и короткой седой стрижкой. Она – бывший начальник ЖЭКа, посему круто «строила» общительную Арину Родионовну: то лекарства подопечная не выпила вовремя, растяпа, то на скамейке слишком долго просидела, опять продует, то витаминов мало ест, а вон все куплено же. В общем, сурово, но справедливо – и старушка жила трудно, но с полным уходом.
   Я оставляла им ключи на зиму, так что мне тоже повезло – когда прорвало не пойми отчего посреди зимы воду в душе, компаньонка Арины Родионовны быстро поняла, в чем беда и проруководила местными пьющими и нерадивыми сантехниками, починив все их руками, задешево для меня и наверняка очень сердито для них. Так что я страшно радовалась, что в отделенных от Москвы восьмьюстами километрами Пушгорах за стенкой у меня есть человек суровый и надежный.

   О том, что крутая толстуха – человек тонко чувствующий, я узнала только прошлым летом, когда, приехав после смерти Арины Родионовны, зашла к наследнице помянуть покойную, и мы поговорили по душам. Я успела повидаться со своей пушкиногорской музой перед смертью на майские праздники, а умерла старушка во второй половине мая, аккурат через два дня после своего восемьдесят девятого дня рождения. В этот момент я была в Москве и вырваться на похороны не смогла.
   День был будний, и компаньонка Арины Родионовны в одиночку просидела с утра до вечера около остывающего тела, к которому не ехала безразличная «Скорая». А потом уже вместе с Алешей разбиралась с похоронными конторами и прочими специалистами по переходу в лучший мир. Впрочем, глядя на пушкиногорское кладбище, я бы и этот мир плохим не назвала. Больше того, общаясь в последние дни с Ариной Родионовной, я, помню, ощущала, что канал к Богу открыт где-то у нее за спиной, и если протянуть туда руку, то почувствуешь ветер иных миров. И миры эти показались мне очень внятно связаны с нашим миром, и идея «как на земле, так и на небе» мне при виде моей Арины Родионовны была очевидна: как светло она тут прожила, так светло она и там обретется.

   Закрытая компаньонка моей старушки, оставшись одна, прошлым летом была несколько раз моей собеседницей, свела меня с тетками, торгующими творогом, и как-то повернулась новой, душевной стороной. Мы с ней обсуждали, как получше ей продать мурманскую квартиру, чтобы уже не ездить туда раз в году, как она это делала раньше зимой, на пару месяцев, присмотреть за жильем. Сошлись на том, что теперь-то надо уже спокойно и вольготно жить в двухкомнатной пушкиногорской квартирке, теперь полностью принадлежащей ей. И много еще умных планов понастроили.
   Зимой толстуха уехала в Мурманск продавать тамошнюю квартиру, отключила телефон и в Пушкинские горы не вернулась. Соседи мне сказали, что она сильно болеет и, видимо, не вернется сюда уже, не сможет. И вышло, что крепкая пенсионерка-командирша с суровой северной закваской, на поколение моложе моей еле ходившей старушки-болтушки Арины Родионовны, именно ею к этой жизни и крепилась. И когда крепление это ушло в небеса, компаньонка решила последовать за ней.
   Авось там тоже надо ухаживать, ругать за забывчивость и следить, чтобы все было как надо. И если есть там у них какое-то хозяйство, я уверена, крепкая пенсионерка с рюкзаком и ЖЭКовским опытом справно за ним приглядит.

   А тут, на Земле, нужно найти какой-то существенный смысл, чтобы удерживать дух в хрупком теле. Для Арины Родионовны этим смыслом была любовь к людям, которой она меня потрясла при встрече, когда ей было за восемьдесят. Такого потока энергии я не видала никогда – ни у именитых психологов или врачей, ни у мастеров восточных практик или священников, ни у кого. Это божий дар у нее был, как у Моцарта – музыка. Поэтому я не пыжилась, а просто подставляла себя всю под эти лучи и радовалась, что есть на Руси святые, не перевелись. Вон, за стенкой живут и ничем особенным себя не считают.
   Ей и не надо было ничего про себя считать, а мне про нее – надо, потому как Моцартов в этой жизни мало. И если уж свезло, надо радоваться и стараться любить их в ответ по мере своих слабых сил. Вот зимой мне на замену умершей Арины Родионовны Бог привел еще одного Моцарта, совсем другого и о другом живущего. Но чувство радости он во мне вызвал, которое ни с чем не перепутаешь – то самое, которое возникает, когда ты чувствуешь, как через человека с тобой весело и прямо говорит Бог.
   Посему, дописав серию стихов Арине Родионовне, я все следующие свои сочинения писала ему, и эту книжку – тоже. И теперь, когда я вижу что плохое, волнуюсь – как он там, не задело ль его такое – и молюсь, как меня научила моя старушка. А как вижу что хорошее, так посылаю ему это по ветрам иных миров, и тоже благодаря ей знаю – все дойдет по назначению, потому что те миры с этими очень правильно связаны.

   Вот и сейчас, дописывая эту новеллу на придорожном, нагретом солнцем камушке в черничнике напротив малинника, я весело гляжу на пятилитровую пустую бутыль, которую кто-то уверенный в Божьей щедрости приволок в черничник, да и бросил. Потому что царство Божие усилием берется, а усилия на пятилитровую бутыль у обжоры, видать, не хватило. Я тоже взяла баночку, хотя и литровую, но всю малину собрала в рот, а на чернику уже сил нету. Рассчитывать себя надо в Божьем малиннике-черничнике, думаю я и тихонько смеюсь, глядя на веселое солнечное пластмассовое разноцветье.
   И мысленно шлю веселое свое настроение вместе с этой новеллой, чтобы развлечь моего Моцарта на другом конце Земли. По тонким мирам дойдет, я знаю. Меня Арина Родионовна научила: когда она сказала, что молится за меня каждый вечер, я, помню, чуть не подпрыгнула. Если за тебя молится святой, надо как-то соответствовать. Я, слава Богу, не святая, поэтому просто посвящаю найденному Моцарту все свои сочинения, чтобы ему было хорошо играть свою волшебную музыку в тонких мирах, где я ее слышу и радуюсь.

   Вечером становится еще более солнечно, и я еду купаться в Петровском пруду. Народу никого, и я купаюсь нагишом, как большая лягушка. Мой вид привлекает утку, и она пикирует с неба поперек моей спины, садясь на воду в полуметре. Я ошарашено кручу головой, утка внимательно дрейфует ко мне, разглядывая потенциальную добычу круглым черным глазом, через который идет черная полоса от носа до затылка. Красиво. Нефертити бы обзавидовалась такому макияжу, отмечаю я про себя.
   Разобравшись, что лягушка из меня несъедобная, утка клювом беззвучно показывает мне, как она голодна. Да понимаю, говорю я, только сделать ничего не могу – ничего у меня с собой для тебя нету, не твой я Божий малинник. Ох, вздыхает утка, беда с вами, приезжими поэтами. Всплескивает крыльями, резко стартует из воды и отбывает в сторону озера Кучане за нормальными лягушками. А я плыву к берегу, где на мое счастье всех комаров ветром сдуло. Погода меняется на солнечную, и ветер сегодня знатный.

Тур де Пуш


   Пашку мне посоветовали в магазине, где продают велосипеды, когда я туда в начале лета заехала с жалобой на сбоящую «звездочку». Нам, говорят, некогда с вами возиться, вот он поможет «за недорого». Пашка тогда приехал за пять минут, но начал говорить, что все это чинить можно только у него в гараже, и я уже с тоскою представила, как тащу свой велик на другой конец поселка. Но Бог есть, и Пашка оказался жителем соседнего подъезда в моем собственном доме.
   Велик он тогда починил долго, но дешево. А когда через неделю у меня сломалась задняя ось, Пашка вынул из гаража новую и поставил. На ней и катаюсь до сих пор.

   У Пашки слегка придушенный низковатый голос, уж не знаю, почему, – и этим голосом Пашка любит долго и напористо объяснять, как устроены велосипеды, а также окружающая жизнь. Я его болтовню минимизирую, но рукастость уважаю.
   Его матушка, старушка с простым русским личиком в платочке, через неделю после починки велика заглянула ко мне в окно из сада. Я тогда не знала, кто она, и удивилась. Но старушка мне разъяснила, что заглядывает с важным намерением: у нее солнце «жжет пионы», она их поэтому сорвала и ей их надо кому-то подарить. Вот мне, например, потому что ее сын Паша мне тут велик чинил и музыка у меня из окна несется красивая.
   Я спросила, почем, она сказала – да зачем деньги? Но я все-таки вынесла ей сотку, которая ее ничуть не потрясла, но и не обидела. По дороге мы выяснили, что она бывшая учительница, что меня с ней слегка сроднило, хотя с учителями всякое бывает – учат одному, а мучат по-другому. Однако пионы старушкины тогда отлично простояли у меня несколько дней, орошая всю квартиру сумасшедшим запахом, а потом я их сменила на полевые цветы. Я здесь все время собираю разные букеты, и в квартире штуки три стоят: на тумбочке у телевизора, на стойке в прихожей и у окна. С цветами тут внутри дома полное лето.

   Вчера, после малинника, я поняла, что надо добраться и до земляники, а то совсем сойдет. И по случаю встретив Пашку у подъезда, спросила его наугад, не подскажет ли места. Да я сам ягодник, загудел Пашка, и начал перечислять мне незнакомые названия, где должна быть земляника, где она была в том году, была три года назад, была да может быть, уже и сошла, а то и не начиналась вовсе. И все эти поселки были в семнадцати, двадцати пяти и тридцати двух километрах езды, а многие надо было досягать по непроходимым болотам, «куда тебе, конечно, даже не стоит пробовать с твоим велосипедом».
   Через десять минут его словесной чехарды с перечислениями селений и неизменного «ну, не знаю, может, там сейчас и нет, но когда-то была» Пашка утомил меня донельзя. После чего заявил, что мы толчем воду в ступе, но у него с завтрашнего дня отпуск и куда-то он таки поедет. Тогда давай поедем в самое ближнее место, раз везде может быть неудача, сказала я. И мы сошлись на велопробеге в семнадцать километров в сторону Велья.
   Пашка прогудел еще что-то про утренние дела, но я решительно выяснила время, когда он освободится, и велела ему к этому моменту подрулить к своему гаражу. Да, кстати, спросила я без особой надежды, а чтобы я тебя со своим великом на маленьких колесах не раздражала по дороге, нет ли у тебя большого велика для меня на такой случай?
   И велик у Пашки для меня оказался. Наутро он привел его в порядок и пришел ко мне объяснить, что надо надевать кепку на голову, сапоги на ноги и толстые штаны от комаров, а еще брать с собой репелленты и воду. О, подумала я, узнаю сына учительницы. Самого всю жизнь учили, так и он всех учит. Кепку взяла, штаны переодевать не стала – жарко, а квас и репелленты захватила – пригодится. И бидон Пашка мне дал, желтый.
   А уж когда я увидела выделенный мне от щедрот велик, то поняла, что решилась на вояж не зря: транспорт был знатный, с огромными колесами, «рогами» на горизонтальном руле, чтоб и так, и так держаться, сотней скоростей и двумя двойными переключателями – это когда на каждой вертушке по два рычажка, я таких раньше не видала. В глубине сарая я разглядела еще один такой велик, а на улице стоял Пашкин, и того круче.
   «У тебя их сколько всего?» – спросила я. «Девять! – гордо сообщил Пашка: – Три тут, два у приятеля в гараже, два я сдал в аренду приезжим друзьям, и еще два уже идут на запчасти, старые. И еще я хочу один купить, только ты матери не говори, а то она с ума сойдет от идеи увеличивать мой велопарк».
   Я клятвенно пообещала матери «ни-ни», примерившись, что Пашке-то, наверное, за пятьдесят, и подивившись еще раз силе учительского пожизненного влияния. Потом влезла на велик и забыла про все – он катил споро, крутился по буеракам как по маслу, и педали вертелись нежно и легко. «Ах, какой будет день!» – счастливо подумала я и порулила за Пашкой на выезд к деревне Велье, где он собрался брать землянику, потому что днями туда ездил с кузеном (Пашка щегольнул иностранным словом пушкинских времен и скосил на меня глаза), и вроде немало ягоды нашел.

   На первых пятистах метрах шоссе я разбиралась с рычажками, что куда, а когда разобралась – ах, мама моя родная, это ж «Формула-1», а не катание после моего Stels’а получается! Велик ехал в любую горку на низких оборотах, а с горки на высоких аж летел! Пашка удивленно обнаружил, что еле поспевает за моей прытью, и порадовался, что городская поэтесса для покатушек сгодилась. А то он все-таки боялся, что я буду тормозить. Куда там – какой же русский не любит быстрой езды, я летела как стрела над окрестными полями!
   Повернув с шоссе к табличке с мрачным названием «Подкрестье» и каким-то жутким развалинам из цементных плит, Пашка сообщил, что это бывший кирпичный завод, на коем работал его отец, но не в цехах, а бухгалтером – потому что на Второй мировой у отца оторвало полноги. Он, как и Пашкина мать, жил вон в той деревне (Пашка показывает рукой налево, за леса), но был культурный. Колхозная интеллигенция. А Пашка работает техником. Чего ж, говорю, ты в интеллигенцию не пошел? А я вообще никуда не пошел, отвечает Пашка, я велики люблю. И я его в этот момент одобряю, легко крутя педали по рябой дороге с выемками.

   Через некоторое время мы выезжаем к мосту через речку среднего достоинства. Табличка гласит, что река – Великая. «И в ней много народу утонуло, – продолжает экскурсию Пашка: – Тут глубина метра два-три, но течение турбулентное – знаешь такое слово? Поэтому народ легко идет на дно… впрочем, есть такие, что и в канаве тонут. И тут таких много». Пашка горд собой – и слово иностранное ввернул, и от «таких» отстроился в моих глазах.
   Глаза мои, впрочем, заняты красотой полей и придорожным голубоглазым цикорием, улыбающимся нам на ветру. Пашка замечает мой восторг и говорит неодобрительно: «Цикорий я не люблю. Мне один тут заказал ему набрать, так корни такие оказались крючковатые, кривые – я провозился день, всю округу перерыл, сам перемазался, а потом отмывай еще грязь с корней. В общем, лучше его сразу в банке купить в магазине, если надо».
   А я цикорий в банке не люблю, но люблю на дороге за нежный голубой взгляд. Но мы уже съезжаем вдоль поля – Пашка не уверен, что это то место, но вроде то. Поныряв вперед-назад по проселочной дороге, Пашка встает у поперечного следа шин, ведущего в поле по высокой траве, и велит мне пощелкать левым переключателем, потому что иначе по полю не проехать. Я, привычная к своему Stels’у, который тут точно не проедет никуда, покладисто щелкаю, сажусь – и, о чудо, волшебный велик едет. Точнее сказать – плывет, как корабль по мелким волнам, ныряя носом вниз-вверх по неровной дороге.

   Пашка велит ехать за ним, чтоб змеи не куснули и вообще не навернуться, и объезжать поваленные деревья – боится, чтоб ветки в спицы не попали, а то беда, все переломается в любимом велике. Я про змей не думаю, кручусь по дороге вокруг веток и за Пашкой, и постепенно вхожу во вкус этой качки, когда мы выезжаем к «тому месту, откуда я пару лет назад по три литра в день вывозил».
   Это место – брусничник. Ягода в нем белая, незрелая, потому что начало июля. Неужели деревенский Пашка путает бруснику с земляникой, вяло после тряски думаю я. Но нет – Пашка пилит вглубь березняка, где как раз должна быть наша вожделенная делянка, к которой мы проехали семнадцать километров, по его оценкам. Интуиция говорит мне, что в березняке ягоды не будет, и не подводит – Пашка возвращается с разведки разочарованный. А я спокойна, потому что еду и за покатушками, и за ягодой, и за очередной новеллой, и мне любой поворот сюжета на благо. Нет ягоды – я вынимаю квас, и мы его дружески дудим из одного горла.
   Тут есть еще место, говорит Пашка, там, где мы как раз с кузеном были давеча. А это что же? – говорю я про брусничник, где мы стоим. Это тайное место, мое, но сейчас тут – ничего, видать именно потому, что раньше было – завались. А до кузенового места сколько? Еще шесть километров по лесу. Но я отсюда без полного бидона не уеду, ерепенится Пашка. Бидон у него трехлитровый, и предполагает промышленный сбор, в который я не верю, но – ладно, говорю, едем еще шесть километров, мне для фигуры это очень даже полезно.

   Мы возвращается, ныряя в поле на великах, обратно, и через пару поворотов по знакомому уже шоссе сворачиваем на альтернативную лесную дорогу. Там может быть грязно после дождей, но Пашка говорит, что байки грязи не боятся, и мы рулим вниз, неожиданно быстро досягая места назначения. Там снова березняк, но по дороге действительно мелькают редкие ягодки, и земляничника, то есть самой листвы, – много. Дорога непроезжая, но Пашка уводит наши велики в лес и там их привязывает к осине на случай, если придут враги забрать его любимцев.
   Комары в лесу взлетают тучами, я мажусь кремом и пшикаю репеллентом поверх, потому что иначе беда. А потом иду за Пашкой на просеку, где должна быть ягода «еще с того раза, что с кузеном мы тут». Ягоды мало, Пашка велит становиться на колени, иначе не видать, но мне уже все ясно – мать в детстве меня водила по землянику в Эстонии, и что такое поля для промышленного сбора, я знаю отлично.

   Я решаю для себя, что здесь мы – для небольшого перекуса «с куста» и отдыха перед дорогой обратно. Поэтому я отделяюсь от Пашки, нахожу пару спелых малинников, обираю их и, разомлев на солнце, думаю о своем. Когда малина на кусте кончается, я брожу по вырубке, склевывая редкие, но сладкие земляничины, и вспоминаю сказку про дудочку и кувшинчик, когда нахожу ягоды там, где уже, казалось бы, прошла. И еще я думаю, что нигде сегодня в другом месте не хотела бы находиться, так мне славно под этим солнцем в этих перелесках.
   Пашка вылезает из-за куста и говорит, что пойдет искать ягоду в лес, глубже, а если что – он будет мне свистеть. Вынимает из кармана спортивный свисток и верещит в него. Я хихикаю – он начинает напоминать мне тренера Боба из фильма «Сбежавшая невеста» с Джулией Робертс, где она сбегает от Боба к роскошному Ричарду Гиру, а потом и от Гира, но, правда, ненадолго и с возвратом.
   Мой Гир далеко, но думая именно о нем в земляничнике, я как раз и поняла, что нахожусь ровно там и так, где и как хочу. В чудесной природе с приятными мыслями и назревающей новеллой. Поэтому я киваю на Пашкины планы, и он удаляется в лес со своей дудочкой-свистком. А я делаю рейд дальше по дороге, что привела нас сюда – там тоже мало ягод, но зато над своей головой я наконец замечаю облако насекомых, которые активно делятся планами по поеданию меня, как только кончится действие репеллентов.
   «Намазззаласссь, ззззарразззза», – злобно жужжит над моей головой толстый слепень. «Жжжадина, жжжуть!» – вторит ему суетливая мелкота. И все они кружат, жужжат, но не садятся: репелленты работают три часа, и мы все это знаем, поэтому я доедаю редкие ягоды по дороге и возвращаюсь ближе к великам, понимая, что скоро надо ехать назад. Пашка углубился в чащу, и на мои крики уже даже не свистит. А я устала сидеть в лесу и хочу снова пережить «Формулу-1» на шоссе. Хотя вернее было бы называть мой вояж «Тур де Франс», это ж там, как мы все знаем из фильма «Амели», люди на великах шпарят среди Елисейских полей, привет Ире-фее из славного города Парижа.

   Меж тем наши с Пашкой велики связаны с деревом. Но, ура сотовой связи – я звоню свистуну на мобильник и получаю код. Отвязав своего коня и оставив Пашке пустой желтый бидон, я выкатываю на проселочную дорогу, собирая там дивные мелкие кустовые ромашки – авось, доедут. Обратная дорога дается мне на удивление легко, только машины уже разъездились – они пылят по дороге, и я вся в песке с ног до головы. Но Пушкиногорские поля лучше Елисейских, и у меня выходит дивный «Тур де Пуш»!

   По дороге от Подкрестья мы проезжали пруд, про который Пашка сказал, что на самом деле это карьер, вырытый кирпичным заводом отца. Но когда я туда подъезжаю, то от идеи искупаться отказываюсь – с этой стороны карьер стал болотом, а с той с матом и кряканьем купается местная молодежь. У меня купальника нету, и это тебе не интеллигентное Петровское – идею плавать голяком поймут неправильно и с тем же матом, и разбирайся потом. Я в своей стране народа не боюсь, но и провоцировать тоже не хочу – глупо.
   И я прокатываю свой «Тур де Франс» дальше, познавательно отмечая, что вдоль поселковой дороги в самых неудачных местах натыканы палки с рыжими телефонами под синими козырьками. Стоят они, новенькие и блестящие, с надписью типа «Евросвязь» на повороте с дороги в поле возле реки Великой, у заброшенных заводов или покинутых школ, и черт еще знает где, народ там точно не ходит лет пятьдесят. Видимо, эта контора застряла в прошлом веке и не знает ни о существовании сотовых телефонов, ни о том, чем вообще люди живут, мельком замечаю я, выворачивая мимо очередного неуместного сине-рыжего устройства на финишную прямую к Пушкинским горам.
   Ставлю велик на большую скорость, и мимо указателя «Барабаны – 34 км» (надо будет съездить, хорошее название!) влетаю птицей в знакомый перегон к Мавзолею – так зовут здесь здание культурного центра, которое, действительно, мраморным дизайном с колоннами и неуместной величественностью выглядит среди деревенского ландшафта как захоронение советской власти.

   Ну да у нас тут своя жизнь, и я, переключив передачи, легко взлетаю на горку к Святогорскому монастырю, а затем ныряю с этой горки вниз, в сторону дома. Пашка-велосипедчик, конечно, «свисток», и всю землянику просвистел, как тренер Боб – Джулию Робертс, но зато я сегодня сделала (17+6)*2 километров, то есть 43 всего. И чувствую себя спортсменом почти республиканского значения. Так что путешествие сегодня вышло дивное, и новелла – тоже.

   А теперь – в душ!

Планета Саймона Анхольта


   Солнечный велосипедно-земляничный день без единой мысли о смерти (утопленники реки Великой не в счет) почему-то к вечеру привел меня в состояние печали. Такое впечатление, что без контекста смерти жить мне скучновато, подумала я и под душем обнаружила, что подмышкой у меня нарыв. Вчера я накупалась с утками после дождя, и к ночи уже ощущала озноб, но быстро отключилась. А сегодня гнала 43 км – вот организм с непривычки и засбоил.

   Подмышечных бед у меня не было сто лет, и я уж не помню, как это лечат, посему на ночь обошлась народными средствами – и мейлом матери с вопросом: помнишь ли, старушка, чем мазать такую болячку? Мать моя, которой в следующем году будет семьдесят лет и которую я до сих пор воспринимаю бодрой активисткой средних лет, ибо эмоционально она такая и есть, говорит в таких случаях «мы, московские старухи, знаем». И действительно – знает все важное для жизни. Посему ее совета я в таких случаях спрашиваю всегда.
   К утру подмышка все еще поднывает, но не больше вчерашнего, а настроение так себе, значит, я болею, но народные средства меня держат на плаву. В почте письмо от матери с указанием подставиться под солнце и десятком аптечных средств на выбор. Здесь в ларьке из всего материнского разнообразия средств – только шалфей в пакетиках и спиртовая настойка календулы. Ну, уже дело.
   Солнце светит, погода дивная, поэтому я решаю, что народные средства всегда при мне, а «сушить» подмышки на солнце лучше всего на берегу озера Кучане. Там маленький пляжик: в основном трава, но есть и пара залысин песка, где отлично можно поваляться в будний день, когда народу может и вовсе не быть. Так что я пакую в рюкзак бананы для утешения, а еще книжку для развития – и блокнот с ручкой, чтоб писать сегодняшнюю новеллу. Пашка уже забрал вчерашний мега-велик, приваленный на ночь к моему, поэтому я свободно вывожу свой Stels и рулю в сторону Михайловского.

   На подъезде к знаменитому поместью трава на лугах не только скошена, но и скатана в аккуратные цилиндрики. Между ними гуляет вдумчивый аист, ищет в короткой стерне лягушек и всякой другой поживы. Аистов в Пушгорах много, они храбрые и гуляют по полям в одиночку и гурьбой, а иногда бродят прямо вдоль дорог и ни великов, ни машин не шугаются. Правда, и люди их не обижают – я ни разу не видела тут пораненных или тем более погибших аистов.
   После Михайловского взгорка я еду вниз и с приятностью обнаруживаю, что настроение у меня на солнце действительно улучшилось, и мысли веселые витают вокруг «Моцарта» Саймона Анхольта, которому и посвящена эта книга. Он велик и прекрасен тем, что печется о всей Земле, помогая президентам разных стран делать их территории симпатичными для всех жителей планеты. Называется это занятие «национальный бренд», и с тех пор как гений Саймон его придумал лет двадцать назад, уже пятьдесят четыре президента его послушались – и их странам стало намного лучше жить.
   Сейчас Саймон, как и положено Моцарту, живет в Вене при дворе, консультируя тамошнего президента, а от Моцарта из фильма «Амадеус» отличается тем, что у него хватает не только гения, но еще любви и понимания на всех, с кем он имеет дело. Как – это надо у него спросить, но я точно знаю, что хватает, потому что я Саймона интервьюировала на Московском Урбанистическом Форуме в декабре 2012 года и говорила с ним безо всякого чинопочитания и почти не понимая, кто он. А Саймон в ответ меня очаровал и осчастливил дивными историями, да еще и сам развеселился.
   А нашла я его так. Мне нужен был финал для книжки про инвестиции в Россию, которую я тогда дописывала, оттолкнувшись от колонки, которую ваяла для одного журнала. А PRщикам Форума надо было отрабатывать свой бюджет, и они разослали журналюгам списки спикеров со словами – дайте вопросы, организуем интервью. И я в тоске читала описания чиновников и каких-то непонятных мне иностранцев, когда наткнулась на строку «Саймон Анхольт, независимый политический консультант, работал более чем с 50 президентами и правительствами…» Дальше шел еще абзац текста, где мелькал полученный гением Nobel Colloquium Prize 2009, но со мной уже случился достаточный «абзац», потому что я знаю, что с крупным бизнесом работает «большая четверка» консалтинговых компаний, и никаких независимых туда не пускают.
   И могу себе представить, какая давка идет среди соответствующих контор, консультирующих президентов. А тут – независимый. И фотка – лет тридцать ему там, ежик на голове мысиком выстрижен, сам большой, забился в угол маленького белого дивана и – судя по позе и лицу – страшно напряжен. Ну, думаю, либо президенты совершенно с ума посходили, либо он шпион, что вероятней. Но раз иностранец, и про бренды стран, и больше 50 президентов – пусть что-нибудь скажет мне в книжку полезное, и айда. И я отослала список вопросов.

   Мне разрешили полчаса аудиенции, я пришла, а там шпиона моего нету, но есть классный молодой негр, специалист по молодежному предпринимательству при мэре Лондона, и он того гляди начнет выступать. Я девочкам говорю: я к негру на джем-сейшен, вот мой мобил – звоните, как придет ваш нобелевский гуру, я выйду. И только пластичный черный негр с белой улыбкой начал на сцене плясать про своих юных предпринимателей, а я развеселилась, как звонок – идите сюда, пришел ваш спикер. О, черт, думаю я, вечно шпионы придут некстати – и неохотно выруливаю из зала, где дым коромыслом, но я ж обещала девочкам. Ладно, так и быть, подставлю гуру диктофон.
   Иду в толпу, выглядываю своих девочек и гуру тридцати лет со стрижкой мысиком. Девочек вижу, гуру нет. Еще раз вглядываюсь в толпу – батюшки, да нашему гуру лет пятьдесят, он нормальных размеров мужик с обычной стрижкой и в костюме. Подхожу я, разгоряченная негром, хлопаю гуру по плечу и говорю первое, что в голову пришло: «Привет, а на фотке ты был такой серьезный!» И он мне в ответ, без задержки, со смехом: «О, да, я ооочень серьезный мужчина!» Так, думаю, тут мы дело сладим, юмор у шпиона на месте и реакция отменная.
   Идем на белые диваны, в которые он вписывается совершенно уютно и легко. Я включаю диктофон и беру интервью, а точнее, дискуссию, споря с гуру почем зря. Книжка-то моя к финалу идет, у меня своих мыслей много и мне надо, чтоб он мне их «обмял», а не просто свои истории принес. И он терпеливо и бережно все это принимает, включая мою полную неосведомленность о его величии и критический взгляд на все его идеи. Он просто берет и дарит мне планету, во всей ее красоте и силе. И я вижу ее какими-то совершенно новыми глазами, и к концу получасового интервью я мысленно называю его «Король Земли», страшно завидую президентам, которые могут слушать его каждый день, – и выдыхаю трепетное вибрато о том, как я ему желаю удачи в его работе – во всем, всем, всем, что он делает. Апофеоз.
   Дальше я иду на его презентацию, и это тоже великолепно, но иначе, потому что общий джем-сейшен, хотя говорит он один. Но он работает с дыханием зала, и мы все уже вертимся в общем танце, и мне надо уходить, но я досиживаю до последнего, опаздывая уже всюду, хотя мне там опаздывать нельзя, но тут же Саймон… ах, черт, и я бегу, и прибегаю, и там смотрят на меня – и сходу говорят: «Кто он? Остынь, ты вся горишь!»
   Да, еще бы – мне сейчас подарили новую и прекрасную Землю, всю без остатка, и такое началось, я еще не понимаю что, но точно знаю – это Моцарт, Моцарт, Моцарт! До этого дня мы с вами, ребята, слышали звуки, а теперь у нас есть МУЗЫКА, потому что пришел Саймон Анхольт. «Кто это? – говорят они. – И о чем ты вообще?»
   Ах, да что вы вообще понимаете в этой жизни, вы же не знаете Саймона, думаю я и несусь домой слушать интервью. И не могу его расшифровать три недели, потому что там – Фауст и Гамлет, Космос и квант, Пушкин и Кант, там черт знает что, и я никак не могу вместить этого в свою расширяющуюся как Вселенная душу. И поэзия там не в словах, а между ними, как действие на театральной сцене: не в том дело, что актеры говорят и куда идут, а в том волшебстве, которое при этом происходит в пространстве.

   И я хожу с Саймоном в медиаплеере и стараюсь дослушать это волшебство, и все время выключаюсь – перегрузка. Тогда я лезу в Интернет и смотрю записи его выступлений в разных странах – какое счастье, что он говорит по-английски, и я все понимаю. На сцене он проще, чем в интервью – и страшно заразителен. Я хохочу на его шутки, и чувствую себя ребенком, впервые попавшим в цирк: боже мой, какое волшебство, и все медведи, львы и куропатки мира его слушаются и тоже смеются в зале!
   И я еду в метро, и вдруг сквозь голограммы дивного и веселого Саймонова мира вижу лица соотечественников. И начинаю рыдать от сострадания к ним, потому что они даже не представляют себе, как прекрасен мир, который построил Саймон. Надо как-то им это донести, скорее.
   Обычно я метеор, но тут я имею дело с гением, а это – голос Бога. Скорее не выходит, но к Новому году я наконец расшифровываю интервью, которое на бумаге отличается от показанного мне чуда, как текст пьесы – от ее блестящей и глубокой постановки. Сколько там информации идет помимо слов при общении: 60 % – или все 90 %? Не помню, но публикую тексты там и тут – и в качестве новогоднего подарка нахожу в Сети и скачиваю pdf-версии его книжек про национальные бренды – «Конкурентная идентичность» и «Места: идентичность, образ и репутация». Ах, какой у меня будет Новый год!
   Нет, это оказался подарок не на год, а на два месяца. На два месяца я выпала из московской жизни – и «впала» в планету Саймона Анхольта. Прочла, не отрываясь, как «Мастера и Маргариту», не понимая, как я без этого жила раньше и как же я этого раньше не знала. И когда закрыла последнюю страницу, поняла, что живу на планете Саймона Анхольта и наконец счастлива на ней. Совершенно счастлива, несмотря и вместе со всеми неполадками, что устраивают на ней люди разных наций и стран. Боже, какое счастье, что ты посылаешь нам гениев – и мы можем сердцем и душой услышать небесную музыку, все еще бренно живя на Земле!
   И что еще веселей – до Саймона не было понятия «национальный бренд», он сам его придумал и создал целую дисциплину, и пока профессора и прочие ученые защищали по ней диссертации, делал нам прекрасную, как Моцартовская симфония, Землю. Строил, шутил, вовлекал, – и все мы, земляне, обнаружив себя на планете Саймона Анхольта, становились гораздо счастливей. Я же вижу лица слушателей на этих видеозаписях, тут и психологических корочек не надо – они, смеясь, расстаются со своим печальным прошлым и прямо тут, на экране, обретают свое прекрасное будущее. Браво, Саймон!

   Всю свою книжку я тогда наполнила его цитатами и идеями, и устроила внутри нее сплошной и блаженный джем-сейшен с великим гением, который – знаю – мне этого никогда не запретит. Свой труд про инвестиционный бренд России я посвятила Саймону вкупе с автором обожаемой мною идеи биосферы Вернадским и великим инвестором Уорреном Баффетом, вызывающим у меня неуловимые и волшебные ассоциации со сказочным Емелей. Книжка писалась долго зимой, потом отлеживалась весной, и только летом я наконец поняла, как ее аннотировать. Издательства мне сказали так: никому книжка про национальный бренд не интересна, нет у нее целевой аудитории. А ведь первый тираж, которым мы рискуем, – 3000 экземпляров. Если даже в самой нашей стране нет трех тысяч людей, которым интересно прочесть, как прибыльно и ответственно вести здесь бизнес, опираясь на богоданный бренд территории, то какой бренд может быть у России внутри или вовне? Да никакого. Так и есть: по рейтингу Саймона Анхольта, которым он лет восемь уже меряет отношение людей всего мира к разным странам, мы болтаемся где-то в третьем десятке.
   Зато теперь, когда меня это или что другое сердит или расстраивает, я думаю – а что бы сделал Саймон? – и всегда становится легче, вот не вру, и решение находится какое-то… гениально прекрасное. Ибо когда обращаешься к Богу в компании гения, то и на тебя ложится его светлый отблеск. Мне это так нравится, что я ему теперь все книжки свои пишу – вроде как разговариваю (он любит слово «speaking»), заодно и не обременяя.

   В книжку «Как писать в XXI веке?», написанную в Пушкинских горах прошлым летом, его цитаты из интервью так славно встали, будто для них место было специально оставлено – и в начало экспертного списка, и на четвертую обложку. И посвящена она оказалась ему сама собой: когда я его книжки дочитала, это было ясно как день – что я просто хорошо сыграла свою мелодию на его планете, и поэтому мне его показали. Вот, смотри, это он тут все организует, в его мировом хоре ты поешь.
   Ах, как славно, сказала я и написала: «Саймону Анхольту, с благодарностью за неожиданную гармонию его и моей картины мира». Чтоб не примазываться: картина у него своя, гениальная, и в гениальности своей с моею она резонирует чудесно и обертоны дает такие, что над Пушкиногорскими озерами до сих пор плывут – заслушаешься. Может, и со всеми остальными она тоже чудесно резонирует, но я свой резонанс слышу и поэтому написала посвящение, и была страшно счастлива со своей маленькой флейтой в мировом Саймоновом хоре.

   Вот у меня, например, сложился сборник стихов: в этом году 30 лет, как я их пишу, посему я наконец собрала все в один комплект и решила издать маленьким тиражом, с картинками моей подруги Аллы, арт-директора российской ветки крутого международного рекламного агентства, и просто очень хорошего художника и прелестного человека. Картинки были сделаны несколько лет назад к двум частичным сборникам стихов, но встали как литые в полное собрание. Верстка книги ушла в печать позавчера, когда я плавала с уткой в пруду, а Алке я об этом написала сегодня. Она страшно обрадовалась, затребовала книжку и теперь сидит, читает, наверное. Поглядим, что скажет.
   Книжка, конечно, посвящена Саймону. Потому что теперь все у меня пишется Саймону, так мне оказалось лучше всего жить. Раньше пишешь и думаешь, когда перерыв, – и кому это все посвятить, с кем сыграть упоительный джем-сейшен, поделиться и воспарить? А теперь – джемуем с Саймоном Анхольтом и всеземным хором. Удобно, славно, легко и ежедневно – в Twitter’е. С эффектом бабочки.

   С этими приятными мыслями я ныряю на грунтовую дорогу, ведущую от Михайловского шоссе к озеру. Близко от колес шныряет вбок серый котяра. Обычно здесь коты не бродят, далеко от жилья – ну, видимо, это ученый кот, сорвавшийся с пушкинской цепи. Дальше на крутой виляющей дорожке я обнаруживаю еще один подарок – кто-то скосил крапиву, обычно она тут в рост вышиной. И – спасибо кому-то – без привычных бодрящих шлепков я вылетаю на озеро.
   Озеро Кучане сегодня ровное как стекло, кое-где из него изредка выпрыгивают бойкие пушкинские рыбки – и сразу назад. Слева серый контур знаменитой Михайловской мельницы вписался в дружный сосновый бор на горе, прямо – низкая полоска полей и перелесков перетекает в разросшийся парк имения Петровского, что справа от меня. До парка из-за деревьев взгляд цепляется за блестящую серебряную крышу старого домика и выныривающий из деревьев торец дачи нового русского, построенной несмотря на все запреты и прения по поводу права богатеев вписываться в великий пейзаж. Наверху все это обнимает голубое небо без единого облачка.
   Мне крыша с торцом ни погоды, ни пейзажа не портят, и я валюсь на песок греться.
   Подмышка моя вроде уже не болит, утихомиренная солнечными мыслями о Моцарте национальных брендов. Крупный слепень вопреки званию кровососа тихо садится на мой черный нагретый солнцем велосипедный тапок – и медитирует, надолго застыв там. Большая коричневая бабочка с акварельными разводами и «глазами» на крыльях заинтересованно изучает внутренности моего рюкзака, откуда сладко пахнет привлекательным для нее бананом. Чайка летит в небе, думая о своем, чаячьем.
   День на озере в Пушкинских горах обещает быть дивным.

   Как, впрочем, и всякий день на планете Саймона Анхольта.

Поток возможностей Вселенной


   Поток возможностей Вселенной постоянен и ничем не ограничен, и все происходящие события являются упражнением для роста души, даже если кажутся случайными, пишет ченнелер Соня Чокет в книжке «Душа, ее уроки и цель», с которой я второй день валяюсь на пляже у озера. Я верю, что Соня права, а еще вспоминаю, как Де Ниро в одном из боевиков, что я смотрела днями, говорил напарнику-киллеру, когда «цель» все не шла и тот ныл, что скучает от безделья: «Мы не бездельничаем, мы ждем».
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →