Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Восемь из 88 находимых в природе химических элементов были обнаружены в породах одной и той же шахты в Швеции.

Еще   [X]

 0 

Глаза Клеопатры (Миронова Наталья)

С первых минут случайного знакомства она поразила его отстраненностью. Не женщина, а сфинкс. И чем больше она пыталась от него отдалиться, тем больше привязывала к себе. А он ловил следы и знаки окружающей ее жизнь тайны. «Разгадать загадку этой женщины с глазами Клеопатры во что бы то ни стало, чего бы то ни стоило!» – решил он. И пришлось пуститься в погоню за любимой, погрузиться в глубины преступного мира, приоткрыть завесу над прошлой трагедией. Но сфинкс молчит. Как заставить его заговорить?



Год издания: 2015

Цена: 79.99 руб.



С книгой «Глаза Клеопатры» также читают:

Предпросмотр книги «Глаза Клеопатры»

Глаза Клеопатры

   С первых минут случайного знакомства она поразила его отстраненностью. Не женщина, а сфинкс. И чем больше она пыталась от него отдалиться, тем больше привязывала к себе. А он ловил следы и знаки окружающей ее жизнь тайны. «Разгадать загадку этой женщины с глазами Клеопатры во что бы то ни стало, чего бы то ни стоило!» – решил он. И пришлось пуститься в погоню за любимой, погрузиться в глубины преступного мира, приоткрыть завесу над прошлой трагедией. Но сфинкс молчит. Как заставить его заговорить?
   Ранее роман издавался под названием «Леди-сфинкс».


Наталья Миронова Глаза Клеопатры

   © Миронова Н., 2015
   © Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Глава 1

   Звонкий женский голос нарушил тишину летнего утра в дачном поселке «новых русских», купивших себе недвижимость в Литве, – совсем маленьком, в дюжину домов. Сюда приезжали отдохнуть люди с тонким вкусом, любители спортивных яхт и легкого «янтарного» загара, ценящегося у знатоков куда выше, чем тот вульгарный, грубый до черноты, за которым едут в южные широты.
   – Кузя! Кузя! – снова раздалось в напоенном запахом хвои и моря балтийском воздухе.
   Молодая женщина бросилась через газон, но нарушитель спокойствия, померанский шпиц, уже перемахнул невысокую живую изгородь и оказался на соседнем участке.
   В отличие от российских поселков такого типа здесь не было высоких заборов. Литовцы их не ставили, и русские, придя сюда, тоже не стали нарушать традицию. Однако живая изгородь темного тиса, так легко взятая шпицем Кузей, оказалась неодолимой для его хозяйки. Ей пришлось обогнуть препятствие и войти в калитку.
   – Кузя! Кузя!
   На шум вышел хозяин дома, мужчина лет сорока. С первого взгляда его можно было принять за литовца: высокий, худощавый, спортивный и светловолосый. Вид у него был недовольный.
   – Вы что, не знаете, что это частное владение? – спросил он.
   Женщина запрокинула голову. Со своей террасы хозяин «владения» высился над ней, как башня.
   – Извините, моя собака не умеет читать. Кузя!
   Мужчина взглянул на нее с интересом. Тоненькая, грациозная, среднего роста… Впрочем, стройная и складная фигурка делала ее выше. Глаза необычные: удлиненные, будто оттянутые к вискам, но не раскосые. Да, эта женщина заслуживала внимания. Наряд стильный: белые полотняные брючки и короткая льняная блузка, открывающая по новой моде полоску голой кожи на животе. Причем зазор заполнял не жировой валик, а именно кожа, правда, совсем белая, без намека на загар. И на лице незнакомки лежала нездоровая мучнистая бледность, особенно заметная по контрасту с прямыми, черными, до плеч волосами.
   – А вы, собственно, откуда? – осведомился дачевладелец.
   – А я, собственно, тут живу. Вон там, – кивнула женщина на соседний коттедж.
   – Я знаю, кто там живет, – возразил мужчина. – Это дом Понизовского.
   – Верно. А вы местный участковый?
   – Это Литва. Здесь нет участковых.
   Разговор зашел в тупик.
   Тут на помощь хозяйке пришел Кузя – золотистым комочком выскочил откуда-то из-за дома и кинулся прямо ей под ноги. Она наклонилась, гибким движением подхватила его на руки и повернулась, намереваясь уйти.
   – Минуточку, – окликнул ее потревоженный сосед. – Павел Понизовский – мой друг. Я хотел бы знать, что вы делаете в его доме.
   – Я гостья.
   – Странно. Его же нет, он уехал!
   – Вот именно. А меня пригласил пожить в свое отсутствие.
   – Я знаю всех его друзей. Что-то я вас раньше не видел.
   – Я подруга его жены.
   – Ах да! – насмешливо протянул сосед. – Как же я сразу-то не догадался! А что ж вас тогда на свадьбе не было?
   Что-то дрогнуло в ее тонком, выразительном лице.
   – Я… не смогла прийти. Еще вопросы есть, господин прокурор?
   – Ну вот: то участковый, то прокурор… Я обычный бизнесмен.
   – Экспорт-импорт? – недобро прищурилась она.
   Занятная дамочка! За кого она его принимает? За наркодельца? Торговца оружием? Такая же стерва, как эта Тамара, новоиспеченная жена Понизовского!
   – Всего помаленьку, – сухо ответил мужчина. – Мой вам совет: выгуливайте собаку на поводке. Здесь такой закон.
   При упоминании о законе женщину словно ударило током.
   – Учту, – бросила она и выскользнула в калитку.

   Никита Скалон вернулся в дом, злясь уже не на нее, а на себя. Что он на нее взъелся? Ну не любит он собак, но это же не повод, чтобы кидаться и на хозяйку! Красивая женщина. Нет, не красивая, скорее интересная. Глаза удивительные. Цвета он не разобрал, все-таки было далековато, но разрез его поразил. Клеопатра. Черты лица резкие, неправильные, щеки впалые, скулы острые, рот широкий и подвижный. Кто-то, возможно, назвал бы ее страхолюдиной, но только не он. Никите показалось, что все это ее не портит, скорее наоборот. Где-то он читал про голодную впадинку под скулой… Ладно, неважно. Фигурка симпатичная. Надо надеяться, ноги у нее не кривые, как у ее подруги Тамары. И в каждом движении – нестандартизованная, незаемная грация. А язычок остер. Бритва! Он усмехнулся, перебирая в уме их словесную пикировку. Пройдя в заднюю часть дома, он взглянул на соседний коттедж. Вдруг она выйдет на веранду?
   Она не вышла на веранду, а сквозь окна, открытые, но затянутые занавесками, похожими на рыболовные сети, ничего не было видно. Он напомнил себе, что собирался с утра поработать, однако его деловой настрой почему-то пропал. «Вся королевская рать» – вот где он читал про впалые щеки, вспомнил Никита. Только женщина там была совсем другая. А может, и эта такая же, откуда ему знать? Может, она тоже меняет мужей по мере надобности. Но отчего-то он был уверен: нет у нее никого.
   Sophisticated lady… Привыкнув не только говорить, но и думать по-английски, он часто ловил себя на том, что не может подобрать русский эквивалент какому-нибудь английскому выражению. Вот и сейчас ему в голову отчего-то пришло название песни Эллы Фицджералд. Но как перевести на русский «sophisticated» применительно к леди? «Утонченная»? «Изысканная»? «Светская»? В песне Фицджералд леди была, пожалуй, «искушенная». «Бывалая». «Многоопытная». Можно даже сказать, «много чего повидавшая». И все это «sophisticated». Интересно, какая она на самом деле, эта дама с собачкой? Насвистывая песенку, Никита вдруг увидел, что незнакомка выходит из парадных дверей коттеджа.
   Она вняла его совету: собачку вела на поводке. А на плече несла большую пляжную сумку. До моря ходу добрых сорок пять минут, а машины у нее явно нет. Он мог бы ее подвезти, но эта их утренняя перепалка… Никита перебежал к другому окну и провожал женщину взглядом, пока та не скрылась из виду.
   День не задался. Не работалось, Никита поминутно отвлекался от компьютера и внезапно обнаружил, что караулит возвращение загадочной гостьи. Как всегда бывает в таких случаях, сам момент возвращения он пропустил и лишь вечером увидел в окнах свет. Может, позвонить ей? Он набрал номер Павла.
   Ему никто не ответил. Звонков она не ждала, а номер на определителе ничего ей не говорил. После четвертого звонка включился автоответчик.
   – Снимите, пожалуйста, трубку, – проговорил Никита, выслушав стандартное приглашение оставить сообщение после длинного сигнала. – Я знаю, что вы дома.
   – Алло? – послышался в трубке удивленный женский голос.
   – Добрый вечер. Это тот грубиян, который сегодня утром облаял вашего пса. Я хочу извиниться.
   – Минуточку, я позову его к телефону.
   Никита засмеялся:
   – Меня вполне устроит разговор с его хозяйкой. Хочу загладить свою вину и в знак примирения пригласить вас в ресторан.
   – Спасибо, не стоит. Мы и без ресторана можем считать, что инцидент, как говорится, «исперчен». Я вам тоже много чего наговорила, так что мы квиты.
   Никита опешил. Это было совсем не по правилам! Не по древним, как род человеческий, правилам флирта. Она не должна была вот так, с порога, его отшивать.
   – Погодите! – воскликнул он. – Почему вы так сразу отказываетесь?
   – Ну, во-первых, я вас не знаю…
   – Это беда поправимая. Меня зовут Никита Скалон, я занимаюсь честным бизнесом, я друг Павла Понизовского, а он только что женился на вашей подруге. Уверяю вас, я не насильник и не расчленитель.
   – Спасибо вам от имени всех женщин, которых вы не изнасиловали и не расчленили.
   У него опять вырвался смешок.
   – Постойте. Вы сказали «во-первых». Значит, есть еще и «во-вторых»?
   – Есть. Во-вторых, я устала. И я не люблю ресторанов. Предпочитаю приготовить что-нибудь сама.
   – Но если вы устали, зачем же готовить самой? В ресторане все подадут, уберут и посуду вымоют.
   – В ресторане нужно держать спину, следить за локтями. Надо переодеваться, краситься, причесываться… Надевать туфли на шпильках. Нет, дома гораздо спокойнее. Да и вкуснее. Хотите убедиться – приходите, еды хватит на двоих.
   – Ну вот, теперь мне неловко. Выходит, я напросился в гости. Но я не отказываюсь. Хочу убедиться, что вы на меня больше не сердитесь. Кстати, я даже не знаю, как вас зовут.
   – Нина. Нина Нестерова. Ужин будет готов через час. – И она положила трубку.

   Стоило ему подойти к дверям, как из дома раздался заливистый лай и тут же голос хозяйки:
   – Тихо, Кузя! Свои!
   Никита улыбнулся. Приятно сознавать, что ты «свой».
   Утренние брючки она сменила на длинный сарафан в деревенском стиле из хлопковой кисеи в розовый цветочек по голубому полю. На ее стройной фигуре и этот простой наряд смотрелся стильно, но, увы, он тоже скрывал ноги. Виднелись лишь маленькие изящные ступни в шлепанцах на крошечном каблучке.
   Никита вручил хозяйке две бутылки вина – белого и красного.
   – Хотите меня споить? – улыбнулась Нина.
   – Я не знал, что у нас на ужин. Выберите то, что подойдет.
   – Тогда белое. Я пока поставлю его в холодильник. Присаживайтесь, я сейчас.
   – Давайте я помогу!
   – Спасибо, я сама.
   В столовой был уже накрыт стол на два прибора. Никита прошелся по знакомому дому. Букет свежих цветов в вазе – вот, пожалуй, и все, что выдавало ее присутствие. Наверное, сильнее всего оно ощущается в спальне и в ванной, но он решил пока туда не заглядывать. Не стоит так явно демонстрировать свое любопытство. И в кухне, сообразил Никита и уже двинул было туда, но его внимание привлекла вещь, которой он раньше в доме друга не видел: рисунок в застекленной рамке размером с альбомный лист. Рисунок стоял на книжной полке в гостиной.
   Это был легкий эскиз, сделанный несколькими стремительными линиями. Женщина на рисунке была изображена вполоборота, чуть ли не со спины, лицо, почти лишенное черт, казалось размытым, угадывались лишь короткие, уложенные в прическу волосы, глаза, едва намеченные густыми, видимо, сильно накрашенными ресницами, да вздернутый нос. На рисунке были проработаны главным образом складки платья. Но что-то в ее прихотливой позе, во взмахе руки показалось ему безумно знакомым. Заинтригованный, Никита взял рамку и вынес в столовую, поближе к свету.
   В этот момент в столовую вошла Нина и начала расставлять тарелки.
   – Что это? – спросил Никита. – Это ваше? У Павла я никогда этого раньше не видел.
   – Да, мое, – сдержанно ответила Нина. – Это эскиз платья. Я модельер.
   – Готов поклясться, я знаю эту женщину.
   И опять словно тень пробежала по ее лицу.
   – Вряд ли. Это просто фантазия. Садитесь, ужин готов.
   Он поставил рамку на подоконник.
   Ужин оказался изумительным. Нина приготовила салат «Цезарь» с гренками, креветки в пряном соусе и камбалу, жаренную на решетке, с молодой картошкой. Все это было сервировано красиво, как в ресторане. Она зажгла свечи.
   Никита чокнулся с ней бокалом белого вина и предложил перейти на «ты».
   – Это потрясающе! Не помню, когда я в последний раз так вкусно ел.
   – Ничего особенного, – пожала плечами Нина. – Меню самое немудрящее.
   – Дело не в меню, а в том, как все приготовлено и подано. Ты могла бы быть…
   – Кухаркой? – спросила она насмешливо.
   – Ну почему кухаркой? – Никита оглядел стол. – Модельером еды!
   – Красиво звучит, – усмехнулась Нина. – Надо будет об этом подумать. Если придется менять профессию.
   Никита понял, что невольно ее обидел. Или задел. Был в ее словах, в интонации какой-то ускользавший от него подтекст.
   – Между прочим, приглашение в ресторан остается в силе, – озабоченно нахмурился он. – Теперь я просто обязан чем-то ответить на этот роскошный пир. А сам я готовить не умею.
   – Как же ты здесь питаешься?
   – Приходит женщина из местных, готовит мне завтрак и иногда обед. Ужинаю я обычно в ресторане или у друзей. Кстати, если хочешь, могу прислать ее к тебе. Она и готовит, и убирает.
   – Нет, спасибо, – отказалась Нина. – Люблю все делать сама.
   – Как же это получилось, что ты оказалась здесь одна? – спросил Никита.
   – А что тут особенного? Я устала, мне хотелось отдохнуть, ни с кем не общаться, вести растительный образ жизни.
   – И вместо этого общаешься с нахалом, который обидел твою собаку и навязал тебе свое общество. Намек понял. Кстати, где Кузя?
   – Бегает во дворе. А как это получилось, что ты не любишь собак?
   – С чего ты взяла? – вскинулся было Никита, но тут же сник. – Ну хорошо, не люблю. Не то чтобы не люблю, а… не доверяю. У меня в детстве был случай. Родители мне внушали, что собака – друг человека и так далее. Вот я однажды взял и погладил соседского фокстерьера. А потом мне делали уколы в живот. На всякий случай. Когда тебе пять лет, это впечатляет.
   – Родители тебя неверно сориентировали, – задумчиво покачала головой Нина. – К собакам… да не только к собакам, ко всем живым существам надо относиться с уважением, а не лезть с нежностями. Тем более к фокстерьеру. Фокстерьер – собака серьезная, охотничья. Может, его специально дрессировали, чтобы он не принимал ласки от чужих.
   – Я усвоил урок и теперь всех собак уважаю. На почтительном расстоянии.
   – Но Кузя не кусается. – Нина встала и начала собирать тарелки.
   – Чур, посуду мою я, – встрепенулся Никита.
   – Посуду вымою я, – покачала головой Нина. – Этот процесс я не доверяю никому. Давай выпьем кофе в гостиной.
   Он все-таки отнял у нее поднос и прошел за ней в кухню. Нина впустила со двора своего пса и, поставив перед ним миску с собачьей едой, принялась мыть посуду. Кузя обнюхал Никите ноги, вильнул хвостом и уткнулся в миску.
   – Ты иди, – сказала Нина, – располагайся. Я сейчас все принесу.
   – Тут есть посудомоечная машина.
   – Я их не приемлю как жанр. Все равно, прежде чем ее загружать, посуду надо вымыть. И вообще я с механизмами на «вы». Боюсь сделать что-нибудь не так.
   С этим механизмом даже технарь Никита был на «вы». В Москве у него была домработница, которая тоже поначалу отнеслась к посудомоечной машине скептически, но он сумел ее убедить, рассказав, как в 1998 году, после дефолта, жена одного из его сослуживцев заявила, что скорее будет голодать, но не откажется покупать «таблетки» для посудомоечной машины. А у Нины и без машины все выходило так ловко и споро, что он подчинился.
   Уходя в гостиную, Никита прихватил с подоконника загадочный эскиз, но не поставил его на полку, а начал рассматривать. Вошла Нина, опять с полным подносом. Она успела накинуть на плечи белую ажурную шаль.
   – Ну скажи мне, кто это? – спросил Никита, пока она расставляла чашки на столике. – А то я теперь буду мучиться.
   Она взглянула на него, и у Никиты – уже не в первый раз – возникло чувство, что, сам того не желая, он задевает какую-то болевую точку. Разговор с этой женщиной напоминал хождение по минному полю.
   – Не стоит так мучиться. – Нина отняла у Никиты рамку и водрузила ее на прежнее место. – Это просто рабочий эскиз. Тут главное платье, а вовсе не женщина.
   – Но для тебя этот эскиз чем-то важен, раз ты возишь его с собой.
   – Да, для меня это нечто вроде твоего фокстерьера. Напоминание. О том, что никому нельзя доверять.
   – Чувствую, тут кроется какая-то интересная история. Ну, ладно, не хочешь, не говори. А откуда ты знаешь Тамару?
   – Мы вместе учились в школе.
   – А-а… – понимающе протянул Никита, а про себя подумал: «Что ж, школьных друзей не выбирают. Они, можно сказать, вроде родственников».
   – Ты что-то имеешь против нее? – спросила Нина, словно подслушав его мысли.
   – Ничего. – Он пожал плечами. – Просто ведет она себя глупо. На Павла давит, не дает ему встречаться с друзьями, на каждом шагу демонстрирует, что он – ее собственность. Не лучший, знаешь ли, способ удержать мужика. Скорее наоборот – верный способ его потерять.
   – Наверное, она чувствует, что друзья настраивают его против нее, – предположила Нина.
   – Да никто его не настраивает! – Никита вдруг рассердился. – Просто, я думаю, он заслуживает лучшего.
   – Ну да, – насмешливо кивнула Нина, – не родилась еще та принцесса…
   – Да нет же, не в том дело… Ладно, давай оставим этот разговор.
   – Давай. Обсуждать кого-то за глаза – значит сплетничать.
   Никита испугался: разговор грозил вот-вот перерасти в ссору. К счастью, за дверью послышалось шебуршение. Нина текучим грациозным движением поднялась с дивана и впустила пса. Он сел у ее ног, и она, опустив руку, потрепала его за ушами. Кузя лизнул ей запястье. Никита решил воспользоваться появлением песика, чтобы заговорить о другом.
   – Откуда у тебя этот красавец? – спросил он.
   В собачьем экстерьере Никита совершенно не разбирался, но Кузя и вправду был в своем роде красавцем.
   – Кузя? Я спасла его от смерти. И он об этом знает, я уверена. Он все понимает.
   Глядя на пса, Никита готов был в это поверить.
   – Я весь обратился в слух. Что за смерть ему грозила?
   Нина поставила чашку на блюдце. Кофе она варила вкусный, но очень крепкий.
   – Я расскажу, но, прости, ты не возражаешь, если я буду вязать?
   – Почему я должен возражать?
   – Некоторых это раздражает.
   – Меня – нет.
   Нина вытащила из-за боковой стенки дивана ранее не замеченный Никитой полиэтиленовый пакет с рукоделием – еще один след своего пребывания в коттедже. Вязала она, судя по всему, еще одну ажурную шаль. Никита присмотрелся к ней. У нее были длинные тонкие пальцы, но его поразили ногти, обстриженные до самого мяса, как у хирурга или музыканта. Никита терпеть не мог лопатообразные наращенные ногти современных модниц, но чтоб такие короткие?..
   – Его настоящее имя – Курвуазье, – начала Нина, проворно работая спицами. – Не то Четвертый, не то Шестой… я не сильна в римских цифрах, не помню, где там палочка – слева или справа. Но «Кузя» мне нравится больше.
   – Мне тоже, – кивнул Никита. – А Курвуазье – из-за цвета шерсти? Как коньяк?
   Нина шутливо подняла глаза к потолку, словно призывая бога в свидетели, потом бросила насмешливый взгляд на Никиту. Взгляд у нее был острый, будто режущий. Про себя Никита окрестил его алмазным.
   – У собак это называется «окрас», – снисходительно пояснила она. – Нет, коньяк тут ни при чем, хотя кто его знает… Родословная у него длиннющая… – И Нина вытянула тонкую руку, демонстрируя длину цепи собачьих колен. – У него была хозяйка… одна моя клиентка. Зажравшаяся богатая дрянь. Взяла его в клубе из тщеславия. А потом сделала у себя в доме очередной евроремонт и решила, что к новой обстановке ей больше подходит далматинец. Кузю она готова была отправить на живодерню. Вот я и забрала его. С тех пор он со мной. Уже три года.
   – М-да… Действительно, история. А как он пережил переход от одной хозяйки к другой?
   – Вряд ли он воспринимал ее как хозяйку. Я сама не видела, но, думаю, в том доме им занималась главным образом прислуга.
   Никита вновь перевел взгляд на пушистый клубок золотистой шерсти. Агатовые глазки глядели на Нину с таким обожанием, с такой неистовой собачьей преданностью, что он решил пересмотреть свое отношение к друзьям человека.
   – Давай завтра сходим куда-нибудь… или съездим, – предложил он.
   – Я хочу немного позагорать, – с неожиданной открытостью отозвалась Нина. – Хоть ноги чуть-чуть подкоптить, а то хожу как бледная спирохета. Сливаюсь с окружающей средой.
   – Вот уж ни капельки! – засмеялся Никита. – Ладно, давай позагораем. Ты не против, если я присоединюсь?
   Она пожала плечами:
   – Пляж большой и, насколько мне известно, общественный. Имеешь право.
   Никита понял, что пора прощаться. Не стоит надоедать даме в первый же вечер. Он поднялся.
   – Спасибо за чудный ужин. Мне ужасно неудобно, что я вот так нагло напросился в гости, надеюсь, ты дашь мне возможность…
   – Я сама тебя пригласила, – отмахнулась Нина. – Хватит извиняться, а то это напоминает «Смерть чиновника».
   Она пошла проводить его до дверей. Кузя затрусил следом.
   – Кузя, место! – прикрикнула она, и песик послушно исчез где-то в глубине дома.

Глава 2

   На пороге Никита поцеловал ее в губы. Он всегда настаивал на этой легкой фамильярности при встрече или прощании с красивыми женщинами: мало ли что дальше будет? Обычно он не строил далекоидущих планов, но на сей раз все вышло не как всегда. Что-то вспыхнуло между ними, легкий ритуальный поцелуй мгновенно перерос в глубокий и страстный. Подспудно он ждал этого весь вечер… Нет, понял вдруг Никита, он ждал этого с самого утра, с той самой минуты, как увидел ее. Он обнял Нину и, припадая к ней всем телом, с ужасом чувствуя, что уже не сможет остановиться, оттеснил обратно в прихожую.
   – Не говори «нет»… Прошу тебя, умоляю, пожалуйста, не говори «нет»… – шептал он между торопливыми жадными поцелуями.
   Она не сказала «нет», позволила отвести себя в спальню, позволила стянуть с плеч бретельки сарафана… Этот тоненький сарафанчик сводил его с ума весь вечер. По идее, кисее полагалось быть прозрачной, но мелкий и частый рисунок мешал разглядеть что-либо. Она легко перешагнула через кольцо кисеи, упавшее к ногам. Ноги у нее бесподобные, отметил про себя Никита: длинные и стройные, с точеными лодыжками и аккуратными коленками. Впрочем, он был как в тумане, его мысли блуждали, он ни на чем не мог сосредоточиться.
   Наверное, не надо было торопиться. Никогда раньше Никита так себя не вел, не терял головы до полного беспамятства. Но в эту минуту он себя не помнил, ему нужна была эта женщина, немедленно, прямо сейчас. Он опрокинул ее на кровать и, смяв в объятиях, овладел ею – стремительно и грубо, даже не думая о ней.
   А она не противилась. Потом он вспоминал, как она смотрела на него из этого тумана своими удивительными глазами. Сдержанная, молчаливая, даже замкнутая, она знала, как доставить наслаждение мужчине. Обхватив ногами его талию, она пустилась вскачь вместе со своим наездником. Они двигались в бешеном, все убыстряющемся ритме, она подгоняла и пришпоривала его, и в конце концов он рухнул, разом ослабев после бурного высвобождения.
   Но она не испытала того, что испытал он, это Никита помнил твердо. Немного отдышавшись, он заглянул ей в лицо. Оно было спокойно и… непроницаемо, словно вырезано из камня.
   – Прости… – прошептал Никита. – Я поторопился и совсем забыл о тебе. Сам не знаю, что на меня нашло.
   Нина взглянула на него с удивлением:
   – Не понимаю, о чем ты.
   – Но ты же… Я кончил, а ты нет.
   – Ну и что? Я никогда не кончаю. Мне это не нужно.
   Он приподнялся над ней на локте.
   – Но почему?
   – Успокойся, ты тут ни при чем, – усмехнулась Нина. – Ты настоящий тигр. Все было прекрасно.
   Никита сел в постели.
   – Нина, что я тебе сделал? Что я сделал не так?
   – Да успокойся ты, я же говорю, все было прекрасно.
   – Что это значит – «Я никогда не кончаю»? Что, вообще никогда? Ни разу в жизни? Но почему?
   – Я не люблю терять контроль над собой. И давай больше не будем об этом. Ты не сексопатолог, а я не пациентка. Мы занимались сексом, и все было прекрасно, пока ты не завел этот дурацкий разговор!
   Никита наклонился и начал целовать ее нежно и неторопливо.
   – Я так не могу, – шептал он, – мне нужно, чтобы нам обоим было хорошо…
   Нина решительно оттолкнула его.
   – Мне было хорошо, пока ты не начал об этом. Извини, я устала. И… знаешь что? Спать я предпочитаю одна.
   Никита молча встал, оделся и ушел, задыхаясь от обиды. За что она с ним так? На душе было невыносимо скверно, вернувшись к себе, он изо всех сил пнул попавшийся под ноги стул, и тот отлетел, с грохотом ударившись о стену.
   С крепким дубовым стулом, сколоченным надежными руками какого-то неведомого литовского мастера, ничего не случилось, а вот ногу Никита зашиб крепко. Чертыхаясь, он отыскал в ванной тюбик мази от ушибов. Она была давно просрочена, но ничего другого под рукой не нашлось. «Так тебе и надо, – сказал себе Никита, – не будешь по бабам шляться».
   Смазав ногу, он в качестве болеутоляющего принял стакан водки и задумался. Что же теперь делать? Как быть завтра… нет, уже сегодня? Может, уехать? Нет, какого черта, она же сама сказала, что он ей ничего не должен! Надо просто игнорировать ее, вот что. В конце концов, он у себя дома. Это она тут гостья… незваная. Да, он будет просто жить своей жизнью, словно ее и нет рядом. Идиотка! Психопатка! Поставила его в идиотское положение… Да кто она такая? Надо же было превратить такой классный секс в черт знает что! А сам он тоже хорош. Набросился на нее, как голодный. Прямо с цепи сорвался. Никита вспомнил, как она скользила взад-вперед, давая ему почувствовать и свою и его собственную силу, как светились в полутьме перламутровые белки ее глаз…
   О черт, он опять почувствовал возбуждение. А еще хотел выбросить ее из головы. Хромая, проклиная все на свете, Никита потащился в ванную и встал под холодный душ. Стало немного легче. Он вдруг вспомнил, что в холодильнике у него есть пакет мороженых овощей, вытащил его из морозилки и приложил к ноге. Что она сейчас делает? Спит небось. «Спать я предпочитаю одна»… Черт, ну хотел же о ней не думать!
   Может, взять яхту и махнуть куда-нибудь? Правда, Павла нет, он в круизе со своей новобрачной. В круизе! Надо же было придумать такое! Ну ничего, можно и без Павла. Есть Бронюс, третьим можно кого-нибудь нанять… Нет, все это бред. С какой стати он должен прятаться?
   Рано утром хмурый, злой, невыспавшийся Никита, прихрамывая, вошел в калитку соседнего коттеджа. Тотчас же раздался лай. Кузя выскочил из-за дома и помчался ему наперерез, пока он шел к дверям.
   – Да, я тоже рад тебя видеть, – проворчал Никита скачущему вокруг него псу. Он постучал, но Нина не открывала. Дуется? Знать его не хочет? Никита обогнул дом. Она стояла на веранде в тренировочном костюме и делала какую-то необыкновенно сложную, видимо, восточную гимнастику. На голове у нее были наушники, на поясе МП3-плеер. Значит, не слышала. Никита невольно залюбовался ее движениями. Пришлось признать, что всю эту акробатику она проделывает виртуозно и баланс держит железно. Вдруг на каком-то повороте Нина заметила его и резко остановилась.
   – Тебе мама в детстве не говорила, что подглядывать нехорошо? – спросила она, сбросив наушники и подойдя к краю веранды, стеклянные панели которой были раздвинуты по случаю теплого утра.
   Значит, сердится.
   – Я стучал, ты просто не слышала. И твой сторож сработал. – Никита кивком указал на продолжавшего приплясывать вокруг него Кузю. – Как ты?
   – Я? Нормально. А вот ты какой-то квелый. Идем, я тебе кофе налью.
   Значит, не сердится.
   – Кажется, я совсем перешел на твое иждивение, – заговорил он уже в кухне, когда она выставила перед ним на стол не только чашку кофе, но и омлет с сыром, и гренки с маслом. – Погоди… А ты?
   – Я уже позавтракала. – Но Нина села и налила себе чашечку крепкого кофе. – Знаешь, ты был прав насчет Тамары, – сказала она, и Никита понял: так она извиняется за ночную сцену. – Я попробую с ней поговорить, хотя вряд ли это поможет.
   Ее подруга Тамара один раз уже побывала замужем. Первый брак окончился крахом, новый только начался, но, судя по тому, что Никита говорил накануне, финал уже просматривался. А все горе было в том, что Тамара любила доминировать. Нина пыталась давать ей советы, но Тамара искренне не понимала, какое удовольствие можно получать от замужества, если не держишь своего благоверного под каблуком. С Павлом Понизовским Нина виделась только раз, когда Тамара привела его к своей матери «на смотрины», но так и не успела составить о нем никакого особого впечатления. Подруга рассказала ей, что он яхтсмен, и тут же добавила: «Я это поломаю». Сколько Нина ее ни уговаривала, что ничего хорошего не выйдет, Тамара не слушала. И Нина уже знала, чем все кончится: Тамара будет плакать, переживать, но так и не поймет, что и когда пошло не так.
   – У нее деспотичная мать, – осторожно добавила она вслух. – Я всегда ее жалела. Ты видел ее мать?
   – Имел счастье. На свадьбе. Давай я отвезу тебя на пляж, – предложил Никита.
   – Я люблю гулять, – отказалась Нина. – И Кузе полезно побегать.
   – По-моему, он в прекрасной форме. Как и ты. Что это было? Ушу?
   – Ушу. Меня одна моя подруга научила. Незаменимая вещь. Иди собирайся, я пока сделаю нам бутерброды.
   – Зачем? На пляже полно закусочных. Ну дай мне тоже хоть разок тебя угостить! – взмолился Никита.
   – Ну ладно, – согласилась Нина.

   Они встретились у его коттеджа и двинулись к пляжу. На этот раз на ней был другой сарафан – ярко-красный, с юбкой клеш и совсем без бретелек. На чем он держался, так и осталось для Никиты загадкой.
   – А может, махнем в Палангу? – предложил он. – У меня там яхта. Какой смысл тесниться на пляже, когда можно выйти в море, и пожалуйста – вся Балтика к твоим услугам?
   Нина насупилась.
   – Я не люблю море, – призналась она. – Предательская стихия.
   – Зачем же ты приехала на море? – растерялся Никита.
   – Потому что пригласили. Других вариантов не было, а мне хотелось отдохнуть. Здесь и без моря хорошо. Воздух, сосны… И море мелкое, как раз по мне.
   – Ты что, плавать не умеешь? Хочешь, я тебя научу?
   – Спасибо, меня уже однажды научили… «на всю оставшуюся жизнь». Знаешь, кино такое было. – Встретив его недоуменный взгляд, Нина неохотно пояснила: – Когда мне было шесть лет, родители повезли меня в Крым. В Коктебель. Мы поехали на экскурсию на теплоходе. Теплоход остановился в какой-то бухте… не помню названия, да и не в нем суть. Отец подхватил меня и бросил в воду. Он говорил, что это самый верный способ научиться плавать. Мама хотела броситься за мной, но он не дал. Я чуть не утонула.
   – Он что, сумасшедший? – спросил Никита, не сразу обретя дар речи.
   – Да нет, просто, как на Украине говорят, «упэртый». Всегда считал, что он «знает, как надо». Ну, как в песне у Галича поется.
   – И что было дальше? – тихо спросил Никита.
   – Ну, я здесь, как видишь, – криво усмехнулась Нина, и алмазный взгляд блеснул из-под насупленных бровей. – Какой-то матрос прыгнул за борт и вытащил меня. Мама сгребла меня в охапку и в тот же день увезла обратно в Москву.
   – Он писатель? – продолжал расспрашивать Никита.
   – Писатель. А как ты догадался? – удивилась Нина.
   – В Коктебеле был писательский Дом творчества. Вот я и подумал…
   – Вообще-то он такой же писатель, как я – боксер-тяжеловес. Маклаков. Ты его, наверное, знаешь.
   Да, Никита знал Маклакова. Это был один из самых известных советских писателей. Человек небесталанный, он очень рано променял свои способности на официоз и пропаганду, получил от государства все положенные регалии, включая звание Героя Соцтруда, депутатство, множество премий и почетных должностей. Когда времена изменились, он чутко уловил конъюнктуру и ударился в славянофильство, стал почвенником и патриотом. Его сочинения, за исключением самых ранних, по мнению Никиты, невозможно было читать. О его жадности и скупости ходили легенды. Впрочем, об этом Никита знал не понаслышке.
   – Да, я с ним даже лично знаком, – подтвердил он мрачно.
   Нина покосилась на него.
   – Как тебя угораздило?
   – Когда мне было одиннадцать лет, я снимался в кино. В фильме по его сценарию. Это было кино про космонавтов, премьеру устроили в Звездном городке. Твой отец понимал толк в пиаре, когда еще и слова такого не было.
   – Да, в пиаре он силен. Что было дальше?
   – У меня по фильму была партнерша. Девочка, моя ровесница. Нас с ней повезли в Звездный вместе с Маклаковым, прямо на его машине. А теперь считай: фильм двухсерийный, потом еще обсуждение, вопросы задавали, банкет был, в общем, вернулись мы в Москву довольно поздно. И – ты представляешь? – он высадил нас у конечной станции метро, и мы с этой девочкой глубокой ночью добирались до дому сами. Пожалел классик бензина по домам нас развезти. Представляешь? – повторил Никита. – Пока я ее провожал, сам до дому добрался ближе к утру. Родители уже не чаяли увидеть меня живым.
   – Представляю, – столь же мрачно кивнула Нина. – Это как раз в духе нашего болярина.
   – Как? Как ты его называешь?
   – Болярином. Это мы с мамой его так прозвали. Он страшно гордится своим шестисотлетним дворянством. Он же родственник того Маклакова, дореволюционного деятеля.
   – Которого? – оживился Никита. – Их было двое. Один был членом Госсовета, другой послом в Париже. Ему больше повезло, он оказался в эмиграции и не попал под раздачу.
   – Обоих, – пожала плечами Нина. – Они же были братьями. Я не знаю, кем наш болярин им приходится. Может, племянником, семья-то была большая. Но в тридцатые годы он это родство тщательно скрывал, а вот после войны, когда началась борьба с космополитизмом, стал, наоборот, щеголять. А в последнее время вообще с ума сошел. Николая Маклакова расстреляли в восемнадцатом году, так он теперь компенсации требует, как родственник репрессированного.
   – Да, крепко ты его не любишь, – засмеялся Никита.
   – А мне не за что его любить. Мама ушла от него после того случая. Когда они разводились, он устроил так, чтобы не платить алименты. Подсунул какую-то бумажку, будто он ей жилплощадь дает, она и подписала. И оказались мы с ней в коммуналке без горячей воды.
   – Погоди. Он же старый!
   – Он познакомился с моей мамой, когда ему было шестьдесят, а ей – двадцать один, – принялась рассказывать Нина. – Она из Одессы, а он был там в составе писательской делегации. Декада русской литературы на Украине. Они познакомились на каком-то литературном вечере, и он ее «закадрил», как тогда выражались. Вскружил голову. Еще бы: она детдомовка, швейный техникум, общежитие, а он московский писатель, импозантный светский лев… – В голосе Нины зазвучала глубокая горечь. – Вот она и бросила образование, выскочила за него и переехала в Москву. А в результате она умерла, не дожив до сорока, а он жив, хотя ему уже под девяносто, и с тех пор еще не раз был женат. Про него говорят, что он оформляет все свои отношения, – добавила она с усмешкой.
   Никита знал, что у Маклакова множество взрослых детей и внуков. Все они были плотно пристроены в кино, на телевидении, на эстраде, в ресторанном бизнесе.
   – А почему ты Нестерова, если он Маклаков?
   – Когда я пошла в школу, мама записала меня под своей фамилией. По ней я и паспорт получала. Она своих родителей не знает, фамилию ей в детдоме дали, но я решила, что быть Нестеровой – ничуть не хуже, чем Маклаковой. А пожалуй, что и лучше. У меня в однофамильцах великий художник, великий летчик. Поди, плохо.
   – Выходит, ты выпала из гнезда?
   – Выходит, так. Я предпочитаю ни от кого не зависеть. Тем более от болярина, – отрезала Нина.
   Никите хотелось спросить: «А отчего умерла твоя мама?», но он понимал, что было бы бессовестно расспрашивать ее о прошлом. Они шли чудесной лесной дорогой. Прошлогодние сосновые иголки расстилались под ногами упругим рыжим ковром. Пятнистые, красноватые стволы сосен источали целебную смолу, а их ажурная тень кружевом ложилась на ее лицо. В воздухе с каждым шагом все сильнее ощущался запах моря. Кузя то и дело отбегал, чтобы обнюхать ближайшие кустики и справить свои маленькие собачьи делишки, но тут же возвращался к хозяйке. И все же Никита, искоса поглядывая на Нину, чувствовал: она совершенно иначе, чем он, воспринимает все, что видит вокруг. А может, и просто не замечает…

   Он был прав: в эту минуту у нее перед глазами вспыхнуло воспоминание о последней встрече с отцом. Это было давно, двенадцать лет назад, но Нина до сих пор помнила все так, словно встреча случилась вчера. Ей было шестнадцать, она умирала с голоду, но ни за что не пришла бы к нему о чем-то просить для себя.
   Ее отец жил в знаменитом Доме на набережной, описанном в блистательной повести Юрия Трифонова. Квартиру в этом доме Маклаков получил когда-то по личному распоряжению Сталина. Нину не хотели впускать, но она настояла. Человек, которого она давно уже даже мысленно не называла отцом, а уж тем более папой, встретил ее у порога и в комнаты не пригласил.
   – Мама умерла, – сказала ему Нина. – Мне нужны деньги на похороны.
   – Ну а при чем здесь я? – спросил он дребезжащим старческим тенорком. – Наши пути разошлись. Да и откуда мне взять денег? Ты же знаешь, какие нынче времена.
   – Знаю. Потому и прошу, – отрезала Нина. – И не говори мне, что у тебя денег нет. Ты не миллионер, ты мультимиллионер! Ты коллекционируешь бриллианты! У тебя нет денег? Продай какую-нибудь цацку, и будут деньги.
   Болярин сильно поморщился:
   – Ты сама не понимаешь, что говоришь. Это невозможно. Сейчас такое время, что настоящую цену никто не даст.
   – Мама так неудачно умерла… Как раз сейчас. Я хочу похоронить ее по-человечески. Ничего, потом попросишь в Литфонде, тебе возместят.
   Нина знала, что, несмотря на все свое богатство, он не стеснялся ежегодно просить в Литфонде вспомоществование, приговаривая: «Почему же и не взять, когда можно взять?»
   – Сколько тебе нужно? – спросил он сухо.
   – Пятьсот долларов.
   – Но это же грабеж! – возмутился «классик».
   – Это самый скромный минимум, – парировала Нина.
   – А нельзя ли… за казенный счет?
   – Если ты не дашь мне денег, – пригрозила она, – я обращусь в газеты.
   Маклаков еще долго препирался, юлил, плакался на бедность, но Нина была непреклонна.
   – Стой тут, – бросил он ей наконец и ушел, а Нина так и осталась стоять в огромном, запомнившемся ей с детства коридоре, по которому она, маленькая, каталась на трехколесном велосипеде.
   Маклаков вернулся и протянул ей четыреста долларов.
   – Больше у меня нет.
   – Ничего, – безжалостно проговорила Нина, – остальное отдай рублями. И запомни, – добавила она, увидев, как его перекосило, – в саванах карманов нет.
   Он отшатнулся от нее в ужасе, молча ушел и вернулся с недостающей суммой в рублях.
   Нина так же молча взяла деньги и, не поблагодарив, вышла. Маклаков не спросил, от чего его бывшая жена умерла в тридцать восемь лет, не спросил, как живет сама Нина, не нужно ли ей чего. Она ушла. Это была их последняя встреча.

   Никита осторожно тронул ее за локоть и вывел из задумчивости.
   – Ты была где-то далеко.
   – Да, – кивнула Нина. – Извини.
   Они вышли на пляж. Никита предложил обосноваться в дюнах, не ходить к самой воде, где было много народу.
   – Они и от ветра защищают, – добавил он.
   Нина достала из сумки и расстелила на песке покрывало, вынула надувную подушечку, полотенце, еще какие-то женские мелочи. Сбросив сарафанчик, она оказалась в цельном купальнике без бретелек, тоже державшемся на ней каким-то чудом.
   – А почему не бикини? – спросил Никита.
   Еще вчера ночью его поразила ее крайняя худоба. Когда он снял с нее сарафан, можно было пересчитать все ребра. Сейчас, на ярком солнце, эта костлявость стала еще заметнее. Лопатки, похожие на голубиные крылышки, глубокие впадины у ключиц… Он подумал, что она стесняется.
   – Ты могла бы быть манекенщицей. – Никита надеялся, что это прозвучит как комплимент.
   Тревожился он напрасно. Нина ничуть не стеснялась.
   – Стиль Дахау, – усмехнулась она, перехватив его взгляд. – Нет, в манекенщицы я не гожусь, ростом не вышла. Я среди манекенщиц хожу как в лесу. Кстати, манекенщицы нынче тоже пошли… не с креста снятые. В общем, неважно, главное, мне больше нравится моя работа. Бикини у меня есть, только я хочу, чтобы сначала спина загорела. Чтоб белой полоски не осталось.
   – Тут есть «голый пляж», хочешь? Можно загорать вообще без всего.
   – Нет, – поморщилась Нина, – это похоже на баню. Мне и здесь хорошо.
   – А ты не сгоришь? Это только кажется, что солнце не припекает. Тут можно сгореть за милую душу.
   – У меня есть крем от ожогов.
   – Давай я помогу.
   Никита забрал у нее флакон и начал втирать жидкий крем ей в плечи. У нее была очень нежная, очень белая кожа, изредка встречающаяся у брюнеток. Медленно нанося крем ей на спину, он думал о том, что будет ночью. Этой ночью он не будет спешить, как вчера, он будет ласкать ее долго, томительно долго, но добьется, чтобы она ответила. Чтобы она тоже почувствовала…
   Нина оглянулась через плечо.
   – По-моему, уже хватит.
   – Вот тут еще чуть-чуть. – Никита не удержался и поцеловал прелестную ложбинку на пояснице, а потом провел по ней ладонью. – Руки тоже надо натереть. И ноги. И спереди…
   – Я сама.
   – Нет, позволь мне.
   – Я сама, – повторила Нина и отняла у него флакон.
   Он следил, как она намазывает кремом голени, узкие стройные бедра, тонкие, хрупкие руки… Нет, вдруг подумал Никита, хрупкости в ней нет. Она выглядит бледной и изможденной, но под этой белой кожей, под изящно удлиненными мышцами угадывается сталь. И удивительно, как при такой худобе все ее женские округлости на месте. Конечно, все это маленькое, но плотно и как-то на редкость аккуратно упакованное под тонкой белой кожей.
   – Вот поехали бы ко мне на яхту, там на палубе загорай себе хоть голышом.
   – Спасибо, я предпочитаю песок.
   Но Никите ужасно хотелось ее уговорить.
   – У меня потрясающая яхта, – начал он. – Пятнадцать метров, алюминиевый корпус, тендерная оснастка, custom made…
   – А это что значит?
   – «Сделано на заказ». Извини, у меня иногда вылетают английские словечки, но это не от пижонства, честное слово. Просто мне очень часто приходится говорить по-английски.
   – Я спрашивала про тендерную оснастку.
   – Два фока на параллельных леерах… – Как всякий энтузиаст, Никита не понимал, что другим могут быть чужды его восторги.
   – То есть она еще и парусная? – уточнила Нина.
   – Мотор тоже есть.
   – И тебе не страшно?
   – Конечно, нет! Мы с Павлом и Бронюсом… это мой литовский друг, – торопливо добавил Никита, – в позапрошлом году плавали на ней на Мадейру. Это такая красота! Острова вырастают на горизонте – сперва крошечные, как соринки, а потом подходишь к ним поближе, плывешь вдоль берега и видишь деревни, поля, изгороди… На островах Мадейры делают живые изгороди из голубых гортензий. Очень красиво. Кстати, мы попали в сильный шторм, нас отнесло к Африке, но дело того стоило.
   – Я этого никогда не пойму, – призналась Нина после долгого раздумья. – Давай, ты поезжай на яхту, а мы с Кузей будем с энтузиазмом аплодировать тебе с берега.
   – Мы можем отойти совсем недалеко, – продолжил уговоры Никита. – Вернемся, как только ты захочешь.
   – Я захочу, не ступая на борт. Не выношу безвыходных ситуаций. Когда от меня ничего не зависит, – пояснила Нина в ответ на его недоуменный взгляд. – Их и в жизни хватает, так стоит ли создавать их искусственно?
   Никита задумался:
   – Значит, ты и на самолете не летаешь?
   – Нет. И не говори мне, что на железной дороге народу погибает больше. Меня эта статистика не убеждает.
   – Ладно, не буду, – миролюбиво улыбнулся Никита. – Но как же ты можешь быть деловой женщиной, не летая на самолетах?
   – А я не деловая женщина, я художник.
   – Мода – такой же бизнес, как любой другой. Допустим, у тебя показ в Милане…
   – Ну, до показа в Милане мне еще ехать и ехать. Но за оптимизм спасибо.
   – Я знал одного горе-бизнесмена из Милана, он хотел с нашей фирмой сотрудничать. – Никита сделал паузу, ожидая, что она сейчас спросит, что за фирма, но Нина промолчала. – И в разговоре выяснилось, что он боится летать. Мы с моими партнерами сразу дали ему отставку.
   – Значит, нам не суждено сотрудничать, – подытожила Нина.
   – Для тебя сделаю исключение, мы же земляки. – Раз уж она не спросила, он решил сам сказать: – Я занимаюсь компьютерами. Ты ведь работаешь на компьютере?
   Она перевернулась на спину и заложила руки за голову.
   – Очень редко. Предпочитаю работать вручную.
   – Но почему? – удивился Никита. – На компьютере гораздо удобнее.
   Нина не отвечала так долго, что он потерял надежду. Наконец она заговорила:
   – Я однажды видела передачу об Альфреде Шнитке…
   Тут Нина повернула голову и покосилась на него, словно проверяя, знает ли он, кто такой Альфред Шнитке.
   Никита добродушно усмехнулся:
   – Не такой уж я серый валенок. И что же Шнитке?
   – Он замечательно ответил на этот вопрос. Его спросили, пишет ли он музыку на компьютере, и он сказал, что это слишком легко. Ничего не надо сочинять, придумывать, все уже готово, все под рукой. Можно конструировать. А он любит – любил – чувствовать сопротивление материала. Вот и я люблю. – Нина вдруг стремительно и грациозно вскочила на ноги. – Пойду пройдусь вдоль берега.
   – Я с тобой.
   – Тебе не обязательно меня провожать, если хочешь позагорать.
   – Нет, я с удовольствием прогуляюсь. А загар на ходу еще лучше пристает.
   Они не спеша двинулись вперед вдоль берега, и Кузя, конечно, увязался за хозяйкой. Он принялся играть: преследовал отступающую волну и удирал от набегающей.
   – Слушай, давай, я научу тебя плавать, – предложил Никита. – Я не отпущу, не брошу, пока ты не почувствуешь… Это только вопрос дыхания. Как только научишься правильно дышать, ты увидишь: вода сама тебя держит.
   – «Если тело вперто в воду, не потонет оно сроду». – Нина улыбнулась, но улыбка вышла невеселая. Она безнадежно покачала головой. – Я уже пробовала. Даже на курсы в бассейн записывалась. Стоит мне оказаться в воде без опоры под ногами, как я начинаю задыхаться. Меня охватывает приступ паники. И ничего тут не поделаешь.
   – Значит, он будет торжествовать?
   – Кто?
   – Папаша твой. Болярин. Пока ты не научишься плавать, выходит, победа за ним.
   – Да ну его к богу в рай! – отмахнулась Нина. – Я о нем не вспоминаю… – Она запнулась. – …последние сто лет.
   – А я бы все-таки попробовал, – упрямо проговорил Никита, – хотя бы ему назло. Если тебе станет плохо, я сразу вынесу тебя на берег, обещаю.
   – Ну, не знаю… Не сейчас.
   Но он подхватил ее на руки. Она была почти невесомой.
   – Мы только окунемся. Я тебя не отпущу. Не бойся.
   Широко шагая, он стремительно пересек растянувшееся далеко вглубь балтийское мелководье. Нина молчала. Лицо у нее было напряженное, сосредоточенное. Когда Никита зашел в воду поглубже, она обвила руками его шею.
   – Ничего не бойся. Я с тобой.
   Вдруг до них донесся отчаянный лай. Кузя, пометавшись у самой кромки воды, бросился в волны и поплыл к ним.
   – О боже, он утонет! – испугалась Нина.
   – Он умеет плавать. Смотри, как хорошо плывет.
   – Он может выбиться из сил. Он же маленький!
   Никита хотел сказать, что этого быть никак не может, что у животных инстинкт, но Нина уже ничего не слушала. С криком «Кузя! Кузя!» она разжала руки, оттолкнулась от него и бросилась навстречу своему любимцу. И тут Никита увидел, что она имела в виду, когда говорила об удушье и панике. Нина мгновенно захлебнулась и ушла с головой под воду.
   Он вытащил ее и, держа на руках, бегом кинулся к берегу. К счастью, она не успела наглотаться воды. Никита опустил ее на светлый балтийский песок в кружевной полосе прибоя. Ее глаза открылись, она сплюнула воду, откашлялась и несколько раз судорожно перевела дух.
   – Зачем ты прыгнула?
   – Кузя… – проговорила Нина вместо ответа.
   – Да вот он – живехонек-здоровехонек!
   Возмутитель спокойствия прыгал вокруг них с радостным лаем.
   – Кузя. – Нина протянула к нему руки, и он тут же облизал ей все лицо. – Ты мой герой! Ведь это он за мной поплыл! Меня выручать.
   – Интересно, как он себе это представляет. Что такой малыш может сделать?
   – Кузя считает себя большой собакой.
   – В следующий раз оставим его дома.
   – Ты тут не командуй, – нахмурилась Нина. – Если оставить его дома, он решит, что его наказывают.
   – А как же в Москве? Ты берешь его с собой на работу?
   – В Москве – другое дело. Кузя понимает, что на работу я его взять не могу. Он все понимает.
   Нина поднялась и направилась обратно к дюнам.
   – Мы все в песке, – заметил Никита. – Давай еще разок окунемся. Большую собаку возьмем с собой.
   Подхватив ее вместе с Кузей на руки, Никита снова зашел в воду. Больше всего в этой истории его поразило то, что Нина, смертельно боящаяся воды, не раздумывая, бросилась на помощь псу. И как быстро она овладела собой! Не устроила сцену, не закатила истерику… Мысленно он поклялся, что обязательно научит ее плавать. И покатает на яхте.
   Смыв с себя песок, они без приключений вернулись на берег. Кузя, отряхиваясь, обдал их веером брызг и как ни в чем не бывало затрусил к расстеленному на песке покрывалу. Нина сразу же закуталась в широкое махровое полотенце. Никита предпочел обсыхать на солнце.
   – Я поделюсь. – Она предложила ему свою банную простыню.
   Он обтерся просто потому, что приятно было воспользоваться ее вещью. Сам он этим утром от радости, что она на него не сердится, захватил на пляж только темные очки и бумажник.

Глава 3

   – Хватит! Хватит! – со смехом ужаснулась Нина. – Куда столько?
   – Хочу тебя немного откормить.
   – Что-то мне это напоминает «Молчание ягнят».
   – Там было наоборот, – возразил Никита. – Он морил их голодом.
   – Фу! Давай не будем перед обедом. Гадостное кино.
   – Сама же вспомнила. И потом, мы же договорились: я не маньяк.
   Нина вынула из сумки пакетик собачьего корма и две миски: в одну насыпала еды, а во вторую налила воды из пластиковой бутылочки, которую тоже извлекла из сумки.
   – Ты и миски с собой носишь? – удивился Никита.
   Алмазный взгляд был ему наградой.
   – А ты думаешь, Курвуазье Шестой или даже Четвертый будет есть прямо с полу?
   Никита перевесил сумку на спинку своего стула.
   – После обеда я ее понесу. Мне как-то в голову не пришло, что ты таскаешь такие тяжести.
   Нина отмахнулась, давая понять, что все это ерунда.
   Они ели креветки (не такие вкусные, как вчера), густую похлебку из моллюсков, салат, копченых угрей и клубнику со взбитыми сливками на десерт.
   – Не твоя? – в шутку спросила Нина, кивком указывая на проплывающий по морю парусник.
   – Это «летучий голландец», – ответил Никита.
   – Тот самый? Разве он такой маленький?
   – «Того самого» давно никто не видел… разве что в опере Вагнера. А этот «летучий голландец» – парусный швертбот олимпийского класса.
   Эту ценную информацию Нина усвоила молча.
   – Ты когда-нибудь участвовал в соревнованиях?
   – Нет, я увлекся парусным спортом довольно поздно, и потом… чтобы участвовать в соревнованиях, этому надо посвящать все свое время, а у меня много работы.
   После обеда Никита предложил съездить в Палангу.
   – Там видно будет, – уклончиво ответила Нина.
   – Эх, жаль, не взяли мы с утра машину! – посетовал он. – Теперь тащиться домой пешком. Но можно взять велосипеды напрокат. Давай?
   – Давай лучше пройдемся, – отказалась Нина. – После такого обеда мне надо сбросить пару центнеров.
   – Тебе надо набрать пару центнеров.
   – Опять людоедские разговоры? Разве ты не сыт?
   – Сыт, но это временное явление. Пока до дому доберемся, опять проголодаюсь. Но тобой закусывать не буду, не бойся.
   Они вышли на набережную.
   – Смотри, – Никита указал на афишную тумбу, – твой родственник.
   Анонсировался фильм, снятый старшим внуком Маклакова, с которым Нина никогда в жизни не встречалась. Он приходился ей племянником, но был старше ее на двенадцать лет.
   – Я не могу относиться к нему всерьез, – призналась она. – И дело не в том, что он мой родственник. Все это, – она тоже кивнула на тумбу, – вообще не имеет отношения к искусству. Просто дали богатенькому мальчику поиграть в кинематограф: «На, мальчик, играй!» Вот он и играет. А ты хотел пойти посмотреть? – спохватилась Нина.
   – Боже упаси! Я терпеть не могу наши политические боевики типа «Личный номер». По-моему, люди просто компенсируют свои комплексы. Выигрывают на экране битвы, проигранные в жизни.
   – Согласна. Только это не политический боевик, это ремейк американского фильма, что позорно вдвойне.
   – Не любишь американское кино?
   – Я не люблю ремейки.
   Никите захотелось поспорить, просто чтобы узнать ее мнение. Они шли назад той же живописной дорогой, времени было сколько угодно. Летний день тянулся бесконечно.
   – Ну, бывает же, что актерам нового поколения хочется блеснуть в яркой роли. В театре ведь ставят по-разному одни и те же пьесы, – осторожно начал он.
   – Театр – это совсем другое дело, – возразила Нина. – Бывают успешные постановки. Бывают провальные. А вот в кино я ни разу не видела, чтобы кто-то блеснул в ремейке. Актеров заменяют спецэффекты. Ну, вспомни хотя бы «Идеальное убийство» Хичкока. Разве можно сравнить ремейк с оригинальной версией? Столько технологии, что актерам нечего играть, а авторская идея просто отброшена за ненадобностью.
   – Любишь Хичкока? – улыбнулся Никита.
   – Обожаю.
   – «Птицы», – полувопросительно предположил он.
   – «Психоз», – сказала Нина.
   – «Головокружение».
   – «Завороженный».
   – «Окно во двор».
   – «Веревка». Я считаю «Веревку» лучшей экранизацией Достоевского, притом что это вообще не экранизация.
   – Интересная мысль. Мне как-то не приходило в голову взглянуть на картину под этим углом, – признался Никита. – А что еще ты любишь?
   – У Хичкока?
   – Нет, вообще в кино.
   – Банально звучит, но я люблю хорошие фильмы. Обожаю старое американское кино. Черно-белое. В нем есть своя эстетика, своя особенная красота. Черно-белая пленка дает удивительную глубину кадра, светотень, моделировку, фактуру… Я увлеклась, когда в институте училась. Мы изучали историю костюма, а старое американское кино – это целая энциклопедия. Я пересмотрела кучу фильмов. Даже мечтала создать черно-белую коллекцию в стиле ретро и назвать ее «Кинематограф». Знаешь, как у Левитанского: «Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино…»
   – А почему «мечтала»? – Никита сделал ударение на последнем слоге.
   – Ну… – Нина бросила на него сумрачный взгляд исподлобья. – Причин много. Я еще не доросла до самостоятельной коллекции. И потом, я боюсь, люди не поймут. Кинематограф стал цветным. Я как-то раз увидела в телепрограмме «Касабланку», обрадовалась, а фильм оказался искусственно раскрашенный. Все удовольствие пропало.
   – У меня целая коллекция старых американских фильмов. И «Касабланка» есть. В черно-белом варианте, – успокоил ее Никита. – Можем посмотреть, когда захотим. А черно-белое кино и сейчас снимают.
   – «Список Шиндлера», – подсказала Нина. – Великий фильм, но не тема для коллекции от-кутюр.
   – Ты все-таки не бросай эту затею. Затея отличная.
   Они вернулись в поселок.
   – Ну что? – спросил Никита, остановившись у коттеджа Павла Понизовского. – Едем в Палангу?
   – Я устала, – призналась Нина, – хочу немного отдохнуть.
   – У нас полно времени. Сейчас только полшестого. Давай я зайду за тобой в восемь.
   – В восемь? А это не поздно?
   – Шутишь? В Паланге жизнь начинается после десяти вечера. Я покажу тебе свою яхту… С берега, с берега, – поспешил успокоить ее Никита. – На Мадейру сегодня не поплывем. Потом пойдем куда-нибудь поужинать…
   – Мне кажется, я проголодаюсь где-то ближе к февралю, – заметила Нина.
   – Дождемся вечера, там видно будет. А потом, если захочешь, давай пойдем потанцуем.
   Опять знакомое облачко набежало на ее лицо, но она решительно тряхнула головой:
   – А давай.
   Вернувшись домой, Никита принял душ, побрился и, что было ему совершенно несвойственно, начал изучать свой гардероб. Предстоящий поход в ресторан можно было считать их первым свиданием, и ему хотелось не ударить в грязь лицом. Вся его одежда была спортивного стиля, но здесь все так одевались. Разве что туристы-провинциалы приходили в рестораны в тяжелых костюмах с галстуками, но такие попадались все реже.
   Наконец он выбрал белые джинсы, черную рубашку и белую джинсовую куртку, которая могла сойти за пиджак. К этому костюму у него были белые итальянские мокасины.
   Ровно в восемь он подъехал на машине к коттеджу Павла, который уже мысленно называл коттеджем Нины, и ее «сторож» заранее возвестил о его приближении.
   Она открыла, все еще закутанная в банную простыню, с тюрбаном из полотенца на голове.
   – Извини. Я задремала и не заметила, что уже поздно. Проходи, присядь. Я сейчас.
   – Мы никуда не спешим. Что ты наденешь?
   Она обернулась уже в дверях спальни.
   – Я думала, брюки. В Паланге, наверное, уже прохладно. А что, это так принципиально?
   – Тебе нужно носить мини-юбки. Грех прятать такие ноги.
   – Вот загорю как следует…
   – Нет, давай сейчас.
   – Ну, жди.
   Нина ушла в спальню, а Никита, оставшись в гостиной, опять принялся изучать загадочный рисунок. Воровато оглядываясь, он вытащил лист из рамки, но на обратной стороне не было ни подписи, ни даты, ни каких-то пометок. Он еле успел вставить лист на место, когда Нина вернулась.
   На ней было белое льняное платье-халатик, доходящее до середины колена, отороченное узким черным кантом. Ее лицо, поразившее его при первой встрече своей меловой бледностью, за два дня успело покрыться легким золотистым загаром. Никита заметил, что она немного подкрасилась: удлиненные к вискам глаза казались особенно глубокими и загадочными. Волосы были сколоты на затылке какой-то хитроумной пряжкой с круглой перламутровой вставкой. Она надела черные туфельки на шпильках и повесила на плечо маленькую вечернюю сумочку на тонком ремешке.
   – Так сойдет?
   Она была ослепительна. Никита это честно признал.
   – Скажешь тоже! Ладно, идем. – Нина подхватила свою белую ажурную шаль, висевшую на стуле, и повернулась к Кузе:
   – Кузя! Ты остаешься за старшего. Сторожи!
   Кузя жалобно заскулил, сообразив, что его с собой не берут, потерся об ее ноги, но потом послушно ушел на место.
   Возле дома их ждал маленький двухдверный джип с причудливым и забавным радиатором. Нина никогда такого раньше не видела. Ей понравилось, что у Никиты такая компактная машина. В Москве она привыкла к громадным джипам величиной с автобус, но они ей не нравились. Они напоминали машины, в которых разъезжали по Чикаго 30-х годов американские гангстеры.
   – Запрыгивай.
   В машине Никита предложил ей выбрать музыку, но Нина сказала, что по правилам выбирать должен тот, кто сидит за рулем. Он засмеялся и врубил Глена Миллера. Они быстро домчали до Паланги под «Серенаду Солнечной долины», и Никита сразу свернул к яхт-клубу. Оставив джип на стоянке, они пошли вдоль причала. Зябко ежась, Нина накинула шаль.
   – Хочешь мою куртку? – спросил Никита и уже начал снимать ее, но она молча покачала головой. – Вот моя яхта.
   – «Антарес»? – переспросила Нина, прочитав надпись на корме.
   – Это звезда, – пояснил он.
   – Я знаю. Мне почему-то казалось, что яхтам дают женские имена.
   – А кто сказал, что «Антарес» не женское имя?
   – Антарес – это значит анти-Арес, то есть противостоящий Аресу. А Арес – это то же самое, что Марс, бог войны. Я где-то читала. – Нина вдруг почему-то смутилась.
   – А разве богу войны не может противостоять женщина? По-моему, вполне логично. Но я готов назвать яхту «Ниной», если ты взойдешь на борт.
   – Ну зачем? – заупрямилась она. – Я уже все видела. Яхта красивая.
   – Смотри. – Никита указал куда-то вниз. – Она пришвартована. Она не тронется с места. Считай, что это продолжение причала.
   Он провел Нину по шаткому трапу. Они вступили на палубу, полюбовались одинокой стройной мачтой со свернутыми парусами, потом он показал ей внутренние помещения.
   Ее поразило, что яхта такая большая. Здесь были три каюты и еще кают-компания, кубрик, душевая, какие-то подсобные помещения и даже опреснитель воды.
   – С тупой настойчивостью кретинки спрашиваю еще раз: неужели тебе не страшно? – повторила Нина, когда они опять поднялись на палубу.
   – Нет. Бывает, конечно, что яхты тонут, люди пропадают, но это случается крайне редко. Знаю, статистика тебя не убеждает, но у нас есть все необходимое, чтобы не утонуть. Спасательные жилеты, страховочное снаряжение для работы в шторм, надувная шлюпка, автоматически надувающийся плот, сигнальный маяк, сверхвысокочастотное радио и даже спутниковый телефон. И потом, смерть в воде – одна из самых безболезненных. В холодной воде быстро наступает общее онемение. Внезапная остановка дыхания – это называется апноэ – отключает функции мозга, поэтому паники не чувствуешь…
   – Ради бога, перестань! – Нина зажала уши ладонями. – Откуда у тебя эта жуткая осведомленность? Ты что, специально это изучал?
   – Представь себе, да. Надо же знать, что тебя ждет. Но я прошел на этой яхте где-то тридцать тысяч миль и, как видишь, до сих пор жив. Когда доверяешь товарищам, ничего не страшно. Мы втроем ведем яхту посменно. Отстоял вахту, можешь отдыхать, возиться в кубрике, спать, читать, любоваться горизонтом. Вода глубокая, синяя-синяя, хороший ветер… Дельфины выпрыгивают из воды и резвятся рядом с яхтой целыми стаями. А ночью – я особенно люблю ночные вахты – над головой целое море звезд. Огромных, мохнатых, не таких, как у нас на Севере. Скорпион перечеркивает небо, как рубец от удара хлыстом, а в нем ярче всех горит Антарес. Извини, я увлекся, – смутился Никита. – Идем, тебе, наверное, холодно…
   – Ты очень красиво рассказываешь, – отозвалась Нина, пока он помогал ей сойти на причал, – но все равно мой разум отказывается это воспринимать. Прости, в моей булавочной головке не умещается, как могут тридцать тонн железа держаться на воде и не тонуть.
   – «Если тело вперто в воду», – напомнил Никита.
   – Прекрасным образом потонет, если удельный вес больше.
   – Смотри-ка ты, профессионально рассуждаешь, – засмеялся он.
   – Школьный курс.
   – Но ты же видишь: не тонет. Значит, удельный вес меньше.
   – Не понимаю, как это может быть, – упрямо повторила Нина.
   – Ладно, пошли ужинать.

   Музыка в ресторане, к счастью, играла негромко: танцплощадка была вынесена на круглую стеклянную веранду. Пропустив Нину впереди себя в зал, Никита ощутил прилив мужской гордости. В ресторане были элегантно одетые женщины, но попадались и дамы в люрексе, увешанные побрякушками. Нина могла дать сто очков вперед и тем и другим. В своем простом белом платьице с узкой черной оторочкой она казалась прохладной, чистой, строгой и неприступной. Пряжка с перламутром, как маленькая луна, мерцала в ее черных волосах. Приятно появиться на людях с такой женщиной.
   Метрдотель дал им столик у стеклянной стены с видом на море и предложил заказать коктейли, но Нина попросила минеральной воды, и что-то толкнуло Никиту последовать ее примеру. Он и самому себе не смог бы объяснить, что это было, но чувствовал, что поступил правильно.
   Он открыл меню и начал переводить ей литовские названия.
   – Откуда ты знаешь литовский?
   – Учил специально. Я решил, раз уж у меня здесь дом, надо выучить язык.
   – А мне ужасно неловко, что я не знаю.
   – Ничего, я буду твоим чичероне.
   – Я совсем не голодна, – призналась Нина.
   – Ну возьми хоть что-нибудь! Вот если бы ты ужинала дома, что бы ты съела?
   – Немного творога.
   – Тогда возьми «Капрезе». Это такой мягкий белый сыр с помидорами.
   – Мой размер, – кивнула она.
   – Бережешь фигуру?
   – Я о ней даже не думаю. Нет, я просто не голодна.
   – Может, угрей? Тебе же понравилось за обедом.
   – Они подадут огромную порцию, а мне больше одного кусочка не съесть. Жалко будет, если пропадет.
   – Все, что ты не съешь, доем я, – пообещал Никита.
   – А разве это комильфо?
   – Это Литва, – улыбнулся Никита. – Европейская страна. Здесь считается, что клиент всегда прав, а его комфорт важнее всего. – Он заказал ей порцию угря и «Капрезе», а себе – салат и свиную отбивную. – А пить что будешь?
   – Бокал белого вина, – ответила Нина.
   – Ты не против, если я закажу себе красного?
   – Почему я должна быть против? К мясу полагается красное. – Тут Нина нахмурилась. – А это ничего, что ты будешь пить? Ты же за рулем.
   – Я не собираюсь напиваться вдрызг. И потом, это же Литва. Здесь не такие строгие законы, как в России.
   – Где суровость законов искупается их неисполнением.
   Это было сказано с таким ожесточением, что Никита недоуменно покосился на нее. Ей-то что за дело до суровости российских законов? Но задать ей этот вопрос он не успел: к столу подошел мужчина, державший под руку впечатляющую блондинку.
   – Бронюс! – обрадовался Никита. – Я думал, ты в Вильнюсе. Вот, познакомься, – повернулся он к Нине, – мой друг Бронюс Акстинас, я тебе о нем рассказывал. Это Нина Нестерова. – Никита решил не вдаваться в подробности своего знакомства с ней.
   Бронюс на вид был гораздо меньше похож на литовца, чем сам Никита. Он был ниже ростом, с темно-каштановыми волосами. И был он какой-то мягкий, лицо доброе. В нем не чувствовалось заматерелости «морского волка». Он напоминал забавного крота из польского мультфильма. Блондинка по имени Гражина возвышалась над ним на целую голову, но его это ничуть не смущало. Напротив, казалось, он был в восторге.
   Никита с Бронюсом перекинулись несколькими словами. Гражина, не говорившая по-русски, стояла рядом и терпеливо улыбалась. Потом Бронюс что-то быстро проговорил по-литовски, они попрощались и ушли.
   – Он очень славный, – заметила Нина.
   – Ты ему тоже понравилась.
   – Это он тебе сказал? Напоследок? Что он сказал?
   – Это непереводимо.
   – Что-то неприличное?
   – Бог с тобой, конечно, нет! Просто Бронюс влюбчив.
   – Мне показалось, ему нравятся крупные женщины.
   – Ему нравятся всякие женщины. Сколько я его знаю, еще не было женщины, в которой Бронюс не нашел бы что-нибудь привлекательное.
   Тут им подали еду, но, когда официант отошел, Нина продолжила разговор.
   – А откуда ты его знаешь? – спросила она.
   – Павел нас познакомил. Он открыл свою юридическую фирму, а Бронюс стал его партнером здесь, в Литве.
   – Я думала, Павел работает с тобой.
   – Нет, я – наша компания – всего лишь один из его клиентов. Он ведет дела по всему миру – и в Америке, и в Европе. У него много партнеров. Вот в Литве – Бронюс. Кстати, это Бронюс утвердил нам маршрут и обеспечил поддержку, разрешение на заходы в порты, когда мы плавали на Мадейру. Ты права, он очень славный.
   – А я ведь боялась сюда ехать, – призналась Нина. – Мне казалось, они никогда не простят нам оккупацию, девяносто первый год… Мне тринадцать лет было, но я помню, как по телевизору показывали эти танки, весь этот ужас…
   – Литовцы – прекрасные люди, – решительно возразил Никита. – Конечно, в семье не без урода, здесь тоже проводят националистические марши. Но большинство относится к русским очень приветливо. И потом, тут действует трезвый коммерческий расчет: люди приезжают и оставляют здесь деньги. Так зачем же отпугивать источник дохода? Знаешь что? – предложил он, увидев, что она доела свой «Капрезе». – Давай потанцуем.
   Они вышли на танцплощадку. К счастью, оркестр играл традиционные танцы, а не современную трясучку. Танцевали они не слишком хорошо, но у обоих было чувство ритма и музыкальный слух. Танцевали молча, но Никита видел по Нининым глазам, что ей нравится. А когда заиграли вальс, она бросилась в танец, как в воду. Нет, это неверное сравнение, подумал Никита. Не стала бы она бросаться в воду с таким упоением. А сейчас ее необыкновенные глаза сияли. У Никиты даже мелькнула мысль, не подкупить ли оркестр, чтобы до конца вечера он играл одни вальсы. Увы, этот вальс оказался прощальным: едва музыка смолкла, музыканты начали расходиться. И Нина сказала, что уже поздно. Никита расплатился за ужин, и они ушли.
   По дороге опять молчали. Никита включил Элвиса: «Люби меня нежно». Это звучало как намек. Он поглядывал на нее, но Нина сидела, прислонившись плечом к дверце и устремив взгляд в боковое окно. Никита решил ни о чем не спрашивать. Спросить: «Тебе понравилось?» – все равно что набиваться на комплимент. Спросить: «Ты устала?» А вдруг она и впрямь скажет, что устала? И что тогда?
   Он въехал в поселок и остановил джип у ее коттеджа, вылез и, обогнув машину, открыл ей дверцу. Было уже довольно прохладно, Нина зябко куталась в шаль, не дававшую, на его взгляд, никакого тепла. Он набросил ей на плечи свою куртку, обнял и так довел до дома.
   За дверью залаял Кузя, и Нина торопливо открыла. Никита получил законное право войти вместе с ней.
   – Тихо! Тихо! – приказала она. – Место! Ты всех перебудишь!
   Но Кузя должен был выразить свой восторг. Пришлось взять его на руки. Нина отнесла его на коврик, уложила и велела молчать. Когда она выпрямилась, Никита стоял у нее за спиной. Она повернулась к нему. Он обнял ее, привлек к себе и поцеловал. А потом, не отпуская, потянул в спальню.
   – Погоди. – Нина мягко отстранилась. – Дай хоть смыть «боевую раскраску».
   – Ладно, – согласился Никита. – Я пока загоню машину в гараж.
   Он успел не только поставить машину в гараж, но и принять душ в темпе блиц. Нина ждала его. Как и прошлой ночью, она не оказала сопротивления. Он медленно, одну за другой, расстегивал пуговицы льняного платьица и прокладывал дорожку поцелуев вслед за своими пальцами. Когда платье белым коконом упало на пол, Никита расстегнул застежку ненужного ей лифчика и спустил с плеч бретельки. Он дал себе слово, что на этот раз не будет торопиться и все сделает правильно. Но Нина спутала все его планы. Она опять обхватила его ногами, зацепила и повела за собой. Ему пришлось подчиниться, и он погрузился в нее. Она оседлала его, ее сильные бедра двигались, словно перемалывая его. Это было восхитительно… и страшно.
   – В этом танце веду я, – прошептал Никита.
   – Нет, я.
   – Но почему?
   – Мне нравится упрощенный секс, – ответила Нина как ни в чем не бывало.
   Она довела его до оргазма, а потом, как и прошлой ночью, он почувствовал, что пора уходить. Лежа рядом с ней, тихонько проводя ладонью по нежным изгибам ее тела, Никита шепнул:
   – Позволь мне остаться.
   – Нет… – Нина повернулась к нему лицом. – Пожалуйста, не обижайся, но мне будет лучше одной. Иначе я не усну.
   – Но почему? – повторил он.
   – Это трудно объяснить… И долго… И не хочется… Я устала. Ну, поверь, все было чудесно.
   – Скажи еще, что ты мне благодарна, – невесело пошутил Никита.
   – Мы завтра поговорим. Приходи, я угощу тебя завтраком. Если тебе не надоела яичница.
   – Завтра я буду учить тебя плавать.
   – Посмотрим…
   Он поцеловал ее, поднялся и ушел. Вчерашней ярости и обиды не было. Но его одолевали вопросы. Почему она так хладнокровна? Большинство женщин, которых он знал, обязательно привносили в интимные отношения какие-то чувства. Привязанность, ревность, любопытство, тщеславие, иногда даже любовь или то, что они принимали за любовь. Все они требовали каких-то обязательств. А Нина занималась сексом чисто по-мужски: без сантиментов, без любви, лишь бы получить удовольствие.
   Вот только… она не получала удовольствия, хоть и уверяла, что ей хорошо и что больше ей ничего не нужно. Но днем она не производила впечатления хладнокровно-циничной особы. Никита вспомнил, как она бросилась в воду за псом, как увлеченно танцевала, как слушала его рассказы о море, как спорила с ним… Загадочная женщина. Сфинкс.
   Он поклялся, что разгадает ее тайну. Чего бы ему это ни стоило.

Глава 4

   – По-моему, пляж накрылся, – заметил Никита, когда Нина покормила его завтраком. – Зато сегодня как раз удачный день, чтобы посмотреть кино. А потом съездим на рынок.
   Нина сказала, что у нее еще есть рыба, но Никита заявил, что хочет мяса с кровью.
   – Ладно, – согласилась она, – сделаю тебе бифштекс по-суворовски. Только погоди, мне еще надо вычесать Кузю.
   Никита остался понаблюдать. Кузя стоял смирно и переносил операцию стоически.
   – А ему не больно? – не выдержал Никита.
   – Нет, не больно. Померанских шпицев полагается вычесывать каждый день, – ответила Нина.
   Он заметил, что она складывает очесы в полиэтиленовый пакет, и, когда экзекуция была завершена, предложил пойти выбросить его в мусоросборник.
   – Выбрасывать Кузину шерсть?! – возмутилась Нина. – Да ты с ума сошел! Я из нее вяжу. У меня все друзья и знакомые, можно сказать, одеты в Кузю. Собачья шерсть очень теплая. И от ревматизма помогает.
   Никита опешил.
   – Но ведь… чтобы вязать, нужна нитка…
   – Точно подмечено, – усмехнулась Нина. – У меня дома есть прялка.
   В этот день она была в легинсах и свитере, поверх которого накинула кардиган. Все это было выдержано в одной цветовой гамме: от шоколадного до золотисто-коричневого и цвета топленого молока.
   На крыльце Никита отдал ей свою ветровку.
   – А как же ты?
   – Обойдусь. Дождик совсем слабенький.
   Она прицепила к ошейнику поводок, и Кузе, норовившему вновь преодолеть живую изгородь, пришлось идти через калитку.
   Войдя в дом, Нина отцепила поводок и попросила:
   – Дай ему побегать, он должен привыкнуть к новому месту.
   – А я что, против? Пусть бегает. Я с ним уже сроднился.
   Он провел ее в комнату, где у него был домашний кинотеатр с огромным плоским экраном на стене и множеством колонок. Другую стену занимали стеллажи с дисками, третью – мягкий диван со спинкой.
   – Что будем смотреть? – спросил Никита.
   – «Касабланку».
   – Ты же недавно видела.
   – Ничего себе «недавно» – два года назад! И потом, это был цветной вариант. Значит, не в счет.
   – Ладно.
   Никита нашел нужный диск, вставил его в прорезь, и они посмотрели «Касабланку».
   Когда Хамфри Богарт произнес историческую фразу: «Это может стать началом прекрасной дружбы», и герои растворились в мареве пустыни, Никита взглянул на Нину. Она сидела со слезами на глазах! Он придвинулся и обнял ее за плечи.
   – Хочешь, посмотрим еще что-нибудь?
   – А у тебя есть еще что-нибудь с Боги?
   – Конечно.
   Нина встала и вместе с ним подошла к стеллажу. Никита снял несколько коробок с дисками и разложил на столике.
   – Хотел бы я понять, что женщины в нем находят, – задумчиво проговорил он, разглядывая на крышке одной из коробок кадр из фильма с Хамфри Богартом.
   Нина отнеслась к вопросу серьезно. Она тоже взглянула на фотографию, где Боги со стиснутыми кулаками готовился врезать по скуле плохому парню, а потом приставила ладонь ребром к своей длинной тонкой шейке.
   – Вот смотри: ниже адамова яблока это не Терминатор. Выше адамова яблока это не Гэри Купер, не Кэри Грант, не Кларк Гейбл. Но ему не надо хлопотать лицом и суетиться. Сразу видно, что он настоящий мужик. Бунтарь-одиночка. Вот эти морщинки вокруг глаз, скептический взгляд, дубленая шкура… Словом, стоит ему появиться на экране, как он приносит с собой биографию. Целую жизнь.
   – Ладно, убедила.
   – А что, тебя надо было убеждать? Тебе не нравится Боги?
   – Я перед ним преклоняюсь, – заверил ее Никита. – Мне просто хотелось понять, что в нем видят женщины. – «Хотя ты не рядовая женщина», – добавил он мысленно. – Посмотрим «Мальтийский сокол»?
   – Нет, – решительно отказалась Нина, – я не хочу смотреть, как женщину сажают в тюрьму на двадцать лет.
   – Но ее же не просто так сажают! Она же убийца!
   – Все равно не хочу.
   – Ну, тогда сама выбирай.
   – «Сабрины» у тебя, конечно, нет…
   – «Сабрины»? – удивился Никита. – Да ее по телику показывают раз в две недели! Тебе еще не надоело?
   – То, что показывают по телику раз в две недели, – это ремейк. А оригинал снял в 1954 году Уильям Уайлер. Заглавную роль играла Одри Хепберн, а ее партнером был Боги.
   – Я не знал, – признался Никита. – Виноват, исправлюсь. Ну а пока выбери что-нибудь еще.
   – Вот. «Иметь и не иметь». Все-таки Хемингуэй. Да, и еще… Ладно, потом расскажу.
   Они посмотрели еще одну трагически-безысходную историю. Никита потихоньку наблюдал за Ниной. Это было неизмеримо интереснее, чем страдания героев на экране. А она ничего не замечала, поглощенная страстью Хамфри Богарта к юной Лорин Бэколл.
   Когда фильм кончился, Никита объявил, что пора ехать на рынок. Нина тотчас же подозвала Кузю. Песик как будто уже знал, что его опять с собой не берут: он шел понурившись, его обычно закрученный кверху хвост свисал между задними лапами.
   – Идем, милый. Я отведу тебя домой. Сторожи.
   – Он может остаться здесь, – предложил Никита.
   – Нет, ему лучше там, где его привычный коврик.
   – А он не будет… протестовать? Ну, грызть мебель или…
   Опять Никите пришлось испытать на себе ее алмазный взгляд.
   – Кузя прекрасно воспитан… в отличие от некоторых, – снисходительно заметила Нина. – А главное, он благороден. Нет, он не будет грызть мебель.
   Она повела песика в соседний коттедж. В прихожей Никита опять надел на нее ветровку.
   – Я думала взять зонтик…
   – Ну вот еще! На рынке с зонтиком чикаться? Бери ветровку.
   – А ты?
   – У меня другая есть.
   В его ветровке она походила на девочку, напялившую папину одежку. В эту ветровку она могла бы завернуться трижды. Но Нина мигом подвернула рукава, до предела затянула пояс, расправила капюшон, и ветровка стала ей почти впору.
   – Что ты хотела рассказать? – спросил Никита, когда они сели в машину и тронулись.
   – О чем? Не помню.
   – Когда кино смотрели. Ты обещала что-то рассказать.
   – А! Про Лорин Бэколл. Я о ней передачу видела. «Иметь и не иметь» – ее первый фильм. Она была совсем молоденькой, волновалась страшно, и у нее начинал непроизвольно дрожать подбородок. Она научилась сдерживать дрожь, глядя вот так, исподлобья, словно набычившись. – Нина показала, как это делала Лорин Бэколл. – А критики решили, что это у нее такой особенный пронизывающий взгляд. Фирменный взгляд Лорин Бэколл. И пришлось ей сохранить этот взгляд на всю жизнь, хотя подбородок больше не дрожал.
   – Здорово! – рассмеялся Никита. – Вот уж и вправду не знаешь, из какого сора…
   – Таких «историй» в истории искусства полно, извини за тавтологию. Вот, например, Шопен сочинил этюд для разработки левой руки, а мы считаем это великим явлением духа…
   – Бах сочинял двухголосные инвенции как упражнения для своих учеников, – подхватил Никита, – а теперь их исполняют в концертах. Да, я тебя понимаю. Кстати, ты любишь Баха?
   – Больше всех.
   – Значит, мы могли бы сходить на концерт в Вильнюсе. Месса си минор.
   – В Вильнюсе? Но это же далеко!
   – Но сюда же ты добралась?
   – Целый день тащилась на электричке, а потом еще на такси. Ну, допустим, туда мы доберемся. А обратно? После концерта возвращаться ночью? Наверное, уже и поезда не ходят.
   – Есть другой путь. Самолет типа «кукурузник», – лукаво подмигнул Никита. – Летит невысоко.
   – Да ну тебя! – шутливо отмахнулась Нина.
   – Нет, серьезно. – Он въехал в город и притормозил у маленького ресторанчика. – Давай сначала сами заправимся, а потом на рынок.
   Они вышли, нашли себе столик. Договорились, что обед будет легким. Главной трапезой этого дня должен был стать ужин с таинственным бифштексом по-суворовски.
   – Нет, серьезно, – повторил Никита, когда они сделали заказ. – Все можно сделать иначе. Мы выедем на машине рано утром и будем в Вильнюсе к середине дня. Снимем номер в гостинице. Погуляем, пообедаем, отдохнем, вечером пойдем на концерт как цивилизованные люди. Переночуем, а на следующее утро отправимся обратно.
   – А Кузя? – задумчиво спросила Нина.
   – Предусмотрел. Мы его оставим у Алдоны. Это женщина, которая у меня убирает, – пояснил Никита.
   – Ну, не знаю, – засомневалась Нина. – А это удобно?
   – Никто его там не обидит, – засмеялся Никита. – Я их много лет знаю, и ее, и Йонаса, ее мужа.
   – А когда концерт?
   – Через две недели, даже с лишним. Двадцать четвертого. Вот афиша висит.
   – А билеты? Мы сумеем достать билеты?
   Настал его черед взглянуть на нее с чувством глубокого превосходства.
   – Запросто. По Интернету закажу. И гостиницу забронирую.
   – Ну ладно, – как-то неуверенно согласилась Нина. – Я никогда не слышала мессы си минор в живом исполнении.
   – Значит, тебя ждет незабываемое впечатление. Ладно, пошли на рынок!

   На рынке выяснилось, что Никита совершенно не умеет выбирать продукты. Он готов был покупать все подряд. Нина решительно отстранила его и взяла это дело на себя.
   – Я буду выбирать, а ты будешь за мной носить штатив.
   – Почему штатив?
   – Это у нас так на фотосессиях говорят. Главное лицо – фотограф, а все остальные носят за ним штатив. Ну там, свет меняют, задники передвигают и все такое.
   – Понял. Возьму на вооружение.
   Нина пыталась сама расплачиваться за покупки, но тут уж Никита взбунтовался:
   – Интересное кино! Ты готовишь, ты посуду моешь, ты же и на рынке платишь? В каком уставе это записано?
   Она не стала спорить.
   – Давай у меня поужинаем, хорошо? – предложил Никита на обратном пути. – У меня на дворе есть гриль.
   – Для бифштекса по-суворовски нужна сковорода, – озабоченно нахмурилась Нина. – У тебя есть сковорода?
   – Нет, но мы спросим у Алдоны. У нее наверняка есть.
   – Давай все-таки лучше у меня, – покачала головой Нина. – А то у тебя небось и соли нет.
   – Обижаешь. Соль у меня есть. А чего нет, Алдона привезет. И бога ради, оставь ей посуду. Она на этом деньги зарабатывает.
   Сторож распахнул перед ними ворота, и они въехали в поселок. Договорились, что Никита выгрузит продукты и уберет пока к себе в холодильник, а Нина примет душ, переоденется и придет.
   Он тоже принял душ, натянул легкие спортивные брюки и лакостовскую рубашку поло с аллигатором на груди. Потом вдруг вспомнил, как в «Челюстях» Питера Бенчли говорилось о «двухсотдолларовой рубашке с шестидолларовой ящерицей», решил, что это пижонство, и надел другую. Он прошелся по дому, проверяя, нет ли где беспорядка. Беспорядок царил только в его кабинете, но Никита сказал себе, что это нормально. Удивительно было другое: с позавчерашнего дня он так и не вспомнил о работе. Проверив электронную почту, убедившись, что ничего экстренного нет, он закрыл дверь кабинета и стал ждать Нину.
   Она пришла, как обычно, с большой сумкой. И с Кузей на поводке.
   – Как это получилось, что твой друг Павел такой хозяйственный, а ты нет? – спросила Нина, вынимая из холодильника овощи.
   – Не знаю. Разные люди на свете бывают.
   Тут Кузя залаял, вспомнив о своих обязанностях сторожа.
   – Это Алдона, – догадался Никита и пошел открывать.
   Алдона приехала на велосипеде с багажником, нагруженным, как вьючный верблюд. По-русски она говорила с запинкой, Нину называла «пани» (с ее литовским говором у нее выходило «пони»).
   Среди поклажи обнаружилась большая чугунная сковородка с деревянной ручкой и множество другой кухонной утвари.
   – Може, пони, я вам картофу почистию? – спросила она.
   Нина согласилась. Ей сразу понравилась эта степенная крестьянка средних лет, деловитая и немногословная. В ней не было суетности. Она не бросала взглядов исподтишка, не пыталась определить, как далеко зашли их отношения, не любопытствовала и не судила.
   Вдвоем они быстро приготовили ужин.
   – Може, пони еще чего надо?
   Нина сказала, что ничего не надо, и пригласила ее поужинать вместе с ними. Алдона растерялась и вопросительно взглянула на Никиту. Он, улыбаясь одними глазами, подтвердил приглашение по-литовски.
   – Ни, пони, я домой поеду, – смущенно отказалась Алдона.
   Исчерпав запас русских слов, она принялась что-то длинно объяснять на родном языке, потом сказала «ламингай» – Нина уже знала, что это значит «до свидания», – и вышла. Нина и Никита проводили ее взглядами с крыльца, когда она оседлала свой велосипед и принялась бодро крутить педали.
   – Я ее не обидела? Что она сказала?
   – Сказала, что привезла нам клубники.
   – Мы же на рынке купили! – всплеснула руками Нина.
   – Попробуй объясни это Алдоне. Она признает только свое. И еще она сказала, что в поселок приносят на продажу молоко, творог, сметану, яйца, зелень, но здесь лучше не брать: у них на хуторе свежее и дешевле. Нет, ты ее не обидела, просто она считает, что ей это ни к чему – ужинать вместе с нами. Кстати, пойдем, как бы там все не остыло.
   – Не бойся, я еще не начинала жарить бифштекс. А хутор далеко?
   – На велосипеде близко.
   Никита прошел следом за ней в кухню. Ему хотелось посмотреть, как делается бифштекс по-суворовски.
   – Я не умею ездить на велосипеде, – призналась Нина.
   – Как же так? – удивился Никита. – Я думал, все умеют.
   Опять это отрешенное выражение, опять она оказалась где-то далеко от него. Опять вспомнила о неприятном.
   – У меня не было случая. Мне было не до того.
   Нина вымыла мясо, отрезала толстенный ломоть, сделала в нем глубокие насечки ножом, натерла солью и бросила без масла на раскаленную сковородку. Мясо мгновенно зашипело.
   – Перца сам добавишь, по вкусу. Или горчицы. Лично я предпочитаю без специй. Иди садись, я сейчас принесу.
   В комнате уже был накрыт стол. Исходил соком овощной салат со сметаной, рядом лежали нарезанные отдельно свежие огурчики, томилась под крышкой посыпанная укропом молодая картошка, набиралась воздуха открытая бутылка красного вина. Свечей у Никиты не было, но он решил, что все и так красиво.
   – Эх! – воскликнул он, когда Нина внесла блюдо с мясом. – Такую закуску без водки принимать грех.
   Нина нахмурилась:
   – Ты пей, если хочешь, а я не буду.
   Он хотел сказать: «Я только рюмочку», но что-то в ее лице заставило его отказаться от этой мысли.
   Бифштекс по-суворовски оказался восхитительным.
   – Не сырой? – спросила Нина.
   – Нет-нет, в самый раз. А откуда ты знаешь этот рецепт?
   – В книжке прочла. У нас с Суворовым сходные вкусы. Он вел жизнь походную, бивачную, ему было не до разносолов. Вот и я… Нет, на самом деле к Суворову этот рецепт отношения не имеет. Просто такой бифштекс подавали в ресторане на Суворовском бульваре. А вообще, тут все дело в мясе. Нам попался хороший кусок.
   – Давай я научу тебя ездить на велосипеде.
   – Я же приехала сюда, чтобы быть овощем, – уклонилась Нина.
   – Велосипед – это не яхта и не самолет, – принялся убеждать ее Никита. – В смысле не безвыходная ситуация. Это легко, ты сразу сядешь и поедешь. Так и до пляжа ближе, и на хутор за продуктами ездить надо.
   – Думаешь, Алдона обидится, если я не приеду?
   – Ты приедешь. Она не обидится, она просто не поймет. Кстати, я заметил, ты как-то странно на нее посмотрела, когда она приехала.
   – Странно? Нет. Это у меня привычка такая: как вижу женщину, сразу определяю, мой клиент или не мой клиент. Я и на Гражину так вчера смотрела. Глупо, конечно. Думаешь, она заметила?
   – Нет, она не заметила. Ну и как, Алдона твой клиент?
   – Нет, – решительно покачала головой Нина. – Алдона – настоящая крестьянка. Никогда и ни за что она не станет тратить деньги на тряпки. Вот, скажем, то платье, что было на ней. Это она сама сшила. И наверняка у нее дома стоит целый сундук с отрезами. Еще дочери останется, если у нее есть дочь. Или невестке.
   – А ты откуда знаешь, что это она сама шила?
   – А ты откуда знаешь, какую яхту мы видели?
   Они оба засмеялись.
   – Пойдем в ту комнату, – предложил Никита. – Да оставь ты эту посуду! Говорю же, Алдона завтра вымоет.
   – Интересно, как ты в Москве обходишься.
   – В Москве у меня есть другая Алдона. Дусей зовут. Я в ней души не чаю.

   Эту женщину он вывез из-под Тарусы. Познакомился случайно, когда предполагаемые партнеры по бизнесу пригласили его на какую-то эксклюзивную охотничью базу с не менее эксклюзивной баней. С охотой ничего не вышло. Впрочем, Никита сразу понял: охота – всего лишь предлог. А эксклюзивная баня, как он и ожидал, обернулась пьянкой с девицами. Никита от этого удовольствия отказался наотрез, словно почуял недоброе, а вот его московский приятель, тот самый, что втянул его в эту королевскую охоту, вляпался по-крупному. Девиц, как, впрочем, и баню, и мифическую охоту, организовали тарусские бизнесмены, с которыми он свел Никиту. И вот ему-то, этому незадачливому посреднику из Москвы, попалась девица с вирусным гепатитом. Он заразился, полгода лечился и потом еще долго допытывался у Никиты, как тому удалось «соскочить».
   Единственным светлым пятном во всей этой кошмарной поездке стала Дуся – женщина, которая убирала в коттеджах и готовила еду. Никита сразу ее оценил и пригласил к себе в Москву. Она чуть не упала, когда он назвал ей сумму ежемесячного жалованья. В Тарусе у нее остались муж-алкоголик и дети-оболтусы. Конечно, она согласилась. На Никиту смотрела как на божество, а он всерьез уверял, что она стоит своего веса в золоте.
   Кстати, это выражение он подцепил у своего настоящего партнера, итальянца из фирмы «Оливетти», которого однажды принимал в Москве у себя дома. Когда пришла пора прощаться, воспитанный итальянец поблагодарил Дусю за вкусный ужин и сказал, что в Италии ей платили бы именно столько, сколько она весит, в золоте. Никита перевел.
   – Да что вы! – всплеснула руками Дуся. – Я ж по-вашему ни слова… Ни – куда пойти, ни – чего купить…
   – У нас нанимают женщин из Северной Африки, – объяснил итальянец. – Они тоже ни слова не знают по-итальянски. Но за ними еще глаз да глаз нужен, и готовить они не умеют. Не то что как вы, вообще не умеют. Их еще учить приходится. И такой чистоты от них не добьешься. Так что вы подумайте над моим предложением.
   Дуся смутилась, покраснела и сказала, что лучше уж она останется в Москве с Никитой Игоревичем.
   Она была отличной поварихой и идеальной хозяйкой. Честная до неприличия, она после каждого похода за покупками норовила вернуть Никите сдачу до копейки, хотя он понятия не имел, что ему делать с этой мелочью.
   – Оставьте себе, Дуся, – говорил он.
   – Красть?! – ужасалась Дуся. – Господь с вами, Никита Игоревич, что вы такое говорите!
   Она относилась к нему по-матерински. Жалела, что он так много работает, вскакивала среди ночи, если он возвращался домой поздно, готовила на скорую руку «что-нибудь вкусненькое». Никаких полуфабрикатов и «разогрева вчерашнего» Дуся не признавала, каждый вечер его ждал дома полноценный свежеприготовленный ужин.

   – Повезло тебе, – сказала Нина, выслушав рассказ о домработнице Дусе, и снова принялась составлять посуду на поднос. Никита попытался ей помешать. – Дай хоть на кухню унести.
   – Потом. Я сам унесу. – Он увел ее в гостиную и усадил на диван. – Расскажи, как ты стала модельером. Как вообще становятся модельерами?
   – Как «вообще», не знаю. У меня это от мамы. Она была прекрасной портнихой и меня научила шить.
   – Ах да, швейный техникум… Но ведь уметь шить – это не то же самое, что быть модельером?
   – Швейный техникум тут ни при чем, – нахмурилась Нина. – Но ты прав, быть портнихой – это одно, а модельером – совсем другое. Я научилась шить, а потом мне в голову стали приходить фасоны. Это невозможно объяснить… Я думала, мужчины не любят говорить о тряпках, – смешалась она.
   – Мы говорим не о тряпках, – возразил Никита. – Мы говорим о тебе. Мне все интересно. Ну пожалуйста, расскажи, как вы с ней жили. Что с ней случилось?
   – Он споил ее. Болярин, – пояснила Нина. – Я тогда была маленькой, ничего не понимала, но я видела, как он наливал ей водку. Рюмку за рюмкой. Ему нужен был секс, вот он ее и спаивал. Это я потом догадалась. А она уже не могла остановиться. Московская жизнь не пошла ей на пользу. Писательские жены не приняли ее в свою компанию. Они быстро прознали, что она хорошо шьет, и стали у нее одеваться. Но при этом смотрели на нее как на прислугу. Конечно, ей было одиноко.
   Тут подбежал Кузя и вспрыгнул к Нине на колени, словно чувствуя, что ей грустно.
   – У вас с ним прямо телепатия, – улыбнулся Никита.
   – А ты не шути. Может, и телепатия.
   – Ладно, расскажи, на что вы жили? – тихо спросил Никита. – Ты же говоришь, он отселил вас в коммуналку. И алиментов не платил.
   – Все верно. Мама не потеряла своих заказчиц, когда мы переехали в коммуналку. Мы жили бы совсем неплохо, если бы она не пила.
   – Но она пила.
   – Все больше и больше, – вздохнула Нина. – Мне пришлось ей помогать. Годам к двенадцати-тринадцати я уже вовсю кроила и шила за нее.
   – Ни фига себе! – присвистнул Никита. – Тебе же надо было в школу ходить!
   – Я ходила в школу, а после школы спешила домой. Маму надо было подготовить к приходу заказчиц. Мы специально назначали примерки на те часы, когда я была дома. Они же не знали, что это я шью. Кто из них стал бы иметь дело со мной?
   У Никиты голова шла кругом.
   – А когда же ты уроки делала?
   – Я старалась все, что можно, успеть в школе. На переменах или прямо на уроке. Ну а что не успевала, доделывала дома.
   – После шитья?
   – После шитья. Мне надо было хорошо учиться, чтоб маму в школу не вызвали.
   – Но все равно бывали же родительские собрания, – напомнил он. – Она не ходила?
   – Нет, не ходила. Я говорила, что мама болеет, а папы у меня нет. И то и другое было правдой. Я видела, как она уходит, буквально тает на глазах.
   – Нет, постой… – Никите нужно было задать столько вопросов, что он не знал, с чего начать. – А как вы пережили антиалкогольную кампанию?
   – Так это когда было! – воскликнула Нина. – Мама тогда еще сама ходила, а я была маленькая, мне все равно не продали бы. Хуже стало потом, когда она совсем перестала выходить из дому.
   – Ты покупала ей водку. – Это был не вопрос, а утверждение.
   – Да, покупала. А что мне было делать? Покупала, припрятывала на утро – опохмелиться. Что ты на меня так смотришь? Ты хоть представляешь, какая это боль?
   – Представляю, – буркнул Никита. Он пытался представить себе другое: как жила, как выживала эта девочка, оставшись один на один с матерью-алкоголичкой. – Кто покупал тебе одежду? Школьную форму?
   – Да это не самое главное, – отмахнулась Нина. – Ну, сперва мама покупала, потом я сама… кое-что себе перешивала.
   – Шубу? Обувь?
   – Я донашивала мамино. Говорю же, она совсем перестала выходить из дому. Болела все больше. Клиентуру растеряла. У нее постепенно все отказало: глаза, почки, печень…
   Никите не хотелось жалеть ее маму.
   – Значит, ты не ходила на школьные вечеринки, у тебя не было мальчиков…
   – Знаешь, – тонкие ноздри Нины презрительно раздулись и алмазный взгляд блеснул, – если бы это была самая большая моя потеря… Обошлась я без вечеринок и, как видишь, ничего, жива. А мальчики?.. Знаешь, в том возрасте это такие… – она долго подыскивала необидное слово – …дети! Мне не о чем было с ними разговаривать. Мы были из разных миров. Инопланетяне.
   – И чем же вы питались, когда она растеряла клиентуру?
   – Мне пришлось пойти в вечернюю школу. Я себе работу нашла… в ателье недалеко от дома. Платили гроши, но все лучше, чем ничего. И потом, я научилась вязать шали. Связала Элеоноре Ильиничне, Тамариной маме, а у нее подруг много, все захотели себе такую же. Шаль можно без примерки, им было все равно, сколько мне лет. А из остатков шерсти… я остатки всегда отдавала, но многие не брали, особенно если оставалось мало, и Элеонора Ильинична приносила мне их назад. Я вязала себе из них меланжевые свитера.
   А еще она зашивала деньги в трусы, чтобы мать не украла, делала из старых джинсов новые – варила в синьке, а потом замачивала в густом крахмале, – утепляла плащевую куртку ватином, бегала «до белых мух» в кедах под названием «кимры», купленных в «Детском мире», покупала старушечьи фетровые боты и сетовала, что нет ее размера, приходилось поддевать толстый носок… И если бы все ее трудности и заботы сводились только к этому, она могла бы считать себя счастливой.
   Нина все больше хмурилась. Никита ничего не понимал, а она не знала, как ему объяснить. Все свое отрочество она прожила наперегонки со временем. Ей надо было успеть раньше, чем время ее настигнет.
   Что она могла ему сказать? Как растолковать? Рассказать про пьяные слезы, про невыносимые, бесстыдные приступы покаяния, про лживые обещания «завязать»? Она привыкла, что мать пьет, и ей было легче, когда мать просто пила, не травила ей душу слезами, жалобами и пустыми посулами.
   Сам того не замечая, Никита все сильнее стискивал ей руку. Она, не замечая, терпела.
   – Мне надо было дожить… – заговорила наконец Нина. – …дожить до совершеннолетия. Маму дотянуть, додержать. Она была уже совсем беспомощная, может, даже недееспособная, но по закону… – Нина презрительно дернула ртом, – …она оставалась моим опекуном. Я жила в страхе. Боялась… всего. Что соседи донесут, что из школы придут, что ее лишат материнских прав, а меня отдадут в детский дом. Она сама выросла в детском доме, я же тебе говорила. Она мне рассказывала, что это такое. Страшнее этого ничего на свете нет.
   «Рассказывала, а сама продолжала пить», – думал Никита. Он чувствовал, как закипает в душе удушающая, абсолютно иррациональная ненависть к давно умершей женщине, обрекшей свою дочь на полуголодное существование. Вот почему Нина такая худая. Это еще с тех пор. С детства. Ему вспомнился где-то слышанный или читанный рассказ об Одри Хепберн. Своей воздушной фигурой кинозвезда была обязана тому, что во время войны голодала, пряталась в каком-то подвале. Но это же было во время войны, а тут – в мирное время!
   А Нина тем временем вспоминала страшную картину, врезавшуюся ей в память навеки. Однажды она вернулась из школы и нашла свою мать мертвой на полу. Она навсегда запомнила изогнутое дугой, да так и застывшее тело в грязной сорочке, закатившиеся глаза, глядящие на нее одними белками, прокушенный в приступе белой горячки язык…
   Никита осторожно тронул ее за плечо:
   – Эй! Опять ты была где-то далеко.
   Он обхватил ее обеими руками и усадил вместе с собачкой к себе на колени, прижался подбородком к ее макушке.
   – Только не надо меня жалеть! – вдруг встрепенулась Нина.
   Никита удержал ее, не дал вырваться.
   – Ты что, Максима Горького начиталась? «Жалость унижает человека»?
   Лица он не видел, но кожей почувствовал, как она усмехается.
   – Я его всегда терпеть не могла.
   – Вот и сиди смирно. Что было дальше? Маклаков вам совсем не помогал?
   – Совсем не помогал. Я даже думала: а вдруг он мне не отец? Ну, знаешь, как в мексиканских сериалах. Даже у мамы как-то раз спросила. А она говорит: «Не твоего ума дело». А потом она умерла. Спрашивать стало не у кого.
   «Она мертва, а тайны не узнал я», – вспомнилась Никите глупая оперная строчка. Вслух он сказал другое:
   – Это бывает не только в мексиканских сериалах. Но ты не попала в детский дом.
   – Каким-то чудом. Мне в апреле исполнилось шестнадцать, а мама умерла в сентябре. У меня уже был паспорт, жилплощадь, а главное – работа. Нет, главное, всем было наплевать. Это был девяносто четвертый год.
   – А дальше? – упорно расспрашивал Никита.
   – Страшно сказать, но дальше стало легче. Я окончила школу, поступила в Строгановку. Это было самое счастливое время моей жизни, – призналась Нина. – Мне нравилось учиться, у меня появились друзья, в том числе и мальчики. Кино, музыка… Все это я начала узнавать только в институте. Снова начала шить на заказ, но уже от своего имени.
   «И больше не надо было тратить деньги на водку», – мысленно добавил Никита.
   – А потом?
   – Да что «потом»! Выучилась, пошла работать. Это уже неинтересно.
   – Очень интересно! Вот ты рассказывала про черно-белую коллекцию…
   – Давай как-нибудь в другой раз.
   Нина грациозно высвободилась из его объятий и встала. Никита тоже встал и снова обнял ее.
   – Знаешь, мои предки тоже не сахар, а мой папаша даже чем-то похож на твоего Маклакова, хотя, конечно, труба пониже и дым пожиже, как говорила моя бабушка, но все-таки мое детство и твое – это небо и земля… Давай пройдемся.
   – Давай, – согласилась она. – Слава богу, дождь перестал. И Кузе надо побегать, он, бедный, сегодня весь день дома просидел.
   Кузя, как будто читавший ее мысли, был уже на стартовой позиции. Они вышли за огороженную тисом территорию участка и не спеша двинулись вперед по широкой аллее между домами поселка.

Глава 5

   – А я думала, у тебя хорошая семья, – прервала его размышления Нина.
   – Почему ты так решила?
   – Ну… ты рассказывал, как они ждали тебя в тот раз… когда ты ездил в Звездный. Как волновались…
   Никита стал вспоминать своих родителей. Они разошлись, когда ему было четырнадцать лет. При разводе матери достались алименты и московская квартира, а отцу – машина и подмосковная дача. И еще ей достался сын.
   В детстве Никита обожал отца. К матери он всегда, особо не задумываясь об этом, относился постольку-поскольку. Ему внушали, что мама лучше всех, что она самая красивая, и он наивно, по-детски, верил. Ему говорили, что маму нужно любить, и он любил. Верил, что любит. А вот отца он любил по-настоящему и искренне считал эту любовь взаимной.
   Отец научил его играть в шахматы и в футбол, ездить на велосипеде. Мать не любила дачу, она была закоренелой горожанкой, а отец с Никитой ездили на дачу охотно, вместе ходили на рыбалку. Ловилась только уклейка, и весь улов тут же отпускали обратно в реку, но это ничуть не омрачало настроения рыболовам. Им всегда было о чем поговорить. Казалось, их водой не разольешь.
   Но отец Никиты был натурой увлекающейся. Он принимал живейшее участие в жизни каждой женщины, с которой его сводил случай, начинал вникать в ее проблемы, проявлял интерес к ее детям, если таковые имелись, а вот обо всем, что было до нее, в том числе и о родном сыне, забывал начисто. Поначалу это предательство больно ударило по Никите, потом он повзрослел, привык и перестал обращать внимание. И теперь отцу было уже под семьдесят, но он все еще прыгал из койки в койку с криком: «Вот она, настоящая любовь!»
   Когда сын сделался состоятельным человеком, Игорь Юрьевич стал появляться время от времени с просьбой «помочь старику-отцу»: он усвоил манеру так выражаться о себе в третьем лице. Всякий раз обещал отдать «как только, так сразу». Никита давал деньги охотно. Ему этот расход был вполне по силам, зато «старик-отец» после каждого займа исчезал надолго. Помимо «как только, так сразу», им больше нечего было сказать друг другу. И такое положение устраивало обоих.
   Именно отец, занимавший при советской власти начальственную должность в АПН, помог сыну завести полезное, но неприятное знакомство с человеком, которого Никита в насмешку называл благодетелем. Даже сейчас он вздрогнул при одном воспоминании.
   С матерью все было гораздо сложнее. В детстве Никита не думал, что она так безумно любит отца. Он был обыкновенным мальчишкой, его просто не интересовали подобные вещи. А теперь ему казалось, что тот злосчастный день, когда он ездил в Звездный и вернулся под утро, а они ждали его вместе и сходили с ума от беспокойства, был последним нормальным днем в его жизни.
   Через три года родители развелись, и мать как-то сразу подурнела, постарела, а главное, опустилась, перестала следить за собой. Она занимала мелкую административную должность в «Интуристе», но работу делала механически, а о сыне совершенно позабыла, целиком погрузившись в свое горе. Или уязвленное тщеславие, это с какой стороны посмотреть.
   Она вела бесконечные телефонные разговоры с подругами, жалуясь на свое несчастье. Как приходила с работы, так сразу усаживалась за телефон. Никиту эти разговоры доводили до белого каления. «Патрульный обзвон», – говорила его любимая бабушка, мать отца. У них с Никитой эта шутка вошла в домашний фольклор, как и многие другие бабушкины словечки.
   Мать потеряла интерес и к уборке, и к готовке, Никите часто приходилось готовить себе самому, а он не умел. Он покупал омерзительные сероватые сосиски («цвета моей жизни», говорила бабушка), сдирал с них склизкий целлофан и варил в кастрюльке, а потом резал, бросал на сковородку и заливал яйцом. Он сам изобрел этот рецепт, даже не подозревая, что изобрел велосипед. Это блюдо ему осточертело, но ничего другого он придумать не мог. Однажды попробовал сварить суп, но, не зная, как это делается, положил в кастрюлю овощи вместе с мясом, а потом с тоской смотрел, как крутящиеся в кипятке кусочки капусты, картошки и морковки всплывают среди хлопьев грязной пены.
   В тот раз Никита впервые в жизни почувствовал, как что-то щиплется в горле и просится наружу из глаз. Он вылил «суп» в унитаз, а недоваренное мясо выбросил на помойку, так и не рассказав никому о своем печальном опыте, но это воспоминание осталось с ним навсегда.
   А ведь это были только цветочки. Ягодки оказались куда горше.
   Примерно через год после ухода отца мать увлеклась оккультизмом. Кажется, ее втравила в это одна из подруг, Никита не вникал в детали. Пошли разговоры о целителях, филиппинских хилерах, экстрасенсах, вегетарианских диетах и лечебном голодании. «Дружина пирует по Брэггу», – презрительно кривилась бабушка.
   Мать уволили с работы. Уволили «по собственному», хотя могли бы и по статье, но пожалели. Сама она ничуть не огорчилась и не испугалась. Она связалась с Джуной Давиташвили и какое-то время исполняла при великой эзотерической жрице секретарские обязанности. Даже воспрянула немного, и деньги кое-какие появились. Она и сына тянула показаться Джуне. Он отказывался в ужасе.
   – Я тебя без очереди устрою, – приводила она довод, казавшийся ей неотразимым. – Пойди проверься. Надо знать, чем ты болен.
   – Я ничем не болен, мама.
   – Джуна обязательно что-нибудь найдет! – уверяла его мать.
   Никита отказался наотрез. За взлетом новой карьеры матери он наблюдал со стороны.
   Удержаться на одном месте она не могла. Ее разум сорвался с катушек, ее бросало из стороны в сторону, ей постоянно нужно было нечто новое. «Период Джуны» тянулся года три, потом мать понесло к кришнаитам, к «Свидетелям Иеговы», к Туринской плащанице, к «Белому братству», которое бабушка, ничуть не стесняясь, называла «Белым бл…дством».
   Никита тем временем окончил школу, поступил в МИФИ, пошел на работу, потом создал собственную фирму, разбогател… Давно, когда только началось это безумие, он отнял у матери расчетные книжки и стал сам платить за квартиру и коммунальные услуги. Если бы он не привозил ей продукты, она умерла бы с голоду. Все кругом изменилось, они уже жили в другой стране, при другом строе, а мать ничего не замечала. Никита купил ей тихую двухкомнатную квартиру окнами во двор, но оформил на себя: у матери эту квартиру с легкостью отнял бы любой проходимец. К ней все еще заглядывали прежние подружки поговорить о карме, о спиритизме, о гадании на картах Таро, о выходе в астрал и прочей ерунде. Мать готова была верить во что угодно: хоть в реинкарнацию, хоть в НЛО. Бабушка называла эти посиделки «тантры-мантры».
   Когда средства позволили, Никита стал посылать матери продукты с шофером, попросил свою домработницу Дусю ей готовить. Кончилось тем, что Дуся однажды вернулась домой в слезах.
   – Хоть увольняйте, Никита Игоревич, больше не поеду! – плакала верная домработница. – Не могу смотреть, как Галина Петровна рыночные продукты переводит. С иголочки ест. Хоть увольняйте! – повторила она.
   – Ну что вы, Дусенька, – вздохнул Никита. – Куда же я без вас?
   Дусиных слов об иголочке он не понял и поехал сам взглянуть, хотя с матерью старался видеться как можно реже. В кухне двухкомнатной квартиры в Шебашевском переулке, купленной специально с таким расчетом, чтобы поближе к Ленинградскому рынку, сидела сухонькая старушка в халате и производила манипуляции над блюдцем с рыночным творогом. Она сжимала обеими руками нитку с иголкой. Иголка раскачивалась, как маятник.
   – Мама, что ты делаешь? – в отчаянии воскликнул Никита.
   Она подняла на него безмятежный взгляд юродивой и принялась объяснять, что если иголка качается взад-вперед, или, как она говорила, «от тела к телу», творог можно есть, а если из стороны в сторону («мимо тела»), тогда нельзя. По словам Дуси, то же самое Галина Петровна проделывала и с одеждой, уверяя, что, если иголка идет «мимо тела», вещь надевать нельзя.
   Никита послушал весь этот бред, посмотрел в ее невидящие, как будто застланные безумием глаза…
   – Делай как знаешь, – тяжело вздохнул он. – Продукты тебе будут привозить.
   Он нанял ей профессиональную сиделку, заранее предупредив о странностях будущей подопечной. Сиделке было все равно. Она приходила через день, готовила, убирала, пыталась кормить – с переменным успехом – и аккуратно раз в неделю докладывала Никите по телефону, как обстоят дела. И получала деньги.

   – Ну вот, теперь ты все знаешь, – закончил он свой рассказ.
   – Ты их совсем не любишь? – вдруг спросила Нина.
   Сам Никита никогда не ставил вопрос подобным образом, но ответ дался ему легко.
   – Нет, совсем не люблю. Я даже не знаю, как бы я тогда выжил, если бы не бабушка. Бабушка у меня была замечательная. Как теперь сказали бы: «просто супер».
   – Расскажи мне о ней, – попросила Нина. – Ты не устал?
   – Нет, не устал. О бабушке я могу говорить часами.
   Он обнял ее за плечи, и они повернули в обратную сторону, к морю.
   Своего деда Никита никогда не видел, его репрессировали в 1938 году.
   – Мой дед был учеником Дмитрия Николаевича Прянишникова. Слыхала о таком? – спросил Никита.
   – Нет, – призналась Нина. – Знаю, что улица его именем названа, но я там никогда не бывала.
   – Это был великий ученый, основатель учения о физиологии растений. Донес на деда один мерзавец. Ему приглянулась подготовленная дедом, но еще не защищенная диссертация. А знаешь, что странно? – вдруг спохватился Никита. – В этой истории тоже фигурирует собачка. У бабушки была собачка. Маленькая такая, карликовый пинчер. Их никто всерьез не принимает.
   – Я всех собак принимаю всерьез.
   – Ну ладно, – согласился он, – не в этом суть. Хотя ты права, эту собачку следовало принимать всерьез. Ее звали Мухой, она была… девочкой.
   – Можешь смело назвать ее сучкой. Это вполне приличное слово, когда речь идет о собаках.
   – Ладно, ладно. Так вот, эта сучка Муха… Ее, казалось бы, соплей перешибешь, но она жутко невзлюбила одного дедова сослуживца. Он бывал у них в доме, считался своим человеком… И никто ни о чем не догадывался, кроме Мухи. Она на него гавкала. Бабушка поняла, что к чему, когда было уже слишком поздно…
   Никита стал рассказывать историю, как ее не раз рассказывала ему бабушка.

   Бабушку звали как великую княгиню – Елизаветой Федоровной. Всю свою жизнь Никита свято верил, что великая княгиня должна выглядеть, одеваться, говорить и действовать именно так, как его бабушка.
   Когда за дедом пришли, он попросил разрешения попрощаться с женой, обнял ее и шепнул на ухо: «Уходи, спасай детей. Меня не ищи». Когда его увели, бабушка словно окаменела. Как говорила сама бабушка, она превратилась в «каменного гостя».
   Первым делом бабушка отравила Муху: накормила ее сахаром, смешанным с люминалом. Возможно, хватило бы и этого, но, когда Муха заснула, бабушка для верности сделала ей укол морфия. Морфий у нее хранился на всякий случай с тех пор, как за год до этого она ухаживала за умиравшим от саркомы свекром. Свекор умер, а лекарства остались. И «всякий случай» настал. Бабушка не могла взять свою любимицу с собой.
   Она собрала свои и детские вещи, не снесенные в Торгсин[1] драгоценности, все, что потом можно было бы продать или обменять. Взяла она и дедовы бумаги, черновики диссертации, почему-то не заинтересовавшие чекистов. Бабушка знала: работа для деда – такое же дитя, как его родные дети. Потом она разбудила и одела детей – шестилетнюю Машеньку и полуторагодовалого Игоря, отца Никиты.
   Они покинули квартиру в доме дореволюционной постройки в Кривоколенном переулке. Просто ушли среди ночи. Многие бабушкины знакомые впоследствии ужасались: как это она могла бросить московскую квартиру и прописку? Бабушка лишь усмехалась в ответ. Своим бегством она спасла жизнь себе и детям.
   И не только им. Был в Москве еще один человек, которого бабушка обязана была спасти, – свекровь, мать деда. Она вышла из дома зимней ночью, в одной руке чемодан, в другой – сын Игорь. Еще у нее было два узла через плечо, а рядом Машенька тащила на санках остальную поклажу. Так они добрались до квартиры свекрови на Маросейке. Со старухой пришлось нелегко, весть об аресте сына чуть не убила ее, и она решительно отказывалась уезжать. Хотела бежать куда-то, стучаться в какие-то двери, посылать запросы, писать Сталину… Бабушка, уж на что «каменный гость», еле-еле сумела ее уломать.
   Больше у бабушки никого не было. «К счастью», – говорила она сама. Тогда это считалось счастьем. Летом 1918 года, когда бабушке было десять лет, ее отец случайно попал в Петрограде в какую-то облаву. Его взяли в заложники и расстреляли после убийства Урицкого. Мать умерла уже в Москве в 1920-м от голодного тифа. Еще у бабушки были старшие братья, но они в Гражданскую войну сражались на стороне белых и то ли погибли, то ли эмигрировали. Никаких сведений о них она не имела. Бабушку растила тетя, сестра ее матери, но отношения в семье не сложились. Тетя вышла замуж за какого-то советского хозяйственника. Юной бабушке он не нравился, и она, поступив в московский ИФЛИ, ушла в общежитие. Тетина история тоже окончилась печально: хозяйственник проворовался, его посадили, а тетя, особа слабохарактерная и экзальтированная, отравилась уксусной эссенцией. За ее гробом шла только бабушка. Детей с хозяйственником тетя, к счастью, не прижила.
   Утром, больше похожим на ночь, бабушка с детьми и свекровью отправилась на вокзал. Уехать из Москвы в те годы было непросто. Бабушка, пользуясь электричками, сумела добраться до Твери, а оттуда пароходом до маленького волжского города Вольска под Саратовом. У Елены Николаевны, матери деда, там жили двоюродные тетки.
   Когда-то у теток в Вольске был свой дом, один из лучших в городе, но его реквизировали под приют для беспризорных, а самих теток выселили в крошечный полуразвалившийся флигелек. Они начали преподавать беспризорникам, и на какое-то время советская власть оставила их в покое.
   Во флигельке было страшно тесно, и все-таки в нем разместились и Елена Николаевна, и ее невестка, и двое внуков. Обе женщины тоже пошли учить беспризорных детей, это давало возможность хотя бы не умереть с голоду. И все было бы хорошо, но бабушка, наученная горьким опытом, внимательно следила за новостями. В конце августа тридцать девятого года, когда было подписано соглашение между СССР и Германией, она объявила всем остальным обитателям флигелька, что надо собираться и ехать дальше, потому что будет война с немцем.
   Ей, конечно, не поверили. Да какая война, удивлялись тетушки Аделаида Эммануиловна и Клара Эммануиловна, какая война, когда заключили договор о сотрудничестве, когда каждый день по радио говорят, что войны не будет!
   – А вы не ищите смысла там, куда сами его не клали. Потому-то и будет война, раз говорят, что ее не будет, – отвечала бабушка. – И немцев будут выселять из Поволжья, попомните мои слова.
   Ее поддержал директор приюта. Опасливо озираясь, он подтвердил, что уже есть негласное распоряжение всех поволжских немцев брать на учет.
   Ужасно не хотелось покидать осыпающийся флигелек, где все обжились и как-то притерлись друг к другу, но бабушка настояла на своем. Директор дал им подводу до станции, а там они сели в поезд и двинулись на Урал. Елена Николаевна хотела обосноваться в Перми – тогда это был город Молотов, – но бабушка заявила, что не будет жить в городе, который носит имя «этой чугунной задницы». Она, как всегда, оказалась провидицей. Во время войны Молотов стал «режимным городом», именно туда перебазировался не только Кировский театр, но и многие правительственные учреждения. Сомнительным беженцам в этом городе грозил бы неизбежный арест.
   Словно некое чутье вело бабушку. В Молотове она разговорилась с какими-то мужиками, и они отвезли ее, вместе с детьми и старухами, в лесной поселок на реке Чусовой, «заимку», как они говорили, где жили ссыльные переселенцы. История поселка была удивительна, отчасти даже фантастична и немного напоминала историю самой бабушки. Жили в поселке раскулаченные, в основном бабы с детьми и старики: мужики и молодежь подались на заработки в Молотов и в другие уральские города.
   Но чудо заключалось в том, что эти зажиточные крестьяне из нескольких крупных яицких казачьих станиц, сговорившись, ушли сами. Не стали дожидаться, пока их выселят, лишат имущества и пошлют в лагеря или в казахские степи – умирать с голоду. Они ушли, как бабушка из своей московской квартиры, сами, добровольно, «чтоб соседей в грех не вводить», сказала ей впоследствии одна из баб.
   Еще в 1929 году они заранее отогнали в условленное место, в «заветную балку», несколько лошадей, бросили свои избы, скотину, хозяйство и ушли вверх по Уралу, сложив свой скромный скарб, иконы и самый необходимый инвентарь на телеги, усадив туда же стариков и детей. Как им удалось миновать сельские заградотряды, как они умудрились забраться так далеко на Север, знал один только Всевышний.
   Поселок построили «нахаловкой» среди тайги над рекой Чусовой. И власти смирились, махнули рукой. Машина репрессий работала грубо, кое-кому удавалось проскользнуть между жерновами. Мужики срубили своим бабам избы, баньки и даже одноглавую церковку, хотя попа в ней не было.
   Не было в поселке ни сельсовета, ни милиции, ни школы, ни фельдшерского пункта, не говоря уж о больнице, но все-таки он был не совсем бесхозным: советскую власть представлял изредка наезжавший из города Чусового уполномоченный. Поселок считался артелью. Бабы вязали платки из козьего пуха и отдавали уполномоченному, а он начислял им за это трудодни. Хотя какие трудодни! Грех один.
   Бабушка предложила открыть в поселке школу в обмен на жилье и кормежку. Бабы согласились.
   Им отдали недавно опустевшую избу с русской печкой, стали выделять продукты. В поселке было несколько дойных коз и куры, а в реке водилось много рыбы. У каждой избы был свой огород, и тут уж бабушке пришлось копать каменистую землю самой. Семена ей ссудили.
   Никита обожал бабушкины рассказы о жизни в тайге, о том, как ходили летом в лаптях, а зимой в валенках, как вся школа с первого по последний класс собиралась в одной избе, как учились поначалу без учебников, тетрадей, чернил и перьев, без мела и классной доски. Зимой, в хорошую погоду, писали на снегу, летом чертили углем на полу или складывали буквы из сосновых иголок.
   Разумеется, в поселке не было фортепьяно, – не то что в барском доме в Вольске! – но нашлась привезенная кем-то из мужиков гармонь-трехрядка. Клара Эммануиловна освоила ее и начала учить детей музыке. Бабушка преподавала все дисциплины: математику, русский язык и литературу, историю, географию. Елена Николаевна и старушки старались обучить детей иностранным языкам. Впрочем, все они подменяли друг друга, а бабушка еще и лечила всех понемногу, хотя главным средством от всех болезней в поселке считалась баня.
   Лекарства, как и все остальное, чего нельзя было раздобыть или вырастить на месте, – соль, мыло, муку, крупу, керосин, спички, – привозили в поселок мужики, не забывавшие своих баб. Везли сразу помногу, сколько могли захватить. Каждый знал, что работает не только на свою семью, но и на весь поселок. Все зависели друг от друга, все друг друга выручали. Когда бабушка попросила привезти учебники, тетради, писчие перья и чернила, мужики крякнули, затянули пояса, но привезли.
   Добираться до поселка было очень тяжело: все лесом, да в гору, и дороги никакой, потому и уполномоченный появлялся так редко. Отчасти поэтому советская власть и махнула рукой на дикое поселение. Зато обратно из поселка – милости просим: сел в лодку, а там веселая речка Чусовая сама вынесет куда надо, если «бойцов» – так называли глубоко врезающиеся в русло реки прибрежные камни – не боишься. Ну и если лодку на себе приволочешь.
   Насчет войны и немцев бабушка оказалась права. Война началась. Парни из поселка, у кого года подошли, потянулись в город на призывной пункт, а вот мужики в большинстве своем работали на военных заводах, и им дали броню. Но вырываться в поселок к женам и детям стало гораздо труднее, а карточки часто не отоваривали.
   Наступил страшный голод. Мука и крупа пропали начисто. Приехал уполномоченный и потребовал, чтобы все бабы шли на лесоповал. Сплавлять плоты было некому, из мужчин на заимке остались одни только ветхие старики. Уполномоченный велел сплавлять бревна самоходом, у ближайшего села ниже по течению их вылавливали и вязали в плоты. Бревна бились и ломались, половина уплывала ниже, река размалывала их в щепки, словом, это были не лесозаготовки, а чистая профанация. Но уполномоченный настаивал, что они должны давать план.
   И тут бабушка оказала жителям бесхозного, беззаконного, безымянного поселка неоценимую помощь: она гораздо лучше городского уполномоченного умела считать. Правда, ей, члену семьи изменника Родины, так и не довелось лично вправить мозги полуграмотному снабженцу. Всякий раз, как он появлялся на заимке, ее прятали вместе со всем семейством. Но нашлись в поселке языкастые бабы, делавшие это за нее. Когда надо было закрывать процентовку, по их подсчетам выработка выходила куда больше, чем уполномоченный готов был начислить. Ругались, препирались, сходились на чем-то среднем. И все же благодаря бабушке бабам удавалось выторговать какой-то процент в свою пользу.
   Изредка наезжавшим на заимку мужикам бабушка понемногу отдавала на продажу в городах свои драгоценности, хотя это было рискованное занятие: могли спросить, откуда взял. Вырученные деньги, вернее, купленные на них продукты честно делили на всех.
   – Подумай, – говорила бабушка Никите, – за столько лет никто нас не выдал, не обманул, слова худого не сказал. Запомни: крестьяне – это соль земли.
   Война кончилась, все вздохнули с облегчением. Все готовились к лучшей жизни. Все, кроме бабушки.
   – Как же так? – удивлялись бабы. – Война-то небось кончилась, теперь заживем. Мужики говорят, колхозы отменят.
   – Вот и в ту войну так было, – говорила бабушка с такой уверенностью, словно сама помнила 1812 год. – Поднялся народ, выгнал француза, ну, думали, теперь послабление будет, крепостное право отменят. А начальство: да как они смели надеяться?! И не дали ни воли, ни конституции. Вот и сейчас так будет, попомните мое слово.
   Как всегда, бабушка точно в воду глядела. Колхозы не отменили, а послевоенный голод оказался похуже военного. В городах снижали цены, в деревнях дети умирали от пеллагры[2]. В поселок приехал уполномоченный и реквизировал всех кур (коз предусмотрительно угнали в лес). Половина кур передохла в дороге, но уполномоченный отчитался о проделанной работе.
   В сорок восьмом году ушли одна за другой с разницей в месяц обе старушки: Аделаида Эммануиловна и Клара Эммануиловна. Там, на заимке, их и похоронили. Бабушка просила мужиков, приезжавших из города, привозить газеты – хоть старые, хоть какие. Она прочитывала их от корки до корки, анализировала, сопоставляла. И дождалась: свою свекровь и детей она дотянула до пятого марта 1953 года.
   Пятое марта она до самой смерти отмечала как второй день рождения. Уже на следующий год из Сибири в европейские города потянулись ссыльные, а потом и лагерники. Бабушка тоже вернулась в Москву, а после Двадцатого съезда занялась реабилитацией деда. Ей выдали на просмотр его дело, и она впервые узнала – своими глазами прочитала! – кто написал на деда донос. Выяснился, как говорили специалисты, и «мотив»: доносчик украл дедову диссертацию и выдал ее за свою. Вот когда вспомнила бабушка свою любимую собачку Муху, отважно лаявшую на врага!
   Деда реабилитировали, а бабушка взялась за восстановление его авторства, и эта процедура растянулась на тридцать лет. В комиссии по реабилитации ей сказали: «Это не наш вопрос». Бабушка обратилась в Академию наук, где доносчик и плагиатор (бабушка называла его «мародером»), ставший к тому времени членкором, занимал какую-то административную должность. В академии ее выслушали, но помочь не захотели.
   – Зачем ворошить эту старую историю? – убедительно заглядывая ей в глаза, внушал ученый секретарь президиума. – Главное же не имя. Сделано научное открытие, и оно работает на благо народа. Все мы должны служить народу, а под каким именем – это не суть важно. И денег вы не получите. Ну, поймите, нельзя отзывать Государственную премию! Таких и прецедентов-то нет!
   – Мне не нужны деньги, – упорствовала бабушка, – но открытие сделал мой муж, и оно должно быть известно под его именем.
   – А сколько великих открытий остались безымянными? – с театральным надрывом спрашивал ученый секретарь. – Главное – служить народу.
   – Вот и поглядим, кто ему служил, – отрезала бабушка.
   Она подала в суд, но у нее даже заявление не приняли.
   Тогда она обратилась в газеты. Ее историей заинтересовался один из лучших журналистов того времени, но вмешались высшие силы, и подготовленная к печати статья была опубликована в урезанном виде. В редакции сказали, что «научные подробности не представляют интереса для широких читательских масс», хотя выведенные дедом Никиты сорта засухоустойчивых злаковых культур и винограда широко использовались на Кубани и в Крыму, становясь хлебом и вином уж для самых что ни на есть «широких масс». Доброе имя ученого было восстановлено, но его открытие по-прежнему ему не принадлежало.
   Зато благодаря хлопотам журналиста бабушке дали хорошую трехкомнатную квартиру на Новопесчаной улице, в доме, построенном немецкими военнопленными, куда она и вселилась вместе с детьми и свекровью. «Каменный гость» отступил, но только на время. Казнь была отложена.
   Одновременно бабушка занималась насущными делами. Она устроилась на работу в редакцию толстого литературного журнала. У нее было двое уже взрослых детей, никогда не посещавших советскую школу. Оказалось, что это не так уж и страшно. Конечно, бабушка не преподавала марксизм-ленинизм, но эту трудность дети преодолели, а по остальным предметам бабушка подготовила их неплохо. Маша и Игорь сдали экстерном школьные экзамены и получили аттестаты. Маша поступила в Первый медицинский, Игорь – в МГУ, на факультет журналистики. Свекровь вскоре после переезда в Москву слегла, и ее пришлось положить в больницу. Уральские приключения сильно подорвали ее здоровье. Не прожив и года в столице после возвращения, она умерла.
   Маша, окончив институт, познакомилась с военным врачом, грузином с забавным и каким-то женским на русский слух именем Миндия, и вышла за него замуж. У него была отличная однокомнатная квартира в генеральском доме на улице Викторенко у метро «Аэропорт», и Маша ушла жить к нему. А еще через несколько лет женился Игорь, и у них с женой родился сын Никита.
   Никита очень любил тетю Машу и дядю Миндию, но, когда ему было лет десять, дядя Миндия уволился с военной службы: ему давно хотелось вернуться в Грузию. Перед отъездом они с женой прописали к себе бабушку, и она осталась жить одна в большой квартире с альковом и просторной кухней, в которой помещался диван.
   Вот к ней-то, благо это было недалеко от дома, и начал убегать Никита, когда родители разошлись, а жизнь с матерью стала невыносимой. Бабушка, недолго думая, предложила ему переселиться к ней. Она уступила ему свою кровать в алькове, а сама ушла спать на диван в кухню. Никита настаивал, что диван в кухне должен достаться ему, но бабушка сказала, что он-то растет вверх и на диване в кухне не поместится, а она – уже вниз, и для нее этот «топчанчик» в самый раз.
   Бабушка не оставляла попыток добиться правды для деда, но хрущевская «оттепель» кончилась, наступили «холода», и она решила последовать завету Корнея Ивановича Чуковского: «В России надо жить долго».
   Бабушкин час наступил в 1987 году. Для этого пришлось немало потрудиться. Все время возникали непредвиденные осложнения. «Мародер» каким-то боком оказался представителем одной из малых народностей России и ловко этим обстоятельством воспользовался: организовал письма земляков в свою защиту.
   – Поймите, – втолковывали бабушке в уже опостылевшем ей президиуме Академии наук, – мы прекрасно понимаем, что он негодяй, но он считается гордостью чувашского народа. Нельзя же ранить чувства сразу стольких людей!
   Бабушка – «каменный гость» – была непреклонна. С ней самой тоже не все оказалось в порядке. В свое время она не дала советской власти толком себя репрессировать, и теперь непонятно было, как возместить ей пережитые «неудобства». Она отвечала, что ей ничего не нужно. Главное, восстановить научное авторство деда.
   Провели экспертизу его черновиков, сохраненных железной старухой, пронесенных через ссылку, войну и послевоенное лихолетье. Экспертиза подтвердила то, что всем и без нее было известно: метод выведения засухоустойчивых злаков и сортов винограда был разработан Юрием Алексеевичем Скалоном, любимым учеником академика Прянишникова.
   Деда реабилитировали повторно, на этот раз вместе с его научными достижениями. В президиуме Академии наук состоялся торжественный вечер. Бабушка, царственно величественная, в переливчатом темно-синем платье с белым кружевным воротником «принцесса», стояла, держа спину прямо, как артистка Ермолова на знаменитом портрете Серова, и никого ни за что не благодарила. Ей жали и целовали руку, ей вручали патенты, она молчала, лишь еле заметно наклоняя голову с густыми волнистыми серебряными волосами, уложенными в красивую прическу.
   Все нужные слова за нее говорил ее сын, Игорь Юрьевич Скалон – представительный господин, на которого она не обращала никакого внимания.

   Никита понимал, что водораздел между матерью и сыном пролег уже давно, пожалуй, еще до его, Никитиного, рождения. Отец был очень талантлив, но он сделал свой выбор, и это был даже не «Выбор» Юрия Бондарева, а скорее «Обмен» Юрия Трифонова. Он вступил в партию, чего бабушка категорически не одобряла. Отец в ответ твердил ей, что нормальный мужчина с нормальным мужским честолюбием в нашей стране не может сделать нормальную человеческую карьеру, не будучи членом партии.
   А потом началось то, что бабушка прямо называла вырождением. Отец Никиты писал «заказные», «правильные», «нужные» статьи и вообще «колебался вместе с линией партии». Никита понял это слишком поздно. Отец оправдывал советское вторжение в Чехословакию, потом в Афганистан. Занял благодаря тестю высокую административную должность в АПН. А когда грянула перестройка и все, что раньше было нельзя, вдруг стало можно, он мигом «перестроился» и перешел на разоблачительные статьи. Но номер не прошел, его слишком хорошо знали и помнили. Слишком часто ему приходилось слышать в свой адрес: «А как же вы раньше утверждали совсем другое?» Бабушка наблюдала за ним не без злорадства. Ему пришлось уйти из журналистики, и он пристроился в кооперативное издательство, выпускавшее серию зарубежных детективов. Эта работа пришлась ему по душе. С годами Игорь Юрьевич перестал интересоваться чем-либо, кроме детективных романов.

   Когда торжественная часть была окончена и все устремились к банкетным столам, уставленным по случаю бесславного провала антиалкогольной кампании винными и водочными бутылками, бабушка шепнула Никите:
   – Увези меня отсюда.
   Он отвез ее домой, и за победу они тихо выпили в просторной кухне, где, помимо стола, плиты и буфета, помещался еще и диван.
   – Жаль, Анатолий не дожил, – вздохнула бабушка, вспомнив своего друга-журналиста, умершего в 1984 году, накануне перестройки.
   Потом они молча обнялись. Бабушка не плакала. Они поужинали, поговорили с позвонившими из Тбилиси дядей Миндией и тетей Машей, которым не удалось вырваться на торжество в Москву, и легли спать. Бабушка – на диване в кухне, а Никита – на кровати за занавесью в алькове.
   В перестроечное время бабушка опубликовала книгу воспоминаний, которую, как оказалось, писала уже давно. Писала тайно, «в стол», не говоря ни слова даже любимому внуку. Когда возникло общество «Мемориал», она – в свои-то годы! – пошла туда работать. Бесплатно, на общественных началах.
   В августе 1991 года Никита с друзьями провел три незабываемых дня в Белом доме. Он глазам своим не поверил, когда его бабушка появилась там в ночь на двадцатое с горой бутербродов, термосом с кофе и парой бутылок водки.
   – Как ты прошла? – ахнул он.
   Она лишь пожала плечами.
   Двадцать второго августа они вместе стояли на площади и смотрели, как поднимается в темное небо Железный Феликс с петлей на шее. Никита то и дело косился на бабушку, не сводившую глаз с памятника. Выражение ее лица просто невозможно было описать. С нее можно было ваять статую Немезиды.
   Бабушка умерла три года спустя. Умерла как праведница, во сне. Вечером перед смертью Никита был у нее. Она ни на что не жаловалась. Они вместе поужинали и выпили по рюмочке, а потом она спокойно легла спать. Легла в свою кровать в алькове за занавесью: Никита больше не жил у нее. Утром он позвонил и, когда она не ответила, забеспокоившись, приехал. Тело уже остыло.
   Никита похоронил ее на Ваганьковском кладбище в одной могиле с ее свекровью, прошедшей вместе с ней мучительный путь изгнания и возвращения. На этот раз за гробом шло множество людей. Не только сын и внук, не только прилетевшая из Грузии дочь с мужем и тремя детьми, не только сослуживцы из толстого журнала, в котором бабушка работала, шли друзья Никиты и родственники репрессированных, с которыми она познакомилась и подружилась, пока боролась за доброе имя деда. Она умерла спокойно, завершив все свои земные дела. Ей было восемьдесят шесть лет.

   Нина долго молчала, выслушав эту историю.
   – Знаешь, – осторожно заговорила она наконец, – я тебе немного завидую. Белой завистью.
   – Да, я понимаю, – кивнул Никита. – Я же говорю, бабушка была удивительной женщиной. Не знаю, что бы я делал без нее. Давай вернемся, мы уже почти до моря дошли.
   Они повернули назад. Было еще совсем светло, июньский вечер плавно переходил в белую ночь.
   – А с другой стороны? – осторожно спросила Нина. – У тебя же были дедушка и бабушка со стороны матери?
   – Это некрасивая история, – нахмурился Никита. – Зато куда более короткая. Если хочешь, я расскажу.
   – Если тебе неприятно…
   – Нет. Меня это давно уже не волнует.
   Он рассказал вкратце, сухо, не вдаваясь в подробности. Его дед с материнской стороны был крупным советским функционером, дослужился до кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС. Был он человеком старорежимным, с домостроевскими взглядами. Дочь его совершенно не интересовала. У него были свои представления о том, что должно, поэтому он помог ей поступить в МГИМО, устроил на работу в «Интурист», после чего счел свой долг выполненным. К тому же дочь его разочаровала тем, что вышла замуж за сына репрессированного. С его точки зрения, это было пятно на биографии. Нет, он, что называется, проявил великодушие и помог отцу Никиты устроиться на руководящую работу в АПН, но никаких «личных контактов», как он это называл, с семьей дочери не поддерживал. Иногда приезжала его жена, привозила продукты из распределителя, подкидывала дочери талоны в сотую секцию ГУМа[3]. Это была недалекая, судя по речи, даже не очень грамотная женщина. Никита называл ее бабушкой, потому что она была его бабушкой, но ему и в голову не приходило поставить ее на одну доску со своей обожаемой бабушкой Елизаветой Федоровной Скалон.
   А дед с материнской стороны всю свою любовь, все амбиции и немалые ресурсы вложил в сына. Сын у него появился поздно, на пятнадцать лет позже дочери. Ему прочили не просто большое, а прямо-таки грандиозное будущее. Его отец, понимая, что свой потенциал он уже исчерпал и дальше кандидата в члены Политбюро ему не пойти (его и так в кулуарах называли вечным кандидатом), решил обеспечить сына карьерой, которой не сделал сам.
   Разочарование оказалось страшным. Молодой человек быстро пристрастился к привилегированной жизни, понял, что законы писаны не про него, и пошел вразнос. Он не желал учиться, оценки и зачеты ему приходилось «покупать» папиным влиянием. Он бешено гонял на машине, попадал в аварии, дважды сбивал пешеходов, причем один раз – насмерть. И опять отец его отмазал. Машину объявили угнанной, хотя все понимали, что ее просто невозможно было угнать из охраняемого цековского поселка под Москвой.
   С грехом пополам «золотой мальчик» окончил МГИМО и был направлен на стажировку в Англию, где при первой же возможности попросил политического убежища. Он, конечно, наделал шуму. Какое-то время с ним носились, но толку от него было мало, никакой существенной информацией он не располагал, и вскоре все о нем забыли. В Англии он обнаружил то, что раньше как-то не приходило ему в голову: законы писаны и про него тоже, а папино влияние на Уайтхолл и Вестминстер не распространяется. Да и распространять было уже нечего. Узнав о побеге сына, его отец покончил с собой. Самоубийство замяли, похороны устроили на Новодевичьем, куда очень скоро за мужем последовала и жена. А их сын умер в Лондоне в полной безвестности от передозировки наркотиков.
   Никита своего непутевого дядю ни разу в жизни не видел.
   – Что тут скажешь, – вздохнула Нина. – У одних суп жидок, у других жемчуг мелок… Идем домой, уже поздно. Вон и Кузя набегался.
   В самом деле, пес перестал сновать челноком от одного края дороги к другому и теперь тихонько семенил рядом с хозяйкой.
   Они вернулись в поселок, и Нина направилась к своему коттеджу. Когда Никита обнял ее, она сказала:
   – Я хочу принять душ.
   – Интересное начинание. Можем провести его совместно.
   Эта идея так захватила его, что он начал раздевать ее чуть ли не на пороге.
   – Погоди, – отстранилась Нина, – дай мне Кузю напоить. Ему надо водички попить.
   – А потом опять гулять?
   – Ну и что? Дверь не заперта, все входы-выходы он знает.
   – Ладно.
   Когда Кузя был обихожен водичкой, Нина разделась сама, без всякого стеснения. Перехватив взгляд Никиты, она усмехнулась:
   – Раздевалки для манекенщиц быстро отучают от ложной скромности. Там все надо делать молниеносно.
   Никита воспринял это как сигнал и тоже решил не разыгрывать из себя институтку. Они вместе втиснулись в душевую кабину, и он принялся усердно намыливать ее жидким душистым мылом. Очень скоро это превратилось в тайский массаж. Он медленно водил круговыми движениями по ее спине, по груди, по животу. Нина разгадала его маневр. Когда его рука скользнула ей между ног, она мгновенно повернулась к нему:
   – Давай теперь я потру тебе спинку.
   Никите пришлось подчиниться. Ее прикосновения безумно волновали его. К тому моменту, когда она повернула его лицом к себе, у него уже была эрекция, не оставлявшая времени на промедление. Он овладел ею тут же, в кабине, омываемый теплыми струями воды. Она прыгнула ему на талию, обвила ее своими длинными, сильными ногами, и они устроили такую скачку, что затряслись толстые волнистые стекла итальянской душевой кабины.
   Нина, смеясь, выскользнула из кабины и швырнула выскочившему следом Никите банную простыню. Сама она быстро закуталась в полотенце, расчесала мокрые волосы и взялась за фен. Она что-то сказала, но за воем фена он не расслышал.
   – Что?
   – Хочешь, и тебе волосы подсушу? Только сядь, а то мне так не достать.
   Он послушно сел на табурет, и она принялась колдовать над ним с феном, то и дело взглядывая на плоды своих трудов в зеркале.
   Он был красив. Красив по-мужски, без слащавости. Не просто красив, в нем чувствовалась порода. Гордая, хорошо посаженная голова на стройной шее, золотисто-карие глаза в обрамлении золотистых бровей и ресниц, крепкий, прекрасно вылепленный нос, полные, чувственные губы.
   – Ты похож на деда? – спросила Нина, отложив фен и наводя последние штрихи щеткой.
   – Бабушка говорила, что да. У нее висел в квартире их с дедом портрет, и фотографии она увеличила, тоже всюду расставила и повесила. Он родственник того Скалона, Василия Юрьевича. Ну, того, который издавал газету «Земство». Дед тоже носил усы и бородку. Я однажды попробовал отрастить, и вправду получился вылитый дед, но с ними мороки много, и я все сбрил.
   Он поднялся, легко, как пушинку, подхватил ее на руки и унес в спальню.
   И все повторилось. Сколько он ни старался, как бы нежно ни подводил ее к заветной грани, она замирала и отказывалась следовать за ним дальше.
   – Ты зажимаешься! – возмущался Никита.
   – Да, зажимаюсь, – соглашалась Нина.
   Он уложил ее на спину, навис над ней, заглянул в лицо.
   – Ну, скажи мне, чего ты боишься?
   – Отстань. Это невозможно объяснить. Я уже говорила: боюсь потерять контроль.
   – И что будет, если ты потеряешь контроль?
   – Не знаю, – устало вздохнула Нина. – До сих пор никогда не теряла.
   – Может, стоит попробовать?
   – Не стоит. Это ты у нас предприимчивый… На яхте вон плаваешь. Бизнесом занимаешься. А я… не знаю. У меня столько всего в жизни было… Я слишком долго боролась за выживание. И теперь… не люблю рисковать. А это… Можешь надо мной смеяться, но, мне кажется, это похоже на смерть.
   – Я не буду над тобой смеяться. Англичане в Викторианскую эпоху называли оргазм смертью. И у французов есть такое выражение: petite morte – «маленькая смерть». – Никита нежно провел губами по ее губам. – Но это не значит, что не стоит попробовать. Я не дам тебе умереть.
   Но Нина была непреклонна.
   – Прошу тебя, я устала. Мне надо выспаться.
   Он тяжело вздохнул и встал.
   – Ладно, до завтра.

Глава 6

   – Что это еще за колодки? – нахмурилась она.
   – Это чтобы предохранить тебя от травм.
   – Они мне будут велики, – ворчала Нина.
   – Они регулируются, – ответил Никита, наклонившись, чтобы застегнуть наколенник.
   – Это ты мне мстишь за вчерашнее, да? – спросила она жалобно. – Наказываешь?
   – Да, – прорычал Никита, скроив зверскую физиономию, – моя месть будет страшной! – и усадил ее на машину.
   Ему было забавно наблюдать, как Нина чисто по-бабьи взвизгивает, чувствуя, что теряет равновесие.
   – Почему женщины первым долгом начинают кричать, когда им страшно?
   – Заглушают свой страх, – тут же нашлась она с ответом.
   – Понятно. А с ним что делать?
   Кузя разволновался: он оглушительно лаял и лез прямо под колеса.
   Нина приказала ему молчать и сидеть тихо, но как тут было усидеть на месте, когда любимая хозяйка взгромоздилась на какую-то непонятную махину, раскачивается из стороны в сторону и поминутно вскрикивает?
   Никита присел на корточки.
   – Собака, – сказал он тихо и грозно, – я из тебя коврик сделаю.
   – Р-р-ряф! – ответил Кузя и оскалил зубки.
   – Ты что такое говоришь? – Нина возмущенно соскочила с велосипеда. – Да я из тебя самого коврик сделаю!
   – Он вполне может сам за себя постоять.
   – И вообще, надоела мне вся эта бодяга! – не слушая его, продолжала Нина. – Я хочу на пляж! Смотри, я совсем не загорела, а сегодня такой чудный день! Я бы уже давно была на пляже!
   – Это тебе только кажется. На велосипеде гораздо быстрее. Сейчас ты сядешь и поедешь, нужно только поймать баланс. Между прочим, «велосипед» означает «быстрая нога».
   – Похоже на прозвище индейца, – отозвалась Нина. – Молодой вождь Быстрая Нога из племени ирокезов.
   – Мне нравится, – улыбнулся Никита. – А теперь давай, молодой вождь, заноси свой зад на «быструю ногу», и мы почешем на пляж. Быстрее ветра.
   Он оказался прав. Нина «поймала баланс», как он говорил, и под возбужденный лай Кузи, теперь звучавший как салют, поехала. Сначала велосипед слегка петлял, но потом выровнялся и пошел увереннее.
   – Не стискивай руль, – руководил Никита, – только руки устанут. Рулем надо маневрировать, а от падения он все равно не спасет.
   Он показал ей, как трогаться с места, не заваливаясь, как поворачивать и тормозить. Нина объявила, что для первого раза достаточно.
   – Ездить на одном колесе без рук будем учиться в следующий раз. – Она соскочила с седла. – Я пошла за пляжной сумкой.
   И тут, под предупреждающий лай Кузи, к ним подошли мужчина и женщина в легких спортивных костюмах. Им обоим было уже за пятьдесят, но выглядели они подтянуто и моложаво, и как-то сразу было видно, что они муж и жена.
   – Ой, кто это у нас тут такой хороший! – заворковала женщина, наклоняясь к Кузе.
   Она протянула руку… Никита мысленно вздрогнул, но ничего страшного не случилось. Кузя обнюхал протянутую руку и вильнул хвостом. Женщина погладила его.
   – Простите, – извинилась Нина, – он вам, наверное, мешает…
   – Да разве такой красавец может помешать!
   Никита между тем поздоровался с мужчиной:
   – Здравствуйте, Сергей Дмитрич. Решили открыть сезон?
   – Вы тоже, Никита Игоревич. А что? Погода отличная. Познакомьте нас с вашей очаровательной спутницей.
   – Ой, да, – спохватился Никита. – Ирина Викторовна и Сергей Дмитрич Кузнецовы. Это Нина Нестерова. – Никита нарочно не упомянул ее отчества. – А это Кузя. Мы идем на пляж.
   – Мы тоже, только попозже, – сказала Ирина Викторовна. – Пусть вода прогреется. И песок. Вчера-то дождь шел. Вы не знаете, кто еще приехал? Я знаю, что Ада здесь.
   – Я видел Бронюса, – ответил Никита, – но в коттедж он, по-моему, не заезжал.
   – А где Павел? Разве он не с вами?
   – Павел женился и сейчас проводит медовый месяц в круизе по островам Карибского моря. Представляете, какой маразм?
   – Ну почему ты так говоришь? – обиделась Нина. – Он женился на моей подруге, – обратилась она к новым знакомым.
   – Я не то хотел сказать, – принялся оправдываться Никита. – Я имел в виду только круиз.
   – А что плохого в круизе?
   – Ты бы поехала в круиз?
   – Ну, я бы не поехала. Я моря боюсь, – призналась Нина. – И замкнутого пространства. Но не все же, слава богу, такие, как я!
   – Видите ли, в чем дело, – заговорил Сергей Дмитриевич, – я Никиту понимаю. Павел у нас старый морской волк. Ему трудно будет усидеть на корабле, если не он сам стоит за штурвалом.
   – Это была идея невесты, – не утерпел Никита.
   – Ясно… Надо бы собраться как-нибудь за шашлычком, – тактично уводя разговор в другое русло, предложил Сергей Дмитриевич.
   – Без проблем, – согласился Никита. – «Ты свистни, тебя не заставлю я ждать».
   – А сейчас давай не будем задерживать молодых людей, – вмешалась Ирина Викторовна.
   Она еще раз погладила Кузю, подхватила мужа под руку, и они ушли.
   – Какие милые люди, – заметила Нина. – Кто они?
   – По дороге расскажу. Ты давай бери сумку, а я выведу свой велосипед.
   Нинину огромную сумку закрепили на багажнике, Никита тоже на этот раз захватил с собой пляжные принадлежности.
   – Давай посадим Кузю в сумку, – предложил он.
   – Нет, он сам добежит.
   – Он же будет нас тормозить!
   – Ну и пусть. Кузе надо рыскать, все обнюхивать, для него это смысл жизни. Ориентация. Он должен быть уверен, что сумеет найти дорогу назад. Нельзя его этого лишать.
   – Ладно, я умолкаю. Только пусть не суется под колеса. Вперед, вождь Быстрая Нога!
   Они неторопливо покатили по дороге. Кузя резво потрусил рядом.
   – Ну, правда здорово? – спросил Никита. – Куда лучше, чем на своих двоих.
   – Не знаю, я еще не составила определенного мнения, – ответила Нина комически-официальным тоном. – Ты так и не сказал, кто эти твои друзья.
   – Ну, друзьями я бы их не назвал…
   – Ну, соседи.
   – Соседи, – согласился Никита. – Он дипломат, раньше был послом в Латвии, сейчас работает на Смоленской площади, по-моему, послом по особым поручениям. А она – его жена.
   – Был послом в Латвии, а дом купил здесь?
   – Как видишь. Наверное, здесь климат благоприятный. А может, он просто не захотел жить там, где раньше работал. Я его не спрашивал, это было бы как-то негостеприимно. Но ты права, они милые люди. Как ты насчет шашлыка?
   – Положительно. Могу приготовить что-нибудь вкусное на закуску. А что ты говорил про Бронюса?
   – У него тоже есть дом у нас в поселке. Он живет и работает в Вильнюсе, а сюда наезжает, когда время есть. И охота.
   – Но ведь Вильнюс…
   – Знаю, знаю. Страшно далеко. Бронюс умеет преодолевать такие трудности.
   – А кто такая Ада?
   – Ада Марковна? Милейшая старая дама. Вдова академика. Я не знал, что она приехала, но раз Кузнецов так говорит, значит, так и есть. Ты не против? Было бы жестоко ее не пригласить.
   – Обидеть старую даму? Боже упаси! Я просто хочу представить, сколько будет гостей. Сколько чего купить и приготовить.
   – Бронюс будет с девушкой.
   Нина засмеялась:
   – Ты с ним еще не говорил, ты даже не знаешь, приедет ли он, но…
   – Но если приедет, то обязательно с девушкой.
   – Хорошо, – кивнула Нина, – запишем девушку.
   – А вот и пляж. Видишь, как быстро?
   – Вижу. А чья это Быстрая Нога? – спросила Нина, слезая с велосипеда.
   – Это прокат. Тебе было удобно?
   – Да. Сними с меня эти колодки. А где мы оставим наши Быстрые Ноги?
   – На набережной, где все оставляют. Там есть площадка для велосипедов.
   – А если украдут? – встревожилась Нина.
   – Придется заплатить, – сказал Никита, посмеиваясь над ее страхами. – Не бойся, не украдут. У меня есть одна такая хитрая штука…
   Он сковал рамы обоих велосипедов скобой и той же скобой прикрепил их к специальному парковочному столбику, затем вынул из нагрудного кармана рубашки маленький сотовый телефончик, набрал на нем несколько цифр, и замок на скобе отозвался мелодичным гудочком.
   – Все, теперь не убегут наши Быстрые Ноги.
   – А что… как… – Нина даже смешалась, не находя слов. Впервые за все время Никита увидел, что она смотрит на него с восхищением.
   – Ты права, велосипеды часто воруют. – Никита подхватил обе сумки и начал спускаться с набережной на пляж. – У меня, например, есть друг-голландец, – кстати, это он мою яхту строил, – так вот, ему пришлось купить японский замок, и стоил этот замок в пять раз дороже велосипеда.
   – Он же богатый, – удивилась Нина. – Ну, если он строит яхты, значит, он… как это называется? Судостроитель? Корабел? Или он простой плотник?
   – Нет, он владелец фирмы. И, да, он богат.
   – И ездит на велосипеде?
   – Все голландцы ездят на велосипеде, включая королеву. А мой друг еще и страшно привязан к своей старой «железке», потому и купил замок. Ну а за нашими велосипедами теперь будет следить мой телефон. И еще двадцать четыре американских спутника. В случае чего мне позвонят. Я такие вещи делаю. Вернее, продаю. – Он нахмурился. – Делать у нас пока не научились. Так что насчет экспорта-импорта ты была отчасти права.
   Они расположились на старом месте, в дюнах. Никита намазал Нину кремом от солнечных ожогов, с нежностью поглаживая маленькие прелестные формы, и снова удивился, откуда у такой худышки, хоть и в миниатюрном размере, есть все, что полагается: и грудь, и попка, и изящно удлиненные бедра, и точеные икры.
   – Дался тебе этот закрытый купальник, – проворчал он.
   – Дался тебе этот купальник!
   – Хочу увидеть тебя в бикини.
   – Ты видел меня и без бикини. Погоди, еще пара дней, и будет тебе бикини. Знаешь, я однажды была в Большом театре на открытии сезона. Во втором акте очень смешно было смотреть, как у многих лебедей из кордебалета белая полоска на спине.
   Никита рассмеялся.
   – Ты прямо как бравый солдат Швейк. У тебя на любой случай жизни есть своя история.
   Опять они пошли прогуляться по берегу, только на этот раз Нина велела Кузе сторожить вещи. Опять Никита попытался научить ее плавать, но это оказалось сложнее, чем кататься на велосипеде. Он был нежен и терпелив, но Нина никак не могла расслабиться и научиться спокойно дышать в воде.
   – Прости, я устала, – пожаловалась она наконец, и он вынес ее на берег.
   Они еще немного погуляли по пляжу, обсыхая, а потом вернулись к разостланному покрывалу.
   – Давай еще позагораем, – попросила Нина. – Я изголодалась по солнцу.
   – Сколько хочешь, – ответил Никита.
   – А может, ты есть хочешь?
   – Нет. Расскажи про свой бизнес.
   – У меня нет своего бизнеса. Я – как это называется? – наемный работник. А бизнес… Мода как бизнес умирает. Особенно в нашей стране.
   – Вот те раз! Как же так?
   – Моду у нас убили Китай и Турция. Семьдесят лет дефицита, и вдруг – хоп! Что-то появилось. Безвкусное, скверного качества, зато яркое, броское, а главное – дешевое. Доступное. Сносилось, порвалось – не жалко. Можно новое купить, причем на любом углу. Некоторые китайские вещи, по-моему, вообще одноразовые: утром надел, вечером выбросил.
   – Им же надо чем-то занять такую кучу народа, – улыбнулся Никита.
   – Логично, – кивнула Нина. – Но, как бы то ни было, наша легкая промышленность за ними угнаться не может.
   – Да, это я представляю. А как обстоят дела в так называемом цивилизованном мире?
   – Тоже не очень. Крупнейшие кутюрье уходят из высокой моды в прет-а-порте. Готовое платье. И этому можно было бы только радоваться, потому что высокая мода – все эти топ-модели, дефиле, Париж, Милан, Лондон, Нью-Йорк – все это сплошной лохотрон.
   – Как лохотрон? В каком смысле? – опешил Никита.
   – В самом прямом. Обман, как любая реклама.
   Тут Никита решил обидеться:
   – Я тоже рекламирую свой товар, но я никого не обманываю. Я в рекламе говорю только то, что есть.
   – А что ты рекламируешь?
   – Компьютеры, сотовые телефоны, телекоммуникации.
   – Ну, допустим. Но у тебя в рекламных роликах наверняка ходят по телеэкрану такие бравые мальчики в модных костюмчиках и порхают длинноногие девочки в теннисных юбочках. А зритель думает, что может добиться такого же облика через твой товар.
   – Ошибаешься. У меня анимационная реклама, и никаких мальчиков-девочек там не порхает.
   – Погоди, твоя реклама… это такие мультяшки с тамтамами в джунглях? Там такая чудная ритмичная музыка… Я всегда ее слушаю.
   

notes

Примечания

1

2

3

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →