Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В молодости черноморские окуни в основном девочки, но уже к 5 годам они радикально меняют пол!

Еще   [X]

 0 

Косыгин. Вызов премьера (сборник) (Байбаков Николай)

А.Н. Косыгин относится к числу высших руководителей советского государства. Выходец из Ленинграда, он в 36 лет был назначен Сталиным заместителем Председателя Совнаркома и работал на высоких должностях до последних лет правления Брежнева. Член Политбюро ЦК КПСС, с 1964 по 1980 г. Косыгин занимал пост Председателя Совета Министров СССР. С его именем связана знаменитая экономическая реформа, самая значительная в послесталинскую эпоху. Считается, что политика Косыгина была своеобразным вызовом сложившейся советской системе.

Год издания: 2012

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Косыгин. Вызов премьера (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Косыгин. Вызов премьера (сборник)»

Косыгин. Вызов премьера (сборник)

   А.Н. Косыгин относится к числу высших руководителей советского государства. Выходец из Ленинграда, он в 36 лет был назначен Сталиным заместителем Председателя Совнаркома и работал на высоких должностях до последних лет правления Брежнева. Член Политбюро ЦК КПСС, с 1964 по 1980 г. Косыгин занимал пост Председателя Совета Министров СССР. С его именем связана знаменитая экономическая реформа, самая значительная в послесталинскую эпоху. Считается, что политика Косыгина была своеобразным вызовом сложившейся советской системе.
   В книге, представленной вашему вниманию, своими воспоминаниями об А.Н. Косыгине делятся известные политические деятели советского времени, в т. ч. Николай Константинович Байбаков, министр нефтяной промышленности и Председатель Госплана СССР; Николай Григорьевич Егорычев – Первый секретарь Московского городского комитета КПСС; Вадим Алексеевич Кирпиченко – начальник Управления «С» ПГУ КГБ СССР. Они рассказывают о работе Косыгина на посту премьер-министра Советского Союза, о его планах и намерениях.
   Книга дополнена мемуарами ближайших друзей и родственников А.Н. Косыгина.


Николай Байбаков, Вадим Кирпиченко, Виктор Гришин Косыгин. Вызов премьера (сборник)

Предисловие

   21 февраля 1904 года в семье токаря петербургского минно-торпедного завода «Леснер» Николая Косыгина родился второй сын – Алексей. Николай Косыгин происходил из крестьян Коломенского уезда Московской губернии, около 15 лет прослужил в армии рядовым, а потом фельдфебелем. В Вильно, где стоял его полк, вступил в брак с Матроной Алексеевой, а выйдя в отставку, стал квалифицированным рабочим в столице империи. Он принадлежал, как говорили марксисты, к «рабочей аристократии» – но, несмотря на это, вся семья из пяти человек проживала в одной комнате в огромной коммунальной квартире на Малой Вольфовой. Таково положение вещей характерно для квалифицированных петербургских рабочих начала ХХ века – они неплохо одевались, сытно питались, в выходные ходили в цирк или трактир, однако не могли позволить себе отдельное жилье.
   Своей матери будущий советский премьер почти не помнил – она умерла в 1908 году, оставив шестилетнего Павла, четырехлетнего Алексея и двухлетнюю Марию. Младшая сестра родилась нездоровой и всю жизнь нуждалась в особом уходе. Алексей проявлял заботу о ней в детстве, а в 1960 – 1970-х годах она жила в его семье в Москве, где и умерла.
   Николай Косыгин больше в брак не вступал и сам воспитывал детей – строго и требовательно. Быть может, именно это придало характеру будущего премьера угрюмость и жесткость, которые отмечали почти все, кто общался с ним.
   Старший брат Павел учился в гимназии, а Алексей пошел в Петровское коммерческое училище. Будущих коммерсантов и финансистов обучали, в частности, эффективным приемам счета – ведь тогда не было никакой вычислительной техники. И потом, спустя многие годы, нарком и председатель Совета министров Косыгин поражал своих коллег способностью умножать большие числа, добывать квадратные корни и вычислять проценты.
* * *
   По словам Косыгина, вся семья сразу приняла Октябрьскую революцию, хотя при царизме отец не принадлежал ни к одной из социалистических партий. В 1918 году Николай Косыгин был призван в части особого назначения (ЧОН), служил в охране железнодорожных вокзалов Петрограда и его окраин до 1922 года. А в 1919-м красноармейцем добровольно стал и 15-летний Алексей. Активного участия в боевых действиях не принимал, служил в Петрограде и Мурманске в 16-м и 61-м управлениях военно-полевого строительства ординарцем командира батальона.
   Демобилизовавшись в марте 1921 года, Алексей поступил на Всероссийские продовольственные курсы Наркомпрода в Петрограде, которые со временем были реорганизованы в Петроградский кооперативный техникум, который он и окончил в 1924 году.
   Работать молодой специалист уехал в Сибирь. Сперва был инструктором Новосибирского союза кооператоров, а в 1926-м отправился в город Киренск на реке Лене в Иркутской области, где стал заведующим орготделом, а практически возглавил Ленский союз кооператоров. Это была первая руководящая должность в жизни 22-летнего юноши. И Косыгин зарекомендовал себя наилучшим образом.
   В Киренске Косыгин развернул сеть потребительских магазинов, торговавших преимущественно английскими и американскими товарами. Но самым большим его достижением стала реализация концессии английской компании «Лена Голдфилд» – фактически на реке Бодайбо было создано крупное советско-британское золотодобывающее совместное предприятие. Работало оно эффективно и приносило немалую прибыль не только заморским капиталистам, но и сибирским кооператорам.
* * *
   В 1927 году Косыгин вступил в брак с Клавдией Кривошеиной. Воспитывавший ее отчим до революции был управителем большого имения в Киренске. Семья сохранила свое благосостояние и в 20-е годы. Спустя многие годы Клавдия Андреевна рассказывала внуку, что очень волновалась, когда должна была представить Алексея отчиму – ведь без его согласия она, воспитанная в старых традициях, замуж бы не пошла. Однако кооператор-коммунист (а именно в том году Косыгин стал членом ВКП(б) и предприниматель-нэпман очень понравились друг другу. Благословение на брак было получено.
   В духе нового времени молодая семья поселилась в коммуне, которую, кроме Косыгина, образовали еще трое его неженатых коллег-кооператоров. Практически всю домашнюю работу выполняла Анна Кузакова, девушка с эвенкийскими корнями. Она была служанкой Клавдии еще в родительском доме. Аннушка так и не разлучалась с семьей Косыгиных – уехала с ними из Сибири в Ленинград, со временем в Москву, была нянькой сначала единственной дочери Косыгиных Людмилы, родившейся в Киренске в 1928 году, потом внуков Алеши и Тани.
* * *
   Успехи молодого организатора кооперативного движения были замечены: в 1928 году, по инициативе первого секретаря Сибирского крайкома ВКП(б) старого большевика Эйхе, Косыгин был приглашен в Новосибирск и назначен заведующим экономического отдела Сибкрайсоюза кооператоров.
   А спустя два года, в 1930-м, Косыгин решил поставить крест на своей столь успешной карьере в кооперативном движении. Он добился партийного направления на учебу на факультете потребительской кооперации в Университете им. Рыкова, но стал студентом дневной формы обучения Ленинградского текстильного института им. Кирова.
   Еще будучи студентом, Косыгин стал секретарем партийной организации института. На пятом курсе Косыгин начал работать мастером на Текстильной фабрике им. Андрея Желябова, по окончании института был начальником цеха, смены, а в 1937 году его назначили директором этой фабрики.
   Но карьера Косыгина только набирала обороты. В 1938-м он, с подачи Жданова, два с половиной месяца проработал заведующим промышленно-транспортного отдела Ленинградского обкома партии (кстати, единственная чисто партийная должность в его продолжительной карьере), 9 октября 1938 года становится председателем исполкома Ленинградского горсовета, «красным мэром» второй столицы России, 2 января 1939 года возглавил только что созданный Наркомат текстильной промышленности СССР, а 17 апреля 1940 года, в тридцатишестилетнем возрасте, стал заместителем председателя Совнаркома СССР, отвечающим за производство и снабжение населения товарами широкого потребления.
   Взлет Косыгина поражает. Менее чем за пять лет фабричный мастер превратился в вице-премьера огромного государства. Карьеру Косыгина, бесспорно, определили его личные качества: колоссальная трудоспособность, организаторские способности и высокая эрудированность.
   Следует отметить, что судьба Косыгина не была уникальной – именно тогда появилось немало молодых «сталинских наркомов»: Малышев – нарком военной промышленности, Ванников – нарком боеприпасов, Носенко – нарком кораблестроения, Шахурин – нарком авиационной промышленности, Тевосян – нарком тяжелой промышленности. Но Косыгин поднялся выше всех.
* * *
   В начале войны с гитлеровской Германией Косыгин был назначен замом председателя Совета по эвакуации при Совнаркоме СССР. К концу 1941 года на восток было эвакуировано 1523 промышленных предприятия, большинство из которых в короткие сроки возобновили свою работу на новых местах, – в этом в большой мере заслуга Косыгина.
   В сентябре 1941 года Косыгин руководил – с «выездом на место» – эвакуацией Харькова (буквально в последний миг ему удалось вывезти оборудование танкового, турбинного и электромеханического заводов), в октябре – Москвы. Сам он остался вместе со Сталиным в столице и стоял рядом с вождем на трибуне Мавзолея во время памятного парада 7 ноября 1941 года. А в ночь на новый 1942 год получил сверхсложную задачу – организовать вывоз людей и промышленного оборудования из блокированного фашистами Ленинграда. Именно Косыгин, проведя в этом городе полгода, несмотря на все трудности, организовал «Дорогу жизни» по льду Ладожского озера, вывезя из осажденного города 550 тысяч человек, 70 промышленных предприятий и 160 тыс. тонн цветных и черных металлов.
   В июне 1942 года Косыгин получил новую задачу – на него как на члена Государственного комитета обороны была возложена ответственность за снабжение Красной армии средствами инженерного и саперного вооружения. И за полгода ему удалось увеличить количество предприятий-поставщиков вдвое – до 1500.
   В 1943 году Косыгин был награжден орденом Красного Знамени. И хотя к концу жизни он имел две Звезды Героя Социалистического Труда, шесть орденов Ленина и относился, по свидетельству своего внука Алексея, к наградам без особого пиетета (только после многоразовых напоминаний Брежнева начал прикалывать к лацкану Золотые Звезды) – к этому сравнительно скромному ордену, единственной своей боевой награде, питал особое чувство.
* * *
   Конец 1940-х годов – пик карьеры Косыгина при Сталине. В марте 1946-го он впервые становится членом Политбюро ВКП(б). На короткое время он вошел в сталинскую «семерку» – неформальный круг руководства страны, по нескольку раз в неделю собиравшийся вечерами на «ближней даче» вождя.
   В августе 1947 года Косыгина, отдыхавшего с семьей в Мухалатке, неожиданно пригласили с супругой на крымскую дачу Сталина. После затянувшегося до утра дружеского ужина Сталин предложил отправиться вместе с ним на Кавказ на флагмане Черноморского флота крейсере «Молотов». После этого путешествия, продолжавшегося несколько дней, о 43-летнем Косыгине начали говорить как о возможном преемнике Сталина.
   Правда, после «ленинградского дела» позиции Косыгина ослабли, из членов Президиума ЦК его перевели в кандидаты, – и только в начале 1953 года на одном из совещаний к Косыгину подошел Сталин, похлопал по плечу и спросил: «Ну как ты, Косыга? Ничего, еще поработаешь…»
   Однако вскоре Сталин умер, и Косыгин продолжал работать на второстепенных должностях – министр промышленности товаров народного потребления, первый зам председателя Госплана СССР, зам председателя Госэкономсовета Совета министров и т. п. Ни на одной из них Косыгин не имел права на принципиальные экономические решения. И только в 1960 году Косыгин вновь стал первым замом премьера. Фактически Косыгин возглавил правительство – председатель Совета министров Хрущев был еще и Первым секретарем ЦК КПСС, на заседания правительства являлся лишь изредка, так что вел их, как правило, Косыгин. Хрущев занимался преимущественно вопросами сельского хозяйства и внешней политики, отдав Алексею Николаевичу руководство промышленностью, финансами, внешней торговлей.
* * *
   Между Хрущевым и Косыгиным постепенно назревал конфликт, вызванный принципиально различными подходами двух деятелей к руководству государством, в частности экономикой. Косыгину не нравилось, что Хрущев часто принимал решения без надлежащего обоснования. Лишь один пример: однажды, пролетая над дельтой Волги, Хрущев увидел огромные заросли тростника. Кто-то из сопровождения высказал идею, что это практически неисчерпаемый источник сырья для производства целлюлозы. И Никита Сергеевич загорелся – немедленно построить под Астраханью крупный целлюлозно-бумажный комбинат. Несмотря на сопротивление Косыгина, он все-таки заставил внести коррективы в уже утвержденный народнохозяйственный план на следующий год, выделить немалые средства. В результате пришлось урезать другие статьи затрат, вполне обоснованных. Когда комбинат был построен, выяснилось, что скошенный на больших участках тростник естественным путем не восстанавливается, экологии был причинен огромный ущерб. Кроме того, оборудование, рассчитанное на древесину, на другом сырье – тростнике – просто не могло качественно работать. Поэтому лес для Астраханского комбината пришлось возить из Сибири и Архангельской области…
   Когда в августе 1964 года Леонид Брежнев предложил Косыгину принять участие в заговоре против Хрущева, тот согласился. А на заседании Политбюро, когда Анастас Микоян высказался в пользу того, чтобы разделить должности Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета министров, сохранив одну из них за Хрущевым, именно Косыгин жестко выступил за полное отстранение Хрущева от власти.
   В октябре 1964 года СССР возглавил своеобразный триумвират – Генеральным секретарем ЦК КПСС стал Леонид Брежнев, Председателем Совета министров – Алексей Косыгин, а Президиум Верховного Совета СССР в скором времени возглавил Николай Подгорный. Всю полноту власти Брежневу удалось перетянуть на себя лишь спустя десять лет.
* * *
   Экономическую реформу 1965 года в СССР совершенно справедливо связывают с именем Алексея Косыгина. Основные идеи реформы сводились к тому, что в центре все вопросы решить невозможно, а потому нужно провести децентрализацию. Последняя должна была коснуться как сферы накопления – с тем чтобы по крайней мере часть капиталовложений осуществлялась не по воле московского Госплана, а на низовом уровне управления, так и вопросов номенклатуры продукции. Государственные предприятия должны были получить право самостоятельно решать, какую продукцию и в каком количестве выпускать.
   Были оставлены лишь пять директивно планируемых показателей:
   – объем реализации продукции;
   – ее основная номенклатура;
   – фонд заработной платы;
   – прибыль и рентабельность;
   – взаимоотношения с бюджетом.
   При этом первые два показателя рассматривались как временные, от которых спустя два-три года можно будет отказаться.
   Предполагалось, что объемы оплаты труда будут напрямую связаны с результатами работы, а безвозмездное выделение государственных фондов для предприятий будет отменено и введена плата за фонды с прибыли, остаток которой пойдет на развитие производства и материальное стимулирование, а значит, возникнут материальные стимулы экономить эти ресурсы.
   Уже первые шаги внедрения реформы дали вполне осязаемые результаты. Так, если за пятилетие 1961–1965 гг. в среднем за год объемы производства росли в СССР на 4,9 %, то в 1966–1970 гг. – на 5,6 %. Среднегодовой прирост национального дохода составлял соответственно 5,7 и 7,1 %. Производительность труда за первое из упомянутых пятилетий возросла на 29, а за второе – на 37 %. Фондоотдача в 1961–1965 годах снизилась на 13 %, а в 1966 – 1970-х – выросла на 3 %. Реальные доходы населения в первые пять лет косыгинской реформы возросли почти на треть.
   Реформа изначально натолкнулась на сильное сопротивление руководящей верхушки СССР, причем даже не так со стороны партийных идеологов-ортодоксов во главе с Михаилом Сусловым, как на уровне отраслевых отделов ЦК КПСС, аппаратов министерств, республиканских и областных партийных комитетов. Это сопротивление поддержал и по сути возглавил Брежнев в своей карьерной борьбе с Косыгиным за власть и влияние. В конце 1967 года генсеку удалось протянуть решение, что «в порядке исключения» остатки прибыли, которыми предприятия могли распоряжаться по своему усмотрению, в этом году будут перечислены в государственный бюджет. Это стало началом сворачивания экономической реформы 1965 года – началом ее конца…
   Тем не менее, Косыгин стоял во главе правительства СССР дольше, чем любой другой премьер-министр СССР, царской или постсоветской России, – ровно 16 лет, до октября 1980 года. Он был отправлен Брежневым в отставку после тяжелой болезни 23 октября 1980 года, за два месяца до смерти.

   Олекса Пидлуцкий

Косыгинская реформа

Игорь Карпенко
О реформе Косыгина


   «О людях ты суди по делам, слова немногого стоят» – это изречение Р. Киплинга неплохо бы помнить всем, кто размышляет о судьбах и роли тех великих мира сего, которые оставили нам нынешнее суровое, трудное наследство.
   Личность любого человека, а тем более лидера государства, лучше всего раскрывается в главном деле его жизни. Для Алексея Николаевича Косыгина, занимавшего на протяжении почти полустолетия самые высокие посты в государстве – от наркома и министра до Председателя Госплана СССР, а затем и Председателя Совета Министров СССР – таким главным делом жизни была экономическая реформа 60-х годов. Теперь ее чаще всего так и называют – косыгинской, хотя достаточно долго она не персонифицировалась. Конечно, на сентябрьском (1965 г.) Пленуме ЦК КПСС, так же как и на последующих пленумах и съездах партии, с докладами о принципах реформы и ходе ее развития неизменно выступал А. Н. Косыгин, но тогда это полагалось ему по должности как Председателю Совета Министров СССР.
   Наивно было бы считать его единственным автором и разработчиком далеко не простой системы взаимосвязанных показателей сложнейшего комплексного механизма реформы, охватившей практически все сферы народного хозяйства страны. Труд этот слишком велик для одного человека. Даже главные принципы реформы определяла специальная инициативная комиссия из десяти крупнейших ученых и экономистов тех лет.
   Любопытно отметить, что среди этой маститой десятки докторов и академиков над системой показателей реформы работал главный экономист подмосковного Воскресенского химического комбината Мирон Владимирович Фельдман, чье официальное образование ограничивалось четырьмя классами церковно-приходской школы. Однако специалистом он был великолепным, как говорится, экономистом божьей милостью, творившим удивительные вещи на своем предприятии. В комиссию он был приглашен Косыгиным, знавшим Фельдмана еще с 30-х годов как одного из разработчиков первого в стране техпромфинплана. Мирон Владимирович был отличным практиком, руководителем одного из лучших среди 43 предприятий, первыми экспериментально осваивавших условия экономической реформы.
   В этот отряд первопроходцев вошли, разумеется, наиболее сильные, экономически подготовленные предприятия разных отраслей промышленности, которые, получив право хозяйственного маневра и инициативы, быстро, всего за год, с 1966-го по 1967-й, удвоили темпы прироста реализации продукции. Но даже на их фоне результаты работы Воскресенского химического комбината казались поразительными: темпы прироста продукции, прибыли, производительности труда здесь были в 2–3 раза выше, чем в среднем по всей группе предприятий, работающих на эксперименте.
   От Мирона Владимировича, с которым завязались у меня добрые, даже дружеские отношения, я раньше других собратьев по перу знал о готовящихся поворотах и новых этапах реформы. Рассказывал Мирон Владимирович и о том, как требовательно и ревниво опекал Косыгин коллективы, первыми проверявшие условия реформы. Да и сам я не раз был свидетелем случаев, когда те же воскресенцы искали и находили у него защиту от пробуждающихся аппетитов финансистов и жесткой опеке собственного министерства.
   Думаю, что, когда речь идет о лидерах государства, их роль в конкретных событиях определяется ответом на простой вопрос: благодаря им или вопреки их воле происходили эти события. Так, наверное, ближе к истине. А в данном случае для сомнений места нет – реформа и начиналась и развивалась, конечно же, во многом благодаря Косыгину и по праву впоследствии стала носить его имя. Он умел находить умных, самых прогрессивных для своего времени людей, а потом поддерживал их работу всей доступной ему властью государственного аппарата. Можно ли требовать большего от хозяйственного руководителя любого ранга? А он был действительно хозяйственником, «технарем», как уважительно называли его многие директора. И, кажется, сознательно сторонился политических игр, которыми, как известно, были богаты те времена. Но вот что удивительно: менее трети века прошло с начала экономической реформы, а порой приходится слышать и читать о ней столь невероятные суждения, что искренне хочется посоветовать их авторам хоть изредка заглядывать «в святцы».
   Конечно, у времени свои законы. Оно нередко не только стирает в нашей памяти детали событий, но и меняет их оценку. И уж до неузнаваемости искажает истинную картину наша извечная привычка судить дела «давно минувших дней» по критериям и меркам сегодняшним. А это, кажется, сейчас свойственно и тем, кто вспоминает реформу как «урезанный щекинский эксперимент», и тем, кто утверждает, будто «застойные» времена прервали тогда наше движение к рыночной экономике, которое, мол, теперь приходится начинать заново.
   Где же истина? Чтобы понять это, надо попытаться воскресить в памяти атмосферу начала 60-х годов, где, несомненно, и заложены все корни экономической реформы.
* * *
   За десятилетие, предшествовавшее косыгинской реформе, многие политические события, и прежде всего преодоление культа личности И. Сталина, дали серьезный импульс раскрепощению общественной идеологии, что не могло не затронуть и экономических отношений в обществе. Тем более что все ощутимее начинали сказываться последствия организации хозяйства, сохранившей неизменными с конца 20-х годов весьма жесткие рамки и методы централизованного административного управления. Заметно увеличивался дефицит промышленных и, особенно, продовольственных товаров, впервые на многие из них начали расти цены. Необходимость экономических реформ диктовалась прежде всего резким снижением эффективности производства. За семилетку (1959–1965 гг.), например, стоимость производственных фондов возросла более чем вдвое, а производство промышленной продукции (даже если верить весьма сомнительным данным официальной статистики) увеличилось лишь на 84 %. Ежегодно неизменно срывались планы капитального строительства, десятки миллиардов рублей замораживались в незавершенке и долгострое. Снижались производительность труда, темпы технического прогресса, уровень жизни людей. Впервые именно в эти годы пришлось импортировать зерно и другие сельхозпродукты. Словом, сама жизнь требовала решительных и глубоких экономических реформ.
   События тех лет неизбежно сводят нас с еще одной легендарной фигурой – Никитой Сергеевичем Хрущевым. При суровой беспощадности нынешних оценок практически всех наших партийных лидеров прошлого с его личностью, пожалуй, средства массовой информации обращаются заметно бережнее, с явной долей симпатии. При всех его «кукурузных» и прочих чудачествах он был личностью, личностью яркой, интересной. И человеком поступка, первым решившимся начать борьбу со сталинизмом, открыть, пусть и не до конца, чудовищную картину репрессий и геноцида в собственной стране. Благодаря ему была Целина. При нем – Космос, Юрий Гагарин. И еще – он был прирожденным экспериментатором. Это к тому, что уже не просто при нем, а именно благодаря ему страну буквально втянуло в водоворот экономических поисков, опытов, экспериментов. Хрущев привозил из США то специалистов по бройлерам, то бизнесменов, вроде потомка русских сахарозаводчиков. Сейчас вот модным стало писать и говорить о сплошной «политизации» общества. Собственно, такой же по масштабам, глобальной, была в конце 50-х – начале 60-х годов всеобщая «экономизация» страны.
   Невероятная популярность экономических изданий и публикаций, возникновение деловых экономических клубов, повальная экономическая учеба, на несколько лет (событие просто невероятное!) заменившая партийную учебу, впрочем проходившая все же под эгидой системы партийного просвещения, – вот что было приметами того времени. Как теперь политике, экономике отводилась львиная доля газетной площади, а высшей доблестью журналиста считалось его умение читать бухгалтерский баланс. С газетных и журнальных полос годами не сходили публикации о НОТе – по примеру «Уралхиммаша» это движение охватило буквально все предприятия страны. Развернулись бурные дискуссии о плановых показателях, инициированные изрядно нашумевшей статьей Либермана в «Правде» о прибыли.
   Впрочем, не только дискуссии. Каких только показателей не испытывали в десятках экспериментов отрасли народного хозяйства: нормативную стоимость обработки, условно чистую и даже «чистую» прибыль, товарную продукцию, многочисленные варианты измерения трудоемкости и т. д. Часть из них были надуманными, наивными, предназначенными скорее для кандидатских диссертаций, чем для практической деятельности. Однако были и по-настоящему интересные, актуальные даже и для сегодняшнего дня. Например, швейное объединение «Большевичка» планировало свое производство по прямым заказам потребителей, главным отчетным показателем стала для нее полученная прибыль. Еще острее и современнее был эксперимент на ленинградских и московских автотранспортных предприятиях, которым планировали всего два показателя: прибыль и отчисления в бюджет.
   Эксперименты велись не только в области показателей – достаточно напомнить широко известные (во всяком случае, еще лет пятнадцать назад) саратовскую и львовскую системы управления качеством продукции, новочеркасский метод оперативного управления производством, а позднее, уже в ходе реформы, щекинский эксперимент, злобинский бригадный подряд, орловскую «непрерывку» и т. д. и т. п. Наконец, нельзя не отметить и того факта, что именно в эти годы реабилитированная кибернетика пробудила всеобщий интерес к математическим методам управления, планирования и программирования, началось внедрение электронно-вычислительной техники.
   Невозможно даже перечислить все, что внедрялось, испытывалось, изучалось в эти годы. И не только хозяйственниками и специалистами. Практически все общество было подготовлено к серьезным экономическим преобразованиям, а общие условия самой реформы и свое конкретное место в ней знал каждый руководитель предприятия, цеха, участка. Как же сегодня нам не хватает этой подготовки, этого общего знания в условиях перехода к рынку! Недаром его уже окрестили «подземным» переходом, и импульсивные, малодоступные пониманию даже специалистов, «шоковые» меры (без терапии), вроде невероятного по масштабам повышения цен, вызывают озлобление и тревогу в обществе, рождают недоверие к действиям правительства. А ведь сегодня наиболее остро ощущается, пожалуй, самый серьезный из наших многочисленных дефицитов – дефицит доверия, без ликвидации которого просто невозможно движение к рынку. Для того чтобы хорошо делать дело, в него надо верить!
* * *
   В конце 50-х годов в обстановке подлинного экономического «бума» в стране, Хрущев назначает Алексея Николаевича Косыгина Председателем Госплана СССР, а затем, в 1960 г., – своим первым заместителем в Совете Министров СССР. При этом, как было известно всем, особых симпатий Хрущев к Алексею Николаевичу не питал, ревниво относился и к его популярности.
   В этом выборе решающую роль сыграл огромный опыт Косыгина-хозяйственника, еще с предвоенных лет и на протяжении почти двух десятилетий бывшего заместителем председателя Совнаркома, его знание экономики – он был и министром финансов, и первым заместителем председателя Госэкономкомиссии в совнархозовский период. Не менее важным в этот период накануне реформы оказался его талант энергичного, умелого организатора. Талант этот видел в Косыгине не только Хрущев. И. Сталин в самый суровый момент истории нашей страны, в 1941 г., назначил Алексея Николаевича Косыгина, не достигшего тогда и сорокалетнего возраста, заместителем председателя Совета по эвакуации.
   Внедрялась косыгинская реформа уже при Л.И. Брежневе. Она, вероятно, прошла бы и вопреки его воле, если бы он рискнул остановить маховик преобразований, запущенный Хрущевым. Насущные требования экономики отменить разом, конечно же, не мог никакой «дворцовый переворот», смена партийных лидеров.
   Поэтому и Брежневу потребовался Косыгин, к которому тянулись в момент «октябрьского переворота» все нити управления экономикой страны. С 1964 г. и уже до конца жизни Алексей Николаевич Косыгин работал Председателем Совета Министров СССР. Был ли Косыгин своеобразной «реформаторской ширмой» для Брежнева, как считают многие? Вряд ли это заботило Леонида Ильича. Авторитет Генерального секретаря утверждался тогда иными средствами – всей системой государственной безопасности и монолитными традициями общества, густо настоянными на казенной идеологии и страхе. Сталин, надо отдать ему должное, напугал нас на много лет вперед.
   Скорее всего, Брежнев просто «свалил хозяйство» на Косыгина и занялся иными делами, в том числе составлением фантастической коллекции наград, переносом центра действий Великой Отечественной войны на Малую землю и политикой возрождения культа уже собственной личности. Словом, реформе он поначалу субъективно не мешал, она шла своим чередом.
   Реформа вобрала в себя многое из тех экспериментов, о которых уже упомянуто. Вообще она имела ту общую тенденцию, которая должна была наконец сменить военно-штабную систему с ее главным лозунгом «План любой ценой». Ставить реформу на одну доску с другими экспериментами, даже с таким модным, как щекинский, просто несерьезно. Уже хотя бы потому, что реформа охватила не только предприятия и отрасли народного хозяйства, но и почти все сферы жизни общества.
   Сентябрьский (1965 г.) Пленум ЦК КПСС обозначил резкий поворот в самой структуре управления – от совнархозов, территориального управления страна вновь вернулась к отраслевой – министерствам, хотя на несколько ином уровне, чем прежде. Характер и функции новых министерств в ходе реформы довольно быстро трансформировались: прежние территориальные главки были заменены функциональными, экономическими.
   Самые серьезные изменения произошли, пожалуй, в планировании – наконец был подвергнут сомнению всесильный показатель валовой продукции. Тот пресловутый «вал», что безнадежно запутал многократным повторным счетом весь учет в народном хозяйстве, изуродовал саму сущность планирования. Лучшей характеристикой его «действия» может служить забавная деталь или, скорее, любопытное обстоятельство: «досрочно и сверх плана» были завершены по «валу» все наши знаменитые пятилетки, но ни разу ни одна из них и близко не была выполнена в натуральных показателях – реальных изделиях и продуктах.
   Одновременно реформа сократила и количество плановых показателей, «спускаемых» предприятиям «сверху». Их было более 30, регламентировавших до мелочи каждый шаг коллектива, блокировавших любую возможность хозяйственного маневра. Таких показателей осталось всего девять: объем реализации продукции; основная номенклатура продукции; фонд заработной платы; сумма прибыли; рентабельность; платежи в бюджет и ассигнования из бюджета; объем капиталовложений и ввод в действие мощностей; основные задания по новой технике; показатели материально-технического снабжения.
   Большая часть этих показателей особых комментариев не требует, тем более что некоторые из них планировались и прежде. О новых же сказать необходимо – в них суть преобразований. Объем реализации продукции (заменивший «вал») исключал из учета незавершенку, ставил преграду выпуску продукции, которую нельзя было продать.
   Прибыль и рентабельность поворачивали предприятия к хозяйственному расчету, экономному расходованию материальных и трудовых ресурсов. Однако показатели эти зависели не только от собственных затрат предприятий, но и от цены, назначенной на их продукцию. А это потребовало вскоре приведения в порядок оптовых цен, реформы ценообразования. Оптовые цены, как тогда осторожно выражались экономисты, были пересмотрены в сторону их приближения к уровню общественно необходимых затрат на данные виды продукции.
   Важную роль в развитии хозрасчета сыграло и введение платы за основные и оборотные фонды – предприятия побуждали таким образом освобождаться от лишних запасов оборудования, сырья, материалов, которые раньше просто «давали» и потому все старались завышенными заявками набрать их «про запас». Теперь оказывалось, что мертвый капитал держать невыгодно.
   В то же время резко возросла и роль государственных кредитов, которые стали широко применяться предприятиями для приобретения действительно необходимого оборудования и сырья и, что было введено впервые, для оплаты труда и социального развития.
   Если кратко охарактеризовать цель и смысл этих преобразований, то они давали значительную самостоятельность предприятиям, возможность хозяйственного маневра. И в то же время поднимали ответственность коллективов за результаты работы, заставляли более рационально распоряжаться материальными ресурсами и средствами. Повышение эффективности производства, достижение максимальных результатов с минимальными затратами – такими были установки экономической реформы.
* * *
   С точки зрения государства, общества польза преобразований очевидна. Но что получало предприятие, что побуждало коллективы взять на себя дополнительную ответственность, интенсивнее трудиться? Реформа предусматривала создание трех специальных фондов: фонда материального поощрения, фонда социально-культурных мероприятий и жилищного строительства, фонда развития производства, которые хозяйственники и экономисты называли «пусковым импульсом реформы». Много места потребовало бы изложение сложной системы формирования средств этих фондов – они определялись для каждого предприятия с учетом напряженности его плана, динамики развития производства и его уровня. Но в дальнейшем все предприятия получали определенную долю средств за каждый процент увеличения объема реализации, роста прибыли и рентабельности, предусмотренные в годовом плане, по сравнению с предыдущим. Это последнее обстоятельство – предусмотренное в плане – следует подчеркнуть особо: предприятия становились заинтересованными в разработке собственных напряженных планов, включении в них всех резервов, поскольку за перевыполнение планов отчисления в фонды резко сокращались. Предприятия как бы штрафовались за перевыполнение и попытку припрятать резервы «на черный день».
   И надо сказать, что принцип этот реально действовал – никто не желал терять средства премиальных фондов, позволявших многое сделать и для совершенствования самого производства, и для строительства жилья своим работникам. А главное – для их премирования, которое, во всяком случае на первых 43 предприятиях, успешно использовалось как стимул для дальнейшего повышения прибыли и рентабельности. Сошлюсь на пример того же Воскресенского химического комбината.
   В те годы экономистам были хорошо знакомы извечные жалобы хозяйственников на так называемый воздушный вал – безноменклатурную валовую продукцию, которую ведомства впихивали в план предприятий, не обеспечивая ее материалами и ресурсами. И вот воскресенцы в плане на 1967 г. сами попросили себе дополнительно этого «воздушного вала», не обеспеченного ни мощностями, ни материальными фондами, на целый миллиард рублей. Как, за счет чего они собирались выпустить столько продукции?
   В момент составления плана ответ на этот вопрос воскресенцы дать не могли. Это был хитрый трюк того же Мирона Владимировича Фельдмана – своеобразный вексель под будущую инициативу, хозяйственную сметку и творчество. За год химики нашли возможности освоить новую продукцию и, главное, отыскать для нее потребителей. Отчисления в премиальный фонд получили солидные, а их опять же пустили на то, чтобы стимулировать поиск и творчество, расшивать «узкие» места производства.
   Разумеется, для такой работы требовались люди энергичные, инициативные, как сегодня говорят, «с новым мышлением». И удивительная по тем временам вещь: Фельдман, сам уже пожилой человек, пенсионного возраста, добился резкого омоложения кадров управления практически на всех уровнях: в бригадах, на участках и в цехах редко можно было отыскать руководителя старше тридцати лет, а в самом аппарате управления комбината – старше сорока. Дело неслыханное в стране, где десятилетиями на всех уровнях руководили партийные выдвиженцы довоенных годов, которых так и не смог сдвинуть с насиженных мест Хрущев, пытавшийся, как известно, отправлять по закону на пенсию шестидесятипятилетних.
   Но вернемся к поощрительным фондам. Они были одним из основных положений экономической реформы – объединить интересы государства, предприятия и отдельного рабочего. Солидные тома написаны в те годы многими экономистами по различным методам и экспериментам в области эффективного использования премиальных фондов. Пожалуй, наиболее яркой и известной тогда всей стране его формой стали социальные планы развития коллективов – движение, родившееся в ленинградском объединении «Светлана» и быстро охватившее всю страну.
* * *
   Многое можно было бы вспомнить сегодня о реформе 60-х годов, несомненно, ощутимо встряхнувшей нашу экономику, да и не только экономику, поскольку ее поступательное движение не могло не отразиться на всей общественной жизни. Конечно, тогда говорили о сталинизме, критиковали положение в экономике, ссылались на опыт Запада и, разумеется, высказывались откровеннее, резче, чем в дохрущевские времена. Однако критиковали ошибки (и даже преступления!) отдельных партийных лидеров, пороки местничества или ведомственности. Но при этом никто не смел посягать на социалистический строй, на авангардную роль партии, на коммунистические идеалы. А если бы и рискнул в статье намекнуть на что-либо подобное – все равно не получилось бы. Журналистам отлично известно, что и в те годы цензура не зря ела свой хлеб. Да и просто говорить вслух что-нибудь подобное мало находилось смельчаков – Комитет госбезопасности к тому времени вполне оправился от изживания «бериевщины» и исподволь копил «компромат» на новых диссидентов, время которых стремительно приближалось.
   Даже экономистам, упорно боровшимся за показатель прибыли, приходилось многие страницы текста отводить доказательствам ее социалистического характера – в нашей стране она, конечно же, не могла быть целью, а лишь средством для укрепления советской экономики; сама же реформа неизменно характеризовалась как этап нашего неуклонного движения к светлому будущему – коммунизму. Робкие предложения взять часть опыта рыночных отношений Запада были подвергнуты достаточно резкой отповеди даже в докладе А.Н. Косыгина на том же сентябрьском (1965 г.) Пленуме ЦК КПСС. Разумеется, никакой речи о демократии, гласности, многопартийности и – упаси боже – частной собственности и быть не могло. Напомню, сама реформа декларировалась от имени партии исключительно на пленумах и съездах ЦК КПСС. А неразрывность идеологии и экономики («бомба» замедленного действия, изначально заложенная в реформе) неизменно утверждалась во всех партийных документах.
   Это я хорошо усвоил по личному опыту. В команде А.Н. Косыгина была такая традиция: над докладом, который предполагалось ему делать на съезде или пленуме, на самом последнем этапе подготовки работал только один журналист и помощник Косыгина – А.Г. Карпов. (У Брежнева, наоборот, текст всегда правила солидная компания маститых газетчиков.) Алексей Николаевич считал, что так лучше обеспечивается стилистическое единство документа, четкость его логического построения. Волею судьбы, а вернее тогдашнего известинского начальства, доклад Косыгина на сентябрьском пленуме «причесывать» пришлось мне. До последнего дня шла скрупулезная правка текста, которому Алексей Николаевич придавал очень большое значение. Словом, работу я закончил поздним вечером, а на следующее утро доклад уже слушали пленум ЦК и вся страна по радио и телевидению. Так что изменить что-либо в тексте казалось немыслимым.
   Теперь напомню одно из ключевых положений реформы, о котором я уже говорил, – стимулах заинтересованности предприятий в напряженном плане и фактических штрафах за их перевыполнение. Дотошный читатель может убедиться в том, что и в докладе Косыгина отведено ему достаточно места – Алексей Николаевич, несомненно, понимал важность этого принципа.
   У себя дома по телевизору я слушал текст, который знал наизусть. И вот буквально через несколько абзацев после слов о разработке предприятиями напряженных планов слух резанула незнакомая фраза о… развертывании социалистического соревнования, которой еще вчера вечером не было в тексте:
   «Успешное осуществление мероприятий по совершенствованию управления промышленностью требует от партийных и профсоюзных организаций и руководителей предприятий коренного улучшения организации социалистического соревнования трудящихся. Совершенствование методов хозяйствования подводит прочную экономическую базу под социалистическое соревнование…» И далее, по привычным штампам – рекомендации, как организовать это соревнование за досрочное и сверхплановое достижение показателей, причем даже тех, которые по условиям реформы вообще уже не планировались предприятиями…
   Да какой же руководитель станет после этого включать все резервы в план, если будет заранее знать, что обкомы и горкомы вновь займутся выколачиванием досрочной и сверхплановой «показухи»! Абсурдность ситуации просто немыслимая. Я бросился к телефону, звоню помощнику Косыгина А. Карпову – откуда могла взяться нелепая вставка?
   – Доклад вчера в десять вечера обсуждало Политбюро. Думаю, предложение Агитпропа (Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС. – Авт.) – соревнование его епархия…
   Теперь можно только строить догадки о том, пробовал ли Косыгин хотя бы возражать против бессмысленной вставки, разрушающей логику реформы. Все же, думаю, просто промолчал. Партийные указания в те времена еще не полагалось опровергать логикой и здравым смыслом. И это очень хорошо знал Алексей Николаевич, прошедший суровую сталинскую школу партийной дисциплины.
* * *
   Эпизод этот достаточно ясно показывает, что реформа никак не затрагивала святую неприкосновенность партийной команды, уже с самого начала строго очерчивая ее рамки очередным косметическим ремонтом системы.
   Тем не менее невозможно отрицать серьезное благотворное влияние реформы на развитие народного хозяйства, рост эффективности производства. Не буду ссылаться на тогдашние радужные данные статистики – их цена теперь всем хорошо известна.
   Однако в 1966 г., когда пятилетка лишь стартовала, на условиях реформы, как уже говорилось, работали лишь 43 предприятия, а к ее концу – сотни и тысячи коллективов во всех отраслях промышленности. И каждый из них – практически без исключений – неизменно улучшал работу, получив «допинг» в виде самостоятельности и заинтересованности.
   На XXIV съезде партии особо подчеркивалось, что в стране теперь трудно найти предприятие, которое бы не работало по новым условиям. Следуя широко известной партийной традиции, съезду торжественно рапортовали о «досрочном завершении реформы» районы, области, целые министерства, что означало: все их предприятия переведены на условия экономической реформы.
   О механизме действия косыгинской реформы можно было бы рассказывать еще многое. Но вот проводить прямую параллель между теми преобразованиями и нынешними рыночными подходами к экономической реформе вряд ли правомерно. Конечно же, она была важным, а возможно, и необходимым этапом поисков и подготовки общества к нынешним взглядам на многие проблемы управления хозяйством. Но если общие цели часто и совпадали (повышение эффективности производства, хозяйственная самостоятельность, рост благосостояния и усиление роли материальных стимулов и т. д.), то принципиально иными были способы и методы решения проблем. Достаточно сравнить несколько ключевых моментов двух реформ. Скажем, нынешнее освобождение цен и тот прежний пересмотр оптовых цен «с приближением их к уровню необходимых общественных затрат». Отказ от плана, госзаказа, системы распределения ресурсов и – сложнейший механизм стимулов, побуждающих коллективы к напряженным планам; чуть ли не важнейшая задача того времени – совершенствование планирования и материального обеспечения производства. А если о главном, то важнейший нынешний инструмент и регулятор экономики – рынок, изменения отношений собственности против прежнего совершенствования методов и форм партийно-государственного руководства хозяйством.
   И все же нельзя не видеть, хоть и зачаточных, первых шагов к нормальной цивилизованной экономике, заложенных в косыгинской реформе: самостоятельная разработка заводскими специалистами реальных, напряженных планов производства (пусть и по отправным контрольным цифрам министерств); право (и обязанность! если соответствующие органы не обеспечат нарядов на продажу) самим реализовывать сверхплановую продукцию и находить для нее потребителя (зарождение, переход от рынка производителя к рынку потребителя!). Наконец, возможность самим устанавливать штатные расписания и сметы, реально через фонды стимулирования поднять заинтересованность людей в разумном хозяйствовании и многое другое, что невольно обращало коллективы к нормальной экономике, заставляло уже в то время создавать экономические и коммерческие службы практически на всех предприятиях.
   Вместе с тем впервые именно тогда, на рубеже 70-х, серьезные экономисты начали отмечать определенную «пробуксовку» реформы и скрытые пока для большинства признаки противодействия некоторым важным ее принципам. Даже в Директивах XXIV съезда можно было заметить, что часть этих принципов, провозглашенных на сентябрьском (1965 г.) Пленуме, так и остались общей декларацией и вновь повторялись как задача ближайшего будущего. Это касалось, например, внедрения стабильных нормативов длительного действия, перехода к оптовой торговле средствами производства, разработки стабильных планов производства на пятилетку с разбивкой по годам и т. д.
   Жизненную важность реализации этих принципов, вероятно, не надо особенно доказывать даже малосведущим в экономике. Они избавляли коллективы предприятий от «милостей» родного министерства, которое могло выделить, а могло и не выделить материальные или финансовые ресурсы в необходимом количестве, изменить по своей прихоти строптивому коллективу нормативы отчислений в поощрительные фонды. Наконец, это должно было освободить предприятия от планирования по достигнутому уровню, которое всем мешало работать в полную силу, во всяком случае, отбило к тому охоту.
* * *
   Прежде, да и теперь, многие исследователи связывают свертывание, торможение реформы с работой Межведомственной комиссии. По итогам эксперимента на 43 предприятиях она разрабатывала и «совершенствовала» общие условия перевода на принципы реформы всех отраслей народного хозяйства. Дополнения, инструкции и разъяснения, в обилии исходившие из недр этой комиссии, несомненно, имели одну общую тенденцию – ограничить изначально заложенную реформой самостоятельность предприятий в пользу быстро крепнущих министерств, а также изымать финансовые «излишки» у предприятий в государственную казну. Словом, проводилась политика, которую можно определить давно известной формулой – «резать курицу, несущую золотые яйца». Так, в 1971 г. было восстановлено планирование показателя производительности труда, темпы роста которой обязательно должны были опережать темпы роста заработной платы. В бюджет стали изыматься «свободные остатки прибыли».
   Конечно, не в «кознях» Межведомственной комиссии лежали истинные причины усечения экономической реформы. Деятельность комиссии просто еще раз доказала, что и те, безусловно прогрессивные по сравнению с прошлыми, новые принципы развития хозяйства были лишь очередной моделью экономики социализма. Моделью, детали которой легко мог менять по своим идеологическим соображениям партийно-государственный административно-командный аппарат. Комиссия только выполняла руководящие указания, в меру своего политического чутья улавливая главные общие тенденции.
   Суть тогдашнего отхода от новых принципов реформы была в том, что экономические методы управления неизбежно отводили на второй план партийное руководство на всех его уровнях, а в будущем означали и вовсе неприятие партийных команд. А это, конечно же, сразу ощутили райкомы и обкомы в своих взаимоотношениях уже с первыми экспериментальными коллективами.
   Второе, не менее важное обстоятельство, – быстро и резко усиливалась власть восстановленных министерств и ведомств, начинавших жить по собственным законам, становящихся своеобразными государствами в государстве. Разумеется, возглавлялись они все той же партийной номенклатурой. Так что интересы партии и ведомств и субъективно и объективно смыкались. Уже в девятой пятилетке с министерствами оказался бессильным бороться и Председатель Совета Министров А.Н. Косыгин. Очень ярко характеризует эту сложившуюся ситуацию широко известный «бунт» сорока министров.
   Суть дела заключалась в том, что реформа резко увеличила цену срыва договорных обязательств. Предприятие, скажем, из-за недопоставки чепуховой, копеечной детали могло задержать выпуск дорогостоящей продукции, сорвать задание по объему ее реализации, а значит, потерять значительную сумму отчислений в поощрительные фонды. По новым условиям в таких случаях можно было через Госарбитраж взыскать с недобросовестного партнера не только штраф за недопоставленную продукцию, но и потребовать возмещения всех потерь и убытков, которые понесло предприятие. Госарбитраж получил право решать такие споры, даже если они возникли у коллектива с собственным министерством. Однако охотников обращаться в Госарбитраж с подобными жалобами находилось очень мало – получалось себе дороже. Ведь с поставщиком, не говоря уже о собственном министерстве, работать предстояло многие годы, и портить с ним отношения было просто опасно.
   Чтобы поднять дисциплину взаимных поставок, Косыгин пошел на такую меру: было принято постановление, по которому выполнение плана засчитывалось лишь после удовлетворения всех заказов потребителей. Против этого и восстали дружно Госплан и наиболее сильные министерства и авторитетные министры, утверждавшие, что в таком случае все их предприятия останутся не только без премий, но и без зарплаты. В итоге победа осталась за министрами. И хотя распоряжение Косыгина официально отменено не было, оно практически никогда так и не вступило в действие.
   Лишь этот инцидент, благодаря его скандальному характеру, стал широко известен общественности. С гласностью тогда, что бы сейчас ни утверждали, был все-таки полный «порядок» – народ знал только то, что ему полагалось.
   Во второй половине 70-х годов ходили глухие слухи о том, что в связи с подобными инцидентами и общей тенденцией свертывания экономической реформы А. Косыгин несколько раз просил об отставке. О том, что Алексей Николаевич действительно ставил этот вопрос, я слышал и сам от его помощников. Но о причинах можно было лишь гадать. Спрашивать же об этом было неудобно, тем более что Косыгину перевалило за семьдесят и выглядел он очень неважно.
* * *
   Есть и еще одна причина, предопределившая конец реформы. Новые условия развития экономики требовали решительного омоложения кадров. То, что сделал у себя на Воскресенском химическом комбинате Мирон Владимирович Фельдман, необходимо было планомерно осуществлять в масштабах страны. Тем более что развитие экономики должно было выводить на передний план специалистов, которых раньше вообще не было на предприятиях, – экономистов, владеющих математическими методами планирования и программирования, коммерческих директоров, да и просто молодежь, не обремененную прежним «антиопытом» управления хозяйством.
   Мирон Владимирович так говорил мне, объясняя свой «детский сад» в управлении:
   – Человека в десять раз проще научить, чем переучивать. У моих ребят мозги свежие – сами соображают, не ждут команд да инструкций…
   Но в стране практически на всех уровнях управления, от которых сколько-нибудь могло зависеть дело, прочно «окопались» бессменные руководители с тридцати-, сорокалетним партийным стажем. Их просто невозможно было спихнуть со знаменитой «номенклатурной орбиты», сколько ни честили ее критики и фельетонисты. Самый серьезный провал работы грозил «номенклатурной единице» лишь переброской с одного объекта на другой. Реформа, к сожалению, никого из них не лишила права на «руководящее кресло».
   Вторая пятилетка реформы совпала с серией семидесятилетних юбилеев членов Политбюро, министров и иных крупных государственных деятелей. Страна с растерянностью и изумлением наблюдала по телевидению затянувшийся жутковатый фарс: «бессмертные» старцы трясущимися руками вешали друг другу на лацканы пиджаков Звезды Героев, уверяя себя и всю страну, что семьдесят – это средний возраст, расцвет творческих сил. И эти силы они торжественно клялись и в будущем без остатка отдавать на пользу отечества и благо народа. Следующую пятилетку этот самый народ метко окрестил «пятилеткой генеральных похорон» – Брежнев, Андропов, Черненко… Они правили страной, как говорили остряки, «не приходя в сознание».
   И не было, как принято считать сейчас, никакого периода, или эпохи, «застоя» – страна стремительно катилась вспять, проигрывая уже не только Западу, но и самой себе и в темпах развития, и в уровне жизни. В экономике это был период ликвидации последствий реформы, возврата к привычной системе команды, мелочной опеки, регламентации каждого шага предприятий. Снова торжествовали знакомые и милые сердцу «бессмертных» методы управления хозяйством. На авансцену выходили стройки века. БАМ, каналы, поворот северных рек должны были увековечить память Леонида Ильича и иже с ним, а заодно и окончательно изувечить экономику. От полной нищеты и краха страну уже тогда удерживали лишь новые месторождения нефти и золота, нещадная эксплуатация национальных ресурсов.
   Минимум два поколения, которые могли и должны были поднять страну на новые ступени развития и удержать ее в общем ритме научно-технического прогресса, оказались отлученными от управления вообще, не смогли реализовать себя, свои возможности. Крах реформы заставил многих искать эти возможности за пределами страны.
   Понимал ли все это Косыгин? Уверен, что понимал. Впрочем, как понимал и то, что бессилен что-либо сделать, не в состоянии противостоять этому движению вспять. Видел он, разумеется, и то, что хуже всего пришлось тем, кто искренне, всерьез поверил в его реформу. Коллективы, которые действительно вложили все свои резервы, в итоге оказались с меньшим числом работников и фондом зарплаты, зато с самыми напряженными планами, которые опять надо было перевыполнять, поскольку все продолжали планировать «от достигнутого». Равно как и всем остальным, им вновь начали «спускать» планы сокращения численности штатов, повышения производительности труда и т. д.
   Урок этот на многие годы вперед усвоили тогда хозяйственники, только следующему их поколению можно было бы рискнуть предложить участие в каком-нибудь эксперименте. Кризис доверия к власти зарождался именно тогда – в середине 70-х. Далее он лишь «дозревал» до сегодняшнего всеобщего недоверия и противостояния властным структурам.
* * *
   …Последний раз мне довелось встретиться с Косыгиным осенью 1973 г., когда я вновь редактировал очередной документ реформы. Обычно после обеда Алексей Николаевич около часа дремал в кресле. В это время перекусить отправлялись его помощники. Так я оказался один в крохотной комнатушке, когда неожиданно туда вошел Косыгин. Оглядевшись, он подошел к столу.
   – Как живется, молодой человек? – тон вопроса, вернее приветствия, предполагал единственный ответ.
   – Хорошо, Алексей Николаевич…
   – И работается, конечно, нормально? – спросил он и, скупо улыбнувшись, тронул бумагу на столе…
   – Нормально…
   – Пожалуйста, передайте Карпову, чтобы рыбалку сообразили… А я все же отдохну часок…
   Он повернулся и, по-стариковски сутулясь, вернулся в свой кабинет. Очень пожилой и очень усталый человек. Рыбалка – это знали все – была его страстным увлечением до конца жизни…
   Уроки косыгинской реформы, по-моему, заслуживают самого пристального внимания нынешнего поколения экономистов и ученых – ведь и тогда, как и сегодня, много говорили об объективном характере и необратимости начавшегося процесса. И все же реформа была свернута, на четверть века были отложены все попытки вернуть в нормальное русло развитие хозяйства страны. Не повторится ли это теперь уже в России?
   Думаю, что главной и, может быть, единственной причиной, позволившей тогда удержать всевластие партийно-командной системы, на многие годы отодвинуть хозяйственные реформы, было… неожиданно свалившееся на нашу страну сказочное богатство – нефть Сибири. Именно тогда, когда разразился энергетический кризис и развитые страны готовы были платить за тонну нефти по сто долларов, себестоимость ее, например, в Самотлоре составляла около 5 рублей, а общий объем добычи СССР быстро довел до 600 и затем до 650 миллионов тонн. Это был «выход» – можно было уже не думать о подъеме сельского хозяйства и индустрии, о новых методах хозяйствования, требующих от партийно-бюрократического аппарата отдать значительную долю реальной власти. Продукты, товары народного потребления и все необходимое легко можно было получить за нефть. Мы проедали свое богатство, богатство своих детей и внуков. А сегодня платим за это дорогой ценой.

Николай Егорычев
Он шел своим путем


   В октябре 1964 г., накануне пленума ЦК, я встретил в Кремле Алексея Николаевича Косыгина. Только что закончилось заседание Президиума Центрального Комитета партии, на котором шло обсуждение ошибок Н.С. Хрущева, допущенных им в последние годы руководства партией и страной. Мне было известно, что Президиум заседает уже третий день. Два дня дискуссия шла в отсутствие Никиты Сергеевича, который вместе с А.И. Микояном отдыхал в Пицунде. И когда судьба Первого секретаря была фактически предрешена, его пригласили в Москву. Не требовалось обладать особой проницательностью, чтобы понять – борьба бесперспективна…
   Насколько мне известно, А.Н. Косыгин заранее ничего не знал о готовящемся освобождении Н.С. Хрущева. Алексей Николаевич был человеком осторожным, близких отношений с кем-либо из руководства не поддерживал, старался держаться подальше от политических игр в Кремле. По-видимому, эти черты его характера и манера поведения сложились в течение четырнадцати суровых и крайне опасных лет работы под руководством Сталина. Длительное время находясь в составе высшего эшелона партии и государства, он острее и глубже других разбирался в политических процессах, которые шли в нашем обществе. Этот богатый опыт утвердил его в том, что бесполезно пытаться отстаивать свои убеждения – система безжалостно освобождается от людей принципиальных и независимых. И он работал. Работал честно и добросовестно – не на систему, а на благо страны. Работал грамотно, квалифицированно. Одним словом, сложился как один из самых опытных руководителей в правительстве.
   В тот памятный день, 13 октября, Алексей Николаевич не мог сдержать своих чувств. Я никогда раньше не видел его таким возбужденным, точнее, в столь приподнятом настроении. Он рассказывал, как остро и принципиально проходила дискуссия на заседании Президиума ЦК, когда впервые лидеру партии и государства, в руках которого была сосредоточена неограниченная власть, прямо и откровенно высказали все о его поведении и ошибках. Об октябрьском (1964 г.) Пленуме ЦК написано много, бытуют различные точки зрения по поводу освобождения Н. С. Хрущева. Это и понятно. Ведь ныне деятельность Никиты Сергеевича рассматривается на фоне брежневского «застоя», а в то время к ее оценке подходили с позиции начавшегося после XX съезда партии процесса обновления, т. е. более требовательно.
   Без сомнения, Хрущев был смелым политиком, напористым в достижении намеченных целей, умел увидеть и поддержать передовые направления в развитии народного хозяйства, но допускал при этом немало ошибок и просчетов. Он был человеком крайних суждений: если сборный железобетон в строительстве, то – долой кирпич, металлоконструкции, дерево. Если кукуруза, то – прочь овес, сеяные травы. И так во всем! А угодники, которых у нас испокон веку в изобилии, с показным усердием поддерживали и выполняли его указания. Чем больше ошибок появлялось у Хрущева, тем громче расхваливали его газеты и журналы, радио и телевидение. Людей компетентных, принципиальных он недолюбливал, считая, что сам лучше других разбирается во всех проблемах.
   А.Н. Косыгину в этой связи было особенно трудно. Занимая должность первого заместителя Председателя Совета Министров СССР, он лучше других видел ошибки и промахи Хрущева. В практической работе старался как-то положительно влиять на дела, не вступая в прямую конфронтацию с Никитой Сергеевичем. Даже со стороны было видно, как Хрущев постоянно подавлял любую инициативу и самостоятельность Косыгина, желая видеть в нем лишь высокопоставленного чиновника-исполнителя. На заседаниях правительства, пленумах ЦК (а последние проходили тогда во Дворце съездов в присутствии нескольких тысяч человек) Хрущев не раз бестактно отзывался о своем первом заместителе. И тем не менее не освобождал его, хорошо понимая, что более компетентного, работоспособного и честного человека ему не найти. Поэтому трудился Косыгин тогда, как говорится, со «связанными руками».
   Освобождение Хрущева вселяло в Алексея Николаевича надежду на то, что теперь он сможет свободно проявить свои способности, полностью использовать накопленный опыт и знания. Косыгин искренне верил, что курс XX и XXII съездов партии на обновление советского общества, курс, от которого Хрущев постепенно отходил, будет продолжен. «А это так важно для будущего страны, – говорил Алексей Николаевич, – так хочется наконец работать в полную силу». Это был искренний всплеск эмоций человека, который более четверти века вынужден был подчиняться чужой воле, создавая о себе мнение как о технократе, далеком от политики. Поэтому его держали в стороне от подготовки октябрьского (1964 г.) Пленума ЦК. Не из-за недоверия. Просто по целому ряду причин Косыгин вне политики многих устраивал больше, чем Косыгин-политик. Тогда ему было 60 лет, на здоровье не жаловался. Так что он имел серьезные основания смотреть в будущее с оптимизмом. Однако в жизни все оказалось иначе…
* * *
   Истины ради надо сказать, что и Косыгин, и многие из нас, тогдашних членов ЦК, неверно оценивали Брежнева. Считалось, что при большом опыте партийной и советской работы он еще и демократичен, без диктаторских замашек, а потому станет ориентироваться на коллективное руководство. Поначалу Брежнев выступал за продолжение курса XX съезда партии, сознавал необходимость углубления демократических преобразований в партии и стране. Кроме того, когда освобождали Хрущева, иной кандидатуры на роль лидера партии просто не оказалось. В узком кругу я высказывал, правда, соображение, что Брежнев не потянет… Называл Косыгина, а мне возражали – он администратор, хозяйственник, а не партийный деятель. Я же полагал, что плохо знаю Леонида Ильича, могу и ошибаться, поэтому не настаивал на своем мнении.
   Л.И. Брежнев не был крупным политическим деятелем, зато преуспел в политических интригах, особенно в первые годы пребывания на посту лидера партии, когда сколачивал лично ему преданную команду, освобождаясь от людей принципиальных, способных и независимых. В ЦК его главной опорой стал М.А. Суслов, человек не только сталинской школы, но и сталинской закалки. Оставаясь в тени, Суслов играл ведущую роль в политике, беспощадно вытравляя нарождавшиеся в партии и стране демократические начинания. Армию Леонид Ильич мог доверить только своим самым верным друзьям – сначала А.А. Гречко, затем Д.Ф. Устинову. Во главе МВД поставил преданного ему Н.А. Щелокова. Особняком в руководстве стоял Ю.В. Андропов, человек незаурядных способностей и высокой морали. Брежнев, видимо, понимал, что в органах госбезопасности нужен именно такой человек, но до конца ему не доверял, поэтому заместителем к Андропову приставил своего верного человека Г.К. Цинева.
   Не обладая сам высокими моральными качествами, Брежнев распустил кадры, мирился с проявлениями коррупции, некомпетентностью и бездарностью руководителей, прощая все тем, кто безудержно и бессовестно прославлял его. Словом, стране снова здорово не повезло, она получила на долгие 18 лет вполне бесцветную личность в качестве Генерального секретаря ЦК КПСС.
   И вот А.Н. Косыгину уже до конца жизни пришлось работать под непосредственным началом этого человека. Трагизм положения усугублялся тем, что, будучи Председателем Совета Министров СССР, отвечая за экономическое положение в стране, Алексей Николаевич был вынужден проводить в жизнь решения, которые в итоге подрывали экономику, становились тяжелым бременем для общества. Видел ли Косыгин, что возможности плановой социалистической экономики используются не на благо, а во вред народу? Что Советский Союз все более милитаризуется, его огромные природные ресурсы варварски эксплуатируются, распродаются, сельское хозяйство разваливается, а помощь другим странам становится просто непосильной? Нет сомнения – он все это видел и понимал, старался в меру сил влиять на развитие общественно-политических процессов в стране, хотя работать ему было очень непросто.
   Придя к руководству партией, а фактически и страной, Брежнев заметно переживал, что престиж его в народе был не слишком высок. Ревниво относился к А.Н. Косыгину, который пользовался большим уважением в стране. Помню, осенью 1966 г. ехали мы с Брежневым поездом в Грузию вручать республике орден Ленина. Вечером, после ужина в его вагоне, долго беседовали, и вот, в сердцах, он говорит:
   – Ну, скажи, зачем это Косыгин поехал по украинским заводам? Что ему там делать? Все о своем авторитете печется. Пусть бы лучше в Москве сидел да делами занимался.
   Я ответил, что надо радоваться, коль Председатель Совмина поехал по стране. С народом пообщается. А простые люди ведь не стесняются, они откровенно расскажут о всех трудностях и недостатках. Пусть Косыгин все это знает и учитывает в работе. Однако мне так и не удалось разубедить Генсека. Вообще, надо сказать, ревнивое отношение Брежнева к Алексею Николаевичу в то время создавало немало помех и трудностей. О некоторых из них вспоминаешь сегодня как о нелепых курьезах, которые тем не менее изрядно трепали нервы.
   Был, скажем, такой случай. Как-то в начале 1966 г. Косыгин поинтересовался, почему в Москве нет памятника неизвестному солдату, который мог бы стать символом священной памяти героям, павшим в Великой Отечественной войне. Я ответил, что руководство Москвы думает о создании такого мемориала и, как только будет готов реальный вариант, доложим ему. И в самом деле, к тому времени идея эта созрела, однако архитекторы никак не могли выбрать подходящее место.
   В мае того же года Г.Н. Фомин, начальник Главного архитектурно-планировочного управления, и А. И. Бурдин, заместитель главного архитектора города, пригласили меня осмотреть выбранные для этой цели места. День был теплый, солнечный. Мы объехали почти весь город, побывали на Ленинских горах, но ни на чем конкретном так и не остановились. Последней в нашем маршруте была Манежная площадь. Мы долго стояли на ней. В архитектурном отношении она очень разнолика и неуютна. Потом прошли в Александровский сад. У меня давно зрела мысль, что именно это место в самом центре Москвы, у древней Кремлевской стены, можно было бы использовать для создания мемориала. Но оставались сомнения, которыми я и поделился с Фоминым и Бурдиным. Их мнение я всегда ценил очень высоко. Но и они колебались.
   Место, приглянувшееся нам, в то время было неухоженным, да и прилегающий участок стены требовал реставрации. В самом центре площадки располагался обелиск, поставленный здесь в 1913 г. в связи с 300-летием дома Романовых. После революции с него сняли двуглавого орла, а на гранях обелиска вместо перечня российских императоров выбили имена великих революционных мыслителей, названных якобы лично В.И. Лениным.
   В то время считалось, что трогать обелиск нельзя. И все же так много было «за», что мы пришли к единому мнению – именно здесь следует соорудить мемориал. Тогда же обсудили и общую идею памятника.
   Уже на следующий день оба архитектора пришли в горком партии и принесли эскизы будущего мемориала. На них памятник выглядел почти так же, как мы видим его сегодня. В тот же день я посетил Алексея Николаевича и показал эти эскизы. Они ему понравились, и он обещал оказать всяческое содействие в сооружении памятника. А надо сказать, что Л.И. Брежнева в Москве в то время не было. Я направил короткую записку в ЦК, в которой просил дать согласие на сооружение в Москве памятника – Могилы Неизвестного солдата.
   Вскоре вернулся Брежнев. Ознакомившись с предложением, он долго сомневался, надо ли вообще это делать. Но аргументы были настолько весомыми, что в конце концов он отступил. Однако в отношении места памятника и его проекта был непреклонен. «Нет! – и все тут. – Ищите другой вариант». Во время моего весьма непростого разговора с ним стало понятно, что возражает он лишь потому, что первым, кому показали эскиз, был Косыгин. Это обидело Леонида Ильича, задело его самолюбие. И он, очевидно, решил проучить нас. Неопределенное положение длилось полгода. А дело стояло, надвигалась зима. Тогда мы решились на небольшую хитрость.
   6 ноября, после торжественного заседания, посвященного очередной годовщине Октября, архитекторы принесли эскизы и макет памятника в комнату президиума. В перерыве перед концертом я пригласил Брежнева, членов Политбюро, других товарищей, находившихся в президиуме, познакомиться с нашими предложениями. Все единодушно выразили свое одобрение. Тут уж Брежневу ничего не оставалось, как согласиться. Маленькая «война» была нами выиграна. Но труднейшие работы, в том числе по перекладке коллектора реки Неглинной, переносу на другое место обелиска, реставрации стены, пришлось выполнять в максимально сжатые сроки, всего за полгода, притом в условиях суровой зимы.
   3 декабря 1966 г. сотни тысяч людей вышли на улицы города, когда по ним двигалась траурная процессия, доставившая останки неизвестного солдата, погибшего четверть века назад на ближних подступах к столице, в районе нынешнего Зеленограда.
   С воинскими почестями останки были захоронены у Кремлевской стены, а 8 мая 1967 г. мемориал был торжественно открыт и на Могиле Неизвестного солдата зажжен Вечный огонь славы. Сегодня мало кто знает подробности истории, предшествовавшей сооружению этого священного памятника.
* * *
   Став Председателем Совета Министров СССР, Алексей Николаевич активно взялся за дела. По прошествии многих лет можно что-то оценивать положительно, с чем-то не соглашаться, но одно бесспорно – он стремился оживить экономику, устранить волюнтаризм в руководстве народным хозяйством, характерный для последних двух лет деятельности Н. С. Хрущева, добиться повышения уровня жизни людей. В отличие от Брежнева, Алексей Николаевич опирался в работе не на лично преданных ему людей, а на отлично знающих свое дело руководителей, таких, как Н.К. Байбаков, В.Э. Дымшиц, В.А. Кириллин, В.Н. Новиков, В.Ф. Гарбузов, Н.С. Патоличев и др.
   Известно, что А.Н. Косыгин с самого начала неодобрительно относился к созданию совнархозов, хотя открыто и не высказывался по этому поводу. В печати, на пленумах ЦК и сессиях Верховного Совета СССР еще при Хрущеве стали критиковать совнархозы. Считалось, что они не в состоянии проводить единую техническую политику, что серьезный урон народному хозяйству наносит местничество. Особое недовольство высказывали те региональные руководители, которые были не в состоянии оказывать прямое влияние на деятельность совнархозов, в ведении которых после ряда укрупнений находилось несколько областей.
   А вот Московский городской совнархоз работал хорошо. Здесь активно обновлялись основные фонды, осваивались новые виды сложной продукции, повышалось качество изделий, улучшались условия труда и его эффективность. Все предприятия выполняли планы. Рост объемов производства достигал более 7 % в год. Городское хозяйство Москвы, транспорт, строительные организации и промышленность составляли как бы единый экономический комплекс, что позволяло успешно решать производственно-технические и чисто городские проблемы.
   В сентябре 1965 г. по инициативе А.Н. Косыгина был созван пленум ЦК. Алексей Николаевич настаивал на восстановлении министерств. При совнархозах правительство не могло эффективно воздействовать на экономику; решающее влияние на работу совнархозов оказывали местные партийные и советские органы. А Косыгин стремился более деятельно управлять производством. Это, кстати, отвечало и планам Брежнева, который считал, что Центральному Комитету следует спрашивать с Совмина за состояние дел в экономике, а не отвечать самому за ее развитие.
   С первых дней своей деятельности на посту Председателя Совета Министров СССР А. Н. Косыгин начал активную подготовку к переводу промышленности на новые методы планирования и экономического стимулирования. Тогда подготовка к проведению этих крупных хозяйственных преобразований шла не спеша, обстоятельно. Как известно, предварительно ряд предприятий различных отраслей был переведен в порядке эксперимента на новые условия работы, чтобы на практике опробовать все элементы предстоящих преобразований. В Москве в этой работе участвовали более двадцати заводов и фабрик. А. Н. Косыгин внимательно следил за ходом эксперимента, вникая во все детали с присущей ему основательностью и глубоким знанием производства.
   Особый интерес Алексей Николаевич проявлял к реорганизации автомобильного хозяйства Москвы, начатой по инициативе Иосифа Михайловича Гобермана, крупного организатора и руководителя автотранспорта столицы, человека творческого, активного, целеустремленного. Почти весь грузовой транспорт города был объединен в комплекс Главмосавтотранс, в состав которого входили крупные специализированные автокомбинаты, ремонтные и другие предприятия. Это позволило значительно улучшить использование парка машин, увеличить грузооборот, уменьшить порожние пробеги. Была введена централизованная доставка массовых грузов. Экономический эффект превзошел все ожидания. Значительно выросла заработная плата водителей и обслуживающего персонала. Надо сказать, что работа эта была невероятно тяжелой. Пришлось преодолеть отчаянное сопротивление ведомств, не желающих передавать свой транспорт, и это невозможно было бы сделать без поддержки и личной помощи Косыгина.
   Хорошие результаты эксперимента были получены на многих московских предприятиях, в частности на кондитерской фабрике «Красный Октябрь» и швейной фабрике «Большевичка».
   Однако предстоящая реформа выдвигала и ряд серьезных проблем. Предварительный анализ показывал, например, что новые методы планирования и экономического стимулирования приведут к быстрому росту производительности труда, а следовательно, и к увеличению фонда заработной платы в стране, что на первый взгляд – явление положительное. Однако расчеты приводили к тому, что рост этот будет идти опережающими темпами в промышленности средств производства (группа «А»), где имелись значительные неиспользованные резервы и темпы развития которых постоянно были выше, чем предприятий легкой и пищевой промышленности (группа «Б»). А ведь именно предприятия группы «Б», а также сельское хозяйство должны были обеспечить товарное покрытие прироста денежной массы у населения. Даже в Москве, где совнархоз уделял постоянное внимание легкой и пищевой промышленности, резервов роста производства было мало. Большинство предприятий этих отраслей устарело, работа на них шла в три смены, условия труда были тяжелые. Возникла идея провести реформу в два этапа – сначала в отраслях промышленности группы «Б», что позволило бы создать необходимые условия для увеличения товарной массы, и только после этого приступить к реформе на остальных предприятиях. О предложении москвичей я говорил на пленуме ЦК. В перерыве А. Н. Косыгин встретил меня в фойе Свердловского зала и, одобрительно отозвавшись о моем выступлении, сказал, что я напрасно поднял вопрос о трудностях товарного покрытия прироста фонда зарплаты. Мне стало ясно, что эта проблема обсуждалась руководством Центрального Комитета и ее решено было на пленум не выносить. Зная, как тщательно Совмин готовился к реформе и как хорошо сам Косыгин владел всеми тонкостями финансов, торговли и производства, я спросил его, а разве он не ставил этот вопрос на Президиуме ЦК? Он промолчал, давая тем самым понять, что так оно и было.
   В начале 60-х годов на Президиуме ЦК решался вопрос о реконструкции Московского автозавода имени Ленинского комсомола и увеличении выпуска «Москвичей». Секретарь ЦК КПСС Фрол Романович Козлов, который был тогда на положении второго лица в партии, заявил, что если бы у нас был тонкий стальной лист, то мы стали бы выпускать больше комбайнов, а вот москвичи предлагают заниматься несерьезными делами. По этому поводу разгорелся жаркий спор между членами Президиума. А.Н. Косыгин и А.И. Микоян решительно возразили Козлову: народу надо давать не только водку, но и легковые автомобили, холодильники, радиоаппаратуру и другую сложную технику; потребности людей быстро растут, и в их удовлетворении наша страна все более отстает от Запада. В конце концов было принято положительное решение, что дало «второе дыхание» АЗЛК.
   Именно благодаря настойчивости А.Н. Косыгина во второй половине 60-х годов менее чем за пять лет было осуществлено строительство Волжского автомобильного завода в Тольятти, который и поныне является главным производителем малолитражных машин. К сожалению, дело ограничилось лишь сооружением ВАЗа, переводом машиностроительного завода в Ижевске на выпуск «Москвичей» да реконструкцией старых производств легковых автомобилей, хотя для нашей страны следовало бы иметь несколько новых крупных заводов. Тогда бы удалось предотвратить острейший дефицит автомобилей, который принял хронический характер.
* * *
   Небывалое вздорожание нефти на мировом рынке в начале 70-х годов стало для нас далеко не лучшим, но все же выходом из трудной экономической ситуации. Страна за валюту и золото стала закупать, кроме зерна, большое количество потребительских товаров. В конечном счете это привело к застою в легкой и пищевой промышленности, в сельском хозяйстве. И уж совсем катастрофические последствия имела попытка свести концы с концами за счет наращивания производства водки.
   В народном хозяйстве были нарушены разумные экономические пропорции использования национального дохода в ущерб удовлетворению насущных потребностей народа, допущены серьезные просчеты в развитии мощностей военно-промышленного комплекса и вовлечении их в производство гражданской продукции.
   Думается, в этих принципиальных вопросах экономической политики А. Н. Косыгин оказался бессильным что-либо изменить. Сила была на стороне Брежнева. Более десяти лет, вплоть до избрания Генеральным секретарем ЦК, он возглавлял военную комиссию Президиума ЦК КПСС. Эта комиссия постоянно требовала все новых и новых крупных ассигнований на разработку и производство военной техники. Конечно, забота об обороне страны весьма похвальна, но государство не имело возможности удовлетворить эти требования во все возрастающих масштабах. Когда же Леонид Ильич стал лидером, он взвалил на плечи советской экономики непосильные расходы на развитие оборонных отраслей в ущерб гражданским, в ущерб провозглашенной партией главной цели социализма – заботе о благе человека.
   Огромный потенциал оборонной промышленности был явно недостаточно задействован в производстве товаров широкого потребления, а технические достижения военных отраслей держались «за семью печатями», что тормозило научно-технический прогресс. Все это отбросило нас в разряд наиболее бедных стран мира по уровню удовлетворения насущных потребностей человека, а техническое состояние гражданских отраслей производства не идет ни в какое сравнение с соответствующими отраслями развитых капиталистических государств.
   Гипертрофированное внимание к обеспечению безопасности страны обернулось тяжелыми последствиями как для оборонных отраслей, оказавшихся в кризисном состоянии, так и для всего народа. Иными словами, Брежнев и его сторонники долгое время упорно рубили тот мощный «сук» экономики, на котором покоилась оборона нашей страны.
   Несет ли А.Н. Косыгин ответственность за все это? По-видимому, нельзя снять ответственность с главы правительства за допущенные деформации в народном хозяйстве, за недопустимо низкое удовлетворение насущных потребностей людей. Да, вероятно, Алексей Николаевич должен был более решительно противиться проведению подобной пагубной политики. Но в этом случае его бы просто убрали, а положение могло стать еще хуже. Несомненно, Косыгин прекрасно понимал сложность ситуации и всеми имеющимися в его распоряжении средствами стремился хоть как-то уменьшить вред от неразумных решений. Именно поэтому практически вся его конкретная деятельность на посту Председателя Совета Министров СССР была рациональна и оценивалась положительно в стране, в том числе и москвичами.
   А.Н. Косыгин проявлял постоянный интерес к положению дел в столице, помогая в решении как больших, так и малых проблем многомиллионного города. Он именно решал вопросы, а не топил их в бесконечных согласованиях, совещаниях, что характерно для бюрократического аппарата, когда месяцами, а то и годами приходится ходить по разным ведомствам, где начальники и не отказывают, но и не решают, да еще и показное сочувствие проявляют. Все отработано.
   Алексей Николаевич был не таким. При его феноменальной памяти в сочетании с огромным опытом государственной деятельности он блестяще знал положение в стране, в том числе и в Москве. Приходилось удивляться тому, что он всегда был готов со знанием дела обсуждать любую проблему города. Как правило, он четко излагал свою позицию, поэтому сразу становилось ясно, как будет решена проблема. Если положительное решение он принять не мог, то честно и прямо говорил об этом, объясняя причины отказа. Не надо было попусту тратить время, а – сразу искать другие пути решения. И еще одна примечательная черта его характера. Если его оппонент хорошо знал вопрос, он мог смело отстаивать свою точку зрения, не соглашаться, спорить, выставлять контраргументы. Это было в порядке вещей. Но когда кто-то вступал с ним в спор, не зная толком существа дела, или же допустил крупные просчеты в работе, то тут Алексей Николаевич был непримирим, не стеснялся уличить в некомпетентности руководителя любого ранга, будь то министр или его собственный заместитель.
   Как-то, кажется году в 1965-м, в январе долго стояли сильные морозы. Тепловые станции Москвы оказались фактически без топлива. Давление газа упало, запасов мазута оставалось на полтора дня, да и использовать его было почти невозможно, так как он загустел при низкой температуре. Эшелоны со смерзшимся в монолит углем стояли на подступах к ТЭЦ, их можно было разгружать только вручную, разбивая уголь ломами или отбойными молотками. Тысячи солдат были заняты круглосуточно на этой работе. Министерство энергетики и электрификации СССР оказалось не готовым к подобной ситуации. Положение казалось безнадежным, однако рядовые москвичи даже не догадывались об этом, так как теплоснабжение города обеспечивалось нормально. На экстренном заседании Совмина А.Н. Косыгин был беспощаден в оценке действий министерства, а его предупреждение министру было сделано хотя и в корректной форме, но могло стать для того последним, повторись подобная ситуация.
* * *
   В отличие от большинства руководителей высокого ранга, Алексей Николаевич не боялся отказаться от неверных представлений, признать свою неправоту. Вспоминается такой эпизод. В начале 60-х годов на заводе имени Лихачева закончилась серьезная работа по реконструкции предприятия и переходу к массовому выпуску нового поколения грузовиков. По тем временам технология производства была близка к мировому уровню. Но, как это у нас бывает, в печати развернулась острая дискуссия по конструкции машины. Дескать, и грузоподъемность мала, и бензиновый двигатель неэкономичен, и вес автомобиля велик. При этом критикующие, особенно ученые-теоретики, не учитывали, что отечественное дизельное топливо было безобразно низкого качества; грузоподъемность вполне отвечала потребностям народного хозяйства, а вес определяло наше бездорожье: требовалась высокая прочность ходовой части, что достигалось в значительной мере за счет большого веса машины.
   А.Н. Косыгин, видимо под влиянием критики в печати, на представительном совещании в Совете Министров весьма нелестно отозвался о работе автозаводцев. Во время одной из ближайших встреч я ему прямо изложил нашу позицию, ведь затрагивались интересы не только многотысячного коллектива, но и Московского совнархоза, столичной парторганизации. Реконструкция ЗИЛа была общемосковским делом, а для меня, инженера-автомобилиста, проблема была особенно чувствительной, ибо, наблюдая за ходом реконструкции, я всегда старался всячески помогать коллективу. Выслушав меня, Алексей Николаевич признался, что глубоко в этот вопрос не вникал, передоверившись специалистам, и обещал внимательно разобраться. Слово свое он сдержал и вскоре на очередном совещании открыто сказал, что был несправедлив по отношению к зиловцам в оценке проделанной ими работы. А между прочим, раскритикованный ЗИЛ-130 выпускался более 30 лет и неплохо зарекомендовал себя.
   В 60-е годы вопрос о власти или о статусе столицы не возникал. Отношения города с Совмином СССР были спокойными и деловыми. А. Н. Косыгин всегда с пониманием рассматривал наши обращения, старался помочь Москве. В свою очередь, и город готов был поддержать правительство, когда оно нуждалось в этом. Можно припомнить немало примеров такой работы, ведь проблемы в таком гигантском городе, как Москва, возникают постоянно.
   Так, в 1964 г. Госплан и Госстрой СССР очень противились утверждению технико-экономических обоснований (ТЭО) нового Генерального плана развития Москвы. Он был рассчитан примерно на 20 лет и требовал значительных средств. Рассматривался даже вариант, который бы не фиксировал жестко сроки выполнения всего намеченного. Важно было определить основные направления развития города на перспективу. Аппаратное торможение грозило тем, что на долгие годы Москва могла остаться без генплана, и тогда начались бы бесконечные баталии, где и когда строить, например, новые линии метро, как вести реконструкцию промышленности, жилищное строительство, решать сотни других проблем. А.Н. Косыгин только что был утвержден Председателем Совета Министров СССР. На первой же встрече я подробно изложил ему существо вопроса и был приятно удивлен тем, как доброжелательно он отнесся к нашим заботам. После этого утверждение Генплана развития Москвы прошло по «зеленой улице».
   В то же примерно время мы переходили от строительства пятиэтажных домов к многоэтажным. С деньгами было туго, но хотелось строить и более благоустроенные квартиры. А тут подвернулся случай создать новые производства, в частности по выпуску столярных изделий и качественного линолеума на западном оборудовании. Кое-как наскребли валюту, но дополнительно требовалось более 60 миллионов рублей так называемых строймонтажных капвложений, т. е. денег, обеспеченных соответствующими фондами на строительные материалы. Попросили помощи у правительства. Госплан, Госстрой и другие организации нас не поддержали. На заседании Совмина А.Н. Косыгин поначалу тоже склонялся к тому, чтобы просьбу нашу не удовлетворять. Тогда в своем выступлении я прямо заявил, что заместители Председателя Совмина товарищи Н.К. Байбаков, И.Т. Новиков, министр финансов В.Ф. Гарбузов (а все они сидели за столом президиума) и другие не вникли сами в существо вопроса, доверились своим помощникам, а те их подвели. Поэтому я попросил Косыгина решения не принимать, а лично разобраться в наших проблемах. Так и было сделано.
   Буквально на следующий день утром Алексей Николаевич позвонил мне и попросил познакомить с предприятиями стройиндустрии. Целый день мы с ним ездили по заводам. Он остался очень доволен и твердо обещал поддержать нашу просьбу о выделении дополнительных капитальных вложений. Я же в свою очередь извинился за свое резкое поведение на заседании Совмина, сказал, что пошел на это сознательно, чтобы спасти дело.
   Несколько позднее мы пригласили Алексея Николаевича посмотреть на строительство новых домов. А затем изложили соображения, каким путем можно повысить качество квартир. Для этого прежде всего надо было поднять стоимость квадратного метра на 25–30 %. Таких средств у правительства не было. Косыгин так об этом и сказал, правда, пообещал в следующем году все же добавить процентов 10–12. И помог.
* * *
   Долгие сорок лет А. Н. Косыгин входил в состав высшего руководства партии и государства. Годы культа личности Сталина, волюнтаризма Хрущева, застоя при Брежневе – мало кто смог вынести все испытания тех трудных лет, не сломаться, держаться с достоинством, сохраняя при этом высочайшую интеллигентность, человеческую простоту и доступность. Невольно задаешься вопросом, как удалось ему так честно и с такой пользой для страны пройти свой нелегкий жизненный путь?
   Мне не довелось видеть его в работе в сталинские времена. А вот при Хрущеве, Брежневе я не знаю ни одного случая, чтобы Алексей Николаевич хотя бы в самой незначительной мере поступился своим достоинством. Я не знаю ни одного случая, чтобы он кого-то унизил, оскорбил. Он мог быть строгим, требовательным, совершенно не терпел некомпетентности, но всегда уважал человеческое достоинство. Я также не знаю ни одного случая, чтобы Алексей Николаевич, прямо или косвенно, был замешан в каких-либо нарушениях законности в сталинские времена либо позднее. Кто-то, возможно, упрекнет его в том, что он не занимал активной позиции в борьбе с беззаконием, жестокостью, всяческими перекосами тех лет. Но «при всякой погоде» он оставался честным человеком, никогда в своем поведении не допускал непорядочности, двойной морали. Не красивыми речами, а делами своими он завоевал прочный авторитет и оставил о себе добрую память.

Анна Гриненко
У истоков экономических преобразований


   В 1953 г. министром легкой и пищевой промышленности назначили Алексея Николаевича Косыгина. Вскоре он поехал по московским хлебозаводам, увидел, какие там творятся безобразия, и сразу снял с работы нескольких директоров. Это действительно надо было сделать. Самые невероятные слухи и подробности о его поездках сразу разнеслись среди нас, пищевиков.
   И вот как-то сижу я в кабинете. Вдруг раздается звонок и мне говорят: «К вам едет Алексей Николаевич». Представляете мое состояние?! Как сейчас помню, у меня сразу испарина на лбу выступила.
   «Едет, значит, – думаю обреченно. – Ну, все: фабрика колоссальная, а он, говорят, такой строгий, придирчивый, суровый. Словом – пиши пропало».
   Прибыл он с большой свитой. Вошел в мой кабинет, бывший эйнемовский. (С 1867 по 1917 г. нынешняя кондитерская фабрика «Красный Октябрь» принадлежала Федору Карловичу Эйнему.) А надо сказать, у нас помещение дирекции было в очень хорошем состоянии, мы его всячески поддерживали: солидный банковский стиль – зеркальные стекла, хрустальные люстры, все отделано деревом, массивная, еще дореволюционная, мебель.
   Он огляделся и говорит:
   – Куда это ты меня, Зотов, привез, на такое старье? (Зотов Василий Петрович был министром продовольствия СССР, заместителем председателя Госплана СССР. – Авт.)
   Тут уж я совсем растерялась:
   – Да, Алексей Николаевич, сейчас ведь все увлеклись модной мебелью, сидят-то почти на полу, а у меня сохранилось прежнее…
   Тут он рассмеялся:
   – Ну и молодец! Наши-то дураки все выбрасывают, а западные дипломаты скупают и увозят к себе целыми эшелонами.
   Потом сказал:
   – Иду смотреть фабрику. Давай мне в провожатые главного механика или главного инженера и главного технолога. Вернемся, будем разговаривать.
   Пошли. Вы знаете, на моей памяти это был единственный гость, который так внимательно и тщательно все осмотрел. Он останавливался у каждой машины, следил за ее работой, расспрашивал об устройстве. Потом просил дать анализы смывных вод, интересовался, много ли в них остается сахара. В общем, ходил по фабрике половину рабочего дня. Это был настоящий полный осмотр производства.
   Пришли в шоколадный цех.
   – Посмотрите, Алексей Николаевич, на потолок. Видите, он весь в шоколадных пятнах. Вот эти автоматы, которые еще при Эйнеме были установлены, выжимают какао-масло для приготовления шоколада. Их пружины, работающие при давлении до десяти атмосфер, совсем износились, и поэтому часто масса выбрасывается вверх.
   – Что надо? – быстро спросил он.
   – Я знаю, что на Урале есть завод, который выпускает пушки, а на них ставят пружины, которые и нам подходят.
   – Сколько требуется?
   Ну, тут я, как говорится, «хватанула» – потом мы всю кондитерскую промышленность этими пружинами снабдили. Вот какой он был конкретный и деловой человек.
   Вернулись мы в кабинет.
   – Садись и рассказывай, что тебе необходимо.
   – Алексей Николаевич, нам надо бы подремонтироваться: столько-то и столько-то белил, столько-то кровельного железа – фабрика в войну горела, зажигалки попадали.
   – Хорошо.
   – А потом еще…
   Он прервал меня:
   – А теперь – хватит.
   Затем Косыгин высказал ряд замечаний, дал советы. На том мы и расстались. Но, видимо, общее впечатление от фабрики у него осталось хорошее.
   Когда Алексей Николаевич стал Председателем Совета Министров СССР, наш «Красный Октябрь» попал в число 48 предприятий страны, работавших на условиях эксперимента.
* * *
   Здесь я хочу сделать небольшое отступление и упомянуть об одном факте собственной биографии. Меня назначили директором кондитерской фабрики «Ударница» (фабрика небольшая, но все равно столичное предприятие, мармеладно-пастильное – единственное в стране). И вот ко мне первый раз пришел главный бухгалтер, принес баланс и пухлой, холеной рукой начал показывать, где мне нужно расписываться. «Ну, – думаю, – ничего себе директор, если я баланс прочесть не могу. Да как же так? Он будет мне приносить, а я лишь расписываться? А что дальше? Нет, нужно учиться». И я пошла на городские платные высшие счетно-экономические курсы. На Трубной они тогда размещались. Сидела там с молоденькими девчонками-бухгалтерами я, директор фабрики. Мне, признаться, было стыдно, и я никому не говорила об этом, ни на фабрике, ни на курсах. Три года училась, и, когда мы приступили к реформе, я уж любой баланс читала, как музыкант ноты. Мне, конечно, было приятно сознавать, что я правильно тогда поступила.
   Началась подготовка к реформе. Конечно, Алексей Николаевич по моему глубокому убеждению прежде всего сам, в себе выстрадал эту реформу. Он приглашал нас, директоров предприятий, советоваться, и мы обращались к нему по любым вопросам. Собирались, скажем, у него в кабинете. По одну сторону садились директора московских предприятий – Гриненко, Громов, Бородин, Сергучев и другие. Рядом были наши главные экономисты. По другую сторону – ученые. Скрывать нечего, были среди них и такие теоретики, которые в жизни ни одной накладной в руках не держали. Начинался разговор. Они свое, мы – свое. Алексей Николаевич всегда говорил «науке»:
   – Подождите, вы потом будете подводить теоретическую базу, давайте сейчас послушаем тех, кому осуществлять реформу, они лучше знают все подробности производства.
   Как известно, экономической реформе предшествовал широкий эксперимент, проводившийся в различных отраслях. Я считаю, что это было сделано очень разумно: предварительно, в течение года, заместитель председателя Госплана СССР А.В. Бачурин проводил с нами, директорами предприятий, специальные совещания-семинары. Причем нам было дано право вносить изменения в те или иные положения, документы предстоящей реформы. Через четыре недели мы снова собирались в Госплане и обсуждали принятое в прошлый раз решение, которое в течение месяца проходило проверку на предприятиях, и что-то в нем меняли, что-то усиливали. Например, основным вопросом был переход от показателя валовой продукции к показателю реализации. Но чтобы продукцию реализовать, она должна быть высокого качества; а в то время товаров еще было достаточно. Кроме того, необходимо было, чтобы деньги на расчетный счет приходили вовремя, потому что и тогда обязательность в отношении соблюдения сроков были у нас, мягко говоря, не на высоком уровне.
   Как-то однажды на таком семинаре я выступила и сказала: предстоящая реформа касается всех – и легкой промышленности, и пищевиков, и отраслей промышленности группы «А». Но ведь это разные производства. Вот, допустим, на заводе имени Орджоникидзе сделали поточную линию за миллион рублей. На рынок или в магазин ее не понесешь, и ее отдают на ЗИЛ. Директор звонит Павлу Дмитриевичу Бородину и говорит: «Слушай, я тебе выставлю авизо, а ты мне заплати». Сегодня авизо, а завтра деньги уже на расчетном счету. А ведь мы, пищевики, свою продукцию должны всем людям продать. Так, у нас на «Красном Октябре» месячный план 15–16 миллионов рублей. И деньги эти мы должны со всей страны собрать.
   Помню, Бачурин меня тогда спросил:
   – А как быть?
   – Очень просто, – ответила я. – Наши счета, счета пищевиков, делайте с отличительными признаками, хотя бы с какой-нибудь полосой. И если такой счет придет, к примеру, в хабаровский банк, чтобы там сразу поняли: он поступил от предприятия, которое работает в условиях эксперимента, и его счет надо сразу оплатить.
   У себя на фабрике мы досконально изучили географию всего Союза и вместе с районным отделением Госбанка проанализировали сроки документооборота по стране. Например, мы точно знали, что если Москве мы отгрузили товар сегодня, то завтра получим деньги, из Смоленска оплаченный счет придет через три дня и так далее. Мы знали все: откуда деньги придут через неделю, откуда – через десять дней. Наши специалисты придумали очень удобную и наглядную схему-график, которую разбили по дням и месяцам, обозначив всех наших получателей. По ней смотрим: 1-го числа, допустим, Москве отгрузили продукции на 1 миллион рублей. Записываем на 2-е число: «Москва – 1 миллион». Из Владивостока поступление придет через пятнадцать дней. Пишем на 15-е – такой-то счет, такая-то сумма. И бухгалтер, когда идет в банк получать счета, выписки, знает, что 2-го числа мы должны получить из Москвы миллион, 4-го – из Смоленска сто тысяч. Но поступлений нет. Сразу звонки в местные банки – в чем дело? Получили ли счета? Ведь товар поступил, так почему его не оплатили? Знаете, мы потом, благодаря этой схеме, получали все деньги буквально день в день и имели четкую картину финансового состояния фабрики.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →