Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Самое популярное в мире женское имя - Анна. Его носят почти 100 миллионов женщин.

Еще   [X]

 0 

Четыре подковы белого мерина (Труш Наталья)

Лада воспитывала сына одна, стараясь вложить как можно больше всего, что казалось ей важным: книги, театры, музеи, выставки, зоопарк, планетарий… Возможно, именно в эти детские годы она недодала ему того, что нужно было мальчику не меньше музеев и театров, – тепла, нежности. Но ведь Лада хотела вырастить из Димки настоящего мужика, поэтому была слишком принципиальной и требовательной там, где нужно было быть просто мамой… Когда взрослый сын попал в беду, перед Ладой встал трудный вопрос: примет ли ее большой мальчик помощь матери, или время безнадежно упущено?

Год издания: 2013

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Четыре подковы белого мерина» также читают:

Предпросмотр книги «Четыре подковы белого мерина»

Четыре подковы белого мерина

   Лада воспитывала сына одна, стараясь вложить как можно больше всего, что казалось ей важным: книги, театры, музеи, выставки, зоопарк, планетарий… Возможно, именно в эти детские годы она недодала ему того, что нужно было мальчику не меньше музеев и театров, – тепла, нежности. Но ведь Лада хотела вырастить из Димки настоящего мужика, поэтому была слишком принципиальной и требовательной там, где нужно было быть просто мамой… Когда взрослый сын попал в беду, перед Ладой встал трудный вопрос: примет ли ее большой мальчик помощь матери, или время безнадежно упущено?


Наталья Рудольфовна Труш Четыре подковы белого мерина

Если бы письмо написать я мог
В 78-й самому себе,
Может, от чего-то бы уберег,
Может, все исправил в своей судьбе.
Сотня или даже полсотни строк —
И жизнь бы стала сладкой, как эскимо…

А все-таки не зря так устроил Бог,
Что в прошлое нельзя написать письмо…

Максим Леонидов. Письмо в прошлое
   Внизу, словно собранный из игрушечных кубиков ослепительно-белого цвета, раскинулся на холмах вечный город. Экскурсовод обещал, что с этой точки он будет виден особенно хорошо. Не обманул. Красиво.
   Город переползал с горки на горку, меняя цвет, теряя постепенно зеленые островки, – еврейская и арабская части Иерусалима отличаются друг от друга. Как сказал экскурсовод, арабы наплевательски относятся к ботаническим изыскам, посему арабская часть города – каменные джунгли.
   Слева – зеленое, справа – белое, и посредине – золотой «Купол скалы» на Храмовой горе.
   Картинка, которая давным-давно будоражила воображение Лады Стрелецкой, вдруг ожила: вдали по серым ленточкам дорог катили автомобили, небо над городом прочертил белым легкий спортивный самолет, внизу под горой носились и орали черномазые детишки, аплодировали серыми от пыли листьями-ладошками придорожные кусты, и зудел в траве невидимый израильский шмель.
   Ладе даже снился этот город, будто манил к себе, и притягивал. Поэтому, когда в феврале ей стало совсем невмоготу, она плюнула на все, выцарапала из заначки доллары и купила себе недельный тур по Земле обетованной. И улетела, оставив ключ от квартиры лучшей подруге Веронике, которая любезно согласилась поливать цветы, кормить кошку Лапку и старого сомика Тёпу.
   Вероничка готова была не то что неделю – месяц! – жить в Ладкиной уютной квартирке на окраине Питера и ухаживать за цветами и живностью, только бы любимая подруга хоть немного развеялась и забыла свой неудавшийся недавний роман.
   В аэропорту Вероника со знанием дела наставляла ее:
   – Береги ноги, там много ходить надо. Ты взяла кроссовки? Взяла?! Молодец! И туфли взяла? Как «зачем»?! Лад! Ну как «зачем», золотко мое! Ну не все же ты будешь по святым местам ходить?! Будут ведь вечера в отеле. Ну и что, что вы на колесах?! Ночевки-то в отеле! Нужны туфли и платье. Если уж не вечернее, то непременно нарядное. После ужина можно погулять. Лад, ну не сиди ты там как привязанная! Закадри кого-нибудь. Хватит уже в монашках ходить и верность хранить этому твоему Владу, будь он трижды невладен!
   Лада посмотрела на подругу укоризненно.
   – Ну все-все, молчу-молчу! Смотри, вон какой приличный дяденька летит. А-а, нет, пардон, он с тетенькой и выводком наследников…
   Вероничка поискала глазами в группе пассажиров, улетающих в Тель-Авив, достойного ее подруги мужчину, но ничего приличного не нашла, махнула рукой:
   – А, ладно, Ладка! Ты лучше найди там себе нашего бывшего соотечественника. Они, говорят, в состоянии ностальгии с радостью знакомятся с нашими женщинами. А жить там как классно! Тепло круглый год! По-русски все шпарят – никакого тебе языкового барьера!
   – Верусик, ты закончила? – устало спросила ее Лада. – Молотишь и молотишь! Вот уж и правда – язык без костей! За Димкой не прошу присмотреть, денег будет просить – не давай! Еда у него есть. Если не утомит – позванивай ему по утрам, чтобы на работу не проспал, а больше ничего не надо. Лапку береги – она любит удрать на лестницу, потом ловить будешь сутки…
   Лада наспех расцеловала подругу и, подхватив клетчатую сумку на колесиках, пошла к стойке паспортного контроля.

   Это было особенное путешествие, в котором время сжалось в пружину. Неделя на знакомство со святыми местами Израиля – это капля в море. В Мертвом море… А если еще учесть, что по стране туристы передвигались исключительно на автобусе, то можно представить, сколько времени ушло на дороги.
   Но любая дорога рано или поздно заканчивается, и та, самая длинная, что так долго вела Лару в вечный город, тоже закончилась. И ранним утром пятого февраля она стояла на вершине холма, с которого хорошо был виден Иерусалим. Он лежал перед ней как на ладони. И был впереди целый день в этом городе, по улицам которого ходил Богочеловек, в реальное существование которого она очень верила. Лада не сказала Веронике, что рванула в этот тур не только из-за заевшей ее текучки, дикой усталости и промозглой зимы. Просто пришло время отправиться за чудом в этот город, посещение которого – уже волшебство. Порой ей казалось, что она и жива-то еще только потому, что верит в чудеса.
   И, стоя на пороге этого дня, она мысленно просила Его о помощи, и ждала той минуты, когда ступит на плиты улиц Старого города и пройдет неспешно армянским, а потом арабским кварталом к Храму. Ей хотелось проверить себя: зная этот маршрут по описаниям путеводителей, узнает ли она его в реальности? Таков ли он, этот путь, каким она себе его представляет?
   – Вы не могли бы меня сфотографировать? – услышала Лада прямо под ухом.
   – Могу, – повернулась Лада к просителю.
   Он не был знаком ей. Хотя на свитере у него был опознавательный знак их группы – беджик с названием турфирмы «Кэтрин-Тур». Среднего роста, неприметный, сероглазый, не худой и не толстый, в стильных очках, которые поминутно поправлял. «Дужки надо поджать», – машинально подумала Лада.
   Впрочем, это вряд ли избавило бы хозяина стильных очков от привычки. Это движение было как черта характера, как родинка на правой щеке, как застенчивая улыбка, с которой он попросил Ладу сфотографировать его на фоне вечного города.
   В нем было все и не было ничего. Ничего особенного на первый взгляд. Незаметный герой оркестра, какая-нибудь крошечная дудочка, флейта-пикколо или скрипочка-альт. Скромная. Незаметная. Но убери ее – и расстроится ансамбль, и пропадет изюминка.
   Сама она была совсем другой. Ее замечали всегда. Длинноногая, пепельноволосая, с правильными, красивыми чертами лица и стройной, совсем не оплывшей с возрастом фигурой, которой годы добавили только изумительной женственности, она одинаково привлекала оценивающие ее взгляды женщин и прикидывающе-озабоченные – мужчин.
   А еще у нее были удивительные глаза, светлые-пресветлые, серые, чуть-чуть не дотянувшие до определения «стальные», но близко к этому. И взгляд соответствующий. «Насквозь вижу» – это как раз про такие глаза, обладательница которых была женщиной проницательной. Вероника ей даже советовала носить ложные очки, те, что с простыми стеклами, без диоптрий.
   – Лад, ты как посмотришь, так знакомиться с тобой отпадает всякое желание! Ты извини, – говорила подруга, – но всякий человек, глядя в глаза другому человеку, желает видеть в нем расположенность к общению, как минимум. А у тебя тут вывеска: «Все ушли на фронт!» Или еще хуже: «Пива нет и сегодня не будет!»
   Выслушав в сотый раз замечания подруги по этому поводу, Лада, в правила которой входило помимо всего прочего и такое: «Не посылать никого в задницу, чтобы туда не послали тебя!» – с нежной улыбкой сказала:
   – Верусик! Знаешь что?..
   – Что? – с готовностью выслушать откликнулась Вероника.
   – А не пойти ли тебе в… далеко, с очками и замечаниями?!
   Итак, в противовес заметной Ладе, мужчина был незаметным героем оркестра. Он протянул ей сверхтоненький цифровой фотоаппарат и сказал:
   – Паша.
   – Что? – переспросила Лада.
   – Меня зовут Паша. Фамилия – Гронский. Адвокат Гронский. Может быть, слышали…
   – Не слышала. Вы хотите, чтобы я вас сфотографировала?
   – Совершенно верно! Тут все просто. – Адвокат Гронский потыкал кнопки своего фотоаппарата, отчего объектив выехал с характерным звуком «пи-и-и-и-у-у-у!». – Вид красивый, очень хочется на память, на фоне города…
   Лада взяла протянутый цифровичок. Паша Гронский красиво привалился к балюстраде, Лада установила картинку на экране и мягко надавила на кнопочку.
   Он улыбнулся в последний момент, и она увидела, что у него очень симпатичное лицо. «Добродушное и порядочное, – подумала Лада. – Хотя… лицо не может быть «порядочным». Это человек бывает порядочным, а бывает – не очень. А лицо бывает симпатичным или нет, и еще бывает «кавказской национальности». Смешно! Лицо определенной национальности!»
   – Спасибо! – Гронский забрал у Лады фотоаппарат, посмотрел снимок. – А вас?
   – Что «а вас»? – переспросила Лада.
   – «А вас» как зовут и «а вас» не надо ли сфотографировать?
   Лада внимательно посмотрела на Гронского:
   – Зовут меня именем отечественного автомобиля, а фотографировать меня не надо – меня уже сфотографировали.
   – Простите, «отечественный автомобиль» – это «жигули»?
   – Да, не КамАЗ.
   – Ну, тогда вы – Лада. Красивое имя! Редкое.

   Такой непосредственности, какой-то детской коммуникабельности Ладе давно не приходилось видеть. Она всегда завидовала тем, кто вот так легко способен завязывать разговор. Лично для нее это всегда было большой проблемой. Почему-то думалось, что таким образом она собеседнику навязывает свое общение, пристает, отвлекает. Это был ее маленький «пунктик», доставлявший ей порой немало неудобств, с которым она безуспешно боролась. Правда, ей не скучно было в компании себя, любимой, поэтому она не очень страдала от «пунктика».
   Наверное, из-за этого она и не замечала в течение трех дней Пашу Гронского, как, впрочем, и остальных путешественников. Она слишком погружена была в свои собственные мысли и совсем не присматривалась к соседям по автобусу и общему столу за завтраками и ужинами. Да и завтраки с ужинами были, как говаривала бабушка, «без церемониев». Скорое поедание пищи со шведского стола, когда завтракало и ужинало одновременно сразу несколько туристических групп, не способствовало обстоятельным знакомствам.
   Ее новый знакомый не был сильно разговорчивым. Когда после завтрака в ресторане на горе их группа загрузилась в автобус, он просто сел рядом с ней. Нельзя сказать, что это было очень удобно. До этого Лада сидела одна на двух местах сразу, как это бывает, если путешествуешь в одиночестве. Но возражать против соседства она не стала. Гронский был ей интересен. И внешне совсем не противный, что было очень важно для нее. Как раз наоборот. Ей даже хотелось сказать ему, чтобы он чаще улыбался. И будь они знакомы подольше, она непременно сказала бы ему: «Паша, улыбайся на ширину приклада!» У него от улыбки, при которой он забавно не разжимал губы, появлялись симпатичные ямочки на щеках. Ладе это очень нравилось. У нее самой, по словам Веронички, улыбка была холодной, как у Снежной королевы, за что подруга критиковала ее.
   – Тебя же все боятся! – говорила Вероника по этому поводу. – Ты бы хоть перед зеркалом, что ли, потренировалась!
   Гронский Ладу не боялся. Он вообще относился к ней так, как будто они были знакомы всю жизнь. Скоро она поняла, почему он, пересев к ней в автобусе, не нарушил ее личное пространство. Они оба умели молчать, когда это было нужно.
   Лада очень боялась, что он станет ей помехой. Предстоял день, который ей хотелось пережить по-особому, прочувствовать его. И меньше всего хотелось, чтобы к ней приставали с расспросами, мешали слушать экскурсовода и донимали ерундой, которая будет отрывать от главного. Но у него был талант: он умел молчать. Лада сразу оценила это уникальное качество. Когда ее Димка был маленьким, Лада так уставала от его болтовни, что даже придумала игру.
   – Давай немножко послушаем тишину, а потом расскажем друг другу, что слышали. Годится?
   – Годится, – радостно соглашался сын, и они ударяли по рукам.
   Игру придумала Лада. Где-то слышала, что в море устраивают такие минуты тишины, чтобы услышать чьи-то сигналы SOS. И песня ей такая нравилась, про то, как на судне «Кострома» должны «услышать три минуты тишины».
   Так что тишину Лада очень ценила. К счастью, даже в большом городе ей с этим повезло, потому что ее дом на окраине находился вдалеке от дорог, окна выходили в парк, под окнами – никаких футбольных полей и стихийных автостоянок. И самое главное – сверху над квартирой был только чердак, который запирался на большой навесной замок, и если нога человека когда-то и ступала по чердаку, то это была нога сантехника или электрика из их жилконторы, а не пьяного соседа.
   Именно умение красноречиво молчать она и оценила в своем новом знакомом.

   Вот так утром пятого февраля у Лады образовался спутник, сосед, собеседник, он же со-молчальник, Павел Андреевич Гронский – питерский адвокат. Наверное, известный, раз он при встрече сказал, представляясь: «Может, слышали?!»
   Нет, она не слышала. Лада далека была от его мира. Но, наверное, даже очень известный, если он так сказал: «Может, слышали?!»
   – …Мы будем сегодня много ходить, поэтому советую тем, кто еще не переобулся, сделать это, – услышала Лада обрывок фразы – экскурсовод давал туристам рекомендации по экипировке.
   Экскурсовод им попался отличный. Бывший соотечественник, естественно, еврей, Леонид Нельман из Ленинграда. Поговорив немного с туристами о родном городе, он аккуратно перевел разговор на Иерусалим и более к воспоминаниям о родине не возвращался. Только грустно заметил:
   – Я очень скучаю по Ленинграду. Когда я уезжал из СССР, мой город назывался так, и к другому имени я так и не привык. Но сегодня вы в гостях у меня, и я покажу вам другой город. Он удивительный. Он не похож на Ленинград, но, надеюсь, он вам тоже понравится.
   Потом они ехали совсем недолго, вертели головой по команде: «Посмотрите налево! Посмотрите направо!» Город этот, который до сего дня казался Ладе игрушечным, волшебным, большой декорацией к театральному спектаклю, оказывается, жил современной жизнью. Стояли на перекрестках, пережидая красный свет, автобусы и частные авто, спешили по своим делам горожане, неспешно прогуливались в сквериках мамаши с колясками и пожилые люди – смешными и трогательными парочками.
   Раньше Ладе представлялось, что в Израиле живут сплошные выходцы из республик бывшего Союза, из больших городов и крошечных местечек огромной некогда страны, которая поперла граждан с насиженных мест, заставила вспомнить про «историческую родину» только за то, что по паспорту они были не Ивановы и Петровы и выговор имели с упором на «таки да». Да мало ли кого за что поперли! В СССР, а потом и в России они были евреями или, того хуже, жидами, а тут по иронии судьбы стали русскими!
   За завтраком Лада познакомилась в ресторане с охранником. Словоохотливый Семен Моисеевич за пять минут рассказал ей, что живет в Иерусалиме уже почти три десятка лет:
   – Я люблю Израиль. Это моя родина, хоть и родился я в Москве. Но я не скучаю. Москва мне жизнь сломала. Я учиться хотел! Я, если хотите, с отличием суперпуперфизико-математическую школу окончил. А в университете меня завернули. Не поверите! Даже взятку не взяли! Просто завернули, и все. Так что я не скучаю, нет! Я не стал физиком, хотя мог бы. Но я счастлив тем, что внуки мои будут учиться в тех университетах, в которых захотят. И работать будут там, где им захочется.
   Лада слушала этого немолодого уже человека, и ей было страшно. Она скучала по своему городу, скучала по Димке, даже по работе своей скучала. И хоть все это осточертело ей до зубовного скрежета и в отпуск она убежала и от хмурого города, и от Димки с его проблемами, и от работы, но она знала, что подойдет к концу эта туристическая неделя и самолет доставит ее в родной город. А там вместо солнца – до самого июня дожди со снегом, Димка, с которым она устала нянькаться, работа с сумасшедшей и неадекватной директрисой Светланой Генриховной, но там ей хорошо и спокойно, даже если день начинается с тревожного звонка или пониженного давления. Просто там, в этом городе, – ее дом и, уж простите за патетику, родина! Или, если проще, то место, где родился и вырос.
   А у представителей этого народа есть место, где появился на свет, а есть – историческая родина. И первое – это весь мир, по которому раскидало сынов Израиля, и откуда они стремятся на землю предков, а второе – крошечная полоска суши, где с одной стороны море, с остальных – враждебно настроенные соседи. И ехать некуда…

   Лада смотрела в окно и не верила, что все это сейчас происходит с ней, что проносящиеся за автобусным окном пейзажи – это не сон, и не кино, и не телевизионный «Клуб кинопутешествий», а реальная жизнь вечного города. И он не снится Ладе Стрелецкой, детскому психологу из Санкт-Петербурга. Она просто взяла и прикатила сюда на современном комфортабельном автобусе, похожем на муравья из-за зеркал заднего вида, забавно торчащих, будто усики рыжего трудяги. В салоне автобуса кондиционер, телевизор и кофеварка, как в номере отеля. Все земное, и пейзаж за окном хоть и не похож на слякотный петербургский, но вполне реальный.
   И все же было в этом что-то ненастоящее, потому что ей всегда казалось, что Иерусалим – это чудо-город из детской Библии с картинками. И совершенно фантастическим, невероятным оказалось то, что они перешли неширокую улочку и попали в Гефсиманский сад, где росли оливковые деревья, с толстенными стволами, словно страшной ревматической болезнью искореженными, с небольшими кронами из серо-зеленых листьев.
   – Они не помнят Иисуса Христа, – как о чем-то совершенно обыкновенном самозабвенно вещал Леонид Нельман. – Им всего тысяча лет…
   Странно было Ладе слышать это «всего» по отношению к деревьям Гефсиманского сада. Еще совсем недавно ей казалось, что и сад этот – некое придуманное сказочником место, наподобие гриновского Зурбагана. Может ли такое быть, чтобы две тысячи лет тому назад по ступенькам сада поднимался необычный человек, чтобы на белом камне вблизи сада обратиться с молитвой к Всевышнему: «…да минует меня чаша сия», а потом покорно закончить: «…а впрочем, на все Твоя воля…»
   Отсюда им открылся красивый вид на стену Старого города: белая широкая каменная лента ползла по холму в обе стороны, отделяя современность от библейской истории.
   Автобус вскоре оставили и дальше отправились пешком. Под тем же палящим солнцем Земли обетованной, только без креста на спине, лабиринтом, уводящим за стену, узкими кварталами, населенными армянами, арабами и еще бог знает кем. Шустро сновали под ногами черноглазые ребятишки, готовые в мгновение ока утащить кошелек или фотоаппарат у зеваки-туриста.
   Леонид уверенно вел их лабиринтами, и Лада удивлялась тому, как он помнит дорогу?! Впрочем, иностранцу, путешествующему по центру Санкт-Петербурга, тоже все показалось бы чрезвычайно запутанным. Заведи туристов, не знакомых с городом, на Дворцовую площадь с Невского, а потом выведи их на Миллионную, да заверни на Мойку, да прогуляй по переулкам… Тоже, наверное, покажется город сплошным запутанным лабиринтом. Так что удивляться сильно не приходится.
   Так и все же не очень так. Все-таки европейский Петербург с его трехсотлетней историей и кварталы старого Иерусалима на подступах к храму Гроба Господня – это разное. Совсем разное. Вот и древняя римская улица Кард о, тянущаяся вдоль Еврейского квартала, только на глубине нескольких метров, подтверждение того, что «тот самый» город – город Христа, – он все же не на поверхности, а намного глубже, под культурным слоем, который археологи сняли лишь в одном месте.
   Тут ли проходил тот страшный путь на Голгофу, где сейчас шли туристы, бог весть. Экскурсовод Леонид Нельман, улыбаясь своей снисходительной еврейской улыбкой знатока, развел руками:
   – Все приблизительно, друзья мои!
   Лада, поспешая за экскурсоводом, чтобы не пропустить ни единого слова, потеряла из виду своего нового знакомого. Потом поняла почему:
   Леонид Нельман поставил Гронского замыкающим группы, вручив ему разноцветный зонт, чтобы опознавательный знак было видно всем, вот Павел и полз далеко позади, подгоняя всех отстающих.
   Особенно его раздражали две до ужаса любопытные тетки, которые проявляли интерес не к истории и городу Христа, а к барахлу, которым были завалены мусульманские лавки. Они тормозили поминутно, рассматривая сувениры и прицениваясь к фруктам и серебряным изделиям.
   На очередной остановке Гронский догнал экскурсовода и взмолился:
   – Леонид, вторая смена! Предлагаю пастухом в хвосте поставить мужа одной из дам, которая не идет, а ползет! Умоляю! Я все-таки хотел бы ваш рассказ слушать, а не прайсами интересоваться!
   Леонид рассмеялся:
   – Отлично! Хорошее решение – привлечь к общественным работам мужа этой нерасторопной дамы!
   На всякий случай Нельман продиктовал всем номер своего мобильного телефона и научил, как нужно действовать, если все-таки, отстав от группы, турист потеряется:
   – Не пробуйте сами догнать и найти – не получится! Лучше всего в таком случае подойти к первому попавшемуся полицейскому, показать ему мой номер телефона и произнести магические слова – «гид Леонид». Полицейский сам сделает мне звонок, разберется, где мы находимся, и найдет способ доставить вас до группы.
   Гронский передал зонтик новому дежурному, мужик распахнул его над головой и скомандовал своей неторопливой супруге:
   – Валя, держи шаг строевой, а то я тебе буду на пятки наступать! И еще – всех касается, – зычно гаркнул мужик, – шаг влево, шаг вправо считаю побегом, за который расстрел на месте! Причем два раза!
   Он смешно сделал ударение на втором слоге.
   Леонид Нельман довольно хихикнул:
   – Ну, теперь я за группу спокоен!
   Гронский пробился к Ладе и сообщил ей радостно:
   – Я уволен из знаменосцев! Как заваливший это серьезное дело.
   Лада улыбнулась. Ей было приятно, что Павел Гронский догнал ее и что у него хорошее чувство юмора. Раньше ей казалось, что адвокаты люди очень серьезные, неулыбчивые, шуток не понимающие. Какие шутки в их деле?!
   – Справедливость восторжествовала, – в тон ему ответила Лада. – Пусть заблудших овец пасет тот, кто это заслужил.

   Путь тот к Храму Лада плохо запомнила. Да, собственно, и запоминать было нечего: кварталы налево и направо, узенькие улочки, лавка на лавке, зазывалы и шныряющие под ногами дети.
   И дома, смотрящие подслеповатыми окнами в глаза друг другу, криво уходящие вверх, где между крышами нависали голубоватые лоскутки израильского неба, под которым трепетали на веревках стаи постельного белья.

   С тех пор, как в субботу на Пасху в России начали показывать по телевизору схождение благодатного огня в Иерусалиме, Лада каждый год смотрела это чудо. Собственно, и поездкой этой «заболела» после такого вот первого просмотра. Прониклась. И умирала от желания хотя бы просто пройти по этому городу, прикоснуться к его камням, подняться на Голгофу и запалить пучок тоненьких свечей от необыкновенного огня. Ей всегда казалось, что именно тут будет услышана ее материнская молитва о сыне.

Глава 1

   Сережа новость о том, что станет папой, воспринял спокойно: папой так папой, идем в ЗАГС. Свадьбу устроили скромную – маленькое застолье только для своих после совсем не торжественной регистрации.
   Вопрос с жильем разрешился просто: Сережа взял сумку со своими вещами и переселился к Ладе, которая сразу после свадьбы осталась одна в трехкомнатной квартире.
   Вообще-то до этого в квартире все комнаты были заняты. В одной жили Лада с мамой, в другой – брат Лады, в третьей – тетка Лады, мамина старшая сестра.
   Старший брат Лады – Тимофей, Тимка – после службы в армии остался на севере служить сверхсрочно. Мамина сестра – тетя Лиза – уехала на другой конец города – нянчить свою внучку Юльку.
   Мама Лады – Изольда Алексеевна – даже рада была резкому повороту в жизни дочери. Она уже три года фактически жила на два дома: у нее была любовь – Анатолий Семенович Комар.
   Свою смешную фамилию дядя Толя произносил с ударением на первом слоге – Комар, но все остальные «ударяли» там, где надо, и огромный, как телефонная будка, Анатолий Семенович вынужден был носить свою маленькую смешную фамилию, которая просто комично была приставлена к такому большому мужчине. И ладно бы был он каким-нибудь малозаметным человеком, тогда бы никто и внимания не обращал на его фамилию, кроме кассира, который деньги выдает. Но Анатолий Семенович был директором большого завода железобетонных изделий. И все, от главного инженера до уборщицы бабы Маши, с юмором говорили про него: «Комар летит!»
   Мужиком он был добрым. В отличие от своих «родственников» никого не жалил, не зудел. Фамилией своей гордился и менять ее не собирался, потому что славный род украинских Комаров представлял, и в корнях у него были известные в старину купцы и промышленники.
   Изольда Алексеевна, которая после смерти мужа приняла ухаживания Анатолия Семеновича, фамилии его стеснялась, а когда он сделал ей предложение руки и сердца, она его приняла, но сказала, что фамилию менять не будет, останется при фамилии первого мужа.
   – Да оставайся! – согласился жених. – Я-то все равно тебя Комарихой звать буду.
   И звал. И еще постоянно он звал Изольду Алексеевну к себе на Васильевский остров, в двухкомнатную квартиру в старинном доме с мансардой и выходом на крышу – в солярий, где летом можно было загорать под фикусом. Он звал, а она упиралась – Ладу не хотела одну оставлять. Так и жила на два дома, летая из одного конца города в другой, оправдывая фамилию мужа, которую он так ловко переделал под женский род – Комариха.
   Словом, несмотря на некоторый шок от дочкиного выверта со срочной свадьбой, Изольда Алексеевна была даже рада, что так все разрешилось. «Вот теперь у молодых семья, так пусть и кувыркаются сами!» – думала она, собирая свои вещи.
   Сияющий дядя Толя Комар таскал в машину чемоданы и сумки и подмигивал Ладе и Сережке:
   – С внучком нянчиться будем! Слово даю! – и посмеивался в пушистые усы.

   Как в воду глядел Анатолий Семенович: у Лады и Сергея родился мальчик, Димка. Правда, пока этого дождались, молодые едва не разбежались, поскольку в своей семейной жизни дошли до крайней точки кипения. Они ссорились по любому поводу и без повода, а поссорившись, собирали вещи и писали заявление на развод. И хоть примирение всякий раз было таким сладким, в сердце у Лады оставалась зарубка. Но с каждой новой ссорой ранка на зарубке открывалась и саднила невыносимо: Лада вспоминала все свои обиды на Сережу и оплакивала судьбу. Маме она не жаловалась, предпочитая делиться с близкими людьми только хорошим, а плохое носить в себе. И это плохое никуда не уходило, не выплескивалось в разговорах, а оседало в душе мутным осадком. И по всему выходило, что хорошего в семейной жизни было куда меньше, чем плохого. И Лада понять не могла – почему?!! Ведь еще вчера все было так хорошо!
   Стоп! Да так ли уж хорошо-то? На изменах Лада поймала Серегу уже через месяц их близких отношений – нашла записку, которую он написал Алке Славиной из параллельного класса. Лада тогда поплакала первый раз и мудро рассудила, что Сережку нужно окружить теплом и заботой, чтобы у него и мысли не было бежать куда-то от нее. По принципу «от добра добра не ищут».
   Ага! От бобра не жди добра! Сережа Долинин искал добра на стороне, причем так, что Лада это видела. Может, у него и не было ничего ни с соседкой по лестничной клетке, Валькой, похожей на сонную маринованную селедку, ни со старой его подружкой Светкой, с которой они давно осточертели друг другу. Но он постоянно демонстрировал свое расположение к ним, и Лада страдала от этого и пускалась в выяснение отношений, чем еще больше усугубляла ситуацию. Сергей же, видя ее отношение к вопросу верности, почему-то не пытался развеять сомнения молодой жены на сей счет, а как раз наоборот. В общем, лед и пламень, коса и камень.
   Именно тогда Лада вывела формулу, которая в ее жизни подтверждалась во всем тысячу раз: на одну каплю любви приходится сто капель боли. И, проглатывая очередную порцию горькой настойки, она думала только о том, что Сергей изменится. «Исправится», – говорила она сама себе, наивно полагая, что он не сможет не оценить ее жертвы.
   Лишь однажды она поделилась своими проблемами со свекровью. Да и то не специально. Так получилось. Мать Сережи приехала к ним неожиданно и попала в гости не очень удачно – ссора еще висела в воздухе. Сергей ушел из дома, хлопнув дверью, а Лада затряслась, всхлипывая и вытирая слезы кухонным полотенцем.
   – Э-э, милая ты моя, и часто у вас такие «концерты по заявкам»? – спросила Ладу Ольга Андреевна.
   – Бывает. – Лада страшно расстроилась из-за того, что их отношения с Сережей стали предметом обсуждения. – Ольга Андреевна, я только прошу вас, маме не говорите. Все наладится.
   – Дай бог, если наладится. – Свекровь, молодая еще женщина, с грустью посмотрела на невестку. – Ты ему, я смотрю, в уши дуешь, а делать этого не надо. Мужик, чем лучше ему делаешь, тем больше к тебе задницей поворачивается. А должен быть не только пряник, но и кнут. Но и сама при этом не Фросей Бурлаковой должна по дому бегать, а королевной, чтоб у него глаз горел…
   Лада на Ольгу Андреевну тогда разобиделась не на шутку, за советы ее, в которых, хоть и не сказано напрямую было, но прозвучала мысль, что брак этот не надолго. Спустя годы вспоминала часто этот день и этот разговор. «Боже мой! Как же глупа была я и как мудра она! Я думала, что это навсегда. А любовь наша раскрошилась, как печенье, в пыль! И что осталось?»
   А остался Димка. Он родился раньше срока. И не в семь месяцев, а в восемь. Тетя Лиза тогда неделю причитала и даже всплакнула: не живут, мол, восьмимесячные-то! А потом оказалось, что еще и пятки у Димки какие-то «не такие». Опять же тетка разглядела, что «запяток нет», и снова Ладу расстроила до слез своими народными приметами. А она в детях понимала, так как сама уже была дважды бабушкой!
   Сережа после рождения сына как-то изменился. Учился вертеть малыша в пеленках – о памперсах тогда еще не слышали. Купал сына в ванночке, выжимал сок из морковки и бегал на молочную кухню. Они тогда даже не ругались.
   Потом энтузиазм его пошел на убыль, а когда Димке исполнилось четыре месяца, Сережу призвали в армию и отправили служить к черту на рога – в Мурманскую область. Потом уж Лада узнала, что не должны были мужа призывать в армию, пока у него ребенок в возрасте до года. Они все тогда проморгали это. Лада принялась обивать пороги военкомата, но вернуть новобранца обратно было не так-то просто. И через несколько месяцев в одном из кабинетов райвоенкомата ей сказали:
   – Да не переживайте вы! Раньше отслужит – раньше вернется! Осталось-то всего-ничего – полтора года!
   «Да и то правда! – согласилась Лада. – Все равно служить, так уж пусть сразу!»
   Ездить к мужу Лада тогда не могла: Димку на кого бросишь? Бабушки и дед Толя были готовы только слегка потрышкаться с симпатичным малышом, погулять пару часиков с коляской, а остаться на три-четыре дня – это увольте.
   Лада с Сережей первый год жили письмами. Писали по два, а то и по три письма в день. И они приходили каждый день. И этот эпистолярный роман был таким необычным и трогательным, что Лада не раз и не два недобрым словом вспомнила свекровь свою Ольгу Андреевну, которая предрекала их семейному союзу скорую гибель.
   Потом писем стало меньше и страсти поутихли. И скоро Лада получила письмо от Сережи, в котором он сообщил, что встретил другую, что любит ее, что прощения просит. Письмо было большое и какое-то примятое, как будто, написав его, Сергей неделю держал его под подушкой, раздумывая, отправить или нет.
* * *
   «Другая» была не первой в жизни Сергея Долинина. И надо полагать, не последней. И Лада не стала рвать на себе волосы и рыдать, а собрала ребенка, купила себе шубу из искусственного меха и отправилась на Север. Спасибо маме и ее мужу, которые поняли ситуацию и ссудили Ладе приличную сумму денег. Дядя Толя Комар обнял ее у поезда и сказал:
   – Дочка, если что – ты только свистни! И адрес сразу сообщи – деньжат буду лично посылать каждый месяц.
   – Ладушка! Может, оставишь нам Димку? – всхлипнула Изольда Алексеевна.
   – Мам, ну а какой смысл?! Я же еду, чтобы Сережа понял, что у него семья!

   В маленьком городке вблизи границы с Финляндией жизнь протекала тихо и скучно. Из окна гостиницы, в которой на первое время поселились Лада с Димкой, было видно танк на огромном камне – говорили, что его притащил ледник. Не танк, конечно, а камень! Танк, наверное, притащили солдаты, которые проходили службу в этом военном городке. А в двух шагах от гостиницы, на главной площади города, возвышался Ленин на постаменте. Вождь почему-то был выкрашен голубой краской…
   Больше никаких достопримечательностей в городе не было. Три коротких автобусных маршрута прошивали городок насквозь, и околесить его вдоль и поперек на шипящем и пыхтящем «Икарусе» можно было за полчаса.
   До воинской части, в которой служил солдат Долинин, – десять минут неспешной прогулки от гостиницы. Это если не метет метель и без коляски, которая вязнет в сугробах! У местных жительниц коляски были особенные: умелые мужики крепили зимой на колеса полозья от санок. А у Лады была коляска как коляска! По ленинградским, чисто выметенным от снега тротуарам она и зимой легко проезжала на колесах, но не по заполярным сугробам! У Лады сил не хватало выдергивать коляску из снега. И на руках носить наряженного в сто одежек, как кочан капусты, Димку тоже сил не было. Спасибо одной из сотрудниц гостиницы, которая презентовала Ладе удобные санки. Это были самодельные финские сани с высокой ручкой, с длинными полозьями, которые не проваливались в снег.
   Вместо сиденья на полозьях была укреплена большая плетеная корзина. Лада стелила в корзину распахнутое одеяло, усаживала на него Димку и укутывала со всех сторон, так что дышать он мог лишь в маленькую дырочку. По-другому никак! Но даже это не спасало от пронизывающего ветра: Димка нахватался его и уже через две недели стал сильно кашлять.
   Как Лада и ожидала, стоило ей приехать, как Сергей забыл про то, что у него «завелась» любовь на стороне. Да и что там могло быть серьезного? Девочка, с которой Долинин закрутил увольнительный роман, наивно полагала, что жених из Ленинграда, отслужив срочную, возьмет ее с собой в город мечты, и будет она жить в старинном доме где-нибудь на Фонтанке или на Мойке, а то и на самом Невском проспекте. И в эти ее радужные мечты никак не вписывалась жена солдата Долинина, которая вдруг приехала с ребенком, поселилась в гостинице и, как удалось узнать девочке через десятые руки, собиралась жить тут до тех пор, пока ее муж не станет дембелем.
   Роман этот скороспелый быстро рассосался, а у Лады и Сергея чувства вновь вспыхнули, и пороху в этот костер добавляло то, что они виделись не каждый день, а только тогда, когда Долинина отпускали в увольнение. Можно было видеться чаще, но Димка разболелся не на шутку, и Лада не рисковала выходить с ним на улицу. Она лечила малыша разными народными средствами, но лучше ему не становилось. Наоборот, Димка таял на глазах. Бледненький, с нездоровым румянцем на лице, он кашлял без остановки и задыхался в кашле.
   Сергея не было в части – его отправили в командировку еще дальше на Север, и Лада даже посоветоваться с ним не могла. Наконец в одну из ночей она не выдержала и вызвала скорую помощь. Врач, прибывший по вызову, отругал ее и велел срочно собираться в больницу.
   Лада думала, что ее госпитализируют вместе с ребенком, но в больнице не было мест, и вообще порядок был такой, что ее из приемного покоя отправили домой.
   Лада впервые за этот первый год своего материнства расставалась с Димкой. Его буквально оторвали от нее чужие равнодушные руки и унесли в палату. Ладе даже не разрешили посмотреть, с кем он будет там, в этой палате, находиться.
   – Иди-иди отсюда, милая! – погнала ее санитарка в тесном белом халате, гремя ведром и воняя хлоркой. – Тута нельзя! Карантин у нас!
   Она оттеснила Ладу своим бюстом за дверь и закрыла ее на щеколду. Дверь была высокой, до потолка, с мелкой расстекловкой. Стекла в шахматном порядке закрашены белой и синей краской. А одно стекло было кем-то выдавлено, и сквозь эту пустоту Лада слышала, как Димка заливался, захлебывался рыданиями. Чтобы не слышать их, она закрыла уши ладонями, но это не спасало: звуки проникали через эту ненадежную преграду и падали в самое сердце.
   Лада выскочила из приемного покоя, и если бы не узел из огромного ватного одеяла у нее в руках, то порыв ветра, от которого с треском захлопнулась входная дверь, унес бы ее в темноту. Как милую няню Мэри Поппинс унес ветер перемен…
   Лада не помнила, как добралась до гостиницы, как, размазывая слезы по щекам, пила чай, которым угостила ее хлебосольная горничная. И только выложив ей всю свою боль и печаль, она стала приходить в себя.
   – Я не представляю, как он там без меня!!! Кто его спать уложит?! Как его накормят?! Да еще и уколы начнут делать!!! При воспалении легких ведь делают уколы, да? А я слышала, что таким маленьким уколы делают в вену, которая на голове!!!
   Лада ждала от горничной ответов на свои вопросы, но та только успокаивала ее. Она и сама не знала, правда ли, что малышам делают уколы в голову, или это Лада все придумала.
   – Ты не плачь! Ну, ежели без больницы никак, то что тут поделаешь? Сейчас поспи, а завтра на беседу с врачом сходишь и все узнаешь. И про уколы, и про другое лечение.

   …Всю ночь она не спала, ворочалась и думала о том, как там он, ее маленький Димка, с которым они никогда не расставались. «Он же не понимает, что так нужно! Он же думает, что я бросила его!» – пережевывала Лада одно и то же и плакала в подушку от грустных мыслей.
   Ей вспомнилось, как несколько лет назад ее старая бабушка подвинулась рассудком. Она перестала узнавать домочадцев и несла какую-то ахинею про то, что у нее есть свой дом, и «ради бога, отведите меня туда». Она говорила по-деревенски – «домичек». И где она такое слово выкопала?! Лада, ее мама и тетя Лиза, мамина сестра, которая жила вместе с ними, в один голос убеждали бабушку, что никакого «домичка» у нее нет и никогда не было. А она в ужасе смотрела на них и спрашивала: «Вы-то кто тут такие? Я ведь вас никого не знаю!!!»
   Сначала это всех забавляло. Все думали, что это какая-то бабусина придурь. А когда стало понятно, что она действительно потерялась во времени и в пространстве, всем стало страшно. Лада и по прошествии времени часто думала о том, что тогда с бабушкой было, как жила она до конца своих дней в полной темноте, не понимая, с кем и где находится. «Боже мой, это ведь страшно: проснуться в один из дней своей жизни и никого не узнать, и мучиться от этой неизвестности, и бояться людей, которые рядом!» – думала она, жалея бабушку.
   А сейчас вот Димка как бабушка. Только ему еще хуже, потому что он еще и болеет. И помочь ему Лада ничем не могла. Ну, поговорит она завтра с врачом, и что?
   Она забылась под утро беспокойным сном, проспала часа два – не больше. Встала, умылась и стала ждать трех часов – именно на это время была назначена беседа с лечащим доктором.
   Время тянулось страшно медленно, как резина. В этом городе у Лады никого не было. Нет, был муж, самый близкий человек, Сережа, но он в этот момент находился далеко и даже не знал, как ей плохо без него. Телевизор в углу показывал «метель». «Метель» была по всем каналам, какой ни возьми. На одном сквозь «метель» пела Алла Пугачева, на другом телевизионным «снегом» заносило героев «Белого солнца пустыни». И не верилось, что есть где-то концертный зал, в котором поет любимая всем народом певица, и что пустыня с жарким солнцем есть у синего моря – тоже не верилось. Здесь была зона неуверенного приема телевизионного сигнала, и по всем каналам хорошо было видно лишь «снег» да «метель».
   И за окном в густой синеве полярной ночи то закручивала поземку пурга, то завывала метель. Окно было до половины занесено снегом, и снеговое одеяло спасало от ветра, который ломился в стекла. Снежинки проникали в малые щелочки на самом верху, которые горничная забыла заклеить. Если в такую погоду стоять у окна, то можно почувствовать, как сверху сыплется мелкая холодная пыль.
   К счастью, топили хорошо: батареи в гостинице жарили на совесть. И этим самым она оправдывала свое экзотическое для Севера название – «Оазис». Лада даже подумывала не искать съемную квартиру, а остаться здесь на весь срок службы Сергея. Родители готовы были платить за ее относительно цивилизованное проживание. Места ей с Димкой вполне хватало. Гнать ее из гостиницы никто не собирался – она практически пустовала! Приезжий люд селился в гостинице попроще и подешевле – была и такая в городе, вблизи местного аэропорта. Что-то типа «дома крестьянина»! А в «Оазисе» останавливались в основном родители новобранцев, которые приезжали в гости к своим солдатикам. Здесь привыкли к гостям в серых колючих шинельках и таких же серых холодных шапках. Они приходили в гостиницу в увольнение, обколачивали на коврике у порога кирзовые сапоги и, громко цокая подковами, шли в номера, где их ждали мамы и папы, сестры и жены, возлюбленные и любовницы с домашними котлетами и пирогами, чаем с вареньями и конфетами, с задушевными разговорами до утра, с жаркой любовью и не менее жаркими слезами и с беспокойным сном на скрипучей раскладушке – ее давала горничная для ночевки гостя в номере.
   Утром то и дело кто-то громыхал в длинном коридоре подковами, застегивая наспех солдатские одежки, – проспавшие спешили в часть получать заслуженные пендали.
   Более удачливые или хитрые жили три дня в гостинице, сладко отъедаясь, отсыпаясь, наслаждаясь телевизионными «метелями» и «снегами». Потом и у них заканчивался этот короткий праздник. Мамы, папы и любимые уезжали домой, а солдатики возвращались в часть и долго еще вспоминали счастливый короткий отпуск в «Оазисе».
   Особый наплыв гостей случался с четверга на пятницу и продолжался до понедельника.
   И только Лада никуда не уезжала. Она обжила свой номер быстро и уже не прятала кипятильник от горничной: понятно, что он у нее был! Она вообще в первый день купила в хозяйственном магазине на площади все, что ей нужно: электроплитку, кастрюльку, ковшик. Ну и кое-что у нее в багаже было: две ложки, две вилки, нож, пластиковая миска и пластмассовые чашки. Худо-бедно жить можно было. И ради спасения семьи Лада готова была так жить какое-то время. Если б не Димка и его кашель…

   В больницу она пришла заранее, но уткнулась в крепко запертую дверь, на которой трепетал приколотый кнопками листик из тетради в линейку. В сумраке полярной ночи она бы и не разглядела, что на нем написано, но под козырьком у входа моргала умирающая лампа дневного света под молочным колпаком, и в момент вспышки ее Лада рассмотрела кривые угловатые буквы: «Карантин!»
   И все! «А как же встреча… с доктором?» – Лада не понимала, почему нет ни слова про то, где состоится общение с лечащим врачом ее Димки.
   Она подергала дверь. Закрыто было надежно и крепко, на внутренний засов. Лада видела его – надежный запор. Такой не сломаешь, сколько ни тряси дверь.
   Она стала стучать, но никто не подходил с той стороны. Наверное, стука просто никто не слышал. Она колотила в дверь пяткой и скоро отшибла ногу. Лада перестала стучать и стала ходить вдоль стены, от угла до угла, мимо крыльца и закрытой намертво двери. Она все ждала, что лязгнет запор, отодвинется щеколда и кто-нибудь будет выходить, и тогда она прошмыгнет внутрь.
   Но никто не выходил, а время назначенной встречи давно истекло. И Лада замерзла, маршируя под окнами больницы. Она даже в окно первого этажа не могла заглянуть – они были на недосягаемой высоте.
   Лада вспомнила Димку, которого оторвали от нее чужие неласковые руки, и разрыдалась. В отчаянии она стала снова бить в двери пяткой и наконец услышала изнутри:
   – Ну, и хто там фулюганит? Щас милицию вот позову, и все!
   – Открывайте! – закричала Лада. – У меня встреча с врачом!
   За дверью кто-то пробурчал про «шляющихся тута всяких», щеколда отъехала в сторону, и Лада едва не упала в проем открывшейся двери.
   Вчерашняя санитарка в тесном халате.
   – Дохтур все встречи перенес. Он сам заболел! – Тетка улыбалась, видать, ее очень радовала эта несуразность: доктор и вдруг заболел! – Через неделю приходите!
   – Как?! Как через неделю?!!! – Лада чуть не задохнулась от возмущения. – Я же ничего не знаю про ребенка!!!
   – А что знать?! Присмотрен! Не то что у тебя, мамаша! Вона как застудить-то смогла – воспаление легких, с двух сторон! Мамаша, тоже мне!!!
   Потом она посмотрела внимательно на Ладу, увидела ее зареванное лицо и сменила гнев на милость:
   – Хватит реветь-то! Иди вон с другого крыльца. Там вход для посетителей и справочное. Там все скажут. А тут вход только с больными, на госпитализацию.
   Лада побежала, проваливаясь в снег, – в темноте она постоянно попадала одной ногой мимо натоптанной тропинки. Здание оказалось длинным. Приемный покой находился в торце здания, и Ладу с Димкой накануне подвезли к нему в машине скорой помощи с одной улицы. А главный больничный вход, расположенный с другой стороны, был совсем не виден из-за выстроенных вокруг него строительных лесов. Прямо от входа на хорошо освещенную улицу вела аллея с высаженными по сторонам пушистыми елками.
   Входная дверь поскрипывала на ветру, что не могло не радовать – открыто, стало быть. «Слава богу, тут не карантин!» – машинально подумала Лада и толкнула дверь.
   Прямо напротив входа в застекленной будке с надписью «Справочное» восседала дама внешности королевской. Бюст как у кустодиевской купчихи – белый халат с трудом застегнулся на перламутровые пуговицы, на голове копна выбеленных гидроперитом волос, завитых в крупные локоны, ресницы густо накрашены черной тушью, тени – густо-голубые, а губы – ярко-красные, ярче не бывает. На румяной, как яблоко, щеке – черная аккуратная родинка, похоже, нарисованная. Шея молочная в складочку, в оригинальном вырезе кофточки – золотая цепочка, с кулончиком, который, как на полке, покоился на груди. Ногти с маникюром в тон алой помады – длинные, хищные, а толстенькие, как сосиски, пальчики – в кольцах и колечках.
   На Ладу эта дама посмотрела как на пустое место. Она листала журнал мод, и отрывать ее от такого занятия было почти что совершать преступление.
   – Как фамилия? – раздраженно переспросила она.
   – Дима. Долинин. Поступил вчера. Отделение детское.
   Дама пошуршала бумажками и выдала:
   – Палата номер три, состояние удовлетворительное.
   – А температура?
   – А температура… тридцать восемь и три температура.
   – А что ему делают? Ну, уколы, там… Банки?
   – А вот что ему делают – это уже дело доктора, у него и спрашивайте.
   Хозяйка «Справочной» потянулась к окошечку, чтобы захлопнуть его перед носом у Лады, – что зря выстуживать норку уютную и теплую?! Не август на дворе!
   Но Лада вцепилась в заслоночку из оргстекла, не давая закрыть окошечко.
   – Подождите, пожалуйста! Я ведь как раз за этим! Я должна была увидеться с доктором, ну, с лечащим, который сына моего… – выпалила Лада скороговоркой, чтобы успеть сказать все до того момента, когда красивая и важная тетенька закроется от всего мира за своей стеклянной стеной и не услышит, как ей стучат. – Вот. А мне сказали, что доктор этот заболел!
   – Ну, бывает! Доктор – он ведь тоже человек, и ничто человеческое ему, как говорится, не чуждо! – важно изрекла дама.
   – Конечно-конечно! – поспешила согласиться Лада. – А мне-то что делать?
   – Как что? Ждать! У нас доктора долго не болеют.
   – Как долго ждать?! – в отчаянии крикнула Лада.
   – Девушка! Вы тут не кричите! – Дежурная встала в своем стеклянном «стакане» с деревянным «подстаканником», и Лада испугалась, что она бюстом разнесет стекло: к выдающейся внешности у белокурой красавицы была еще и стать гренадерская. – Номер телефона запишите и звоните! И нечего тут просто так болтаться! У нас, между прочим, карантин!
   У Лады задрожали губы и из глаз покатились слезы. Крупные, как горошины, они просто скатывались и падали на ворс ее искусственной коричневой шубки.
   Лада закусила губу, дрожащей рукой взяла карандаш, привязанный за толстую нитку к гвоздику, и клочок бумаги, записала телефон, сказала «спасибо», которое никто не услышал, и, не чувствуя под собой ног, пошла к выходу.
   Она не помнила, как добрела до гостиницы, как кивнула дежурной внизу, поднялась на свой этаж и открыла номер. Не хотелось ни пить, ни есть, ни телевизор с его вечной «метелью» и «снегом» смотреть. Хотелось, не раздеваясь, упасть ничком, уснуть и проснуться через неделю, не раньше. Раньше не имело смысла, так как доктор хоть и доктор, но ведь тоже человек, и меньше чем неделю не проболеет.
   Она без сна пролежала до утра, а с рассветом, который рассветом можно было назвать только условно, – все-таки ночь полярная! – поднялась, заставила себя принять душ, сделать кофе и выпить таблетку от головной боли.
   К обеду она немного пришла в себя и без всякой цели вышла в холл.
   По этажу дежурила тетя Катя, с которой у Лады сложились теплые отношения. Она заполняла какой-то журнал и считала цифры, записанные в столбик. Увидела Ладу, кивнула ей:
   – Утро доброе! Присаживайся!
   – Здрасте, теть Кать, – устало обронила Лада.
   Она опустилась в кресло у журнального столика и уставилась на обложку старого журнала, который лежал там, кажется, со времен царя Гороха.
   – Семью семь – сорок девять… Кажется… Сорок девять ведь, да? – считала вслух тетя Катя. – Все! Сошлось! Люблю, когда все сходится. А то, представь, сегодня комплектов постельного недосчиталась. Хотя кому они нужны-то тут?! А ты что такая грустная, а?
   Тетя Катя, не глядя, воткнула в розетку вилку электрочайника, пошарила в столе и достала открытую коробочку шоколадных конфет.
   – Вот, сейчас мы с тобой чайку попьем, да?! Что случилось-то, красавица? Со своим, что ль, разругалась?
   Она подсела ближе к Ладе, присмотрелась к ней, почему-то понюхала воздух.
   – Я уж подумала, что ты после великой пьянки!
   – Я не пью. – Лада оторвала взгляд от журнала. – Но мне плохо. Так плохо, что даже не сказать.
   – А ты скажи! Я все пойму! У меня дочка почти такая же, как ты. Чуть помладше. Я все понимаю, что с вами происходит! – Тетя Катя достала две чашки с блюдцами и крошечный заварной чайничек. – Я чаек свежий час назад заварила! Смотри, какой красный! И душистый! Индийский. Вот, давай пей, потом поговорим.

   Все-таки северные люди – совсем другие люди, не обычные граждане. Они могут быть дурными, когда дело касается войны соседской, и выпить могут так, что небу тошно, но, когда речь идет о тонких материях, умеют проявить чуткость душевную, невесть откуда берущуюся в грубых и открытых натурах.
   Лада и чай допить не успела, как рассказала под него свою печальную историю. Даже всплакнула накоротке, вспомнив беспомощного больного Димку.
   – Доктор заболел… – задумчиво сказала тетя Катя, грея руки о чашку с чаем. Потом придвинула к себе телефон, набрала номер и, дождавшись соединения, прочирикала: – Римма?! Римуся, это Катюня! Узнала!!! Ты ж моя рыбка! Римуся, тут дело такое…
   В течение пяти минут она рассказывала незнакомой Римусе историю «одной хорошей девочки из Ленинграда, которая приехала к своему мужу-солдатику», и с подробностями про Димку, про доктора, который так некстати заболел.
   Потом какое-то время она слушала, поддакивала, улыбалась очень хорошо и, наконец, щелкнула авторучкой, которую вертела в руках, и записала на обложке журнала телефон и имя – Люба.
   – Спасибо, Римуся! Спасибо! И от меня, и от девочки этой, из Ленинграда! – Она опустила трубку на рычаг телефонного аппарата. – Мир не без добрых людей, моя хорошая. Вот сейчас сделаем звоночек этой самой Любе, и проведет она тебя в детское отделение к сыночку твоему Димочке!
   Уже через десять минут закрутилась такая карусель, что Лада не успевала следить за телефонными звонками, разговорами. Она только держала наготове авторучку и, когда надо, записывала на обложке старого журнала то, что ей говорила добрая тетя Катя – простая северная женщина, дежурная по этажу из гостиницы «Оазис», она же по совместительству горничная.
   – Все, Ладушка, подхватывайся и беги в больницу! – Катя посмотрела на часы. – Ровно через двадцать минут у главного входа тебя встретит сестричка Люба, вынесет тебе халатик и проведет в отделение.
   – А как мне расплатиться с ней? – краснея, спросила Лада.
   – Что-о-о-о-о?! «Расплатиться»! Скажешь тоже! Это вы там, в больших городах, за добрые дела, от души сделанные, привыкли «расплачиваться», а мы тут иначе живем, проще. Не думай ни о какой плате, беги быстро!
   И она побежала. И через двадцать минут пунктуальная Люба выпорхнула на крыльцо.
   – Вы – Лада? – спросила она, улыбаясь дружелюбно. – Пойдемте скорее! Шубу снимайте, в гардероб! Вот вам халатик. Эх, тапочки бы надо… Ну да ладно!
   На них никто не обращал внимания, и Лада успокоилась, хотя внутри у нее все тряслось, будто она совершала какое-то преступление.
   Они поднялись на второй этаж, прошли полутемным длинным коридором и оказались в детском отделении. Лада узнала высокую дверь с мелкой расстекловкой, за которую ее не пустила злая нянька.
   – Вот палата номер три, ты потихоньку зайди туда, а я сейчас найду врача!
   Люба убежала дальше по коридору, а Лада с опаской приоткрыла двери. Палата была большой и какой-то пустынной, наверное, из-за того, что в помещении были высоченные потолки, окна и двери, а кроватки стояли детские, с веревочными сетками, натянутыми на металлические прутья.
   Сначала Ладе показалось, что палата совсем пустая. Она хотела уже идти искать Любу и доктора, как услышала тихое всхлипывание где-то в углу. Она вытянула шею, пытаясь рассмотреть того, кто издавал жалобные звуки, и в этот момент ее резко дернули сзади за руку:
   – А ну-ка, кто это тут хозяйничает?!
   Санитарка. Та самая, злая. А может, и другая, но тоже не из добрых. Это явно исключения из отзывчивых и доброжелательных северных людей.
   – Что тут потеряли-то, а?! У нас тут карантин, между прочим!
   Тетка, оглушительно пахнущая хлоркой, в не очень свежем халате с пятнами, вцепилась в руку Лады и перекрыла ей путь в детскую палату номер три.
   Шум у дверей привлек того невидимого, кто всхлипывал в палате, и в последний момент Лада краем глаза увидела Димку. Он встал в кроватке, зареванный, в сырых с желтыми разводами ползунках неопределенно-голубого больничного цвета, в казенной распашонке с оборванными пуговками. Маленький ничейный ребенок, брошенный всеми, никому не нужный…
   Он увидел Ладу, узнал ее и зарыдал во весь голос. Ей показалось, что еще мгновение – и она упадет в обморок. Он тянул к ней ручки, а ее буквально отрывала от двери нянька, и было понятно, что Лада проиграет ей в этой борьбе…
   Она уступила и отступила, она побежала по полутемному коридору к выходу, а в ответ ей больничный страж порядка кричала какие-то обидные слова вроде «ходют тут всякие!».
   Лада сразу поняла, что силой ей эту цитадель не взять. Хорошо бы танк завести, который на постаменте у гостиницы грустит! Да подъехать на нем к этой тюрьме, да покачать дулом перед окном главврача! Черт! И где тот муж, который должен, как нормальный солдат, заступиться за нее, женщину, и за ее ребенка. И между прочим, за своего тоже! Нету этого мужа! Все сама! Все одна!
   Лада прилетела в гостиницу, покидала в сумку теплые Димкины вещи. Только вместо шубки взяла толстое ватное одеяло и большой пуховый платок, чтобы проще было одевать ребенка.
   Через полчаса она снова была в больнице, но уже с планом в голове. Наученная горьким опытом, она была осторожна, как никогда. Как волчица, которая готовится перетащить тайно своего волчонка из ставшей опасной норы в другое укрытие. Она улыбнулась гардеробщице, которая узнала ее. Гардеробщица улыбнулась ей в ответ и приняла не только шубу, но и большую сумку, хоть по правилам такие громоздкие вещи не принимались.
   – Я поставлю сумочку вот тут в углу, можно? Я ненадолго!
   – Да ставьте! Задвиньте только подальше, чтоб не видно было.
   В следующую минуту Лада уже бежала по полутемному коридору в детское отделение, а добравшись до него, остановилась, прислушалась. Было тихо. Она на цыпочках подошла к двери палаты номер три, и в этот момент услышала, как где-то совсем близко звякнуло ведро. Лада на цыпочках отступила за угол и в тот же момент увидела няньку, которая с трудом выбралась из узкого дверного проема, – наверное, там был туалет или душевая. Нянька была с ведром, наполненным водой и шваброй, за которой тащилась влажная тряпка, оставляя за собой сырой след.
   Нянька подозрительно осмотрела свою вотчину. У Лады сжалось сердце: если она сейчас примется мыть пол возле Димкиной палаты, то весь план может провалиться.
   «Миленькая! Хорошенькая! Ну ты же добрая такая тетенька! – беззвучно, одними губами шептала Лада. – Ну уходи отсюда! Уходи! Я умоляю тебя! Боженька, сделай так, чтобы она ушла!!!»
   Нянька придирчиво осмотрела территорию и, тяжело переваливаясь, как утка, пошла в дальний конец коридора. Там она поставила ведро, намотала тряпку на швабру, поболтала ее в ведре с водой и, ворча что-то себе под нос, завернула в палату или кабинет крайний справа.
   Лада выдохнула с облегчением, выждала минуту, сосчитала до пяти и на цыпочках пересекла расстояние от укрытия до палаты.
   Скрипнула дверь, и Димка, который всхлипывать горько хоть и перестал, но судорожно вздрагивал, встал в кроватке. Он уже почти заплакал, узнав мать, но она успела подскочить к нему, вытянуть его из кроватки и сунуть в рот пустышку, которую предусмотрительно захватила с собой.
   Обратный путь она проделала так быстро, что сама не заметила, как кончился этот полутемный коридор. Лада сунула номерок гардеробщице и, пока та несла ее шубу, вытащила из укромного уголка сумку с вещами. На широком подоконнике расстелила одеяло, вытряхнула Димкину одежду. Мокрые ползунки и распашонку без пуговиц – в угол. Одевать ребенка было неудобно: Димка держал ее за шею, и оторвать его можно было только лебедкой.
   – Димуленька, зайчик, мама никуда не уйдет без тебя! – приговаривала Лада, надевая на сына теплые ползунки и кофточку с капюшоном. – Сейчас домой пойдем! Дома будем лечиться, правда, маленький?
   Обычно не желающий одеваться на прогулку и устраивающий скандал со слезами и воплями, Димка молчал, только всхлипывал и вздрагивал. Чтобы надеть на него кофточки, Лада вынуждена была буквально отрывать его ручки от своей шеи. Потом она завернула его туго, как полешко, в легкий пуховый платок и, наконец, в неудобное, но теплое и надежное ватное одеяло.
   Оказалось, что впопыхах она то ли забыла в гостинице, то ли потеряла шелковую ленту, которой перевязывают куль с малышом. Лада быстро нашла выход из положения: выдернула из рукава шубы свой длинный шарф и завязала его поверх одеяла.
   Димка, оказавшись в ватной изоляции, решил, что снова потерял мать, и, выплюнув соску, хрипло орал из одеяла.
   – Убегаете? – понимающе спросила гардеробщица.
   – Убегаем. Если искать будут – скажите, что мать забрала ребенка. Больничная одежда вот там, в углу!
   Лада застегнула шубу, повесила опустевшую сумку на сгиб локтя и подняла свой драгоценный сверток. Теперь главное – не упасть! Лада аккуратно трогала ногами ступеньки – из-за громоздкой ноши их не было видно. Одна, вторая, третья… Последняя. Двадцать метров по аллее от центрального входа – и она на освещенной улице.
   Такси в этом городе, кажется, не было. А может, и было, но Лада не стала ждать машину. Она почти бежала, не ощущая тяжести, на деле понимая поговорку «своя ноша не тянет».
   А в «Оазисе» ее ждал приятный сюрприз: Сергей Долинин вернулся из командировки. Он ждал Ладу: сидел в освещенном холле на диване под фикусом, увидел ее издалека, выбежал навстречу, подхватил сверток с Димкой.
   – Сережа… – Лада поняла, как она устала за эти два дня. Если бы муж не появился в эту минуту, у нее бы хватило сил на то, чтобы подняться в свой номер, сварить Димке кашу и суетиться вокруг него: вызывать врача, измерять ему температуру каждый час и сидеть без сна рядом с ним, держа руку у него на лбу.
   А Сергей избавил ее от всех этих хлопот. Но самое главное – он сбегал в госпиталь и пришел оттуда с доктором. Если бы Лада не знала, что он лечит солдат, то подумала бы, что он просто добрый Айболит из сказки. Доктор был кругленький, с мягким ласковым голосом, с картофелин-кой вместо носа, на котором удобно сидели очки в старомодной оправе.
   Он и говорил старомодно, вставляя в каждое предложение «ну-с!»:
   – Ну-с, деточка, что у нас произошло с маленьким? Простудили? Давайте-ка мы его послушаем! Ну-с, я, конечно, не детский доктор, но долго-долго работал в таких местах, где, кроме нашего воинского контингента, лечить приходилось все местное гражданское население, включая беременных дам-с и детишек – от рождения и до призыва в армию. Так что кое-что понимаю и в таких масеньких организмах!
   Слушая его, Лада успокаивалась. Она поняла, что все у них будет хорошо и Димка поправится. Он даже не орал, когда доктор слушал его, прикладывая к груди блестящую «таблетку» фонендоскопа.
   – Ну-с, мамочки-папочки, никакого двустороннего воспаления легких я у ребеночка не слышу, и это радует. Хрипы есть, но все это поправимо. Надо мальчика немножко поколоть, и все будет хорошо. Я буду к вам приходить. Я так понял, вы из больнички городской убежали?
   – Убежали. – Лада покраснела. – Если б вы знали, как там…
   – Догадываюсь. Ребеночку без мамы там тяжко, да-с… Ну-с, не будем о грустном. Будем поправляться.

   Доктор выписал Димке таблетки, микстуру, уколы. А еще научил Ладу мягко сбивать температуру при помощи уксусно-спиртовых повязок.
   К утру температура у больного упала почти до нормы, и Димка крепко спал, разметавшись по кровати. Лада и Сергей дремали рядом. Они проговорили до утра, и главная тема разговора была – как жить дальше. Еще неделю назад этот вопрос не стоял перед Ладой. Она ехала на Север надолго, считая, что это единственный способ сохранить семью. Но она не готова была еще раз пережить то, что случилось с сыном.
   – Лад, когда Димка поправится, вы уедете? – Ладе показалось, что Сергей не столько вопрос задал, сколько озвучил свое решение.
   – Посмотрим, – ответила она, хотя на девяносто девять процентов решила вернуться домой, где Димку хорошо знает участковый врач Ирина Ивановна, где всего в часе езды живут мама и всемогущий дядя Толя Комар, где опытная тетя Лиза – дважды бабушка! – всегда даст совет по воспитанию малыша и где, наконец, нет ни метелей, ни снегопадов! За редким исключением, когда зима вдруг может взбеситься и показать, на что она способна даже в Ленинграде.
   – Посмотрим, – повторила Лада, засыпая на краю кровати, положив руку на голову Димки, с нежностью поглаживая его влажные спутанные волосенки.

   Из болезни они вылезали долго. Две недели Димку интенсивно лечили, а потом еще две недели Лада пичкала его травками и витаминами. И только когда госпитальный доктор Айболит назвал ее «перестраховщицей», Лада успокоилась. Все-таки этому Айболиту виднее.
   Зима в Заполярье была в разгаре, хотя до Нового года еще месяц ожидания. В магазинах было скучно и тоскливо, одни макароны в ассортименте, которые перестали быть гарниром: вследствие отсутствия мяса рожки и ракушки стали самостоятельным блюдом. Зато в местных магазинах было завались пельменей в пачках. Правда, в отличие от ленинградских, заполярные «уши» были с рыбной начинкой.
   И еще проблем не было с морепродуктами, а именно – с креветками. Мелкие розовые рачки стоили копейки, и покупали их килограммами. Запас вывешивали за окно в сетке – с такой морозной зимой холодильник без надобности! Отсыпаешь в кастрюльку, сколько нужно, этих ледяных водоплавающих, чуть-чуть отвариваешь в кипятке, и можно обедать. Креветки, как семечки, ешь и не остановиться. Как-то Лада услышала в магазине разговор двух мужиков:
   – Ты прикинь: вчера собрались с ребятами выпить, купили литрушку и мешок этих гадов! – Мужик кивнул на витрину, заваленную замороженными креветками. – Сварили ведро, сели пощелкать и про водку забыли!
   Маленькие, в крепком хитиновом панцире, моллюски необыкновенно вкусны. Отрываешь голову и вытягиваешь из хвоста розовый в красных прожилках съедобный кусочек – полтора-два, редко – три сантиметра длиной.
   «Что тут есть-то?» – подумала Лада, когда первый раз готовила себе такой обед. Но креветки, оказывается, очень хитрый продукт. Пока совершаешь ритуал по очищению, насыщаешься глазами, а потом еще и на зуб пробуешь и долго-долго пережевываешь. К тому же эти членистоногие очень сытные. Как говорится, дешево и сердито.
   На этом список продуктов заканчивается. Крупы во внимание не берем. Они были, но надо быть синей птицей или белым голубем мира, чтобы питаться одними зернами.
   Димку Лада кормила кашами и яблочным пюре, которого в магазинах, к счастью, было в достатке.
   – Маленькому нужно мясо, – мягко посоветовал в одно из посещений выздоравливающего доктор Айболит и выразительно посмотрел на Ладу. – В Ленинград вам надо.
   Все это подтолкнуло ее к решению.
   – Сереж, ты очень обидишься, если мы уедем? – виновато спросила мужа Лада.
   – Нет, что ты?! – встрепенулся рядовой Долинин, и Ладе показалось, что он как-то слишком поспешно и радостно встрепенулся. – Я же понимаю – надо!
   И вздохнул. С облегчением.
   Лада поймала себя на мысли – может, показалось ей?
   Но все, что произошло дальше, лишь подтверждало ее мысли – не показалось.

   За десять дней до Нового года Лада с Димкой уехали домой. А в начале марта Сергей прислал Ладе письмо, и в нем снова было: «Прости! Люблю другую! Домой не вернусь… Прости!»
   – Горбатого могила исправит, – только и сказала о нем его собственная мать, а Лада погоревала и подала на развод, сделав для себя вывод: а нефиг было за ребенка замуж выходить! Не нагулялся братец кролик! И в ближайшее время еще точно не нагуляется.

   Сергей Долинин и в самом деле не приехал домой после дембеля. Сначала поколесил по Крайнему Северу, но быстро устал от вечной мерзлоты. Потом рванул на юга, к однополчанину, но и теплый климат его не задержал надолго. По пути в новую авантюру под названием «Сибирская тайга» Сергей завернул к матери в Ленинград и, выслушав от нее все про кобеля, который «до гробовой доски будет по бабам бегать», отправился в гости к бывшей жене и сыну.
   Встретили его там не просто холодно, а равнодушно-холодно. Лада не точила его, руки не заламывала, не расспрашивала с дрожью в голосе, как он собирается дальше жить. Это задело его за живое. Хотелось, чтобы она позвала его, и он бы, может быть, плюнул на Сибирь и перспективную работу в тайге и остался бы в семейном гнезде.
   Он даже что-то такое про «семейное гнездо» озвучил, на что Лада усмехнулась так, как раньше никогда не делала, и холодно сказала, что гнезда теперь Серега вить если и будет, то уже не с ней.
   Она за время Димкиной болезни повзрослела, и хоть ей еще хотелось как-то сохранить семью, она понимала, что любое перемирие – временно. До очередной Маши. Или Глаши. Или кто уж там встретится на жизненном пути ее Сереге.
   «А была ли любовь?! – часто думала она. – И если была, то куда она делась? Куда уходят чувства, которые будоражили и заставляли летать?!»
   Прошло совсем немного времени, и она поняла, что без мужа тоже есть жизнь. Есть жизнь без его писем, без его измен.

Глава 2

   – Лада, иди и получай образование! – настоятельно внушала дочери Изольда Алексеевна. – Это мужику можно не учиться. Не хочет бумажки перебирать с дипломом – может у станка стоять и без диплома! И вагоны разгружать – тоже ученая степень не нужна. А женщине образование просто необходимо. Вспомнишь меня не раз!
   Лада совсем не знала, чего ей хочется в жизни. Точно не хотелось ничего медицинского: она боялась боли и крови. Никаких определенных стремлений у нее не было. Из хобби – женские рукоделия, которым обучаться в вузе не надо. Самое большое ее увлечение – Димка и воспитательный процесс. Все, что касается этого, Ладе было интересно. Она с любопытством наблюдала за тем, как сын растет и развивается. Он рано начал говорить. В четыре года знал все буквы и складывал из них слова. Играя, они научились до школы читать и писать. И Лада гордилась тем, что Димка растет таким умным. «Я хочу реализовать себя в ребенке!» – говорила она матери и отчиму, имея в виду то, что даст Димке все, чего не получила сама в детстве. И вкладывала в ребенка все, что можно. Эх, если бы в сутках было побольше часов! Тогда Димка, кроме гимнастики, танцев, лепки и рисования, занимался бы еще чем-нибудь.
   Впрочем, все впереди! «Вот подрастет – отдам его изучать языки и самбо, а еще горные лыжи, хоккей и фигурное катание!» – думала Лада о будущем сына.
   О себе она не думала совсем. Работать устроилась в детский сад, куда водила Димку, чтобы быть с ним рядом, и думала о том, что пора присматривать работу в школе, куда Димке скоро идти учиться.
   Вот на этой почве и пришла идея получить педагогическое образование.
   Сказать, что оно помогало ей воспитывать сына, Лада не могла. Она и так знала, что нужно ее ребенку, как найти к нему подход в сложной ситуации, как увлечь чем-то, заинтересовать надолго каким-то делом. И, готовясь к сессиям, Лада пролистывала горы пособий по педагогике, ловя себя на мысли: она правильно воспитывает своего ребенка.
   И Димка радовал ее каждый день. Он рос мужчиной. Надо сумку с картошкой помогать поднести – он тут как тут! Обязанности по дому – убрать за собой постель, помыть посуду, подмести пол – это святое! А еще он никогда не сидел в метро – всегда уступал место какой-нибудь бабушке, а выходя из трамвая или автобуса, никогда не забывал сделать это первым и подать Ладе руку на выходе.
   Она очень гордилась своим маленьким мужчиной и знала, что он сам поздоровается с бабушкой и дедом Толей, когда они шли к ним в гости, но при этом всегда напоминала ему об этом.
   – Димка! Не забудь сказать «Здравствуйте!» – дергала Лада за руку малыша перед дверью родительской квартиры.
   – Ма, ну что ты всегда говоришь: «Поздоровайся!» Я ведь сам это делаю!
   – Ну, я напоминаю тебе, чтоб не забыл! – виновато оправдывалась Лада.
   – Я хоть раз-то забыл? – Димка укоризненно смотрел на мать и на автоматике говорил в открывавшуюся дверь: – Баб, здравствуй! Дед, здравствуй!
   Они все не могли нарадоваться на него, умилялись тому, какой вежливый и умный ребенок растет. И только одна мысль всем отравляла жизнь – армия. До нее хоть и далеко было, но все ломали голову, как будут решать эту проблему.

   Димка был в шестом классе, когда Лада познакомилась с Глебом Стрелецким. Он работал тренером в спортивной школе – учил мальчишек и девчонок играть в волейбол. К нему Лада привела Димку, и Димка фактически выбрал Глеба.
   Он ревновал его к ребятам в секции и чуть не рыдал, когда тренер уделял внимание другим. Мальчишка делал все для того, чтобы быть лучшим. Самым лучшим!
   И когда Глеб Аркадьевич выразил желание увидеть родителей лучшего своего волейболиста, чтобы лично рассказать о его успехах, Димка был счастлив.
   А Стрелецкий после общения с матерью своего ученика вдруг задумался: а не пригласить ли ему женщину с таким красивым именем на дачу?! Он думал не очень долго. С Ладой было легко общаться, и Глеб сделал ей предложение поехать с ним:
   – Ягоды, рыбалку и волейбол я вам гарантирую!
   – Глеб Аркадьевич, я ведь живу вдвоем с Димой. – Лада внимательно посмотрела на Стрелецкого. Он ей нравился, конечно, но ради него она не оставила бы Димку на маму и отчима.
   – А я вас вместе с Димкой приглашаю!
   – Ну, если с Димкой…

   Они встретились утром в субботу. Глеб подъехал к их дому на своем жигуленке, на багажнике которого красовалось имя – «Лада».
   – Вот, так судьба повернулась! – немножко смущенно сказал Стрелецкий. – Я про машинку свою всегда говорил: «Моя любимая девушка Лада!» И то, что я в жизни встретил девушку с таким именем, – это судьба.
   – Скажете тоже – «девушку»! – смутилась Лада.
   Ей было приятно слышать все это, но она не спешила отвечать ему взаимностью. И, лишь увидев, что Димка «выбрал» Глеба, она скинула крючочек с потайной дверцы где-то у себя внутри и позволила Стрелецкому ухаживать за собой.
   Димка был счастлив. Рядом с ним появился мужик, в которого он по-мальчишески был влюблен, которого боготворил. Будь он младше, легко назвал бы Глеба «папой». Ему очень хотелось его так называть. Но он был в том возрасте, когда это очень трудно сделать. А Глеб хорошо его понял. На тренировках в спортшколе он по-прежнему был для Димки Глебом Аркадьевичем, а дома – просто Глебом.
   – Давай договоримся так: никаких «дядь»! Терпеть не могу это обращение – «дядя»! Да еще «дядя Глеб»! Фу!

   В то холодное питерское лето Лада умерла вместе со своим любимым. Нет, она ходила и говорила, ела, пила, мыла пол, но живой при этом не была.
   Они проводили свой большой учительский отпуск на даче Глеба. Лада варила варенье из малины, крыжовника и черной смородины, солила огурцы в трехлитровых банках, мариновала помидоры. В дни, свободные от дачного хозяйства, если погода позволяла, Лада с удовольствием качалась в гамаке и читала книжку. А если за окном лил дождь, то она скрывалась в доме, где просто бездельничала перед телевизором, слушая барабанную дробь по жестяному откосу. А если лишь моросило, но все же было тепло, выбиралась на открытую веранду, где под навесом пыхтел самовар. Его топили шишками, и из кривой трубы, выведенной над навесом, валил дым.
   Ах, какое это удовольствие – качаться в старом кресле, закинутом линяющей шкурой какого-то неведомого животного, и пить чай из настоящего самовара! И непременно с пенками от малинового варенья! Варенье – это тоже очень вкусно, но пенки – это безумно вкусно. Карамель собственного приготовления, нежная, тающая во рту. Да все это под грибной дождик с солнышком, лучи которого, наконец-то смогли пробиться сквозь туманные залежи, образовавшиеся за лето.
   Вот и в тот день середины августа Лада с утра собрала из-под пленки тугие огурчики с черными колючими шипами и беловатым кончиком, перемыла их под струей воды и замочила в ведерке. Потом поползала по кустам, собирая ягоды, но уже не для варенья, а для еды.
   Потом проснулись Глеб и Димка, быстро позавтракали, как всегда – бутербродами, отвернув носы от кастрюльки с рисовой кашей. Собрались на авторынок за какими-то запчастями для Ладиной «тезки».
   – Ну что, на весь день? – притворилась недовольной Лада.
   – Ладусь, ну надо этот чертов наконечник рулевой тяги поменять, пока он не рассыпался на ходу! – Глеб потрепал ее по щеке. – Ну ты что, хорошая моя? Не скучай, ладно?!
   Он чмокнул ее куда-то в уголок губ, потом отодвинул от себя и долгим-долгим взглядом посмотрел ей прямо в глаза.

   Нет, что ни говори, но люди что-то такое чувствуют, стоя на краю. Глеб чувствовал. Потом, анализируя все, что произошло, Лада припомнила их последний вечер. Она ворчала на Димку, который до полуночи блукал с какими-то друганами, а когда заявился домой, Лада унюхала от него пивной дух. Потрясла, как грушу, он поклялся, что только попробовал, а она расстроилась до слез. «Вот же непутевое детище!» – в сердцах кинула ему.
   Глебу не хотела ничего рассказывать, но скрыть от него свое плохое настроение не могла, и он заставил рассказывать все, с деталями и подробностями. Выслушал внимательно и пошел к Димке на разговор.
   Разговаривали долго и обстоятельно. Лада, ожидая его возвращения, уснула.
   Проснулась, когда Глеб аккуратно, стараясь ее не разбудить, заползал под одеяло.
   – Ну, что там? – напряженно спросила Лада.
   – Ты не переживай, Лад, все у Димки нормально будет, просто он сейчас жизнь познает. Мало кто мимо этого проходит, все пробуют – ты уж мне поверь. Я маменькиным сынком был, по большому счету. Да… Тоже всего напробовался. Потом в армию пошел. Армия из мальчика мужика делает. Я знаю, ты на этот счет имеешь свое собственное мнение и не хочешь даже слышать ничего про армию. А зря. Не настраивай его против армии. Наоборот – пусть идет и служит. Физическая подготовка у него хорошая. В обиду себя не даст!
   – Да?! – с вызовом ответила Лада. – А война?! А Чечня?!
   – А ты о плохом-то не думай!
   – Глебыч, давай не будем об этом, ладно?! Я тебя понимаю. Но когда ты служил, армия другой была и войны не было!
   – Ну да! «Не было»! А Афган?!
   – Ну ты же в нем не был!
   – Не был – твоя правда. Но я рядом был, на границе. Ладно, я не стану тебя переубеждать. Ты мать, и ты на сей счет всегда будешь думать так, как думаешь. Давай спать, вставать рано. Как-то не хочется мне завтра машиной заниматься…
   – Так не занимайся! Давай отдохнем, шашлыков на речке пожарим!
   – Лад, шашлыки – это хорошо, но скоро отпуск закончится, а у меня машина не сделана. Да и ездить на такой опасно становится. Давай я сделаю все, а потом и отдохнем с шашлыками…
   Вот так сказал. И, как потом поняла Лада, для ее успокоения сказал, потому что сам уже знал: ничего этого не будет. Ни шашлыков, ни речки, ни нового лета. Ничего. Потому что наступит вечер, и Глеба больше не будет в жизни Лады Стрелецкой. Живого не будет.
* * *
   …Они с Димкой весь день носились как сумасшедшие. Сначала на авторынок, где купили нужную запчасть, потом – к мастеру, который сказал, что купили «немножко не то», потом снова на рынок, где сдали это «не то». Потом помчались на другой конец города, где для них отложили по телефонному звонку то, что нужно.
   Под вечер ехали домой, уставшие, но довольные. К мастеру, конечно, в этот день уже не успевали, но все равно настроение было приподнятое – полдела сделано!
   Выехали из города уже в сумерках. Начал накрапывать дождик, и серое шоссе блестело в свете фонарей.
   – Глеб, дай порулить, а? – канючил Димка.
   Он научился водить машину, только права еще не получил, с нетерпением ждал восемнадцатилетия. Иногда Глеб давал ему порулить, но исключительно на задворках, по проселочной дороге. А ему так хотелось с ветерком по шоссе!
   – Глеб, ну дай порулить, а?! Ну не будет тут уже никаких гаишников!
   Стрелецкий тихонько притормозил у обочины. Димка уже приготовился выскочить из машины, но Глеб строго сказал ему:
   – Сиди! И ремешок пристегни…
   Поморгал левым поворотником и въехал с обочины в полосу.
   Димка отвернул нос к окну, надулся.
   – Слышь, Димон, не обижайся! Всему свое время.
   – Да знаешь сколько я уже ездил?! – с обидой в голосе ответил Димка. – Я даже ездил на твоей, когда вас с мамой дома не было!
   – Нашел чем хвастаться. – В голосе у Глеба послышалась обида. Он всегда серьезно огорчался, если узнавал, что Димка сделал что-то против правил. Взять машину без разрешения – это точно против правил. Во-первых, чужое никогда нельзя брать без спросу. Во-вторых, машина – это ведь не моделька размером 1:32 или 1:16. Это средство повышенной опасности. Ну, в общем, об этом даже глупо говорить пацану шестнадцатилетнему. Это элементарно, Ватсон!
   Но вот получалось, что не совсем элементарно. Видимо, надо было вроде бы понимающему взрослому парню разъяснять простейшее. Глебу было очень досадно понимать, что в Димке, как в бочке меда, есть ложка дегтя. И списывать все на возраст подростковый уже не хотелось.
   – Да я и не хвастаюсь. – Димка почувствовал настроение Глеба. Ему стало стыдно. Глеб ведь был ему другом, и меньше всего Димка хотел бы потерять такого друга. – Я ведь просто признался…
   – Нет, Димыч, ты не признался. У тебя как бравада прозвучало. А чем тут бравировать-то? И дело не в том, что ты бы грохнул ладушку, а в том, что дел мог бы наворотить таких, что потом не исправить…
   Ох как стыдно было Димке! Лучше б Глеб обматерил его в сто этажей. Было бы проще. А когда он вот так, то выслушивать очень стыдно. У Димки даже уши заполыхали огнем.
   – Больше не буду, – буркнул он и искоса взглянул на Глеба. – Извини…
   Но Глеб не умел ругаться.
   – Извинить нетрудно. Куда труднее после всего этого верить…
   Он помолчал немного. Димка от этого молчания маялся и проклинал тот день, когда взял без спроса жигуленок Глеба, и еще больше – день сегодняшний, когда так легко вылепил ему свою тайну. А теперь вот сиди и переживай и красней, как идиот. Спасибо Глебу – вздохнул и сказал просто:
   – Ну ладно, Димыч, мир!
   – Мир! – Димка от радости чуть не захлебнулся. Какое счастье, когда есть мир с таким мужиком, как Глеб!
   Стрелецкий вдавил в пол педаль газа. Зря ворчал на парня: если честно, он и сам любил погонять, да еще по хорошей дороге, с ветерком. И было дело, сам у деда как-то угнал его «инвалидку» и гонял как сумасшедший по школьному стадиону. Так что ругать за это пацана было даже как-то совестно.
   Димка в сиденье вжался, чуть не захлебнулся от встречного ветра, влетевшего в окно. Хотелось визжать от счастья или петь.
   Шины шуршали по влажному асфальту, наматывая на резину метр за метром. Шоссе петляло то влево, то вправо, выписывая зигзаги. Машина Глеба аккуратно вписывалась в повороты с шуршаньем: шух-шух, ших-ших.
   Скорость нарастала. Нарастала со страшной силой. И в какой-то момент Димке стало страшно. Он вопросительно посмотрел на Глеба. Тот был спокоен. Он всегда был удивительно спокоен за рулем. И даже когда машину резко понесло влево, на встречку, он был спокоен, только губу закусил сильно, до крови. И казалось, руками хотел удержать уносящийся в небытие непослушный автомобиль.
   Димка не сразу понял, что машина не слушается хозяина. Секунда – на осознание опасности. В голове мгновенно пронеслось: вот сейчас «Лада» стукнется в бордюр, вылетит на обочину за встречку, а дальше – болото. Оно не глубокое, не трясина, просто местность такая, водяная, хлипкая. И деревьев нет больших, только кустарник и тощенькие березки, не представляющие опасности. Они просто увязнут слегка по брюхо – не больше! Придется вытаскивать жигуля!
   Сколько он думал эту спасительную мысль? Секунду? Две? Не больше. Потому что в следующее мгновение из-за поворота шоссе показались два светящихся «глаза» – по встречке двигался грузовик, и водитель его, видно, тоже наслаждался быстрой ездой. Но у него не было головной боли в виде неисправности наконечника рулевой тяги…
   Кажется, Димка закричал в тот момент, когда они встретились – «Лада» и грузовик, но он захлебнулся своим криком и потерял сознание.
* * *
   «Кто это придумал смерти такое название – «летальный исход»? Уж не от слова ли «летать» возникло слово «смерть», во время которой улетает душа?» – думал Димка.
   – Мам, я это реально почувствовал, – с болью рассказывал он матери. – Он был без сознания, когда я очнулся. Понимаешь, я не могу объяснить тебе, как, почему я это почувствовал. Просто меня не отпускало ощущение того, что он жив, просто без сознания. Я ведь и сам только-только пришел в себя, и он должен был прийти… Но не пришел. Душа подумала-подумала да и рассталась с телом. Кто-то этим там, наверху, руководит, и мы никак не можем на это повлиять. Она захотела отлететь и отлетела. А в справке потом написали: «Сочетанная травма, несовместимая с жизнью».
   Вот так… Обыденно. Ну, в общем-то, врачи ведь не могут написать: «Душа отлетела от тела»…

   Для Лады со смертью Глеба жизнь закончилась. Она вставала утром, хоть вставать не хотелось. Не вставать было нельзя: надо было варить Димке кашу и кормить его. Она и сама ела, чтобы не упасть без сил. И в магазин ходила, и здоровалась с соседями, хоть ей никого из них видеть не хотелось, как не хотелось думать о том, что купить, и вспоминать, есть ли дома средство для мытья посуды, соль и спички.
   Димка после травмы с трудом сидел в инвалидной коляске. У него пропал интерес к жизни, и депрессия не отпускала его. Если бы Лада могла в это время помочь ему! Но она сама держалась на таблетках. Без них скатывалась в слезы и не могла успокоиться. Безвредные горошинки валерьянки ей уже не помогали, и они с Димкой на пару глотали сильные препараты, которые Ладе доставала ее подруга Вероника. И чем дальше был день похорон Глеба, тем таблеток требовалось больше и больше.
   – Лад, радость моя, так и хочется спросить: ты что, ешь их, что ли? – удивлялась Вероника.
   Она специально шутила, стараясь поднять подруге настроение. Ей и в голову не приходило, что Лада и Димка уже зависимы от всей этой успокоительной «химии». А когда посоветовалась со знакомым доктором и рассказала ему, что происходит с подругой, он популярно объяснил ей, что «девушка капитально подсела на «колеса».
   Вероника схватилась за голову:
   – Все! Больше никаких успокоительных!
   Тот же самый доктор предложил немного обмануть Ладу – подменить таблетки.
   – Дай ей взамен того, что у нее есть, пузырек безобидных витаминок. Пока она разберется, что к чему, ей уже все это будет не нужно, научится справляться с настроением и чувствами без лекарств. Как вы вообще-то дошли до этого, Вик?! Ну, не глупые вроде люди!
   А Вика уже и вспомнить не могла, кто посоветовал ей держать Ладу и Димку на таблетках. И названия препаратов кто-то написал, и рецепты помогли достать. И Вика рада была, что от цветных маленьких таблеточек подруга успокаивалась, переставала рыдать. И не видела ее заторможенного состояния и нервозности, возникавшей через некоторое время, тоже не видела. Нервозность и слезы Лада гасила таблетками.
   «Синдром отмены» – так, кажется, это называется. Лада тяжело его перенесла. Она не связывала свое состояние с тем, что у нее закончились привычные таблетки. Ей было плохо. Также плохо, как и три месяца назад после похорон Глеба. Она старалась загружать себя работой по самую макушку, и это помогало.
   Ровно на время работы. А как только она погружалась в свои мысли, так тут же теряла контроль над собой, и слезы катились из глаз сами по себе.
   Лада пыталась анализировать свое состояние. Что это? Жалость к себе самой? Боль от одиночества? И да и нет. Ночей она боялась и ждала их. Ночью она упрашивала кого-то, чтобы Глеб ей приснился, чтобы рассказал, как ему там. А утром разгадывала свои сны. Для этого ей не нужны были никакие сонники. Этим смешным книжкам Лада не верила. А верила собственной интуиции.
   Сны иногда радовали, иногда огорчали. Когда Глеб приходил к ней живым и общался, она была счастлива. А когда лишь показывался и тут же уходил от нее, она умирала от горя снова и снова и спрашивала: «Почему???»
   Однажды он рассмеялся в ответ на ее вопрос, и она проснулась в слезах. Сны и явь перемешались, одно от другого было непросто отделить. Лада стала записывать сновидения.

   С Димкой на эту тему ей не совсем удобно было говорить, но как-то раз он сам у нее спросил:
   – Мам, а тебе Глеб снится?
   – Снится, да. – У Лады защипало в носу, и она поняла, что сейчас расплачется. Ей казалось, что Димка, материалист до мозга костей, не поймет ее.
   А он вдруг сказал:
   – Мне он тоже снится. А сегодня в моем с ним сне была и ты.
   – А… как я там… была? – спросила Лада.
   – Мне приснилось, что Глеб позвонил домой, сюда. Я трубку снял, а он говорит: «Димыч, я сейчас приеду, с мамой. Нам нужно взять новый мяч и сетку, и мы едем на дачу. Ты с нами?» Я, конечно, сказал, что жду вас и на дачу поеду. И вы приехали. И я, когда он руку мне протянул, почувствовал, как он мне ее жмет. А потом он обнял меня, и я опять почувствовал его живого.
   Димка замолчал. Потом достал какой-то пузырек, открыл его дрожащей рукой и отсыпал в ладонь три таблетки. Закинул их в рот, сделал глотательное движение и запил холодным чаем из стакана, который стоял на тумбочке у его дивана. Лада проследила за этим, дождалась, когда Димка закурит, – после аварии он стал курить дома, открыто, – и поторопила его:
   – И?!! И что дальше?!
   – А дальше мы и в самом деле поехали на дачу. Только машину, на которой поехали, не помню. А на месте, где все произошло, остановились, все вышли из машины, цветы на обочину положили…
   Лада молчала. Только побелела и нервно сглатывала.
   – Ма! Ты что, а? – забеспокоился Димка.
   – Ты знаешь, чей сон рассказал? – задумчиво спросила его Лада и, не дождавшись ответа, пояснила: – Мне приснилось то же самое! Только без звонка. Вернее, звонок тоже был: я видела, как Глеб звонит… тебе. Потом мы приехали с ним домой, взяли его любимую «Галу» – мяч волейбольный – и сетку и с тобой вместе поехали на дачу… И на том месте, правда, остановились и вышли… с цветами. – Лада смотрела на Димку так, будто увидела вместо него инопланетянина, как минимум. – Димочка, а… цветы??? Цветы в твоем сне какие были, ты помнишь?
   – Помню. Красные такие, их еще всегда к памятникам войны возлагают.
   – Точно. Гвоздики. Димка, это что, а?
   – Не знаю. Мам, я вообще его постоянно рядом с собой чувствую. Будто ангел-хранитель, который все видит и знает, а потому предупреждает. Будто слышу голос его…
   Димка уже ходил, правда, криво, боком, как краб черноморский. Об учебе или работе пока что и речь не могла идти. Тут бы вывести его из затянувшейся депрессии да избавить от изнурительных болей в голове, позвоночнике и шее.

   Осенью Димке пришла повестка из военкомата, куда Лада отправилась вместе с ним. Выглядела она плохо, как старушка, в очках и черном траурном шарфике. Казалось бы, на лице у нее все было написано – плохо тетке, очень плохо. И документы, которые она привезла военкомовскому врачу, красноречиво рассказывали о Димкиной травме. А этот дундук – военком! – или кто там у них за главного, разорался так, будто без одного призывника, да еще вот такого полуинвалида, Российская армия накроется медным тазом! Он швырял бумажки, как артист, читал диагноз и комментировал его, издеваясь над Димкой и Ладой. Главным образом – над ней. Димке вся эта военкомовская галиматья была по барабану. Он давно для себя вывод сделал: в армию его не загонят!
   А вот Лада не привыкла к такому обращению. Этот баран в погонах хорошо знал, что она только что мужа потеряла, и при этом хамовато выговаривал ей, какого упыря она воспитала.
   – Может быть, я, как вы выражаетесь, и «воспитала упыря», но при этом разговариваю с вами по-человечески, а почему вы себе позволяете такое хамство по отношению ко мне?
   Лада всегда старалась понять, почему один человек позволяет по отношению к другому неприкрытое хамство. Сама она не умела хамить, и даже на откровенную грубость отвечала аргументированно и спокойно. Вот и тут, выслушав майора Чернобрива, который разносил по кочкам всех матерей, защищающих своих детей призывного возраста, и Комитет солдатских матерей во главе с его руководительницей Ангелиной Щербаковой, Лада сказала спокойно:
   – Не дай вам бог пережить такое…
   А в ответ услышала:
   – И катитесь отсюда, вместе с вашими справками! Вам всем вместе с вашими правозащитниками место в МОССАДе!
   Лада хорошо его поняла. Чернобрив, видимо, намекал на национальность. Потемневшая от горя Лада и в самом деле была похожа на еврейскую маму – и внешне, и по поведению. Она внимательно посмотрела на наглого барана в погонах и ответила ему:
   – Это вы о национальности? Не попали, сударь! Если бы она у меня была такая, как вы думаете, то я бы, наверное, давно жила не рядом с вами. И больше скажу: там я совсем не возражала бы против службы моего ребенка в армии. Там дети действительно родину охраняют, а не ваши интересы! И не дачи строят генералам, а военное дело изучают. И солдата там уважают, а не унижают!
   Военком едва не задохнулся от такой вежливой наглости и заорал во все горло, но уже в закрытую дверь: Лада вышла из кабинета, оставив за собой последнее слово.
   – Ма, ну и на фига ты ему что-то доказывала? – спросил Димка, поджидавший мать в длинном коридоре.
   – Я не доказывала. Доказать ему ничего невозможно. Да и желания такого нет. Надо было появиться с этими справками – мы появились. Теперь до следующего призыва. А там…
   – А там уж я как-нибудь и сам все решу! – Димка, в отличие от Лады, совсем не боялся ни повесток из военкомата, ни приводов в милицию по этому поводу. Для него этот вопрос давно был решен.

   Лада проморгала момент, когда из мальчика ее сын превратился во взрослого мужчину. Это было странное взросление. Там, где ему было выгодно, Димка был взрослым, а где не выгодно – оставался ребенком. Причем таким инфантильным, что Лада снова, как когда-то в детстве, без конца напоминала ему об элементарных мелочах. Она как будто бы не видела, что сын буквально пользуется ее материнской близорукостью.
   Оставшись одна, Лада обрушила на Димку всю свою любовь, забыв о себе, о друзьях и даже о родителях, которые хоть и помогали ей, но старались не нянчиться по мелочам, чтобы дочка сама проявляла активность и не теряла интерес к жизни.
   А Димку бабушка с дедом очень любили и огорчались, видя, как он взрослеет и отдаляется от них. Они только вздыхали, когда Димка быстро заканчивал разговор по телефону или убегал из-за общего стола от пирога с яблоками, когда Комары приезжали к ним в гости.
   – Димочка, ну посиди с нами, чайку попей! – уговаривала его бабушка Иза, а дед Толя легонько пихал ее в бок локтем и глазами показывал: мол, отстань, видишь же, что ему с нами некомфортно. – Ну что мы такого ему сделали? – шепотом спрашивала бабушка своего мужа и дочку.
   – Мам, да ничего плохого вы ему не сделали, просто он очень изменился после смерти Глеба. Я стараюсь не лезть ему в душу.
   – Ладочка, а с кем Дима сейчас дружит? – допытывалась бабушка.
   – Да я не в курсе, мам! Ребята, с которыми в школе дружил, наши соседи – Макс и Ваня – заходят иногда. И он у них бывает. Ну и звонят частенько какие-то незнакомые, про которых он мне говорит: «Ты все равно их не знаешь!» Не знакомит он меня со своими друзьями.
   – А девочки? Девочки есть в его окружении?
   – Девочки? Ну, есть одноклассница – Анжелка. Она тоже бывает у Макса и Вани. Но с ней они просто дружат. А вот так, чтобы девушка любимая… Нет, если бы была, то я бы знала!

   Потом Лада много думала о том, что она сделала не так, где упустила Димку? До аварии он был ребенком, подростком. Как любой подросток, совершал порой проступки, за которые ему самому было стыдно. Если их случалось скрыть от Лады, то и стыдно не было.
   От Глеба что-либо скрыть было очень сложно. Он Димку видел насквозь, и ему порой было страшновато от этого. Отвечать за свои делишки перед Глебом было очень сложно. Вроде извинения принесет пацан искренне, а взрослый мужик не спешит сказать «прощаю», а как раз наоборот: еще и еще раз подчеркнет, что гнусно поступил Димка. Как в тот последний раз, в машине, за десять минут до последнего шага…
   Лада и раньше-то в самые дебри Димкиной души не лезла, а уж после аварии и вовсе перестала замечать в нем негатив. Все списывала на нервы и травму. Готова была промолчать даже тогда, когда замечала за Димкой то, что надо было пресекать. Взять хотя бы это курение демонстративное.
   …Если бы это было самым страшным в их жизни без Глеба, которая никак не налаживалась. Будто выключили электричество, и все остановилось. То, что могло двигаться механически, еще двигалось, а вот там, где нужна была энергия, все замерло, как на заброшенном заводе. Вот и станки стоят, и фуры под погрузку поданы, и цех готовой продукции забит под завязку, но кругом – мертвая тишина, потому что для жизни нужна энергия, а ее нет!
   Лада носилась с Димкой как с писаной торбой: то к одному врачу, то к другому, то к знахарке, то к травнику. А чтобы он чаи из целебных травок пил и позволил у себя над головой какие-то манипуляции с куриным яйцом проводить – так знахарка выгоняла из него порчу! – Лада готова была его прихоти исполнять. Прихоть номер один – водительское удостоверение. Чтобы его получить, надо было в автошколе учиться, а Димке этого страшно не хотелось. Водить машину он умел, правила дорожного движения и так знал. Страх, который поселился в нем после аварии, постепенно прошел.
   – Мам, давай купим права, да и дело с концом! – уговаривал Димка мать.
   И уговорил: нашли через знакомых ход к одному всемогущему гаишнику, который пообещал права за триста долларов. Лада повздыхала, но денег дала. А бабушка с дедом, немного подумав, отдали любимому внучку свой жигуленок.
   И у Лады закончилась спокойная жизнь.
   Димка и раньше нет-нет да и приходил домой навеселе. Когда Лада начинала его чихвостить, он отшучивался и даже обижался:
   – Мам, ну что такого-то? Пива попили с ребятами!
   – Ага! И после этого за руль, так?
   – Ну я же аккуратно – огородами! Да и если попадусь – ничего не будет! Я же больше бутылочки не пью!
   Лиха беда начало. Дедов жигуль пал смертью храбрых через два месяца. Не зря же говорят, что доставшееся легко – не ценится. Димка влетел в овраг где-то за городом, и старенькая машинка не выдержала такой встряски. Дед Толя лично съездил к месту последнего взлета своей бежевой «пятерки», осмотрел покореженную машину и махнул рукой: восстанавливать дороже, чем новую купить. Игра не стоила свеч.
   Деду жалко было погибший жигуленок, тем более что внучок не просто так влетел в овраг, а по причине принятого на грудь «Жигулевского».
   После этого Димка какое-то время сидел тише воды ниже травы. Устроился на работу в такси и не позволял себе ничего лишнего. Ему стыдно было перед дедом, да и перед матерью неудобно. Она не говорила ничего, не клевала ему печень, но могла так посмотреть, что у него сердце сжималось.
   И Лада видела, что Димке стыдно перед ней, перед ее родителями, и это немного грело ей душу: как детский психолог, она понимала, что еще не все потеряно. А когда сын устроился на работу и пиво отошло на второй план, Лада не могла нарадоваться, глядя на него.

   – Я где-то слышала, что самый сильный стресс по шкале… по шкале кого-то там… забыла! – Женщина подняла глаза к белому потолку, но на нем не было написано ровным счетом ничего.
   – Холмса – Раэ… – подсказала ей Лада.
   – Что, простите? – не расслышала женщина.
   – Шкала стрессов Холмса – Раэ.
   – Да, точно! Так вот, по этой шкале смерть супруга оценивается в сто баллов! И я это пережила, представьте себе. Нет, представить это сложно, это надо пережить… – Женщина замолчала, глаза у нее наполнились слезами. – И мне уже казалось, что ничто – понимаете, ничто! – не может сломать мою жизнь так, как смерть мужа! А оказалось, еще как может!
   Такие исповеди Лада слышала почти каждый день, потому что с благополучными детьми на белом свете стало совсем плохо. Что ни семья, то с детскими проблемами. И ладно бы детские шалости типа разбитых окон! Это чепуха. Извинились перед пострадавшими, заплатили за стекло, и – привет! Так нет же! Детская проституция, как среди девочек, так и среди мальчиков, пивной – и не только! – алкоголизм, как среди мальчиков, так и среди девочек, и наркомания всех видов, чуть не с начальной школы!
   «Что там она про шкалу стрессов-то? – задумалась Лада. – Это я-то представить не могу, что это такое – сто баллов из-за смерти супруга?! Ага! «Не могу»! А не хотите – могу?!»
   – Еще как понимаю и представляю, – устало сказала Лада. – Я, знаете ли, тоже вдова…
   – Да что вы?! – всплеснула руками клиентка и тут же забыла о своей проблеме. – И как вы перенесли?
   – Как? А я и до сих пор ничего не перенесла…

   Был год после смерти Глеба, вырванный из ее жизни. Она не верила в то, что его больше нет. Его просто не было рядом. В шкафу висели его вещи, а на обувной полке в прихожей сиротливо жались в уголке клетчатые тапки.
   Были сны, в которых он приходил к ней. Были стихи, которые ей взбрело в голову писать. Нет, даже не так: они сами писались, будто Глеб ей что-то говорил этими словами, которые она записывала. Был дневник, который она вела, – так ей было легче.
   Было все как всегда, только без него. Не к кому было прислониться, прижаться. И тогда Лада придумала такую игру: ничего не случилось, все как всегда, только Глеб уехал в командировку. Длительную.
   А потом Ладе пришла в голову сумасшедшая идея: на месте гибели Глеба она решила поставить рекламный щит с его портретом. У нее была классная фотография, на которой улыбающийся Глеб махал кому-то рукой.
   «Мне! Кому же еще?! Конечно, мне! И надпись через весь плакат: «Счастливого пути!» Ну, чтоб на то место на дороге его поставить!» – сочиняла Лада. Идея ей очень нравилась. И она занялась вопросом претворения ее в жизнь. Через какое-то время она узнала, в какую сумму ей обойдется затея. Сумма была не маленькая, но Лада уже не могла остановиться. В ее жизни появился смысл. Она согласовывала точное место расположения постера, проект, стоимость работ. Нашла знакомых в компании, которая заправляет всей наружной рекламой в городе, и договорилась, что ей все сделают и установят рекламный щит в самые короткие сроки. Ей даже скидку удалось выбить, и через три недели на месте аварии красовался огромный плакат, с которого улыбался Глеб Стрелецкий, помахивая приветливо рукой всем проезжающим мимо. И Ладе…
   Когда она проезжала мимо, всегда останавливалась. Иногда привозила цветы. Уж лучше сюда, живому ему, чем на кладбище, где крест, на котором всегда сидит потрепанная грустная ворона. На кладбище ей было невыносимо тяжко, а здесь, на 84-м километре пригородного шоссе, где ей и всем проезжающим мимо улыбался Глеб, ей было легче.

   Лада отогнала мысли о Глебе и заставила себя обратить внимание на посетительницу.
   – …Вот и я, когда поняла, что сын занимается какими-то глупостями, сначала внимания даже не обратила. Не до него мне было совсем. Надо было работать, а меня это горе захлестнуло – смерть мужа. Я себя заставляла вставать утром, хоть сил на это не было совсем. Потом ехала на трех видах транспорта через весь город и до восемнадцати ноль-ноль пахала, как лошадь, я прошу прощения за сравнение. Потом два с половиной часа ехала домой, по дороге заходила в магазин, покупала продукты. Потом у плиты стояла. А Витю почти не видела. Утром, когда я уходила, он еще спал, а вечером он приходил тогда, когда я уже спала. Вот тогда я и упустила сына, потому что не знала, с кем он дружит, где бывает. Виню себя, но уже сделать ничего не могу…
* * *
   Лада делала все наоборот: она контролировала каждый Димкин шаг. Звонки – не менее трех в час. Если Димка не отвечал, она звонила его друзьям. «Друзья… Таких «друзей» кое за что и в музей!»
   Как-то она позвонила сыну и услышала в ответ какое-то невразумительное мычание. Лада ничего не поняла. Она пыталась добиться от Димки хоть одного вразумительного слова, но он, похоже, не понимал ее.
   Наконец в какой-то момент в трубке мобильного Лада услышала всхлипывания и жалобное Димкино «Мама!» и за этим снова мычание, за которым телефон отключился, – видимо, заряд батареи кончился.
   Лада заметалась по квартире, лихорадочно соображая, куда бежать и что делать. В соседнем доме жила Анжелка – приятельница Димки. Лада побежала к ней. Она долго давила на кнопку звонка, пока не поняла, что звонок не работает. Тогда она стала отчаянно стучать в дверь и, когда уже хотела уйти, где-то в глубине квартиры послышалось шараханье, и Анжелка спросила:
   – Ну, кто еще там?!
   – Анжел, это тетя Лада! Анжел, открой!
   Погремел засов, дверь отъехала в сторону, и Лада увидела девочку.
   – Анжела! Что с тобой?! Боже мой, чудовище! Ты пьяна?!
   – Да ни фига, теть Лад, всего две бутылки пивасика! – Анжелка качалась, едва на ногах стояла.
   – Родители твои где? – закричала Лада.
   – Ну что вы кипятитесь-то, теть Лад?! Родители… Родители на даче – сезон закрывают. А у меня друзья были. Вы… это… теть Лад, маме не говорите только, ладно?! А то они меня убьют!
   Лада заглянула за плечо девочки. В квартире было тихо, только на заднем плане где-то бубнил телевизор.
   – Димка где? Ты слышишь меня? Где Димка???
   – Ну что вы орете-то?! – зашипела Анжелка. – Соседи и так капают родакам каждый день на меня. Откуда я знаю, где ваш Димка?! Не было его тут!
   – Анжел! – Лада с трудом держала себя в руках, стараясь говорить спокойно, чтоб не разозлить девчонку. – Где Дима может быть? Я звоню ему, а он не может разговаривать. Мычит только и язык заплетается!
   – А-а, «заплетается», говорите! Ну, это он, наверное, грибов обожрался!
   – Каких грибов?! Анжел, каких грибов?! Он их терпеть не может!!!
   Девчонка усмехнулась:
   – Не, ну вы даете, теть Лад! Это он жареные и в супе не любит, лесные всякие, ну, или шампиньоны… – Девчонка нетрезво икнула и покачнулась. – А есть такие, которые все любят…
   Лада ничего не понимала. Какие грибы?! Где их мог Димка обожраться?! На дворе поздняя осень. Ну какие грибы?!
   Она, кажется, это сказала вслух.
   – Простые грибы, поганки. Мы как-то с ним вместе пробовали. Ой, просто как на другой планете побывали! У них, у грибочков, сейчас самый урожай! Место есть одно, недалеко от вашей дачи, кстати. Точно! Димас говорил, что собирается «по грибы»!
   Лада протиснулась в квартиру, сдернула с вешалки куртку, бросила девчонке:
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →