Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

«Moer-my gesig» на африкаансе означает «лицо, в которое хочется стукнуть».

Еще   [X]

 0 

Три метра над небом (сборник) (Беспалов Николай)

В книге «Три метра над небом» в шести вещах автор дает возможность читателю побывать с героями миниатюр в разных ситуациях и коллизиях.

Год издания: 2014

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Три метра над небом (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Три метра над небом (сборник)»

Три метра над небом (сборник)

   В книге «Три метра над небом» в шести вещах автор дает возможность читателю побывать с героями миниатюр в разных ситуациях и коллизиях.
   Например, в первой миниатюре «Внучок» мы познакомимся с самобытным человеком из «глубинки», услышим его речь и вместе порадуемся его неожиданному счастью:
   «Я уезжал из деревни Связки с десятком картонов пейзажей её окрестностей, с блокнотами её рисунков обитателей деревни. Но главное, что я увозил домой, это богатство общения с самобытным мужчиной Степаном и его друзьями. С мужчиной, который на пятьдесят четвертом году жизни «чудесным» образом стал дедом».


Николай Беспалов Три метра над небом (сборник)

   Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.
   © Н. Беспалов, 2014
   © ООО «Написано пером», 2014
* * *
   Если Вы едете в автобусе или троллейбусе. Или ожидаете, не приведи господи, приема у врача. Или пришли домой усталым, и ни о чем не хочется думать. Тогда возьмите в руки эту книгу. Откройте её и начните читать. Гарантируем, через минуту все Ваши треволнения отойдут на задний план.
   Может быть, и улыбка окрасит Ваш лик.
   Сборник миниатюр состоит из шести вещей. Каждая из них имеет свою интригу, своих оригинальных персонажей. В сборнике найдут свой интерес разные по характеру и своим предпочтениям читатели.
   Рисунки Уральского художника Звягина Владимира

Внучок

   Лето семьдесят восьмого выдалось замечательным, и я решил месяц посвятить пленеру. Решил: уеду в глушь. Туда, где переливаются рыжими волнами поля ржи. Где на лугах ромашки да Иван-чай. Где нет еще над избами жердей с телеантеннами, а ЛЭП-500 далеко. Как и далеки металлический звон железной дороги и зловонный дух автотрасс. И вот я тут.
   Степан, которого я слушаю, не стар. Ему пятьдесят три года. Когда началась война, было ему шестнадцать. В армию забрать – не забрали, а в училище военное определили. И стал он воевать в сорок втором уже командиром взвода. Как выжил, один Бог знает. Жизнь взводного на фронте коротка. Ранен был, но легко и на исходе войны с фашистами. Отлежался в санбате и думал: уж домой отпустят. Ан нет. Одели, обули, напоили, накормили и повезли на восток.
   Генерал сказал: «Вам предстоит закончить Вторую мировую войну». Мужики поворчали: «Нам америкашки не очень торопились помочь разбить Гитлера». Но русский мужик таков: надо – сделает. Хоть в лепешку расшибется. Степан в лепешку не расшибся. Более того, на Дальнем Востоке нашел себе зазнобу-кореянку. Дошел почти до Сеула. Но об этом говорить никому было нельзя.
   Сидим на лавочке вместе. Рядом со мной рюкзак и этюдник. Степан курит свой табак. Когда я предложил ему своих папирос, он как отрезал.
   – Уволь! От твоих папиросок одна чесотка в горле.
   Поинтересовался об этюднике. Я пояснил, для чего он предназначен.
   – Хитро придумано. У нас хоть и средняя полоса – места красивые.
   – Деревня наша небольшая. Как вышла из войны в двадцать дворов, так и живем. Зовется наша деревня Связки. Точно! Свезло нам. С войны вернулись почти все мужики. Двадцать дворов, двадцать семь коров. Дойных. А колхозных и того больше. Богато живем.
   Наш председатель говорит: «Мы с вами живем в Средней полосе России. Но жить средне стыдно».
   У сына моего друга теперя новая родина. Он теперь в городе. На учебе от колхоза. Тьфу на меня. Все по-старинке – колхоз да колхоз. Совхоз уж у нас.
   Так о чем я? Да. О средней полосе. Прочел в книге «География СССР» об этой полосе. Оказывается, о ней упоминается еще при императоре Павле первом. Точнее, в Уставе о лесах аж 1785 года. Я даже наизусть выучил, как тот документ называется – «Обозрение Российской империи в нынешнем её новоустроенном состоянии». И фамилию адъютанта Императора запомнил. Плещеев он был.
   Почему я его фамилию-то запомнил? А потому, что к нам стал ездить мужик из района. Я его представителем зову. Он с виду представительный мужчина. Мы его представителем называем. Сам-то он себя прозывает уполномоченным. Так его фамилия как раз Плещеев.
   Ну да Бог с ним! Я о нас. О нашей деревне. Пережили мы послевоенное лихолетье. Не так чтобы сильно голодали, но и не жировали. Потом пришел к власти Хрущев. Ну, тут мы попали. Какие сады у нас были! Доходу пшик. Какой навар с антоновской яблони? Или, к примеру, осенней полосатой. А все радость детям. Да и бабам нашим дело. Наливки делать. А этот Хрущев обложил наши сады таким налогом, что пришлось деревья вырубить.
   Коли речь зашла о наливках, скажу и о самогонке. Гоним, а что скрывать? Но по уму. К праздникам. Председатель наш специально в район уезжает. На два дня. А нам того достаточно. Гонят самогон только три двора. Кто желает, брагу наварит и тащит ко двору того, кто уж сам продукт делает. Порядок!
   Председатель говорит: «Поеду в район получать ценные указания, где и что нам сеять. Им там виднее. Сидят за бюро и кумекают».
   Так что, гоним мы только к праздникам. Или у кого свадьба. Или, упаси меня Боже, кого помянуть надо.
   Хозяйство мое невелико. Корова и бычок. Так бычка я к новому году забью. Два порося. Кур немного. Зато гусей прорва. Люблю гусятину.
   Моя вторая жена из местных. Живуча баба. Не то, что кореянка. Ну та, что я с Дальнего Востока привез.
   Кореянке наш климат не подошел. Оно и понятно. Там у них снегов нет. Морозов тоже нет. Вот она и простыла. На все тело простыла. Я её и в бане парил, и травами отпаивал. Ничего не помогло. Умерла по весне.
   Со второй женой детей не нажили, как ни старались. У Родиона так все трое детишек. Он как выпьет, мне говорит: «Степан, что за жизнь. Как с женой на полати теплой печи лягу, она несет от меня. Хоть вовсе не ложись. Старшего родила, думали еще одного – и все».
   Это он теперь в городе на механика учится. Совхоз ему стипендию платит. Дожили же! За учебу тебе и платят. А говорят, живем в Средней полосе.
   Жена зовет. Не даст спокойно с умным человеком побеседовать. Кто тут умный? Спросите. А я, по-вашему, дурной что ли? Другого кого на дворе чего-то не видать.
   Степан легко встает с лавки. Рукой зовет: «Пошли за мной». Двор у Степана ухоженный не по-деревенски. Дорожка песком посыпана. По бокам оградка из прутьев.
   – Степан! – доносится из избы.
   – Жена у меня хороша. Есть на что любо-дорого поглядеть.
   – Ты думаешь идти в дирекцию. Все уж комбикорма получили. Одни мы ушами хлопаем. Чем порося кормить собираешься?
   С женой не поспоришь. А как с ней спорить, когда у неё образование восемь классов и курсы?
   Дальнейшее повествование пойдет от имени Степана. Так будет лучше. Нечего отбирать у него «лавры». Я не то, чтобы неотступно следовал за ним, но если и сам не был рядом, то вечерами, когда мы выходили к лавочке покурить, Степан мне в деталях и весьма артистично рассказывал о событиях дня.
   Денек разгулялся что надо. Хорошо бы на речку сходить. Некогда, однако. Сено пора заготавливать. Мне название реки нравится. Черная Калитва.
   В дирекции один бухгалтер. Все по полям разошлись. Это директор у нас такой. Не дает засиживаться в конторе.
   – Ты, Степан Николаевич, – уважительно так ко мне бухгалтер. Женщина у нас бухгалтер, – Пиши заявление, а мы рассмотрим.
   – Чего заявлять-то? – это я так. Для разговору. Уж больно хочется с Милой поговорить. С кем еще разговаривать? Не все же с самим собой.
   – Не придуривайся. Знаешь же. Просто языком желаешь почесать? Так мне некогда. Вот ведомости оформлю на зарплату и пойду на ферму твою жену проверять.
   Жена моя – бригадир на ферме. Чего её проверять? В теле она и при всем при том. При том, что здоровой бабе полагается. Так и говорю. Для разговору, значит.
   – Работу её проверять. А про то, что ты говоришь, найдутся проверяльщики и без меня.
   Тут меня задело. Какие такие проверяльшики?! Но развить тему не удалось. Пришел Родион с околицы. Он у нас навроде пограничной стражи. Мимо его избы никто в деревню не проедет.
   – Людмила Петровна! – кричит с порога, – Куда наш директор смотрит?
   – Куда ему надо, туда и смотрит. Чего раскричался? Тут тебе не базар. Контора тут.
   Мила права. Чего орать-то? Родион оглох на фронте. Я что? Я пехота. Он в артиллерии воевал. Там хочешь не хочешь, а оглохнешь.
   – Хорошо. Не буду кричать. Но все едино, куда директор смотрит, как общественное имущество гибнет.
   Я знаю, о чем печется Родион. Наш тракторист Яша три дня тому поехал на общественном тракторе, то есть совхозном, в поле. За сеном, стало быть, поехал. И все бы обошлось. Но в поле ему повстречался кум его. А у кума одна слава. Пропойца он. Ну и напились. Куму то что? Где пил, там и лег. А Яша задом поехал. И как раз у избы Родиона завалил трактор в канаву. Так тот и лежит. А кто его вытащит? Это какую же силищу надо иметь!
   Мы тут в конторе беседы ведем. Мила улыбается. Мне. Не Родиону же. Чего ему улыбаться-то? Он щербатый. Ему как конь саданул в зубы копытом, так все передние зубы и повыбивал. Он смеётся: «Есть чем жевать и ладно».
   Может быть, мы и дальше беседовали бы. Да директор ввалился.
   – Ты, Родион доиграешься у меня, – сходу на Родиона налетел, как петух на курицу, – Зачем в трактор свинью запихал?
   Громче всех смеялась Мила. Молодая еще. Вот и смеется. Родиону не до смеха. Оно и понять можно. Трактор-то железный, а свинья из мяса и сала. Повредиться может. Скотина, но живая тварь.
   Бухгалтер, продолжая хохотать, побежала на ферму. Проверять работу моей жены. Родион подхватился и тоже убег. Свинью свою спасать.
   В конторе остались мы одни с директором.
   – А ты что, Степан Николаевич, тут околачиваешься? Мало дел в мастерской?
   – Комбикорма пришел выписать.
   – Выписал?
   Я головой киваю. Он мне в ответ рукой как махнет. Знай, вали отсюдова, пока цел. Я и побег. Рука у нашего директора тяжелая…
   Сенокос закончен. Мне работы прибавилось. Не умеет молодежь технику беречь. Три сенокосилки притащили на тросе. Ремонт надо делать. А директор грозится: «Я вам руки пообрываю».
   Это нам-то. Тем, кто косилки поломал, он ни слова. На нас душу отводит.
   Жарко и душно нам. Одна радость: в обед жена, у кого добрее. принесет квасу холодного.
   Ато и Родион забежит. У того в штанах обязательно фляжка. Тогда совсем ладно. Он все больше о сыне балакает. Понять можно.
   Мы с женой погрустили, погрустили и смирились. Выходит, не дано нам иметь детишек…
   Июль прет. С ним и первая уборка. Горох поспел. Надо убирать. А у нас еще два трактора стоят без колес. Трактор Яшки после того, как Родион из него добыл свою свинью, какой-то умелец «разул». Снял резину с передних колес.
   Директор грозился вызвать из района милицию.
   – Я этих варваров найду и им ноги-то пообрываю. Спички вставлю, и бегать заставлю.
   Он может. Но, думаю, сняли резину проезжие. Родионова изба на краю деревни. Пса у него нет. Они с женой спят крепко. Условия все. Тяни, что хочешь.
   Милиция не приехала. Директор воров не нашел. Не пришлось нам получить удовольствие наблюдать, как воры будут бегать на спичках.
   Нам и так весело. Есть у нас настоящий артист. Родители то ли спьяну, то ли по глупости природной нарекли его таким именем, что всем смешно. Абхей он.
   (Я потом прочел где-то, что Абхей – это индийское имя, и обозначает оно – храбрый, бесстрашный. Вероятно, родители его смотрели индийское кино. Но это лишь предположение).
   Этот, прости Господи, Абхей чего только со своим телом не выделывает. Чисто змея. А еще, стервец, умеет разными голосами говорить. Скажешь ему: «Абхей, скажи что-нибудь по-старушечьи». Он готов. Смеху полные штаны.
   Или наша певунья Пелагея. Как начнет петь свои частушки, так хоть стой, хоть падай. Одну скажу: «Едет поезд из Тамбова, буфера белеются. Девки едут без билета на неё надеются». Матерные слова даже мне срамно произносить. А она так и шпарит.
   Веселиться, когда уборка начинается, нам некогда.
   Как ни чистили мы поля после войны, а железа полно еще. Мины и снаряды те саперы обезвредили. А кто и из наших долбо… Не имею права говорить, кто они. Так эти умники решили вытапливать тротил из снарядов. Рыбу глушить. Одного мы не досчитались в колхозе. Двое инвалидами стали. Давно это было.
   Обратно об уборке. Что ни день, то поломка. Скучать нам не приходится. Сын Родиона приехал из района. У него каникулы. А шиш с маслом он не хочет? Отдохнет еще.
   Дело быстрее пошло. И дальше бы шло, как по маслу. Так нет.
   Случилось то в полдень. Как раз моя жена с фермы ко мне забежала. Жалеет она меня. Покушать принесла.
   Отошли мы с ней в сторонку. Сели в тени и кушаем. Молоко и хлеб ржаной. Ну, лук там, картошка с салом. Ничего так обед. Сытный.
   Почти все ужо подъели, и тут со стороны ворот крик. Я прислушался. Точно! Родион.
   Артиллерия, одно слово.
   – Товарищи! – кричит он, – К нам дачники приехали.
   Это диво! К нам в глухомань никто из городских не ездит.
   Удалось моей жене Родиона усадить. Угомонился он (мы помним, как Степан произносит это местоимение).
   – Приехали в нашу деревню, – говорит он, – на машине. И не на какой-нибудь, а на «Волге». Я такую только в кино видал. Женщина молодая и жуть, как красивая. Мужик её солидный. Сразу видать – начальник. Или академик.
   Замолчал. Мы с женой ждем. Надо человеку передохнуть. Но он молчит и молчит. Глазами ворочает и молчит.
   Первой сообразила жена.
   – У нас, Родион, только молоко.
   – С вами все ясно. Поспешил я и фляжку позабыл. Баба та беременная. На сносях уже. И чего сюда приехали?
   – Глуп ты, Родион, – жена у меня рассудительная, – Тут и рожать лучше. Тут сама природа поможет.
   Высказалась моя жена – так и ушла. Дел на ферме невпроворот. Да и у меня нет времени с Родионом балакать.
   – Иди к своим дачникам, – он и пошел.
   До вечерней зорьки я пробыл в мастерской. Ребята сообразили ужин. Кто откажется? Может быть, кто бы и отказался, но не я.
   Вот и вышло, что домой я пришел, когда Луна взошла.
   – Жена, дай умыться.
   А жена мне кулак в рожу: «Молчи, у нас дачники».
   Женщину беременную звали солидно Ольга Игоревна. А её мужика простецки. Иван Иванович.
   Жена им уступила самую большую комнату. Белье самое дорогое. Вижу и цветов с клумбы нарвала. Ваз у нас нет. Но и в банке они хорошо смотрятся.
   Гости спали, и мы с женой не стали сумерничать. Прыг в кровать – и спать…
   Как ни рано просыпается моя жена, а машины во дворе уж и не было.
   – Вставай, лежебока. Машины нет во дворе.
   – И что? – мне невдомек, что за оказия.
   – Так он-то уехал, а её у нас оставил.
   – Мало ли. Поехал по делам.
   Жена успокоилась и пошла корм моим гусям давать. Такое разделение труда. Она кормит. Я забиваю и ем. Она гусятину не переваривает. Ей бы курятину.
   Жена ушла, и тут из комнаты, где дачников мы разместили, голос женский.
   – Эй, кто-нибудь. Помогите!
   Мне, мужику, несподручно к женщине идти. Зову жену. То ли гуси гогочут сильно. То ли жена глохнуть начала. Но не идет. Хоть тресни.
   А дачница уже не кричит. Стонет. Куда денешься? Вошел, а она на кровати лежит. Руки раскинула. Трясется вся.
   Скажите, что мне в таком случае делать? Я механик. Фельдшер у нас в соседней деревне. Это пять километров по проселку.
   – Чего стоишь столбом? Беги заводи трактор. За фельдшером езжай!
   Пять километров мы с Яшкой одолели быстро. Толку-то что? Фельдшер где-то в поле. Выходит, что домой с фельдшером вернулись к полудню.
   Женщина родила. Сына родила. А сама умерла. Кровью изошла. А что моя жена могла бы сделать? Вины ей в этом нет. Так и фельдшер сказал.
   Долго директор с кем-то из района разговаривал по телефону. Я ждал. Куда мне деваться?
   – Сказали, пришлют законника. Если криминала нет, то разрешат захоронить.
   – А с ребенком чего делать-то?
   – Будем ждать отца. Тот хмырь на «Волге» должен же приехать.
   Мы успели закончить уборку яровых, подготовить поля под озимые. А того хмыря так и не дождались.
   Человек из района составил какой-то акт и умотал. Мы же деревня Средней полосы.
   – Степан Николаевич и Мария Ивановна, данной мне властью записываю мальчика на вас.
   К зиме мальчишку мы окрестили. Поп и имя ему дал. Сначала Варламом хотел обозвать. Но жена взъерепенилась.
   – Тогда будет он Иваном.
   Три десятка яиц, шмат сала. Порося я забил. Тайком от жены сунул попу и литровую бутыль самогона.
   Новый год мы с женой встретили счастливые. В избе нашей растет внучок. Такой вот парадокс.
   Я уезжал из деревни Связки с десятком картонов пейзажей её окрестностей, с блокнотами рисунков обитателей деревни. Но главное, что я увозил домой, это богатство общения с самобытным мужчиной Степаном и его друзьями. С мужчиной, который на пятьдесят четвертом году жизни «чудесным» образом стал дедом.

Будни

   Памфлет

День первый

   – Вчера дождь был, а сегодня вёдро. Оно, конечно, если так. Но, с другой стороны, все же.
   – Они все думают, что так и надо. Пускай, но я так не думаю.
   Изба стоит на гранитных валунах, лицом к лесу, сложенная из мореной сосны и крыта шифером. В стороне дровяник и сарай, крыша которого поросла мохом. Избе без малого сто лет, а стоит крепко.
   Лес, что за избой, простирается на несколько сот километров: уйдешь в него – и пропадешь. Так и ушел старик неделю назад. До сих пор его нет.
   – Ты не думай, я не такая. Это они все полоумные. Я образованная.
   – Бредень надо наладить. Рыбы прорва. Ухи хочу.
   За избой грохнуло.
   – Опять Севка балует. Жопу ему надеру.
   – Дитя. Чего с него взять-то. Я рожала, мне и жопу ему драть.
   – Родила кобыла жеребца, а ён на одну ногу хромает. Оно конечно, если так. А если иначе, то что?
   – Все вы уроды. Кто хром, кто косоглаз. А на уме одно. Блядки.
   – Чья бы корова.
   Опять грохнуло.
   – Оторвет ему бошку-то.
   – Язык без костей. Не зря тебя председатель в президиум сажает. Знай, болтай. Сходил бы, поглядел, чего он там грохает.
   – А ну его. Хотелка выросла, а ума нет.
   Мычание коровы тоскливо и протяжно. Тяжело бедной с полным выменем стоять у жердины.
   Баба ушла. В горнице тихо. Сверчок начнет свои рулады ночью.
   Тикают ходики. От печи прет духовитый аромат: там томится горшок с мясом. Забили бычка хозяева.
   Кто бьет скотину средь лета? Полоумные они. Не далее как вчера он пошел в поле. Косить якобы. А пришел в поле – как сел под кустом, так и просидел до полудня. В полдень кто же траву косит. Он и ушел, так травы и не накосив.
   – Если все так, то ещё ничего. А то все, кто как. Как черт им на душу положит. Бога позабыли.
   – То-то ты, баба, часто молишься, я погляжу. Мясо спрело уже, а ей хоть кол чеши.
   – Оно так, может быть, но все же. Молока много. Куда девать-то?
   В избу вбежал мальчишка лет пятнадцати.
   – Жрать хочу.
   – Это что же такое?! Родители горбатятся на полях и на ферме, а ён целыми днями по лесу шлындрает и хотя бы ягодку в дом.
   – Оно конечно, но дитя жо. Ему гулять хочется.
   – Баба она и есть баба. Я в пятнадцать лет уже пахал.
   – На дядю ты пахал. Мой батя в лес ушел, а ты пахал тута.
   – Жрать хочу.
   – Жри.
   Взрослые ушли из избы. И мы уйдем вслед за ними. Нам воспитание не позволяет смотреть в рот парня, жующего мясо безвременно убитого бычка.
   – Оно, конечно, бычка-то нет, но и Машке жевать надо. Где сено? Сено у нас в голове. Оно, конечно, молодой была и глупой. Кто за такого пойдет кроме дуры.
   – Вёдро. Рыба так и прет. Пойду на речку. Ушицы хочется. Полбу жрать надоело.
   Река недалече и тропка к ней пряменькая, вся в лопухах и крапиве. По бокам кусты малины, но она отошла. Собралась было давеча баба по малину пойти, но по пути встретила товарку – и куда там ягода. У них, то есть у баб, как? А как на собрании – лишь бы языком болтать. Благо он без костей. Без малины осталась баба. А ей что? Ей это по фигу. Малец вырос, носом не хлюпает. А сама, если сопли зимой, то в баню.
   – Оно-то конечно. Если свой дом, что казенный, можно и на реку пойтить. Рыба так его и ждет. Рыба тоже дура. А корова пускай от голода подыхает.
   – Нет сладу с тобой. Как была пилой, так и есть пила.
   – Тебя перепилишь, как же. Об тебя все зубья сломаешь. Зеркало разбилось, а то поглядел бы, на кого похож стал. Жрёшь, жрёшь а все в говно переходит.
   – То-то ты зато прешь вширь, как на дрожжах. Скоро в избу не войдешь.
   Время идет, скоро солнце скроется за лесом. Голод заставляет обоих вернуться в избу. Так ничего и не решив: ловить рыбу или нет, косить сено или нет. Они к избе, а из неё пулей сын их.
   – Куда побёг?
   – К тетке Клаве, к её корове быка привели.
   – Оно-то, конечно. Дело житейское, но, однако, как-то срамно дитю на такое смотреть.
   – Мне-то все равно, но Клавкиной корове не один бык не подойдет. Как и ей нет пары. Двоих в могилу свела, а дитя не нажила. Все в срам да в срам.
   – Оно-то конечно, но что-то ты её избу не обойдешь. Кобель. Стыда нет.
   – Печь остыла. Мечи на стол.
   – И где дед наш шляется. Восьмой день пойдет, как в лес ушёл.
   – Не пропадет твой дед.
   – Оно-то, конечно. Грибы и ягоды в лесу есть.
   Мясо бычка, тушеное с картошкой, остыло, тонкий слой жира покрыл жаркое. Молоко остывает на скамье у окна. Косой свет заходящего солнца осветил икону в красном углу. Откуда-то из-за реки доносится звук мотора трактора. Пашет поле тракторист.
   – Остыло, в рот не полезет.
   – Оно-то, конечно. У него ничего в рот не лезет без самогонки. Оно-то, конечно, ему лишь бы зенки залить и в койку к бабе под бок.
   Замолчали. Хорошо-то как стало! Не ко времени застрекотал сверчок.
   Помолчали, помолчали и она сказала так.
   – Оно-то, конечно, с самогонкой и сухарь пирогом покажется.
   Встала и ушла. У неё, как у самодержца – алкоголь исключительно в её ведении. Гонит самогонку муж, а распоряжается она. Пошла за самогонкой не для того, чтобы мужа ублажить: самой кусок в горло не лезет.
   Как оно водится: после выпивки мужика потянуло на разговор, а женщину, естественно, в постель. И не спать вовсе.
   – Они мало о нас думают. У них-то все есть. Им-то что? Они в столицах живут, им-то что.
   – Оно-то, конечно, они в корыте не моются. У них водопровод в доме и уборная не на дворе. Оно-то, конечно.
   Наконец-то, мнения их сошлись. Вот что значит классовая солидарность. В остальном они оставались на антагонистических позициях. Ему подавай ещё самогону и дай возможность высказаться по поводу действий начальства, где бы оно, это начальство, ни было. Тут, в селе, в райцентре ли или в столице. Когда-то была тут церковь. Теперь хлопочут некоторые люди о том, чтобы её заново отстроить. Тоже тема для разговора. Но баба и есть баба: ей бы бока отлеживать, да под бок этот мужика, что потверезовей, подложить. Лишь бы уложить рядом, а там она уж постарается.
   – Тут думай не думай, дела хреновые: пахать не на чем. Скот кормить нечем.
   – Оно-то, конечно, особливо, если мужик о рыбалке только и думает. Корова баснями сыта не будет. Бычка скушаем, а как зимой жить будем?
   На дворе совсем стемнело, ребенка нет. Но это обстоятельство совсем не волнует родителей. Сева к тетке Клаве забежал, она не обидит. Она вообще никого не обижает, а наоборот – всех привечает. А чего не привечать, если есть чем. Соседи о ней так и говорят:
   – Наша Клава своей жопой может покрыть хоть пяток мужиков.
   Мясо из горшка съедено, бутылка опорожнена. Разговор тихо затух. Так тухнет костер, если в него дров не подбрасывать.
   В отдалении прогудел локомотив. Потянул состав цистерн на Север. Все им, финнам мало. Так и сосут, так и сосут. В дальней стороне села забрехал пес.
   – Это у Марка пес брешет.
   – Тебе-то что? Оно-то, конечно, ты у нас главный сплетник. Хуже бабы.
   – Дура. Информация великая сила. По радио вчера сказали, что человек состоит из воды на девяносто процентов.
   – Оно-то, конечно. Но ты состоишь на все сто из самогонки.
   Так сказала, и пощупала свой живот.
   – Глупости это городские. Было бы так, как бы мы жили. Потекли бы и все.
   – Говорю, глупая ты баба. Севка пропал, пащенок.
   – Каков пес, таков и пащенок. Если бы не фурункул, ты бы тоже навострился на рыбалку-требалку.
   Смеётся женщина заливисто, озорно.
   В шестнадцать лет отец ей сказал.
   – Хватит тебе, девка, на лавке сидеть. Все при тебе, пора и замуж идтить.
   Девка в рев. Насмотрелась она, как мать в замужестве живет. Корова – и та лучше. Но отец как сказал, так и сделал: сразу после уборки урожая (это было пятнадцать лет назад) привел её к дояру Феде, а тот вывел из сарая его, будущего мужа. В семнадцать она родила, ей бы ещё рожать, да муж её молод и силен был. Ударил так, что повредил ей внутренность какую-то. Её даже возили в райцентр.
   – Пойди, погляди.
   – Где глядеть-то. Село спит. Людей будить.
   Равнодушие и лень глубоко засели в народе. А чего ему, народу, беспокоиться? Все едино за него решат, как ему жить. Говорят, у нас демократия. То есть власть народа. А где он народ-то?
   – Пойду во двор.
   – Дыми курилка.
   До армии он не то что не курил, он и спиртное в рот не брал. А как попал в войска, то тут и начал дымить. А как не курить, если табак выдают. Сигареты крепкие, и сначала он кашлял. Но попривык и втянулся.
   Опять пес залаял. Непорядок в селе. Кто-то шурует по сараям да лабазам. Повадились дезертиры лазать по селам. Жрать всем хочется. Было бы ружье – подкараулил бы и пристрелил. Кто их хватиться? Нет, ружье-то у него есть. Патронов нет. А ружье без патронов не ружье. В таком случае дрын и то лучше.
   Вылезла полная Луна. Нахально осветила село. Красиво! Как в театре, только тут все вживую. Мужик в театре был один раз.
   Их взвод повели в Саратовский академический драматический театр имени И. А. Слонова. Он и не только это запомнил, прочел тогда, что этот один из старейших театров в России учредил какой-то Франц Осипович Шехтель. А чего с еврея взять-то? Все они торгаши. А этот выбился в купцы Первой Гильдии.
   От света Луны у него озноб по коже. Вернулся мужик в избу: там сверчок вовсю стрекочет и жена рулады выводит. Не дождалась женщина мужа. Синдром апноэ в конце концов приведет её к смерти, но пока она храпит и храпит. Поглядел мужик на распластанное тело женщины – комок к горлу подступил, успеть бы обратно во двор выйти. Успел.
   Скоро и он угомонился, перед тем, как заснуть, проговорил четко:
   – Как проснусь, уделаю бабу по самое нихочу.
   Мужчина не храпел, и это несмотря на то, что курит. Выходит, дело не в курении, а особом строении носоглотки. Умно? А то, как же. И мы не валенки.
   Сева вернулся в избу, когда соседский петух встрепенулся и закукарекал. Своего петуха баба зарезала ещё весной. Такие они хозяева.
   Уходил из отчего дома мальчик Сева, вернулся мужик Всеволод. Тетке Клаве всего-то двадцать пять годков, а вдова. Мужа её придавило бревном на лесопилке. Он лежит, поперек тулова придавленный, и ничего, не кричит, а только своими голубыми глазами вращает и просит: «Братцы, дайте покурить». А как дали, он одну затяжку сделал и Богу душу отдал. Не успел муж Клавдии ребеночка оставить. От другой бабы имел дитя, а с ней нет. Что-то в Клавином организме не так работает.
   Теперь в избе полный набор – муж и жена, их сын, сверчок и тараканы.
   Закончился день буден.

Второй день

   В избе пока тихо, даже сверчок угомонился. Пахнет прелым и кислым.
   Мужчина проснулся первым. Росту в нем ровно один метр и семьдесят сантиметров. Ими он и потянулся. Тут-то его ноги уперлись во что-то мягкое и влажное.
   – Совсем сдурела баба. Мешок с зерном положила.
   Ошибся мужик. То была вспотевшая спина жены. Он же инстинктивно пнул то, что нащупали его ноги.
   – Чего дерешься-то? Не ты растил, не тебе пихать. Если куда в другое место, а так оно-то конечно, но зря.
   – Кто о чем, а вшивый о бане.
   Вовремя вспомнил баню муж, семь дней прошло, как они топили баню. Все сельчане люди как люди: заправляют бани в субботу, а они, ненормальные, средь недели.
   – Папаня! – Сева не спит и все слышит, – Давай я воды натаскаю.
   – Ты-то. Он натаскает. Гляди-ка, каков битюг.
   Удивление отца объяснимо. Воду для бани берут не из колодца: так недолго и осушить его, а таскают с реки. А она, это река, в низине, и, если оттуда брать, то всю дорогу в горку. Для хорошей бани надо не менее дести ведер. На коромысле две? Две. Вот и выходит, что надо пять раз подняться с ведрами вверх по узкой шаткой лесенке.
   Отец и сын. Проблема. Не в том смысле, что вывел в романе «Отцы и дети» писателя Тургенева. В этой избе отец для сына, что Чингиз Хан для аратов.
   – Оно-то, конечно, но пускай себе таскает. К вечеру как раз успеет.
   – Мне все равно, тебе океан нужон для того, чтобы помыться.
   – Оно-то, конечно, если мыться, как следует. А то некоторые даже рожу утром не умоют. Страшнее черта.
   Они встают с кровати, которая, наверное, помнит изгибы тела убиенной на ней бабки Пелагеи. Не дожила та до ста лет ровно три года. Надоело внуку спать на лавке, захотел на кроватку. Село же. Кто тут станет делать вскрытие столетней старухи. Одна жена знала, как бабка Пелагея отошла в мир иной, но молчала: ей тоже хотелось спать на кровати.
   – Ты говори, говори, да не заговаривайся.
   – А то что?
   – А то, что по харе заеду. Тогда посмотрим, у кого она страшнее будет.
   – Оно-то, конечно, сила есть, ума не надо. Ты бы лучше сена накосил. Машке зимой кушать будет нечего. А чем дитя тогда кормить-то?
   – Твоё дитя скоро под потолок вымахает, а все к мамкиной юбке льнет.
   – Тебе лишь бы спихнуть мово ребенка. И меня заодно с ним. Чего на околицу кажный вечер таскаешься? Я-то знаю. Чешется у него.
   За разговорами баба не забывает растопить печь и заправить в неё чугунок с кашей.
   Сева подхватил ведра и коромысло, выскочил из избы. Ему бы успеть хотя бы разочек сходить на реку: очень он обожает, когда родитель бьет мамку. Патология? Определенно, но он этого слова не знает.
   Пока каша поспевает в печи, баба успевает сходить в огород и надергать лука. Это у них заместо зубного порошка. Полость рта дезинфицирует очень хорошо. А вонь? Так оно же не дерьмом пахнет. У мужика свои заботы. Нет, не побрить щетину и не сходит до ветру. Ему бы успеть хлебнуть бражки. Баба три дня как поставила, подоспела бражка-то.
   Сева в этот час корячится с двумя ведрами на коромысле, подымаясь по узкой прогнившей (а кто её ремонтировать-то будет) лесенке. Шаг – скрип, другой – треск. Дотрещался, на одной из ступеней нога парня проваливается в доску, и она больно ранит, до крови, щиколотку мальчишки. Тут уж не до ведер, удержаться бы. Как ни старается Сева, а удержаться не может и кубарем летит вниз. Ведра, разбрызгивая воду, летят следом. Трамтарарам. Но кто услышит, как кричит мальчик и звон ведер? Село-то наверху, и отгорожено от реки кустарником.
   Вот ведь загадка, ничуть не менее загадочная, чем идолы острова Пасхи или те же пирамиды фараонов. У нас тут гранитные валуны разбросаны по берегу реки. А она-то в низине. А село-то наверху. Вот мы и спрашиваем, как новоселы (в Америке таких прозвали пионерами) поднимали отсюда громадные булыганы на высоту в три, а то и четыре этажа городского дома для того, чтобы эти камни уложить в фундаменты их изб.
   К чему это мы? Ах, да. Сева скатился по лестнице да самого низу, до того места, где эти самые камни лежат. Удар пришелся на позвоночник.
   И чтобы вы знали, limbus vertebrae окостеневает за счет самостоятельных ядер окостенения, появляющихся в возрасте 6–8 лет у девочек и 7–9 лет у мальчиков и синостозирущих с телом позвонка в 23–26 лет. Сращение крестцовых позвонков происходит годам к пятнадцати, а то и к двадцати пяти.
   Вы ни черта не поняли? А вам и не надо ничего понимать-то. Тут главное в том, что Севе пятнадцать лет. Так что его крестцовые позвонки могли не успеть срастись. И тем более окостенеть. Удар об камень, которому лет тыща, пришелся как раз по крестцу. Сева как упал, так и остался лежать. Речка плёскает, рыбка выпрыгивает – к дождю это, а Сева лежит. Молчком лежит, так как потерял сознание. А тут что: кричи не кричи – никто не услышат. Разве что рыбы и лягушки.
   В избе Севиных родителей разворачиваются не менее драматические события. Выпив кружку браги, утерев рот рукавом, мужчина благородно отрыгнул. Лучше бы он сдержался: в избу в тот миг вошла жена его.
   – Оно-то, конечно, мы с утра лакаем брагу. Не дождаться, когда самогон будет. А кто сено приготовлять будет? Кто баню топить будет? Спровадил дитя за водой, а сам лакает брагу. И рыгает, как свинья.
   Женщина подходит к печи, и ухватом намеревается достать чугунок с кашей. Известно дело, в печи очень жарко, и каша аж парит.
   От слов женщины мужчина рассерчал сильно, к тому же вспомнил он её влажную спину и кое-что еще малоприятное.
   – Это я свинья-то?!
   Он встает, ноги ещё крепки, и идет к жене.
   – Это я свинья? Повтори!
   – Как есть свинья. Рожу не умыл, а уже пьянствуешь.
   – У-у-у сука.
   Хотел ударить по лицу, но женщина увернулась, и удар пришелся по горшку. Вся, как есть, каша выплескивается женщине на пузо, и затем на голые ноги.
   Тут она закричала.
   – У-у-у! Убил!
   – Чего орешь, как порося недорезанный. Кто убил-то? Кого убил? Тебя что ли?
   За тыном в тот час соседка вышла из своей избы кур кормить: цып-цып-цып.
   Она своего петуха сберегла и потому всегда при яйцах.
   Услышав крик соседки, она не бросилась на помощь. Зачем это?
   – Убьет, как пить дать, убьет. Такой мужик, такой мужик.
   Соседке сорок лет, пять лет как муж, собрав котомку, ушел из села, и где он теперь – один Бог знает.
   – Убьет и прав будет. Эта сучка совсем оскотинилась. Лень до уборной дойти, тут и ссыт.
   Так она рассуждает и кормит кур, а женщина с ошпаренными ногами выбегает из избы. За нею муж.
   – Беги, беги. К реке беги.
   Так и побежали – она впереди, задрав юбку, и он позади с горшком в руке.
   Вторая соседка, что справа, услышав крики, тоже вышла во двор.
   – Это чего было, Федора?
   Спрашивает соседку, кормящую кур.
   – Федул побежал добивать соседку.
   – Доигралась Парасковья. Как думаешь, на смерть прибьет? Или так, изуродует только?
   – По мне, так пускай уж убил.
   – Стерва ты, Федора. Я давно за тобой наблюдаю. Так и норовишь затащить Федула в койку к себе.
   Женщины продолжают обсуждать свои насущные проблемы, а Федул догнал-таки жену.
   – Стой, дура. Споткнешься, костей не соберешь.
   Ох, напрасно так сказал. Как говорится, под руку. Вернее, под ногу. Правая нога Парасковьи попадает в ту щель, в которую раньше попал её сын Сева.
   Определенно сейсмологическая станция зарегистрировала малое землетрясение, когда женщина приземлилась рядом с сыном. Ей свезло больше: она о камень не ударилась.
   Муж её встал, как столб, когда жена полетела вниз. Досчитал до десяти и не спеша продолжил спуск.
   Брага приятно согревает желудок, каша из горшка не вся высыпалась, и теперь Федул пятью пальцами выгребает её и отправляет в рот. Вкусна кашка-то. Что-что, а кашу жена варить умеет. Впрочем, не велико искусство, если печь хороша.
   Вот и берег. Такая картина открылась отцу и мужу – у валуна лежит сын, он уже пришел в себя и пытается встать, поодаль распласталась (это её привычная поза) мать его и жена мужа.
   – Два сапога пара. Им лишь бы поваляться.
   Абсурд! У сына серьезная травма позвоночника, у жены ушиб головы, а муж и отец корит их.
   – Батя, я ног не чувствую.
   – Отшиб, вставай и иди. Сразу почувствуешь.
   – Не могу я.
   Сын плачет.
   – Придуриваешься, лентяй. Где вёдра?
   – Ты, скотина, помоги сыну встать.
   Очухалась Парасковья.
   Ветер задул. Рябью покрылась река. О чем может думать в этот момент мужчина? Как бы помочь родне? Нет. Он размышляет о том, что рыбу так и не половил, а ухи жуть как хочется.
   Парасковья, собрав все силы, встает на колени. Из раны на затылке струится кровь. Ноги распухли, и кожа на них пузырится. Такое впечатление, что женщина боли не чувствует. Она в шоке. Сын рядом корчится, пытаясь встать. Дикость! Добавьте начавшуюся непогоду – и перед вашим взором откроется полная картина трагедии.
   В конце концов, сыну удалось докричаться до отца, который находился от него в трех шагах.
   – Ты чего на меня кричишь? Я спрашиваю: вёдра где?
   Сын мычит в ответ, корчась от боли. Мать его рядом кровью исходит. А их отец и муж печется о ведрах, цена которым на базаре целковый.
   Ветер задул сильнее. Федул стал зябнуть и решил, что пора вернутся в избу. Вот и выходит, что природа сильнее человека во сто крат.
   Неужели мужчина оставит раненых на берегу реки? Неужели в нем не осталось ни капли сострадания? Да что там! Простого чувства родства. Да и откуда ему взяться?
   Тут мы сделаем небольшой экскурс в прошлое. Вернемся в тот день, когда Парасковья и Федул оженились. Свадьбу гуляло все село. Вы тут же и подумали скабрезное. Так нет же. На невесту сельчане практически не глядели, их взоры были устремлены на стол: когда такое изобилие им придется увидеть. Федул не отставал от односельчан и потому, не имея опыта как у них, скоро оказался под лавкой. Конфуз? Ничуть не бывало. А для чего родители. Мамаша, сильна была женщина, отволокла сына в избу и уложила на лавку. Отец принял на себя обязанности жениха. Временно. Но этого времени хватило, чтобы Парасковья, обалдевшая от большого стечения народа, в одночасье, то есть за пятнадцать минут, в укромном уголке двора, сразу за дровяником, была изнасилована отцом жениха. Впрочем, о каком насилии можно говорить, если девушка не очень-то сопротивлялась. Вот и скажите, откуда у Федула могут взяться родственные чувства к Севе? Генетика это вам не прислужница империализма.
   – Сама доковылять сможешь?
   – Оно-то, конечно, если не умру раньше. Севку дотащи до дома. Он точно тут у реки помрет. Чем его так шандарахнуло? Вроде тихо тута было.
   – Откормила бугая, а мне тащить. В нем килограммов пятьдесят пять буде. Пупок развяжется: все вверх и вверх.
   А куда деваться? Подхватил Севу, перекинул через плечо как мешок с отрубями и пошагал наверх. Лишь бы не ступить на гнилую ступень. Тогда все семейство покатится вниз, следом идет ушибленная на голову жена.
   Обошлось, дошли до избы. Жена сразу, как вошла, буквально упала на кровать. А муж её с сыном, вернее сводным братом через плечо, мнется у порога – куда уложить тело. Потоптался, потоптался и положил рядом с матерью. Она-то ему мать настоящая. Тут не поспоришь, если родила его.
   Кровь из головы Парасковьи течь престала, выходит у женщины тромбоцитов в достатке. С одной стороны это хорошо, но с другой плохо. При её весе велика вероятность возникновения тромбов. Сын тоже успокоился. Глядь, а они уже спят.
   – Дал Бог семейку.
   Брагу он допил. День перевалил за точку противоположную надиру. По-простому говоря за полдень.
   – Вёдра сынок утопил. Гадом буду. Чем воду таскать?
   Не ведает он, что соседка его Федора все это время наблюдала за происходящим из окна своей избы.
   Севка уходил на реку с вёдрами, а вернулись они без них. Оцинкованные вёдра это вещь. По-хозяйски рассуждает она и начинает надевать плисовую кофту. А вдруг её увидит сосед Федул. Видела же соседка, в каком состоянии вернулась домой его жена. Вёдра её тоже интересуют, но и о жизни надо подумать. А то что? Все огород да корова. Редко сходит в лес, и то по грибы или ягоды. А чтобы так просто, для любви, так хрен в руку. Она бы и в руку бы с удовольствием, но кто даст-то?
   – Что сын, что мать – одна порода.
   Знал бы, что порода-то от отца его так и прет. Ушел неделю назад в лес, и где его черти носят. Федулу нет заботы, как его отец в один в лесу с краюхой хлеба. Все же не малец он: весной стукнуло пятьдесят четыре года.
   – Надо идти на реку. Могёт быть вёдра там.
   Так сошлись планы мужика и бабы на вёдрах, которым на базаре цена целковый.
   – Ой, Федул, а я гляжу, чего это ты свого сына на плечах носишь. Неужто малец напился так? С утра-то.
   – Цыц, стерва, не твово ума дело. Если нёс, значит так надо. А ты куда это так вырядилась? Поди, сёдни среда, а не суббота.
   – А ты, мужик, тоже с утра не трезв. Все на сенокос ушли, а вы, как не родные, баню затеяли и пьете с утра.
   – Молчи, баба. Ты кто? Поп? Агитатор?
   Обиделась соседка; агитатором сосед обозвал.
   – Сам ты агитатор.
   Развернулась и пошла, словно пава в сторону реки.
   Вот ведь баба, с восхищением подумал Федул, и пошел за ней.
   Интересно, кто из них споткнется на той гнилой ступеньке? Ветер стих, и река внизу текла медленно, водной гладью отблескивая солнечными лучами. Поле на том берегу зеленело и были видны люди, косящие траву.
   – Слышь, Федора! А кто тебе сена заготовит?
   – Ты и покосишь. Или нет?
   Не оборачиваясь, говорит соседка и смеётся своим завлекающим смехом.
   – А ху-ху на хе-хе не хочешь?
   Федул тоже смеётся.
   – Хочу. Чего ждешь? Вон кустики.
   Село, одним словом.
   Подошли к лестнице.
   – Ты что же тоже к реке навострился идти?
   – Я-то, да. А тебе чего там надо?
   Тут на мужика напала такая злоба, что зубами заскрежетал он. Какого хрена она лезет в его дела. Бабье место у печи. Подступил к ней вплотную – и дохнуло на него чем-то жутко сладким. Не в том смысле, что сладко как сахар, а в том, что сладки губы бабы.
   – Задушишь, дурак. А народ увидит? А как твоей жене скажут, что ты со мной целуешься?
   – Задушу и в реке утоплю.
   Сцепившись в тугой узел, мужик и баба упали в сторону от лесенки, ведущей вниз, к реке.
   Только птицы всполошились, и стали кружить над кустами. Да пастух, что пас коров недалеко, услышал стоны и охи.
   – Бога на них нет. Сношаются где попало.
   И погнал стадо подальше. Нечего скотине слушать эту похабщину.
   Прошло минут тридцать. Птицы успокоились, ветви кустов перестали трястись и стоны прекратись. Только из-за реки доносилась песня. Хриплый мужской голос выводил:
   – Прощайте, скалистые горы, на подвиг Отчизна зовет…
   – Вишь, как Мишка выводит. Значит, накосил травы на всю зиму.
   – А у Мишки хрен толще?
   – Кто о чем, а вшивый о бане. Не в толщине дело, дурак.
   – Пошла ты.
   Обиделся Федул и ни с того ни с сего заехал ладонью по щеке Федоры.
   – Ага, – радостно отвечала она на удар, – бьешь, значит любишь.
   Село! А церковь снесли. Бога позабыли.
   До речки они не дошли, опять подул ветер, и с неба начало накрапывать.
   Пока Федул ходил к реке за вёдрами, его жена и её сын успели проснуться.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →