Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

У Шекспира, сэра Уолтера Рэли (1554–1618) и короля Карла I (1600–1649) были проколоты уши.

Еще   [X]

 0 

Встречи на ветру (Беспалов Николай)

Николай Алексеевич Беспалов родился 11 ноября 1944 года в семье военнослужащего.

Год издания: 2014

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Встречи на ветру» также читают:

Предпросмотр книги «Встречи на ветру»

Встречи на ветру

   Николай Алексеевич Беспалов родился 11 ноября 1944 года в семье военнослужащего.
   В 1962 году окончил школу рабочей молодежи и в том же году поступил в Ленинградское высшее художественно-промышленное училище им. В.И.Мухиной (Художественно-промышленная академия им. Штиглица). В 1981 году окончил спецфак Инженерно-экономического института им. П. Тольятти.
   Окончив в 1967 году училище, работал дизайнером на ПО Арсенал им. М.В.Фрунзе. Потом он на комсомольской работе в том же объединении. А с 1975 по 1997 года на государственной службе.
   Писать начал в 2006 году. Публиковался в журнале «Аврора».


Николай Беспалов Встречи на ветру

   Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.
   © Н. Беспалов, 2014
   © ООО «Написано пером», 2014
   © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Пролог

   По радио после первого выпуска новостей диктор, женщина по фамилии Быстрова, прочла сводку погоды. Температура – плюс три, ветер западный, десять метров в секунду, влажность воздуха семьдесят процентов. В городе, где я живу, ветры и большая влажность – обычное дело. Город назван именем Ленина, а мне больше нравится, когда его называют Питером. Не Петербургом и не Петроградом, а вот так просто: Питер. Слышится мне в этом имени что-то французское.
   Боже мой, уже пять минут седьмого. Трамвай отойдет от конечной остановки через десять минут. Пропущу его – придется ехать на работу на автобусе. С нового года я решила экономить. Хочу купить шубку из каракуля. Помню, папа рассказывал, как Никита Сергеевич Хрущев в шестьдесят первом году, после того, как поменяли деньги, и цены, кстати, тоже поменяли, то есть повысили, сказал: «Я заставлю советский народ нагибаться за копейкой». Меня тогда пионервожатая готовила к вступлению в ВЛКСМ.
   Чай остыл, и сахар остался лежать на дне чашки не растворенным. Соскребла ложкой и съела. Не пропадать же добру.
   Когда я уезжала из дома, где родилась и прожила семнадцать лет, мама отдала мне свою шубку.
   – Зачем мне тут шуба? – сказала она и была права. У нас в Жданове – это теперь городу вернули старое название Мариуполь – холодов практически не бывает. Кстати, я об этом А. А. Жданове ничего не знаю. Наверное, болела, когда о нем наш историк рассказывал. Об историке я ещё расскажу.
   Скорее, скорее, а то и автобус пропущу. Опаздывать мне никак нельзя. Что с того, что я на этом заводе работаю уже девять лет. Скоро юбилей. Это я так считаю.
   Тётка Вера кричит мне – это моя соседка: «Ирка, я ухожу!»
   Вера Петровна – мать-одиночка. Какой-то козел охмурил её, когда ей был двадцать один год, и смылся. Теперь её сыну уже девятнадцать. Служит в армии, а тётка Вера расцвела. Распушила хвост и пошла, как она говорит, в народ. Она работает в гальваническом цехе. У них спирту залейся. Работа, конечно, вредная, но и на пенсию можно уйти раньше. Им за вредность молоко дают бесплатно. Мужиков прорва, и все хотят выпить на дармовщинку. А где спирт, там и все прочее. Верка же в цехе заведует складом химпродуктов. Спирт – тоже химпродукт.
   – Не смылятся, – говорит Вера вечером, сидя у своего стола на кухне в одной комбинашке. – У них жены все дуры. Они считают, что муж нужен только для того, чтобы зарплату в дом нес, а что касаемо любви – им все по херу.
   Хлопнула входная дверь. В квартире остались я и второй сосед, Гришка. Это тот ещё тип. Отслужил в армии и полгода нигде не работал. На что пил? Воровал, что ли? Под новый год устроился грузчиком в наш гастроном. Пить меньше не стал, но пьет теперь исключительно портвейн. Сам говорит, что с пяти ящиков этой отравы им причитается бутылка. Бой. Что за страна. Воруют почем зря. Даже частушку сочинили: ты тут хозяин, а не гость, тащи с завода последний гвоздь. Правда, на нашем заводе не поворуешь. Один парень стащил коробку кафельной плитки из заводоуправления, так ему впаяли три года.
   Парторг цеха говорит, что у нас в СССР построен социализм. Лапшу на уши вешает. Будто я в школе не проходила историю. Социализм мы построили ещё до войны. Сталин так и сказал: «У нас заложены основы социалистического производства».
   Вышла из своей комнаты, и в нос пыхнуло вчерашним перегаром. Сам Гришка в майке и портках, в которых он и спит, и кушает, сидит на кухне и дымит своим «Памиром».
   – Ириша, – он меня боится и уважает. Есть за что, – доброе утро, Ириша, – знаю я, чего ему от меня надо. Попросит двадцать копеек. На пиво разливное.
   – Не дам, – я уже в прихожей сапожки надеваю.
   – А мне и не надо от тебя ничего. Я вчерась халтуру срубил. Могу тебя угостить.
   – Магазин обокрал что ли? – спросила и прикрыла дверь за собой. Я-то знаю, что он не то, что обокрасть не может, он у нас с Верой крошки со столов не возьмет.
   Живу я в доме барачного типа, на окраине города, что называется Старой Деревней. Рядом кладбище. Там церковь и три раза в день звонят в колокола. Вот и сейчас раздался звон. К заутрене созывают народ.
   Когда я огибала забор у гаража, мой трамвай как раз вывернул с кольца. Я машу: останови, мол. Фигос под нос. А в вагоне народу мало. На третьей остановке трамвай уже набьется – не продохнуть. Показала палец вагоновожатому и побежала на автобусную остановку. Трамвай ходит строго по расписанию, автобус может и опоздать. Нет. Вот и он показался. Смешная морда у него. Впечатление такое, как будто он насупил брови.
   Ветер неприятно холодит мои ляжки. Зря я не надела штаны с начесом. Все хорохорюсь, как девка неразумная. А мне уже двадцать шесть. Другие бабы в этом возрасте детей нарожали. У меня все не так. Мне рыцаря подавай. Дура дурой. Где они, эти рыцари?
   На остановке народу мало. Рабочие уже сели в трамвай и уехали, а ИТР ещё чаи допивают. Опустила пятак в кассу. Я не скряга какая-нибудь, но проводила его с сожалением. Никто же не видит, можно было бы и так билет оторвать. Совесть не позволяет.
   Ехать мне долго. Минут тридцать. Можно и вздремнуть. В автобусе тепло. От окна дует, но мне все равно. Я спать хочу. Как же иначе, если в постель легла в час ночи. Готовилась к экзаменам. Начальник цеха настоял, чтобы я поступила на вечерний факультет во ВТУЗ. Вот и корплю над учебниками.
   – Ваш билет. – Контролер – женщина злая. Наверное, у неё с мужем нелады. Чего злиться с утра-то?
   С аванса куплю карточку. На все виды транспорта. Не буду дергаться при виде контролеров.
   Автобус наполнился, и мне пришлось протискиваться к выходу. – Вы на следующей выходите? Разрешите, – это я бубню непрерывно.
   На остановке «улица Скороходова» вместе со мной вышло два человека. Одного я знаю. Он работает в нашем БРИЗе. И чего так рано едет? У них работа начинается в восемь тридцать. Наши технологи и то раньше.
   – Тиунова, – окликает меня на проходной мой начальник, – переоденешься, зайди ко мне. Есть разговор.
   В последний раз ветер дунул мне под юбку, и я уже в цехе. У нас хорошо. Чистота и свежий воздух. Иначе нельзя. У нас работа такая. Делаем приборы для… Больше ничего не скажу. Наш завод номерной, секретный.

Встреча первая

   Сочинение я написала на пять баллов, а потом как с цепи сорвалась. Вместо того чтобы готовиться я начала гулять. Красота какая! Белые ночи. Я словно завороженная могла простоять на набережной, наблюдая, как разводят мосты. Где такое увидишь? И в результате тройка за тройкой. Последний экзамен я сдавать не пошла. Все равно не примут.
   Из общежития погнали, денег осталось курам на смех. Что делать? Посчитала гроши, на билет обратно хватило бы, но не такой у меня характер. Я с малолетства сильно гордая. Что я скажу маме? Мол, прости, мама, дочка у тебя дура. Не стану же говорить, что прогуляла экзамены. Тут Нева и много-много речек и каналов. У нас две реки – Кальмиус и Кальчик. Нева широка, вода в ней темная, но чистая. У нас же в реке вода часто с мутью. Зря, что ли, в Мариуполе один из известных грязевых курортов. С давних времен тут живут греки. Родители мои обосновались в Мариуполе в начале сороковых годов. Папа приехал работать в порт. Он окончил одесское училище. Мама работала в портовой столовой. Где-то я прочла, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Наверное, так и мама охмурила отца своими кулинарными способностями.
   Коли начала говорить о родном городе и родителях, то продолжу. В десятом классе я увлеклась учителем истории.
   Детская любовь. Был наш историк молод и красив. Грек по национальности. Можете представить. О греках я сказала не зря. Они поселились тут ещё в конце восемнадцатого века. До 1778 года наш город назывался Домахой, или Кальмиусской паланкой. Запорожские казаки в XVI веке основали в устье реки Кальмиус свой военный пост.
   В 1779 году городу присвоили имя Мариуполь.
   Это и многое другое я узнала из уроков этого самого грека.
   Стала я за ним ходить как нитка за иголкой. Скоро он заметил, что я неровно дышу к нему. Или по нему? Не знаю, как правильнее сказать. Дело было ранней весной. Сильные ветры дуют в это время с моря. Мне они нипочем. Сделаю все уроки и пошла на берег. Там мечтается хорошо. Прочла тогда рассказ Грина «Алые паруса» и представляю себя девушкой по имени Ассоль. Азов штормит. Вода в нем темная, злая, и никаких алых парусов. Кто же в такую погоду выйдет в море? Азов коварен. Скольких ловцов удачи поглотил он.
   Села на разломанную шаланду и, прикрывшись ладошкой, пытаюсь раскурить сигаретку. В школе нас, таких курильщиков, завуч гоняет, дома папа с мамой высекут.
   Ветер задувает одну спичку за другой. Не выдержала и ругнулась вслух. Да так, что и самой стыдно стало.
   – Не знал, что ты можешь так ругаться, – оглянулась, а позади стоит он. Мой грек. Я так и обомлела. Стыд-то какой!
   – Подслушивать неприлично. – Это у меня привычка такая. Я, когда смущаюсь, то иду в атаку.
   – Ты так громко ругаешься, что, наверное, на маяке слышно, и чаек всех распугала, – он еще больше растянул рот в улыбке. – Курить таким молодым девушкам вредно.
   – А бывают старые девушки? – продолжаю я напирать.
   – Ты права. Старые девы в природе не редкость, а старых девушек нет. – Сел рядом. Меня как молния ударила. Ветер треплет мои волосы, поддувает под юбку. Ничего я не замечаю. Не могу оторвать глаз от его лица. – Дай и мне сигаретку.
   На днище шаланды сидеть неудобно, но и это мне по фигу. Начало меня бить, как будто в горячке.
   – Замерзла? – спросил и не стал ждать ответа. Положил мне руку на плечи, прижал к себе. – Если нас сейчас увидит наш директор, не сносить мне головы. По меньшей мере, он меня уволит.
   – По большей мере? – я не унимаюсь, хотя была сама не своя от него.
   – По большей мере он отдаст меня правосудию за совращение малолетних.
   – Вы что же, меня вот так совратили? – К тому времени я уже кое-что знала о природе половых отношений.
   – Люди злые. Только общество, его институты держат народ в рамках. – Я не поняла, о каких институтах говорит историк, но спрашивать не стала. Подумает, что я дура. – Раньше это была церковь, ныне нами управляют из ЦК партии. Был Сталин, потом Хрущев и вот теперь Брежнев.
   – А Ленин? – спрашиваю.
   – Ульянов-Ленин никогда не занимал в партии какой-либо официальной должности. Он был просто вождем, а в новом государстве стал председателем правительства, которое большевики именовали Совнаркомом.
   – Как скучно. – Мне и вправду было все это до оскомины скучно.
   – Молода ты ещё. Я же на своей шкуре испытал все прелести их правления. – Чего это он передо мной распинается? – Однако разболтался я, – сказал Валентин Олегович (так зовут учителя). – Да и холодно стало.
   Мужчина снял руку с моего плеча, и я тут же почувствовала пронизывающий ветер с моря. Неужели он сейчас уйдет? Сердце мое заколотилось быстро-быстро. И тут я вспомнила стих, что написала вчера ночью. Его я и прочла:
Я такая лапочка!
Я такая цаца!
На меня, красавицу, не налюбоваться!
Я такая умница! Я такая краля!
Вы такой красавицы сроду не видали!
Я себя, любимую, холю и лелею.
Ах, какие плечики! Ах, какая шея!
Талия осиная,
Бархатная кожа.
С каждым днем красивее,
С каждым днем моложе!
Зубки – как жемчужинки, с каждым днем прочнее,
Ножки – загляденье,
С каждым днем стройнее.
Волосы шикарные —
Вам и не мечталось!
На троих готовили —
Мне одной досталось!
Никого не слушаю, коль стыдят и хают,
Потому что лучшая, потому что знаю!

   – Ирина, – он опять положил руку мне на плечо, – это ты написала? – Я кивнула. – А ты большая проказница, девочка, и талантлива.
   И тут произошло то, о чем я втайне мечтала. Валентин Олегович обнял меня, прижал крепко и через секунду поцеловал.
   – Свершилось, – сказал он, сделав глубокий вдох. – Обратной дороги нет. Ты сердишься на меня?
   Я замотала головой так, что мои волосы распушились. Даже заколка отлетела. Тут сильный порыв ветра ударил нам в лицо. Я почувствовала на своих губах соль морской воды.
   – Ты плачешь?
   А может быть, я действительно заплакала? И это соль моих слез, а не моря?
   – Я не знаю. Мне хорошо. – И опять мой рот закрыт поцелуем.
   Думаете, я раньше ни с кем не целовалась? Целовалась. Вот! Но что за поцелуи то были. Мальчик из параллельного класса. До сих пор помню его мокрые губы и какой-то неприятный запах изо рта. Я потом дома долго чистила зубы мятным порошком.
   – Иди домой. – Валентин снял руки с моих плеч.
   – А Вы?
   – Я посижу ещё. Приведу мысли в порядок. Завтра у нас урока по истории в вашем классе нет, но ты зайди ко мне в кабинет.
   С прошлого учебного года в школе ввели кабинетное обучение. Вот и ходим мы по школе, таская портфели и папки. Папа мне подарил свою папку. Он в ней раньше носил какие-то документы. Папка кожаная, с молнией. А чего это я заговорила о папке? Ах, вот отчего. На следующий день я гнала минуты и часы. Скорее бы встретиться с Валентином. Прозвенел последний в этот день звонок. Ребята спешат домой. Днем по городу объявили штормовое предупреждение. Не погуляешь.
   – Ирка! – кричит мне моя подружка. – Ты чего сидишь? Побежали домой, пока ветер без камней, – это она так шутит.
   – Мне ещё надо в пионерскую комнату зайти. – Этому подружка поверила: я член редколлегии школьной стенгазеты.
   – Смотри, всех мальчишек проворонишь со своей газетой. – Знала бы ты, Надька, к кому я пойду.
   Над головой загрохотало. Ну и ветер. Надя ушла, и я стала собираться. Надо же привести себя в порядок. Утром я тайком взяла у мамы один из тюбиков губной помады. В маленьком зеркальце я рассматриваю свои губы. Немного толстоваты, но не так, чтобы очень. Нанесла помаду и ужаснулась. Прямо вампир какой-то. Пошла в уборную. Стою над раковиной, тру губы и корчу сама себе рожи.
   Там меня и застукала наша завуч.
   – Ты чего это, Тиунова, тут делаешь после уроков?
   – Писала я. А что, нельзя пописать после уроков?
   – Всё шутишь, Тиунова. Дошутишься до вызова родителей в школу.
   – Шутить нельзя. Говорить громко нельзя. Что у нас, колония для малолетних преступников, а не советская школа? Даже по телевизору шутят. А тут нельзя.
   – Уйди с глаз моих. – Бедняжка наша завуч. Три месяца назад от неё сбежал муж. Веронику Павловну даже в райком вызывали. А в чем она виновата? Её муженек нашел молодую тетку стал ходить к ней. Она не будь дурой, забеременела от него. Ей-то что. Она обычная работница на металлургическом комбинате. Она гегемон, пролетариат. Мужа, бывшего уже, с работы тоже не погнали. Влепили выговор по партийной линии, но на работе оставили. Без него начальство никак не может. Он заведует баней.
   – Вы, Вероника Павловна, не расстраивайтесь. Вы молодая и красивая. Найдете себе достойного спутника жизни. – Это я говорю ласково, прямо смотря ей в глаза.
   – Ты так думаешь? – Строгий заведующий учебной частью на моих глазах преобразился в обычную женщину.
   – Да вы на себя посмотрите. – Я совсем обнаглела. Взяла её за руку и подвела к зеркалу. И пускай оно в щербинах и не совсем чистое, но видать же. – Какая вы красивая.
   – Седина. – Вероника Павловна сейчас заплачет.
   – Ерунда. Во-первых, можно покрасить. А во-вторых, седина Вам к лицу. Вы же женщина с положением.

   Сделаем небольшое отступление. События, которые описывает Ирина, происходят весной шестьдесят третьего года. Девочке шестнадцать лет. Разговор происходил в не подходящем для такого месте – школьной уборной. Но, обратите внимание, сколько у этой девочки хитрости и такта. Пройдет много лет, и эти качества помогут ей. Повременим.

   – Думаешь, краситься не надо?
   – Определенно, нет. Сходите в парикмахерскую и сделайте модную прическу. «Бабетта» называется. Все мужчины Мариуполя Ваши.
   Расстались мы с завучем хорошо. Я поглядела вслед женщине, которую муж бросил ради молодой и красивой. Неужели вы поверили мне, когда я говорила, что Вероника Павловна красива? Её сами учителя прозвали Папой Карлой. У неё нос длиннющий и глазки еле видны. Сбежишь от такой куда глаза глядят. А мы её прозвали Салтычихой. Она, конечно, не обливала нас кипятком и не морила голодом, но, как и та помещица, издевалась над нами, бедняжками. Курить запрещала, а если застукает, так пощады не жди.
   Ещё раз глянула в зеркало – вполне приличная картина – и пошла. Кабинет истории на третьем этаже. Можно пойти по парадной лестнице, а можно и по черной. Время у меня есть, и там я смогу покурить. Завучиха же ушла.
   – От тебя пахнет табаком. – Это были первые слова Валентина после долгого поцелуя.
   – Ты тоже куришь. – Любовь любовью, а в мою личную жизнь не лезь. Я такая.
   Вообще, тут, в кабинете, в окружении карт и стеллажей с книгами, я не могла почувствовать себя свободной. Тут я школьница. Другое дело – на берегу моря. Наверное, Валентин почувствовал моё настроение и сказал: «Пойди во двор и подожди меня. Я скоро выйду, и пойдем куда-нибудь».
   Он что, не слышит, какой ветер на дворе? Куда идти-то? Сейчас упрятаться куда-нибудь, где тепло. Ещё лучше нырнуть в постель под одеяло. Но что поделать? Любовь зла. Я не в том смысле, что грек козёл.
   Во внутреннем дворе нашей школы есть одно укромное местечко. За складом. Там пацаны соорудили скамейку. Это у них место для курения. Там я и обосновалась. Громко сказано. Просто вытерла лавку и уселась лицом к черному выходу. Сижу, гляжу. Грек все не идет. Пошел он куда подальше со своими нравоучениями. Закурила. Тут и он вышел. Меня не видит, я за деревом. Крутит головой, и я вижу: он ругается.
   Свистнула. Я у мальчишек научилась.
   – Не свисти, денег не будет.
   – Это верно только для дома, если дома свистишь. А на улице примета не действует, – у меня опять хорошее настроение.
   Повел Валентин свою девушку за склад. Там в заборе мальчишки проделали лаз. Через него они сваливали с уроков. На главном входе можно нарваться на кого-нибудь из учителей или на нашего сторожа.
   Пролезли в таком порядке – сначала грек пропустил меня, а уж потом сам вылез. Тут и сказанул такое, от чего у меня щеки покраснели.
   – Попа у тебя красивая. Настоящий женский зад. Возбуждает.
   Я и сама знаю, что у меня задница развита не по годам, но чтобы мужчина мне сказал об этом – это первый раз. Назвался груздем, полезай в кузов. Какой такой гриб груздь, я не знаю. Так папа говорит.
   – Ты что удумал?
   – Я думаю о тебе. – Мы идем по переулку Работников связи. До сих пор не понимаю, какое отношение имеют работники связи к этому глухому переулку. – Думаешь, я не замечал, как ты буквально преследуешь меня? Ты уже не ребёнок, понимать должна, что это значит.
   Ветер дунул так сильно, что сверху посыпалось что-то. Я в испуге прижалась к Валентину.
   – Мы пришли. Тут я живу. – А ветер все дул.
   Это была моя первая встреча на ветру. В Валентиновой комнате не было кровати, и девственности я лишилась на низкой тахте, накрытой клетчатым красно-черным пледом. Так что пятнышко моей крови было почти незаметно.
   – Теперь я забеременею? – шепчу я и глотаю слезы.
   – Не бойся, – отвечает мой первый мужчина и пьет вино. – Я не мальчик, и в тебя ничего не попало. – Чего не попало, я не понимала тогда. Молчу и плачу.
   – Дай и мне выпить.
   – Придешь домой пьяная и заплаканная. Что родителям скажешь?
   – Скажу, что меня учитель истории изнасиловал. Опоил и изнасиловал. – Утром я была без ума от грека, а сейчас люто ненавижу его.
   – Если женщина не хочет, никто не сможет взять её. Если только не оглушить. Позора на всю школу желаешь? Мне-то что. Я и так собрался увольняться. Еду в Москву. Там у меня сестра замужем за полковником. Обещала помочь с работой и пропиской.
   Тут меня такая злоба охватила, что я была готова разбить о его курчавую голову бутылку. Сдержалась.
   – Езжай. Я-то думала, ты настоящий мужик. А ты хиляк. Целку сломать сразу не мог.
   – Уходи прочь! – Задело.
   – Учтите, товарищ учитель, если Вы хоть словом обмолвитесь о том, что тут было, – я махнула рукой в сторону тахты, – я и в Москве Вас достану. Напишу прямо в партийный комитет. Самый главный.
   – Постой, – трусоват был бедный Валя, – я ничего не скажу. Так и не было ничего. Так ведь? – Какая мерзкая у него улыбка.
   Вышла в переулок Работников связи, и ветер ударил в мое разгоряченное лицо. Остудил жар. Испарилась любовь. Так закончилась моя первая встреча на ветру.
Я душу спрятала в сундук,
Чтоб не нашли ни враг, ни друг,
Как ни старались, ни искали…
Чтоб на ветру не полоскали.
Не билась чтоб, едва дыша,
В чужих руках моя душа.
Чтоб отойти она могла
От бед, предательства и зла.
Укрыла покрывалом белым,
Чтоб не страдала, не болела.
Но только вдруг раздался стук…
Открыла старенький сундук
И вижу, что, едва дыша,
Там задыхается душа.
«Пусти меня, я полечу,
Я жить в неволе не хочу».

   Такие слова пришли мне в голову по дороге домой. Папа с мамой даже не повернули головы, буркнули «Привет» и продолжали смотреть телевизор. Я же заперлась в ванной. Почти час я отмокала в теплой воде и все смотрела на свое тело. Оно стало чужим.
   Так закончилась моя первая встреча с мужчиной. Первая встреча на ветру.

Ленинградские ветры

   – Тебе, девушка, одна дорога, – сказала она рано утром, перед тем как уйти и спровадить меня, – в дворники идти. Можно бы и в строители, но больно ты изящна для работы на стройке.
   Я к тому времени похудела. Задницу не срежешь, но с моей талией она выглядит очень симпатично.
   – Дам тебе в долг тридцать рублей. – Тетя Нина – женщина добрая. – Это почти половина моей зарплаты. Отдашь, когда заработаешь.
   Из дома мы вышли вместе.
   – Мне направо. – Проводница одета в форму, я с чемоданом и в легком платьице, а вдоль улицы, как в трубе, дует ветер. – Дойдешь по Гончарной до площади Восстания, а там по Невскому. Спросишь, где находится стройтрест номер двадцать. Там спросишь Чурикова Ивана Петровича, это брат мой. Вот тебе записка. – И, уже уходя: – Чемодан сдай в камеру хранения. Долг вернешь.
   – Вы же сказали, что для стройки слишком… – Не поворачивался язык назвать себя изящной, я подобрала другое определение: – Худа.
   – Ты не худая. Не видела ты худых, а мне довелось в войну повидать ленинградцев из блокадного города. Ты, я же сказала, изящна. Братец, может быть, найдет тебе какую-нибудь работёнку в конторе, для твоей натуры пригодную. Иди уж, а то я с тобой на выдачу белья опоздаю. – Тетя Нина хлопнула меня по плечу чисто по-мужски, ругнулась беззлобно и ушла.
   Я осталась стоять на тротуаре с чемоданом в руке и открытым ртом. Это какую же пригодную для моей натуры работёнку найдет мне брат проводницы? Ветер набирал силу. И пошла по улице Гончарной, слегка наклонившись вперед и бормоча под нос: – Все равно я буду жить и учиться в этом городе. И ты, ветер, не мешай мне.
   Потом в голову полезли какие-то совсем сумасшедшие слова:
Разбитые пальцы…
Забытые ноты…
И время случайно застыло в часах…
Горячие губы…
Безумие…
«Кто ты?»
И руки – невольно – в твоих волосах…
Фальшивые маски… И лживые роли…
Притворно улыбка гнёт линию губ…
Горячим дыханием я грею ладони…
Дрожащие пальцы на мягкости рук…

   Так и дошла, сопротивляясь ветру и твердя слова, до входа в Московский вокзал. Часы на стене показывали московское время – семь часов тридцать три минуты.
   Тётя Нина женщина добрая, но очень нехозяйственная. Сама не поела и мне не предложила ничего кроме чая. В подвале полумрак. Дядька в окошке камеры хранения, наверное, вчера сильно пил и закусывал луком. Вонь страшная.
   – У тебя поезд когда отходит? – дыхнул мне в лицо.
   – Вечером, – вру я.
   – Врешь, девка. Меня не проведешь. Я пятнадцать лет цириком служил в Крестах. У меня глаз наметан.
   Кто такой цирик и какие такие Кресты, я не знала, но мне стало страшно.
   – Нет у меня билета. Пока. Но я обязательно уеду, – опять лгу я.
   – Шагай. Тебя как раз у Катьки ждут.
   Опять загадка. Какая Катька и кто меня у неё ждет? Скоро я узнаю, что Катька – это памятник Екатерине Великой и что там по вечерам толпятся проститутки.
   Я уже знаю, что Невский проспект – главная улица Ленинграда и что пролегает он от Адмиралтейства до этой самой площади Восстания, что на нем главные универмаги: Гостиный Двор, ДЛТ и Пассаж. Сколько времени я потеряла, толкаясь в них в то время, когда нужно было бы готовиться к экзаменам. Чего скрывать, это в Пассаже я купила с рук дикую редкость, колготки, и чуть не попала в милицию.
   Знаю, как он назывался изначально – Большая першпективная дорога, и по ней возили грузы для Адмиралтейства.
   Вот и дом, что назвала мне тётя Нина. Никакой вывески не вижу. Она назвала номер треста, но я его позабыла. Кручусь вокруг, мешаю прохожим. А ветер всё дует и дует. А живот скоро взорвется, все бурчит и бурчит. Плюнула я на всё и пошла искать, где бы можно было покушать дешево. Денег совсем мало осталось. Тетининины тридцать рублей я не трону. Это мой неприкосновенный запас.
   Иду, иду, народ спешит по своим делам. Прохожих становится все меньше. Люди уже вовсю трудятся над выполнением планов партии и правительства. Были у нас пятилетки, стали семилетки. Один черт вкалывать надо. Мой папа говорил: не прольешь пота – не получишь краюху хлеба. Он льет свой пот в порту. И за свой пот имеет не только краюху хлеба. Несмотря на сильный ветер, мой нос чует аппетитный запах. Так пахло у нас, когда мама начинала заправлять пироги. Так и есть! Написано «Пирожковая», а выше название: «Минутка».
   На семьдесят копеек я наелась от пуза. До вечера хватит, а там погляжу, что мне бог пошлет.
   Опять народу полно. Сбежали, наверное, с работы и теперь шастают по магазинам. У людей денег прорва. Папа как-то сказал маме: «Деньги портят человека, но без них он становится зверем. За копейку может убить».
   Мой папа очень умный. Зря, что ли, он в Мариуполе числится лучшим политинформатором в Доме политпросвещения.
   Мамочка моя родная! Время-то уже – около десяти.
   – Дядечка, – остановила прохожего.
   – Тоже мне нашлась племянница. Чего надо? – Фу, как грубо! А говорят, все ленинградцы – интеллигентные люди.
   – Гражданин, не подскажете ли вы мне, где находится строительный трест.
   – Откуда приехала? – Опять вопрос. Он что, еврей? Отвечает вопросом на вопрос.
   – Из Жданова. – Чего мне скрывать?
   – Землячка нашего Жданова? Пошли, я туда же иду. – Не спросишь же, кто такой этот Жданов. Пропустила урок по истории – теперь молчи. Пошла без слов.
   Номер треста двадцатый, и располагается он в старинном здании рядом с какой-то церковью.
   – Меня Иваном Петровичем зовут. – Жмет мне руку, а я немею: это же брат тети Нины. – Тебе к кому в тресте?
   – К Вам. – О записке я позабыла. Так этот мужчина на меня подействовал.
   – Если ко мне, пошли тогда в мой кабинет, – спокоен этот братец Иван.
   То, куда он привел меня, назвать кабинетом трудно. Скорее, это будуар.
   – Садись, – двинул ко мне стул с высокой спинкой. – Рассказывай, кто ты и чего тебе надо от меня. Но сначала скажи, кто тебя ко мне послал. – Не дождался ответа: – Сам знаю.
   Я молчу: мне интересно, кого он назовет.
   – Наш Ромуальд Карлович падок на смазливых девчонок. Ты кем при нем была? Просто подружкой? Или бери выше – любовницей?
   – Не знаю я никого вашего этого, – я запнулась.
   – Не знаешь? – протянул брат Иван. – Ну-ка, встань.
   Я встала, готовая уйти.
   – Да, ты его не потянешь. Больно тоща ты. В нем весу сто килограммов.
   – Сестра Ваша меня к Вам послала. Сказала, что вы меня на работу устроите.
   – Нина, что ли?
   – А у Вас сестер много?
   – Три, а что? Но те, другие, дома живут. Это мы с Ниной непоседы.
   Без стука вошла женщина:
   – Иван Петрович, совещание отменить?
   – Чего орешь? – Женщина даже не повысила голоса. – В одиннадцать тридцать приглашай.
   Женщина вышла. Привыкла, что ли, что к ней так относятся.
   – Распустился народ. Входит без стука. А может быть, я с тобой тут любовью занимаюсь. – Смеется он приятно. – На площадку тебя послать – все равно, что смертный приговор подписать. В контору определю, – глянул очень строго на меня. – Но чуть позже. Сейчас у нас сокращение аппарата. Вот и совещание по этому вопросу провожу. Хочешь, останься. Послушаешь. Так сказать, напитаешься нашей атмосферой. – И опять смеется.
   – Атмосферой сыт не будешь. А что мне пока кушать?
   – Не проблема. У меня трое детей. Где трое, там и четверо. Прокормлю.
   Ветер все дул и дул. Срывая с крыш листы кровли, ломая ветви деревьев, заставляя людей укутываться. Но мне он был уже не страшен. Брат Иван вселил в меня какую-то неведомую силу.
   Теперь мне всё нипочем. За спиной такого мужчины мне ничего не страшно.
   Но когда я услышала, как Иван Петрович ведет совещание, я окончательно и бесповоротно влюбилась в него. Ну и что, что мне семнадцать, а ему… Какая разница, сколько ему лет.
   Слышу, как вы за спиной шипите: «Он женат, у него трое детей». Ну и что? Я влюбилась – и точка!
   – Так что, товарищи, – закончил совещание Иван Петрович, – как сказал Никита Сергеевич Хрущев, задачи определены – за работу, товарищи.
   И ещё он говорил о том, что в год столетия Владимира Ильича Ленина надо усилить внимание к трудовой дисциплине. Я не могла уразуметь, отчего это надо соблюдать дисциплину в год, когда вождю пролетариата исполнилось бы сто лет. А в другие года – нет?
   Я сидела в углу и таращила глаза на него, моего рыцаря. Вот он, настоящий мужчина. Сильный, уверенный в себе. Как же я хочу, чтобы он обратил на меня внимание. Он же ни разу не взглянул на меня.
   Народ, шумно двигая стульями, начал выходить. В кабинете мгла от табачного дыма. Глаза ест.
   – Что, подруга, – наконец-то Иван Петрович обратил на меня внимание, – понравилось?
   – Какой Вы сердитый.
   – С нашим народом иначе нельзя. Отпусти вожжи – кто куда начнет тянуть, и, что характерно, каждый в свою сторону.
   – Как в басне Крылова?
   – Хуже. Там простая повозка. Тут – большой городской строительный комплекс. Ленинградцы ждут от нас не разговоров, а жилья.
   Иван Петрович вышел из-за стола. Какой он большой! На улице я этого не заметила. Какие у него широкие плечи, сильные руки! Не говорю уже о его глазах. Голубые-голубые. Почти как у младенца.
   И тут он начал говорить так, как будто меня в кабинете не было.
   – В последние годы авторитет Н. С. Хрущёва резко упал. Его товарищи по партии всегда критически относились к его экспромтам в проведении экономических и политических преобразований, неоправданным нововведениям. А как они негодовали по отношению к его внешнеполитическим шагам… – Мне хотелось спросить: «Откуда это Вам известно?», но промолчала: папа учил меня слушать. – И особенно разрыв с Китаем и неспособность отстоять интересы СССР в период Карибского кризиса. Военные понимали непродуманность и популистский характер предпринятого Хрущёвым сокращения армии. Рядовые граждане были недовольны ростом цен и пустыми прилавками. Крестьяне были выбиты из привычной колеи уничтожением приусадебных участков и личного скота. Рабочие роптали на снижение расценок и плохие условия труда, а против них хрущёвские власти бросали армию, проливались не только слёзы, но и кровь. Усилились гонения на православие. Пошли поедим куда-нибудь. У нас в буфете одни сардельки с винегретом. Как ты думаешь, я заслужил большой кусок жареного мяса? – Не стал ждать ответа и сам сказал: – Определенно, заслужил. И сто пятьдесят граммов заслужил.
   Мы вышли на Невский проспект. На мостовой не протолкнуться.
   – Бездельники, – ругнулся Иван Петрович и крепко взял меня за руку. Я не сопротивлялась. Мне это было приятно. Меня ведут, будто малого ребенка. А куда ведут, мне безразлично. Правда, я тоже хотела кушать, но это было главное. Я хотела быть рядом с ним.
   – Надоел ветер, – говорил Иван Петрович. – Нам надо надбавку платить за это. Выматывает.
   Не доходя до перекрестка, мой поводырь потянул меня через проспект. Лавируя между машинами и автобусами, мы перешли его и прямиком вышли к входу в ресторан. «Кавказский», – прочла я, и мы начали спускаться по ступеням вниз. У нас в Мариуполе рестораны в подвалах не размещают. Я молчу. Это же Ленинград. В раздевалке дядька в синем халате принял от Ивана Петровича плащ. Мне кроме шерстяного костюма снимать нечего.
   – Прошу Вас, Иван Петрович, – я обомлела. Какой же он, мой Иван, важный! Его и тут знают. – Вам с дамой, – это я-то дама? – как всегда?
   – Как всегда, милейший, и сразу мне мои наркомовские сто пятьдесят, а даме, – тут он улыбнулся и повторил, – а даме – бокал сухого ординарного.
   – Закуску как всегда?
   – Тащи, у меня мало времени.
   Сухое вино было похоже на то, что я пила на выпускном вечере, кислое. Наверное, Иван заметил мое недовольство.
   – Не понравилось – не допивай. Сейчас закажу «Хванчкару». Его Сталин любил.
   Мы ели какую-то очень вкусную закуску из курятины, и он говорил.
   – Мы с сестрой приехали в Питер в сорок шестом по оргнабору. Успел послужить в армии. В боях не участвовал, но был ранен. Легко. Но об этом тебе знать необязательно.

   Мужчина постеснялся сказать девушке, что за ранение и при каких обстоятельствах он получил. Читателю мы скажем. Произошло это на учениях. Взводу, где служил Иван, приказано было броском одолеть небольшую высоту и там, окопавшись, занять оборону. Атаку поддерживали два станковых пулемета. Струсил тогда молодой боец и решил отлежаться в кустах. Не знал он, что те кусты находились на линии огня пулеметов. Одна пуля досталась Анике-воину. Попала она ему прямиком в левую ягодицу. Хорошо ещё остались целы яички. А то не было бы у парня детей.

   – Я тогда устроился сразу на стройку. Поначалу работал каменщиком. Потом начальство решило послать меня учиться. Окончил заочно техникум и стал начальником участка. Тут и в партию приняли.
   Принесли шашлыки. Такой вкуснятины я раньше не ела.
   – Так и пошло. Выбрали секретарем партячейки, потом избрали в партком. Учился в Университете марксизма-ленинизма. В пятьдесят первом я уже был заместитель секретаря парткома. Год вламывал, не видя дня. Тогда и женился. Жена родила сразу двойню. Дали две комнаты, а когда родился третий, к тем двум присоединили третью. Теперь мы с моей семьей живем, как профессора, в отдельной квартире.
   Я слушала не перебивая и открыв рот. Вот это жизнь!
   – Поела? Тогда пошли. Мне на работу ещё надо, а ты езжай ко мне. Я жене позвоню.
   А ветер все дул. Неужели тут не бывает тихо?
   – Дойдешь до Садовой улицы и там сядешь на трамвай номер три. Доедешь до Чкаловского проспекта и пересядешь на двенадцатый трамвай. Доедешь до Большой Пушкарской – угол Олега Кошевого. Дом номер десять. Запоминала?
   – У меня чемодан в камере хранения.
   – Давай номерок, я вечером заберу.
   Иван Петрович похлопал меня по плечу, выпустил струйку дыма и ушел. Я осталась стоять на мостовой. Гляжу ему в спину и дрожу. Что со мной происходит?
   – Девушка, тут не музей. – Молодой мужчина толкает меня в плечо. – Чего мешаешь людям?
   Скобарь какой-то. Людям говорит с ударением на втором слоге.
   – Проходи, пока я не рассердилась.
   – Как я испугался. А что если не уйду? Чего сделаешь?
   – В рожу дам, – на всякий случай отступила.
   – В рожу? Ну, дай, – надвигается на меня.
   – Эй, парень, осади! – Откуда взялся Иван? – Давно пятнадцать суток не имел?
   – Да я ничего, дядя, – парень убежал.
   – Вот что, Ирина, тут тебе не Мариуполь. Тут народ разный. После блокады много всякого народа понаехало. Есть и те, кто сидел. Так сказать, криминальный элемент.
   – Вы как тут?
   – Папиросы кончились. Пошли, провожу. Вижу, ты девушка боевая, до дома не доедешь, в какую-нибудь свару ввяжешься.
   Так и пошли. Он держит меня за руку, я послушно тащусь за ним.
   Когда я села в трамвай, ветер утих.
   Глаза прекрасны! Я молчу. Событья вроде водопада. Мне описать не по плечу его чарующего взгляда. Неповторимый контур губ в улыбке грусти и покое. Я не дышу: они – святое. Губам нежнейший воздух груб. Вздымающая чувством грудь, мой пульс – рекорд на каждом вздохе. Мне так хотелось бы прильнуть. Побыть в раю хоть на пороге. Его влекущий внешний вид лишает разума мгновенно. Моим глазам живой магнит. Походка – все бесценно. Не устаю о нем мечтать. Глаза сомкну – тут Он. О боги!
   Слова так и лезут в мою башку.
   Когда я наконец-то доехала до того дома, что мне указал Иван Петрович, ветер совсем стих. Кончились ленинградские ветра. Впереди вторая встреча на ветру.

Сквозняки строительного треста № 20

   Когда я нашла дом номер десять, на моих часах «Заря» – их мне подарил отец – было начало седьмого вечера. Большой дом стоит в отдалении от улицы, перед ним палисад. Тут на меня напала дрожь. Папа говорит – мандраж. Не могу я идти в чужой дом в таком состоянии, вот и села на лавку покурить. Темнеет, зажглись фонари. Народ шастает туда-сюда. Вот какие-то пацаны устроились рядом. Мне хорошо слышен их разговор: «У нас три рубля. На бутылку с закусью хватит, – говорит один. Другой, что постарше: – Бросаем на морского, кто пойдет в магазин».
   Все как у нас в Жданове. Везде мужики одинаковы. Отработали смену, и перед тем, как пойти домой, им обязательно надо тяпнуть.
   Сигарету я докурила, и сердце мое успокоилось. Надо идти.
   – Девушка! – окликает один из парней. – Угощаем! – Успели сбегать в магазин, и теперь на лавке настоящий стол. Даже граненые стаканы есть. Стащили из автомата газированной воды.
   Миг – и я бы приняла приглашение, но тут же одернула себя: «Идешь к незнакомому человеку, и от тебя будет разить спиртным. Позор».
   – В следующий раз, мальчики, – пошутила я. Знала бы я, что в этой шутке будет процентов девяносто правды.
   Жена Ивана Петровича встретила меня, как русич – татарина. С виду симпатичная женщина, но сколько злости в её голосе и глазах.
   – Муж мне звонил, – отступила в квартиру. – Проходи, ноги вытирай. У нас паркет.
   Я прошла, ноги вытерла, но не пошла дальше. Так и стою. Жду.
   – Где твой багаж? Ты же иногородняя?
   – Багаж на вокзале, а я из Жданова. Вы знаете такой город? – Во мне зашевелился чертик.
   – К твоему сведению, я учитель в школе. Географию знаю.
   На последнем её слове зазвенел звонок, и через дверь донеслось: «Мама, открой, я ключи забыл».
   – Отойди. – Как она груба, эта учительница. – Сын пришел с работы.
   Боже ты мой! Это же один из тех парней, что распивали водку внизу.
   – Мадемуазель, – растянул рот в улыбке, – Вы меня все-таки нашли! Как я рад!
   Смотрю на него и узнаю улыбку Ивана Петровича.
   – Это ещё что такое??! – Мамаша парня вскинулась, как сучка, на щенка которой напали. – Ты её знаешь?!
   – Не шумите, мамаша, – парень ещё шире растянул рот в улыбке, – эта мадемуазель сидела в нашем дворе. Думаю, набиралась храбрости прийти к Вам.
   Меня удивило, что сын обращается к матери на «Вы».
   – Я что, ведьма, что ли? Иди умываться, – к кому она обращалась, было неясно, но сын и я одновременно сделали шаг.
   – Пардон, мадемуазель, прошу Вас, – парень протянул руку.
   – Спелись, – проворчала мамаша и ушла.
   – Меня зовут Петром, в честь деда назван я при рождении. А как Вас зовут?
   Я назвалась и попыталась убрать свою руку.
   – Ирина, – Петр закатил глаза. – Звучит подобно звуку ручья, и Вы искрящаяся вся.
   – Ты поэт? – я решила не церемониться.
   – Я учеником слесаря работаю, мадемуазель, но в душе я поэт.
   Он подвел меня к двери.
   – Тут наша ванна, тут я в часы досуга предаюсь мечтаниям под струями живительной воды.
   – Петро, – мать высунула голову из-за створки кухонной двери, – не пудри девушке голову. А ты, Ирина, его не слушай. У него таких, как ты, пруд пруди. Умывайтесь и идите за стол.
   – Ты чудной, – я вымыла руки и ждала, когда и он умоется. Мне же надо помыть то, что ему видеть необязательно.
   – Миль пардон, Вы определенно желаете привести в порядок и то, что скрыто от глаз любопытствующих самцов.
   – Ты наглец, – я не сердилась. Мне было даже забавно слушать его.
   – Удаляюсь. – Этот наглец поцеловал меня в губы.
   «Я ему покажу, как обижать девушку», – решила я и защелкнула дверь.
   Мамашу Петра и жену Ивана звали Ольгой Федоровной. Накормила она нас с Петром досыта и вкусно. Несмотря на то, что я хорошо покушала в ресторане с Иваном Петровичем, я съела всё, что предложила Ольга Федоровна.
   – Мамаша, от Федора ничего не слышно? – я поняла, что Петр говорит о своем брате-близнеце.
   – Приедет скоро. Пишет, что в училище он на первом месте. – Женщина раскраснелась, было видно, что она гордится своим сыном. – Его брат – не чета ему, – кивнула в сторону Петра. – Федя будет мотористом на теплоходе. Мир увидит. А ты осенью пойдешь в армию служить.
   – Защита отечества – долг каждого мужчины. – Глаза Петра смеются.
   Я поняла, что этому молодому человеку, с плечами атлета, всего-то семнадцать лет. Мне семнадцать, и ему столько же, но выглядит он старше и говорит по-взрослому.
   – Он у меня такой.
   «Счастлива женщина, имея таких сыновей, но где же дочка?» – думаю я.
   – Скоро и Веру приведут. Уматывайте к себе в комнату, мне прибраться надо, – Ольга Федоровна начала собирать посуду со стола.
   – Прошу последовать за мной, там, в уединении, мы спокойно сможем обсудить насущные вопросы житья и быта.
   – Хватит уже, – резко сказала мать, и мы ушли.
   В коридоре Петя попытался опять поцеловать меня. Не вышло. Я увернулась, а он чмокнул воздух.
   – Змея, – сказал он и с силой втолкнул меня в комнату. Ну и берлога! На окне штора, на потолке лампы нет, как у всех нормальных людей. В полумраке я все же смогла разглядеть обстановку. В углу стол, у стены что-то похожее на постель, на другой стене книжная полка, рядом светильник.
   – Не будем свет зажигать, – это он мне шепчет в ухо. Щекотно!
   – Темнота – друг молодежи? – хохмлю я и на всякий случай сжимаю губы.
   – Темнота – залог здоровья, – отвечает парень и проходит к окну. Слышу, он что-то там делает. Шуршит и кряхтит.
   – Ты чего это удумал? – Мне совсем не страшно. Рядом же его мамаша. Заору так, что она услышит. Мне даже интересно.
   – Иди сюда, чего покажу.
   Была ни была, и я иду.
   Что бы вы думали, он мне показал? Никогда не догадаетесь. Петя открыл окно и высунул туда стереотрубу.
   – Смотри, какая красота.
   Я глянула. Никогда не видела такого. Небо все в звездах, крупных и ярких.
   – Здорово, да?
   – Ты и поэт, и астроном. Красиво. – Я зауважала этого парня, что полтора часа назад распивал водку на садовой скамье.
   – Хочу стать космонавтом. Пойду в армию, попрошусь в авиацию. Потом поступлю в авиационное училище. Я своего добьюсь.
   Я ему поверила. У него характер.
   – Хочешь, я тебе ещё чего-то покажу? – Петр стоит так близко, что я ощущаю его дыхание. Что тут со мной произошло, не знаю, но я сама его поцеловала.
   – Я ещё во дворе понял, что ты девушка что надо. Не то, что наши заводские. Им бы парня затащить в постель, а потом в ЗАГС. Спят и видят себя замужем.
   – Ты тоже парень необыкновенный.
   Мы бы ещё поцеловались, но тут раздался голос матери:
   – Петро, иди сюда. Отец пришел.
   Вышли. И вот передо мной отец и сын. Оба мне милы. Чертовщина какая-то.
   – Ну, что, Петро, понравилась тебе наша гостья?
   – Понравилась. – Молодец Петя, не стал юлить. Не мальчик уже.
   – Вот и мне она понравилась. Беру её к себе в контору. Будет у меня секретаршей.
   – Черного кобеля добела не отмоешь, – так ответила на это жена. Сын же насупился и промолчал. Я вспомнила Шекспира. Леди Макбет, что ли? А может быть, Отелло. Позабыла.
   – Жена, не суетись. Накрывай на стол.
   Боже мой! Я же лопну.
   Привели сестру Петра. Вера оказалась просто чудо-ребенок. С порога заявила: «Меня кормили в школе, кушать не буду», и ушла к себе.
   Ели и пили долго. Пили все кроме меня. Я бы тоже выпила вина, но нельзя портить впечатления. Так и ела всухомятку. Иван Петрович много говорил. Рассказывал о своей юности, о том, как он приехал в Ленинград, как работал на стройке и учился. Говорил и все поглядывал на Петра. Мотай на ус, мол, сын.
   Ближе к ночи я стала беспокоиться, где же меня уложат спать. Спала я на кухне, на раскладушке. И так десять дней.
   И опять дует ветер. Срывает листву с деревьев, гонит пыль. Вода в Неве поднялась, плескается уже на ступенях схода к реке.
   Я еду в первый раз на работу. Стою на задней площадке трамвая и смотрю в окно. Какая злая Нева! Вода черная, бурливая. Кажется, она течет вверх. Слышу, кто-то сказал: «Быть наводнению». Я читала у Пушкина в «Медном всаднике» об этом, но чтобы самой увидеть такое – это что-то.
   Вчера вечером Петя, улучив момент, когда мы остались одни, поцеловал меня и прошептал: «Ты нравишься мне».
   Америку открыл. Я что ли сама не вижу, что он по уши втюрился в меня? Я же разрываюсь. Мне хочется быть с Иваном, и Петра не хочу оттолкнуть.
   – Девушка, передайте на билет, – так всегда. Кто-нибудь да прервет мои сладкие мечты.
   Со скрежетом трамвай поворачивает на Садовую улицу. Через две остановки мне выходить. Успеваю заметить, как ветер срывает стяги над могилой погибших в революцию. Я успела побывать на Марсовом поле и прочесть все надписи на камнях. Сам нарком просвещения Луначарский их написал.
   Идти мне до треста минут пять, от силы семь. До начала работы пятнадцать минут. Универмаги ещё зарыты. Не в булочную же мне идти. Пошла нога за ногу. Зырю по сторонам. Мне все интересно. Как тетки одеты, какие мужики покрасивее. И на витрины поглядываю. Как хочется побольше денег. Ничего, начну получать и экономить начну. Иван Петрович сказал, что пока мне не исполнилось восемнадцать лет, я буду работать неполный рабочий день и, значит, денег получать буду немного. Ничего, я умею жить на копейку.
   Ну и ветер. Нечего болтаться, и я захожу в здание треста.
   Мое рабочее место практически в коридоре. Отгородили уголок шкафами, провели телефон и всего-то. За стеной кабинет Ивана Петровича. Ежели что, он стучит в стенку. Значит, мне к нему надо. Мы уже отрепетировали такой финт.
   Трест наполняется служащими. Я сижу в своем уголке. Что делать, не знаю. Иван Петрович сказал: «Обучение пройдешь по ходу дела». Время идет. А когда начнется дело?
   Стук в стену.
   Глянула на себя в карманное зеркальце. Пошла. Иду, дрожу. Так не дрожала на экзаменах.
   – Ирина. – Суров начальник. Чем успела рассердить? – Пойди в машбюро. Надо отпечатать эту бумагу. В трех экземплярах. Срочно. – Я уже в дверях. – Я распорядился, чтобы тебе отдали писчую машинку. Осваивай. Такие бумаги будешь печатать сама.
   «Папа говорит: не боги горшки обжигают. А как правильно сказать: писчая и пишущая машинка? Писчая – это бумага все же», – такие мысли у меня в голове крутились, пока я шла в машинописное бюро.
   Вошла в комнату, где сидят машинистки, и меня оглушил треск. Как они тут выдерживают целый день? Оглохнуть можно.
   – Тебе чего, девочка? – не прекращая стучать по клавишам, спросила одна из теток.
   – Вот начальник приказал отпечатать в трех экземплярах и срочно.
   – У нас все начальники, какой именно?
   – Иван Петрович – мой начальник.
   – Девочки, – тетка даже перестала стучать, – глядите, наш Иван Жуан девочку себе взял.
   – Какое Вы имеете право так говорить? Я работаю у Ивана Петровича секретарем-машинисткой. Он сказал, что вы должны отдать мне пишущую машинку.
   – Клади сюда свои бумаги, а машинку возьми на подоконнике. – И смеется. Чего смешного? Через минуту я поняла, отчего ей было смешно.
   На широченном подоконнике этих самых машинок штук десять, и все какие-то грязные. За окном мне видна церковь, вернее, это костел. Ветер рвет какой-то плакат, кружит листья. Пойти бы сейчас на Неву, поглядеть на наводнение. Выбрала машинку, что поменьше, но и она оказалась тяжеленной. Взяла её и ойкнула.
   – Что, тяжело? Зови кого-нибудь, – смеётся, – только смотри, чтобы твой начальник не заревновал.
   Злые они, но сама думаю: значит, Иван Петрович прослыл тут бабником. Я вспоминала, как он говорил о каком-то Ромульде Карловиче. Намекал на то, что тот охоч до женщин. А сам-то. Ничего, я его приручу. У меня тоже характер.
   Иду по коридору, народ ходит, и никто не вызвался помочь.
   Пришла и так трахнула этим ундервудом об стол, что стекла задрожали.
   Иван Петрович опять стучит в стенку.
   – Чего там упало? – в этот раз он не злится.
   – Машинку притащила. Тяжелая, гадина, мочи нет.
   – Пошли, посмотрим.
   Он впереди, я за ним.
   – Кто же тебе эту рухлядь всучил? На ней, наверное, ещё первые декреты Ленина печатали. Сейчас я им дам дрозда, – легко подхватил машинку и зашагал. Я едва поспеваю за ним.
   Пришли в машинописное бюро.
   Машинистки, как увидели Ивана Петровича, сразу перестали стучать, и в тишине раздался его голос:
   – Ты что же, Анна, учудила?! Всучила моей секретарше эту развалюху. На ней и буквы одной не напечатаешь.
   – Она сама взяла. У меня дел невпроворот, чтобы нянькой быть ещё.
   – Дождешься ты у меня, – Иван Петрович сбавил тон.
   – Год, как жду, – смеется Анна, и другие начали хихикать.
   – Срамница. Где исправные машинки?
   – За стеллажом. Но учтите, Иван Петрович, если у кого из нас машинка испортится, печатать не на чем будет. Там резерв.
   – На следующей неделе получите новые, германские. «Оптима» называются.
   Старый ундервуд так и остался стоять на полу, а почти новая пишущая машинка заняла свое законное место на моем столе.
   – Учись, Ирина. Даю пять дней, а потом уж начну загружать. – Я млею от его улыбки. Так же, как начинаю дрожать, когда он повышает голос. И вот что характерно: и в одном, и в другом случае во мне просыпается желание обнимать его крепкие плечи и целовать, целовать.
   Мой первый рабочий день в строительном тресте прошел почти без осложнений. Если не считать того факта, что я совсем не ела. Представляете, что творилось в моем животе, когда я вышла на Невский проспект. Ивана Петровича в конце дня вызвали в главк, уходя, он мимоходом бросил в мою сторону: «Сегодня дома буду поздно, так и передай Ольге, мол, совещание большое».
   Знала бы я в тот момент, что за «совещание» его ждет, выцарапала бы глаза.
   На Невском проспекте не протолкнуться. И откуда у людей столько денег? В магазинах очереди, в ресторан очередь. Даже в пирожковой «Минутка» очередь. «Голод не тетка», – говорит мама, но я не знаю, чью тетку она имела в виду. Обойдемся без теток. Заняла очередь и пускаю слюни. В кошельке рубль с мелочью. Наемся от пуза.
   Стою у стойки у окна, жую пирожок с капустой, смотрю в окно витрины. На противоположной стороне какие-то мужики затеяли свару. Чего не поделили? Народ спешит мимо. Вот и милиция подъехала. Молодцы милиционеры. Раз – и скрутили драчунов. Зараза! Кофе кончился. Обычно я рассчитываю так, чтобы стакана кофе хватило на пирожки. Увлеклась. Приходится дожевывать ватрушку всухую.
   А ветер все дует и дует. Спасибо Ольге Федоровне, дала мне свое кашне. Завязала бантом на шее и пошла. Очень хочется поглядеть на наводнение. Утром сказал же кто-то, что будет наводнение.
   Иду, глазею. Глаза у меня острые. Все подмечаю. Впереди идет парочка. Он ей руку подставил, а она буквально повисла на ней. Стоп! Я действительно встала. Так это же Иван Петрович! Вот, значит, какое у него «совещание». В первый момент я хотела обогнать их и исцарапать этой девке рожу. Потом остыла. Погляжу, куда они намылились. Никуда он от меня не денется. Каламбур – не смылится.
   Иду за ними в трех шагах, и до меня доносятся отдельные слова: «рожу и не погляжу», «срама не боишься». Интересная картина маслом вырисовывается. Выходит, эта простипома беременна. Это чудное слово – простипома – я прочла в рыбном магазине.
   Они сворачивают, и я за ними. Мама моя родная! Иван Петрович ведет эту сучку в гостиницу. Вижу на вывеске – «Европейская». Что же это выходит: тут у них, в Ленинграде, вот так запросто можно привести женщину в гостиницу? Разврат какой-то. Они вошли внутрь, а мне расхотелось переться на набережную смотреть на воду. Вышла на площадь, где посреди памятник Пушкину, а эс. Тут ветер гуляет, как хочет. То с одой стороны дунет, то с другой. Вижу скамью под деревом. Села.
   – Девушка, Вам не холодно?
   Нет покоя от этих приставал. Так бы и врезала, но тихо отвечаю:
   – Ужас как холодно. Сейчас тут же при тебе и помру. Чего делать будешь, хмырь прыщавый? – Парень отскочил.
   – Сумасшедшая. Я же просто так.
   – Чеши отсюда, пока ветер без камней, – я вспоминала школу и свою подружку.
   – Идиотка, – побежал Дон Жуан недоделанный.
   Но мне, и правда, холодно. Пора домой. Впрочем, дом ли то, где сплю.
   В вагоне трамвая отогрелась. И пускай там душно, но зато тепло. Жить можно. В животе барахтаются пирожки с капустой и чашка кофе. Мы такой кофе в Жданове называем матрасом моей бабушки. Кстати, надо бы написать родителям, а то и позвонить.
   Вылезла из вагона помятая и потная. Простите за откровенность. Тут, на Петроградской стороне, ветер как будто тише. «Посижу в сквере», – решила и пошла. Какое там! Только вышла за угол, ветер так и саданул в лицо. А курить так хочется. Дома у Ольги Федоровны не покуришь. Она хуже нашей завучихи. Два слова о жене Ивана Петровича. Она работает в школе для детей с отклонениями в психике. Школа рядом, и потому Ольга может в большую перемену зайти домой перекусить. Я-то этого не знала, и как-то днем сижу и курю себе. На кухне, конечно. Я же не совсем отмороженная. А тут она явилась. Какой скандал закатила: «Ты настоящая уличная девка! Мои мужики не позволяют курить в доме!».
   Разоралась так, что мне стало страшно за её здоровье.
   Так что покурю в уголке, там, где ветер меньше. Табачный дым приятно щекочет нос, но не греет. Продрогла, как говорят, до костей. Побежала домой.
   – За тобой что, гонятся? – неласково встретила меня Ольга Федоровна. – Снимай обувь и марш в ванну. Отогрейся.
   Вот так она всегда. Говорит грубо, а сама добрая. Что же – её понять можно. Жить с таким мужем не сахар. Горячая вода приятно обдает тело юной девушки. Это я о себе. Согрелась и тут же опять захотела кушать. Впрочем, иначе как же. Что те три пирожка с капустой для моего желудка?
   – Ты там не утонула? – волнуется учителка, и я отвечаю:
   – Дерьмо не тонет.
   Слышу смех и ответ.
   – Самокритика – залог здоровья. Вылезай, чай пить будем.
   Мы пили чай «Три слона» и ели испеченные Ольгой Федоровной пироги.
   – Я, дорогуша, в юности жила на пятьдесят копеек в день. – Жена Ивана Петровича сидит напротив меня в легком халате, и мне хорошо видна её пышная грудь, гладкая, без морщин кожа, светло-русые волосы, забранные в пучок на макушке. – Тогда студентам платили сорок рублей, и это было ещё много. Жили мы в общежитии. Пять баб в комнате. Все молодые, здоровые, всем любви хочется. Ты понимаешь, о чем я говорю. Кушать хочется даже ночью. Вот и исхитрялись сами себе готовить. На картошку денег едва хватало, а муку нам продавали по цене ниже, чем в магазине. Научилась печь пироги. Ты ешь.
   Я же от этих пирогов уже начала распухать! Сколько же можно есть тесто?
   – А где Петр? – улучив момент, когда рот Ольги Федоровны был занят, спросила я.
   – И ты туда же. Наш Петро тот ещё хлюст. Знаешь, скольким девчонкам он голову вскружил? Скорее бы его в армию забрили. Там уму-разуму наберется.
   – В армии могут и убить, – я вспомнила наших в Жданове соседей. У них сына убили в Венгрии.
   – Типун тебе на язык. Не война же, – Ольга Федоровна встала, одернула халат. Красивая женщина, и нет ей достойной пары. Как могла я знать, что жена Ивана Петровича к тому времени уже три года как живет в тайном браке с одним военным? – Иди к Петру в комнату. Мне прибраться надо. Иван не любит беспорядка.
   Тут я вспомнила, что сказал мне её муж.
   – Иван Петрович просил передать, что он сегодня задержится. У него совещание в главке.
   – Знаю я это совещание. У этого совещания титьки размером с два арбуза и попа в три обхвата. Я же говорю, черного кобеля добела не отмоешь. Иди уж, – лицо Ольги Федоровны помрачнело.
   В комнате Петра я присела на кушетку и уснула.
   Так бы и прошел мой первый рабочий день без особых приключений, если бы не Петр.
   – Вставай, бока отлежишь, – нагнулся надо мной и руки уткнул по обе стороны моих бедер.
   Историк из Жданова был хотя и старше Петра, но не умел или не хотел быть ласковым.
   А ветер завывал за окном. Думаете, это и есть моя вторая встреча на ветру? Нет же. Это, говоря языком музыкантов, прелюдия к симфонии.
   – Мама услышит, – шепчу я Петру прямо в ухо.
   – Мамаша ушла. Отца нет, а она намылилась к подруге, – зло усмехнулся, – в штанах. Не хочет отставать от отца.
   Как же они так живут? Сын знает, что мать ходит к любовнику, что отец тоже не самый верный муж.
   – Скажи, Петя, у тебя сколько вот таких, как я, дурех?
   – Мамаша наболтала? Ты верь ей, верь. Она от злости бесится. Хочет, чтобы меня поскорее в армию забрали.
   – Она и мне об этом говорила. Странно все это, – я начала надевать чулки.
   – Погоди, дай насмотреться. Ты красивая.
   Определенно, он ненормальный. Смотрит в трубу на звезды, говорит стихами и вот теперь хочет любоваться голой девушкой.
   Что же, я не против. Встала с кушетки и прошлась по комнате.
   – Ты просто настоящая принцесса. – Петр тоже встал. В сумерках мы подошли к окну и встали обнявшись.
   Кто же мог знать, что сосед в доме напротив в это время тоже стоял у окна?
   Через два дня он и Петр дрались в сквере. Петр одолел наглеца, но и сам получил синяк под глазом.
   Спать я легла, как всегда, на раскладушке у плиты и не слышала, когда вернулись хозяева. Вера в этот день осталась ночевать у подруги Ольги Федоровны.
   Утро следующего дня. Пятое августа 1970 года, вторник и второй рабочий день в тресте.
   – Сегодня у тебя опять совещание до утра? – Ольга Федоровна выглядит усталой.
   – А у тебя, дорогая жена, опять у подруги насморк или понос?
   Петр уже ушел, и эту перепалку слушаю я одна. Супруги меня не замечают.
   – У моей подруги здоровье хорошее, так что можешь не волноваться. Побеспокойся лучше о здоровье твоего совещания. В семье живешь. Вон и девушка рядом. Не дай бог, какую заразу притащишь.
   – Ирина, – Иван Петрович «вспомнил» обо мне, – ты мою жену не слушай. У неё такой характер. Они, поморки, все такие.
   – Я, пожалуй, пойду, – я вышла из-за стола.
   – Иди, милая, иди, – говорит Ольга Федоровна, и я вижу слезы на её глазах.
   Скорее уйти. Не люблю женских слез. Когда мама начинала плакать, я убегала из дома.
   Ветра нет, дворник метет в кучу опавшую листву. Пахнет гарью. Где-то её уже жгут. До начала работы ещё почти два часа. Времени куча. Я решаю идти пешком. Погляжу на город. Я же его совсем не знаю. В моих планах жить в нем до смерти. Я, например, утром узнала о создании нового государства в Африке – Народной республики Ангола. А того, что в этот день в 1782 году был открыт памятник Петру Первому, я не знала тогда. Кстати, в год столетия восшествия на престол. Опять вспомнила историка. Интересно, уехал Валентин Олегович в Москву? А может быть, его все же уволили? Ветер с моря там совсем иной. Там он пахнет солью и йодом. Тут он пахнет тиной.
   Валентин был груб, Петр ласков. Я набираюсь опыта.
   Перешла Кировский мост. Вода в Неве успокоилась, но все такая же темная. Неласковая. За мостом вижу три большие лодки. Чего они там делают? Любопытно. Обязательно спрошу у кого-нибудь.
   Флаги на Марсовом поле поправили, и они повисли, словно выстиранное белье.
   Глянула на часы. До начала работы двадцать пять минут. Дойду пешком, нечего тратить деньги на трамвай.
   Второй рабочий день в тресте номер двадцать. Переступила порог и в тот же миг преобразилась. Там, на улице, в толпе себе подобных я чувствовала себя одинокой и беззащитной. Тут я член коллектива. Тут я имею свое рабочее место, тут у меня мои товарищи по работе. Пускай они пока не очень-то уважают меня, но все же мы одно целое. Коллектив Ордена Трудового Красного Знамени строительного треста № 20. И пускай, опять же, у меня маленькая должность, но я уверена, со временем я займу более важное место. Кажется, Александр Суворов сказал: плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Скажете, не бывает женщин-генералов? Поглядим лет этак через десять.
   – Тиунова, – нет и девяти, а я уже кому-то понадобилась, – ты в профсоюз думаешь вступать?
   – А я член профсоюза. – В дверях как встала, так и стоит незнакомая мне женщина.
   – Это было раньше. Теперь ты уже не учащаяся. Заполни анкеты и после обеда приходи ко мне. Комната номер тринадцать, – собралась уходить. Что за народ! Кто такая и кем работает – ни слова.
   – Звать Вас как?
   – О, черт! Забыла представиться. Зовут меня Марией Степановной, работаю я в производственно-плановом отделе, инженером-экономистом. Довольна?
   – Вполне.
   Спокойно разложила бумажки, поточила карандаши: Иван Петрович любит остро заточенные. Он ими пишет резолюции. Красным пишет в углу «Отказать». Зеленым – «Разрешить». Я ещё не успела вникнуть, по каким вопросам отказывает, а по каким разрешает. Ничего, все в свое время.
   Пишущая машинка стоит на тумбочке справа от меня. Слева хорошо бы иметь телефон. Иван Петрович говорит, что у них лимит на телефонные пары исчерпан. Все равно я своего добьюсь, и у меня будет эта пара.
   Девять часов. Гляжу в проем, дверь у меня открыта. Жду Ивана Петровича. Интересно, чем закончился у него утренний разговор с женой.
   Надоело пялиться в дверной проем, и начала смотреть в окно. У костела собрался народ. Неужели они пришли на утреннюю службу. Толкутся, о чем-то спорят. То, что спорят, ясно по их жестам.
   Днем в обеденный перерыв та же Мария Степановна объяснила мне, что это были люди, которые стоят в очереди на холодильники. У костела они проводили перекличку. Забавно. У нас в Жданове запись на холодильники и всякую другую домашнюю механику проводят по месту работы. Позже я узнаю, что и у нас в тресте есть запись. И опять же, ведет её Мария Степановна.
   – Ну, что, Ирина батьковна, – не заметила, как пришел начальник, – освоилась? Через пятнадцать минут зайди. Дело есть, – прикрыл плотно дверь. Ничего не услышишь. Дверь обита дерматином.
   Трест ожил. Послышались разговоры, что ведут наши специалисты, воздух наполнился запахами. Кто-то заварил кофе, кто-то умудрился что-то жарить. И это с утра. Обязательно найду случай и скажу Ивану Петровичу. Я не ябеда. Просто не люблю беспорядок. Представьте, если вам приносят какую-нибудь важную бумагу, а на ней жирные пятна. Гляжу на часы. Пятнадцать минут прошли. Пора.
   – Проходи, садись. – Я сразу унюхала: Иван Петрович успел приложиться к рюмке. – Вот тебе первое серьезное задание. Сходи в архив, подними документы по этим УНР, вычлени из отчетов потери рабочего времени и проведи анализ, у кого больше всего потерь. Начальство требует ужесточить требования к соблюдению трудовой дисциплины. На них товарищи из обкома наседают.
   – Сколько времени Вы мне даете? – такой вопрос я задала, вспомнив, как папа говорил по телефону кому-то такое же.
   – Деловой подход. Не ошибся я в тебе. К семи вечера, – улыбнулся и добавил, – завтра.
   В архиве я пробыла до обеденного перерыва. Потом перекусила в нашем буфете. Не забыла зайти к Марии Степановне.
   – Теперь, товарищ Тиунова, ты под моей опекой до самой смерти, – радостно сказала она и намекнула, что я должна дружить с ней, выразительно пощёлкав себе по горлу. Неужели тут все алкоголики?
   Ивана Петровича в этот день я больше в тресте не видела. Пока я кушала и оформлялась в профсоюз, он уехал. Оставил записку: «Я в обкоме. Буду поздно. Не жди».
   Опять с той теткой будет валандаться. Доиграется начальник. Ошибалась я тогда. Моего начальника вызвали в обком для того, чтобы сделать выволочку за высокий уровень нарушений трудовой дисциплины. Не успела я подготовить справку.
   Конец рабочего дня. Народ начинает собираться, кто куда. Кто прямиком домой, кто в магазин, а кто и в кабак. Мне никуда не хочется. Тут и пришел этот парень. Теперь мне предложили встать на комсомольский учет. Когда я сказала, что работаю только второй день и нечего меня гнать, как лошадь, парень с усмешкой предложил мне расслабиться.
   – Тут недалеко есть очень симпатичное место. Пиво всегда свежее, – определенно этот трест держит переходящее Красное Знамя по питию пива и водки.
   – Тебя как зовут-то, комсомольский алкаш?
   – Значит, ты так, – сердито ответил комсорг. Ах, как страшно мне.
   – Не пугай голой попой ежа. Сам же предложил пойти с тобой пить пиво.
   – Колей меня зовут. Если хочешь, не пойдем в бар. Можно и в кино сходить. В «Октябре» фильм «Начало» показывают. Ребята говорят, интересная картина.
   – На голодный желудок даже история о Жанне Д'Арк не пойдет.
   – На ресторан денег у меня нет.
   Мне стало жалко этого Колю.
   – Ладно уж, и пиво сойдет.
   Как обрадовался парень!
   – Там можно и покушать. Ты копченую рыбу любишь?
   – Я её сама коптила. У нас на Азове рыбы полно.
   Коля смотрит на меня, будто перед ним чудо какое-то.
   Хлоп-хлоп ресницами и рот открыл.
   – А я думал, ты племянница Ивана Петровича. У нас ведь сокращение кадров, а он тебя оформил на работу.
   – Коля, не бери в голову. Я ценный кадр. Иван Петрович разбирается в людях. – Я не отрицаю, что я родственница начальника. Пускай думает, что хочет. – Идем?
   – Пошли, – без энтузиазма произнес Коля, и мы пошли.
   На Невском проспекте самое столпотворение. Кто вышел из контор, кто приехал за покупками. Тут в магазинах ассортимент больше и продукты свежее. Так мне показалось. В отличие от Ивана Петровича Коля довел меня до пешеходного перехода, дождался, когда загорится зеленый свет, и только тогда перевел меня на другую сторону.
   – Это канал Грибоедова, – он решил просветить меня, хотя я уже знаю названия почти всех рек и каналов. – Видишь, там, это Спас-на-крови. Там в марте 1881 года подорвали карету Александра П. Вот и прозвали церковь так.
   – Ты что, решил вместо пива угостить меня экскурсией?
   – Умная, да?
   Мы подошли к двери, у которой толпились такие же, как мы, любители пива.
   – Встань в очередь. – Коля преобразился. Лицо его приобрело выражение фокусника, который сейчас из шляпы вытащит кролика. Я встала в хвост очереди, а он начал протискиваться к двери.
   Мне интересно, что будет дальше. Стою, рассматриваю народ. В последнее время у меня появилась привычка угадывать, кем работает тот или иной человек. Вот остановилась у витрины магазина косметики женщина. С виду ей лет тридцать, одета красиво и дорого. На ногах туфельки на высоком каблуке. Тонкие светлые чулки. Юбка доходит до колен. Такие называют мини, и носят их женщины, желающие обратить на себя внимание мужчин. Жаль, отсюда не разглядеть, есть ли у неё обручальное кольцо. Определенно, она замужем, но с мужем она живет плохо, вот и гуляет по Невскому в надежде познакомиться с молодым. Выбирает косметику. Без неё она будет выглядеть не так эффектно. Кем же она может работать? Определенно, не на заводе. На Невском проспекте заводов нет. Вряд ли она работает где-нибудь в таком заведении, похожем на наш трест. У нас женщины так не одеваются. Наверное, она работает в магазине.
   – Ира, – тянет меня за рукав Коля, – пошли.
   Протолкнулись к двери. Дядька во френче открыл перед нами дверь. За спиной шумят.
   – Проходи, Коля, – говорит дядька и улыбается, обнажая ряд металлических зубов.
   Первый раз я в таком заведении. У нас в Мариуполе тоже есть пивной бар, но не такого же размера. Зал, куда меня завел Коля, размером с тот, что в нашем кинотеатре «Луч». По одной стене зеркала, вдоль другой стойка. Все курят. Дымно невероятно.
   – Начнем со светлого, – Коля чувствует тут себя как дома.
   На моих часах без пятнадцати минут шесть вечера. Пили мы с Колей пиво два часа. Когда я выпила последний бокал темного пива «Портер», я была уже пьяна. Не так, чтобы я ничего не соображала и не могла говорить, но ноги мои стали ватными.
   – Ты где живешь? – стараясь говорить четко, спрашивает Коля.
   – На Петроградской стороне, – и я стараюсь говорить внятно.
   – Мне в другую сторону, я живу на Охте. – Это называется кавалер! Я же говорила, он пьяница, а не бабник.
   – До трамвая доведи и мотай к своей Охте.
   – Охта – это река и район такой. До трамвая доведу.
   Уже в вагоне трамвая я почувствовала, что сильно пьяна. «Ехать минут двадцать, – думаю я, – можно вздремнуть. Благо место есть».
   Растолкали меня на кольце трамвая, где-то в парке. Вокруг ни души. Даже в будке никого. Вагоновожатый куда-то ушел, и спросить, когда трамвай поедет обратно, не у кого. Меня знобит. Во рту гадость. Мутит. Ещё бы, выпить столько пива и скушать три рыбины.
   Боже мой! Уже начало десятого. Ольга Федоровна, наверное, решила, что меня убили. Я слышала, что в Ленинграде был такой случай. Девушку изнасиловали и убили.
   Сижу в вагоне. Жду. Чего делать-то? Опять задремала.
   – Девушка, – теребит меня мужчина, – ты не спи больше. На какой остановке тебе выходить?
   Я сказала.
   – Разбужу. – Добрый дядя.
   Так я попыталась встать на комсомольский учет. Что же, мой второй рабочий день прошел очень даже продуктивно. Одно плохо, Ольга Федоровна сделала мне такой втык, что я даже всплакнула. Как же иначе, если тебя обзывают девкой и дурой.
   Зато Петя был особенно хорош.
   – Ты, Ирина, искришься, как бенгальский огонь, – это он сказал после того, как он же буквально искусал мои губы. Невольно заверещишь. Хорошо, что в это время по телевизору передавали «Адъютанта его превосходительства» и все его смотрели.
   Утром в среду я встала раньше всех. Не хотела, чтобы опять Ольга Федоровна ругала меня. Тихо-тихо умылась, попила холодного чаю с такой же холодной котлетой и вышла из дома.
   Как хорошо утром! Прогремел первый трамвай. Прошла квартал и никого, кроме дворника, не встретила. Проехала поливочная машина. И тут я начала петь. Эту песню часто пела мама: «На дальней станции сойду. Трава по пояс. И хорошо с былым наедине бродить в полях, ничем не беспокоясь».
   Не успела перейти ко второму куплету, как меня окликнули.
   – Девушка, – не буду же переубеждать раннего прохожего, – поешь ты хорошо, но так всех разбудишь.
   Оглянулась. На другой стороне стоит у ограды милиционер.
   – Арестуете? – Мне весело.
   – Если бы ты пела после десяти вечера, то попала бы под закон, – он пошел ко мне. – Вот какая закавыка, – подошел и встал рядом, – в том законе ничего не сказано об утре.
   Стоит так близко, что я чую его дыхание. Пахнет чем-то свежим, мятным. Определенно, почистил зубы мятной пастой. Девушка я отчаянная, и мне сегодня утром радостно отчего-то.
   – Мятной пастой зубы чистили, товарищ милиционер?
   – Не угадала. Конфетку мятную пососал. Хочешь?
   Мне бы чего существеннее, но соглашаюсь.
   – Приезжая? – Как они, милиционеры, определяют, кто местный, а кто приезжий, не знаю, но вру.
   – Ленинградка я.
   – Родители выгнали?
   – Сама ушла. Достали своими нравоучениями. Я не девочка. Работаю.
   – От родителей убегать нельзя. Давай я тебя провожу. Смену сдал и теперь могу погулять. Тебе далеко?
   – Вы мне настоящий допрос устроили. Мне на Невский проспект надо.
   – Мне, правда, в другую сторону, но дома меня никто не ждёт. – Он что, думает, я его пожалею? – Была девушка…
   – Я слушаю. Человек – надо же высказаться. Чем я хуже попа.
   – Ушла от меня к моему товарищу. – Тут я не сдержалась:
   – Что же это за товарищ такой?
   – Хороший товарищ. Погиб он скоро.
   – Извини, – что ещё сказать-то?
   – Ничего. Врешь ты, что ленинградка. Моё начальство обо мне так и говорит: ты, говорит, настоящий рентген.
   – Ну, соврала. Из Жданова я.
   – То-то же. Выходит, ты землячка Жданова. – И он о том же.
   – Кто такой этот ваш Жданов?
   – Ты что, историю партии в школе не проходила?
   – У нас история СССР была. Я пятерку имею.
   – Пятерку получила, а Жданова не знаешь. – Он что, обиделся за этого Жданова? – Он у нас был самым большим начальником во время войны.
   Мне это как-то по фигу. Все равно люди мерли от голода.
   Мы уже подошли к Кировскому мосту. Переходим его, и опять я вижу лодки на воде. Самое время спросить, что они там ловят.
   – Это рыбаки ловят миногу. Деликатес. Ела когда-нибудь?
   – Откуда? У нас на Азове другая рыба.
   – Я страсть как уважаю эту рыбу. Вернее, это не рыба даже.
   – А что же? – Мне все интересно.
   – Круглоротики. Маринованные хороши под водочку. – Я начинаю думать, что в Ленинграде все алкоголики.
   – Милиционер – и пьяница.
   – Шутишь? На Руси так повелось. Запамятовал, при каком царе, но водку в работный народ вбивали палками. У нас в отделении с этим делом строго. Наш начальник из молокан. Сам не пьет и другим не дает. Я малопьющий.
   Вышли к Марсову полю.
   – Нравится у нас? – Я киваю. – Какое красивое Адмиралтейство! Сначала это была мазанка, но окруженная рвами с водой. Тогда шла Северная война, и наш Петр Первый опасался нападения шведов.
   – Это когда же было? – спросила я, хотя знала.
   – Село, – Вася взял меня за руку. Какая сильная у него рука!
   Я узнала, что шведский король Карл XII столкнулся с большими трудностями при походе в Россию, что он скоро повернул на Польшу и там увяз, что современное здание Адмиралтейства построено по проекту архитектора Захарова в 1806–1823 годах, что высота башни с корабликом 72 метра. Я слушаю малопьющего милиционера и одновременно думаю о его мужских достоинствах. Наверное, я ненормальная.
   – Я кушать захотела, – сказала не для того, чтобы Вася предложил мне угоститься.
   – Я в центре плохо ориентируюсь.
   – Я не к тому. На Невском есть пирожковая, – при этих словах меня стало тошнить: сколько же можно есть пирожков с капустой! – но туда я не пойду. Наелась этих пирожков.
   – Можно купить в магазине и покушать где-нибудь на воздухе. – Милиционер Вася заглядывает мне в глаза, как пес у тети Шуры.
   До начала рабочего дня еще два часа. С лишком. Предложение вполне реальное. Но какой же магазин открывается в это время? Об этом я и сказала Васе.
   – Эта проблема решаема.
   Позабыла, что иду с милиционером. Он все может.
   Он смог. Мы нашли маленький магазинчик в полуподвале, и мой сопровождающий раздобыл там все, что было нужно для нашего несколько странного пикника. Одного не было: водки. Было бы очень странно, если бы я пришла на работу с запахом изо рта. Правда же?
   – У меня дома телефона нет. – Милиционер не выпускает моей руки. – А у тебя?
   – Есть, но мне звонить нельзя.
   – Хозяева строгие?
   – Настоящие звери! Ты приходи в субботу на то место, где встретились сегодня.
   До начала рабочего дня тридцать минут. Я вошла в здание треста. Вася остался стоять у подъезда. Мельком я увидела, как он помахал мне рукой. Больше я его не видела. Может быть, он позабыл обо мне, а может быть, его убили, как его товарища. Кто знает. Эпизод моей жизни, не больше, но он отчего-то мне запомнился.
   Уборщица, увидев меня, даже свою швабру отставила.
   – Тебе-то что дома не сидится? Я ещё нашего Ивана понимаю. Он начальник. Он за всех вас отвечает. – Выходит, пока я гуляла с милиционером Васей, Иван Петрович успел приехать в трест. Определенно, Ольга Федоровна и ему устроила скандальчик.
   Прежде чем пройти к себе, я в уборной привела себя, как могла, в порядок. Пока я гуляла с милиционером Васей, мои волосы растрепались.
   Пришла и, что бы вы думали, увидела за своим столом? Точно! Ивана Петровича! Сидит, опустив голову на руки. Первое, что я подумала – ему плохо.
   – Иван Петрович, – тихонько окликнула.
   – Явилась не запылилась. А ты знаешь, что с Ольгой? Ты, девчонка, ушла спозаранку, ни слова не сказала. Мы с матерью не знаем, что и подумать.
   Лицо Ивана Петровича красное, глаза горят. Вот-вот ударит.
   – Ты же, Ира, нам с Ольгой Федоровной как дочка. Мы за тебя в ответе. А знаешь ли ты, что у Ольги год назад инфаркт был?
   – Простите, дядя Иван. Я больше не буду.
   – Настоящий детский сад. Ты мне скажи, где и с кем ты вчера пьяной напилась.
   Я сказала. А что мне скрывать?
   – Ну, я ему попу надеру, комсомолец обкаканный.
   – Не надо, Иван Петрович, – прошу его, а сама думаю, как бы было хорошо его погладить, а ещё лучше поцеловать. – Вы же сами понимаете, если женщина не захочет, то никто её не заставит.
   – Умна. Давай работать. Мне сегодня в главке тоже жопу драть будут. Хорошо, если отделаюсь выговором. Могут и попереть с места.
   До обеда я трудилась не покладая рук. Несколько раз перепечатывала какие-то бумаги.
   За пять минут до обеденного перерыва заявился Коля-комсорг.
   – Привет вам с кисточкой, – весел и румян мальчик. Ему пьянка нипочем.
   – Я из-за тебя столько неприятностей огребла, что в пору тебе в рожу залепить.
   – Фу, как грубо. Я тебя пить пиво не заставлял. Пошли ко мне, оформлю тебя в лучшем виде, – тут-то и вышел Иван Петрович.
   – Это ты? – зло начал он. – Я тебя на площадку отправлю. Засиделся ты в кабинетах. Вишь, какую рожу отъел.
   Бедный Коля. Он, кажется, наложил в штаны.
   – Я чего? Я ничего. Надо же налаживать связи с комсомольским контингентом.
   Тут уж я рассердилась.
   – Это я-то контингент!
   Коля замахал руками.
   – Не надо меня бить.
   – Кто тебя собирается бить? – уже тише говорит Иван Петрович. – Ступай к себе. Я буду думать.
   – Вы его действительно на стройку отправите?
   – Подумаю. У него мамаша в Мариинском дворце засела. – Я знаю, что в Мариинском дворце городская власть. Неужели Иван Петрович боится?
   – Ты прости меня, но баба за своего сына глотку кому хочешь перегрызет. А мне это надо? – Совсем как у нас в Жданове.
   Сказал начальник и, забрав отпечатанные мною бумаги, вернулся к себе. Я же пошла на улицу. Мне необходимо было подумать. В Жданове я уходила думать на Азов. Тут до залива далеко, но и в толпе хорошо размышляется. Никому до тебя нет дела. Кушать не хочется. Наелась с Васей. Дошла до Садовой улицы. Спустилась в подземный переход. Там толчея невероятная. Скорее наверх. Там хотя бы не так душно. Вышла наружу и стала искать место поспокойнее. Мой взгляд остановился на какой-то фигуре. На пятачке отлитый в металле мужчина. Его как будто кто-то ударил, и он пытается подняться.
   Встала рядом. Тут мужчина ко мне подходит.
   – Вы хорошо смотритесь на фоне пролетариата, попавшего под огонь пулемета «Максим».
   – А я думала, это гладиатор.
   – Милая наивность. Гладиаторы бились обнаженными, только набедренная повязка прикрывала их чресла. – Везет мне на сумасшедших.
   – Вам чего от меня надо-то?
   – Ровным счетом ничего. Вижу красивую девушку, скучающую. Вот и решил развеять Ваши печали. Позвольте представиться, – наклонил голову так, что мне видна плешь, – Наум Лазаревич Корчак. Никакого отношения к тому Корчаку, что сгинул в печах Треблинки и на самом деле звался Генриком Гольшмитом, не имею, но род свой веду с XIX века. Я свободный художник, – опять наклонил голову. Он что, хвастает своей плешью?
   – Вы от кого свободны?
   – Как точно подмечено! Вы совершенно правы. А сказал я так исключительно ради привлечения Вашего внимания. Позвольте угостить Вас чаем с пирожными, – глядит в глаза пристально-пристально. «Может быть, он и есть тот насильник и убийца?» – мелькнула мысль, но тут же отмела её. Пирожные же я люблю. Время есть, пойду.
   – Пошли, но учтите, я девушка порядочная.
   – Не извольте сомневаться, я тоже мужчина с принципами.
   Перешли улицу. Рядом с трамвайной остановкой вход в кафе «Метрополь».
   Наелась я пирожных досыта. Теперь нескоро захочется сладкого.
   Наум Лазаревич оказался очень даже симпатичным старичком. Оказалось, он работает реставратором в Русском музее. Вдовец. Жена умерла от рака молочной железы.
   – Сын мой уехал от нас с Софочкой, когда она была уже при смерти. Такова мне кара Господня за все мои прегрешения. Был я в юности тот ещё повеса.
   Мне стало даже жалко старикашку, но больше времени слушать его у меня нет, и я, поблагодарив, ушла.
   – Запомните старика Наума, – проговорил старик. – Придет время, и нас, скорее, нашу страну, постигнет большая беда, но у Вас все будет прекрасно.
   Вышла на Садовую улицу, вдохнула воздуха с парами бензина, глянула туда-сюда – все же здорово, что я осталась в Ленинграде. Какие встречи! Поторопилась в трест.
Попытки, попытки, сошлись, разбежались,
Пожить не успели и снова расстались.
Но где же любовь? Чтоб навек и без края?
А может быть, эта?
А может, другая?
Меняются лица, тела и улыбки,
Но поиском только лишь множим ошибки.
Влюбленность, привязанность, страсть – как угодно,
Собой и другими играем свободно.
Когда же любовь – догадаться несложно,
Когда друг без друга уже невозможно.

   С такими словами я подошла к дверям треста. Навстречу сам Иван Петрович.
   – Ирина, – какая тоска в глазах у него, – ты сегодня дождись меня. Ни с кем никуда не ходи. Со мной пива попьешь, – мелькнула улыбка, и он пошел к машине.
   Я посмотрела в спину Ивану Петровичу, и тут мне захотелось заплакать, так стало его жалко. Вот, поехал в этот чертов главк, а там его будут ругать. И все из-за этого дурака Коли. Точно, я ему рожу начищу. «Волга» фыркнула и помчалась в сторону Адмиралтейства. Возвращаться в свой закуток страсть как не хочется. Чего мне там без Ивана Петровича делать?
   Потопталась на крыльце, потопталась и все же вошла в здание. Наш самый главный начальник сидит на третьем этаже, и мы, его подчиненные, видим его редко, а тут идет мне навстречу.
   Отошла к стене. Стою.
   – Откуда такая красотуля? – У него лицо широкое, а глазки малюсенькие. Прямо как у хряка, что я видела у моей двоюродной тетки в селе под Мариуполем.
   – Я у Ивана Петровича работаю. – А что я могу ответить?
   – Ишь ты, каков наш Ваня. Такую красавицу припрятал. Как звать-то тебя?
   Я назвалась, он ещё больше расплылся.
   – Ира, Ириша, ты в семнадцать ноль-ноль ко мне загляни. Почаевничаем. – Старик напоил чаем, и этот хочет отделаться тем же. Скупердяй.
   Пришла к себе, села и стала размышлять. В последнее время у меня такая привычка появилась. Комсоргу я рожу бить не буду. Его Иван Петрович грозился отослать на стройку. К старику обязательно как-нибудь пойду. Интересно поглядеть, как там, в музее, картины реставрируют.
   С Ольгой Федоровной помирюсь. Мне с ней ещё жить да жить. Она не злая. Она просто больна и волнуется обо мне.
   С Иваном Петровичем надо поговорить как следует.
   Как говорит мой папа, недосказанность рождает непонимание и недоверие. Вопрос: пойти или не пойти к начальнику?
   Не пойду – обидится и состроит мне козью рожу. Мне это надо? Не станет же он на работе приставать ко мне. Если предложит поехать с ним куда-нибудь, скажу, что у меня месячные. Дело житейское.
   Так в раздумьях провела я час. Коля больше не приходил. Наверное, пошел заливать горе в пивной бар. Тик-так, тик-так.
   Без пятнадцати пять. Быть или не быть – вот в чем вопрос. Мне стало смешно – вспомнила Валентина Олеговича с его «Пить или не пить?».
   – Ты чего в потемках сидишь?
   Боже мой! Иван Петрович вернулся. Живой и с виду здоровый.
   – Вы вернулись… – и комок в горле.
   – Ты чего, дуреха! Нынче не сталинские времена. Смотри, что я принес, – ставит на стол коробку.
   – Бомба? – это я так шучу.
   – Это набор продуктовый. Устроим пир. Мы с тобой заслужили.
   Говорить или не говорить ему о том, что меня пригласил начальник треста? Сказала.
   – Скотина жирная. Глаз на тебя положил. Ничего, теперь я на коне. Знаешь, что мне в главке сказали?
   – Откуда мне знать?
   – Я так просто. Меня рекомендуют в обком партии. Вот. А его, – Иван Петрович ткнул пальцем в потолок, – я к ногтю, к ногтю. Он ответит за разбазаривание госсредств и за совращение молоденьких сотрудниц.
   Чуть не ляпнула: «А что же Вы раньше молчали?», но сдержалась.
   – Иди ко мне и устраивай стол. Я скоро вернусь.
   Я-то пошла устраивать стол, но мне стало страшно. Что Иван Петрович задумал? Не поубивали бы.
   Какая роскошь! Банка икры, шпроты, печень трески. Такого я с роду не видела. Половина батона колбасы, что ела один раз. В новый год. А это сыр. С большими дырками. У нас в Жданове такого не делают.
   – Молодец, – вернулся Иван Петрович, и не один. – Принимай гостя! – За ним начальник треста. Живой и невредимый.
   Не стану же я спрашивать, как они уладили дело с моим чаепитием.
   Мужчины пили коньяк. Я вкусное вино. «А что скажет Ольга Федоровна?» – промелькнул вопрос и сгинул. Я же с Иваном Петровичем.
   – Ты, Иван, – так заканчивался вечер в кабинете заместителя начальника треста по кадрам, – мужик что надо. За тобой я как за стеной.
   Я вышла мыть посуду. Зачем мне слушать их пьяные разговоры?
   Стою над раковиной, вода льется, а я думаю. Чего такого сказал Иван Петрович начальнику, что тот так изменился?
   Тарелки и стаканы вымыла, но продолжаю стоять. Достоялась-таки.
   – Ирина! Ты там не утонула? – это Иван Петрович.
   Откликнулась, глянула в зеркало. Скорчила гримаску подобрее и вышла.
   – Оська, – это он так о начальнике треста, орденоносного, имейте в виду, – уехал. Я ему напомнил о даче в Репино, так он сразу шелковым стал. Поехали и мы. Ольга Федоровна заждалась.
   На Невском проспекте народу поубавилось. Народ засел у телевизоров. Смотрят многосерийный телефильм с актером-милашкой Соломиным в главной роли.
   – Пройдемся немного. Осточертело сидеть в кабинете. – Мамочка моя родная – он взял меня под руку!
   Мы идем вдоль ограды Михайловского сада. Никого нет. «Рискну», – решаю я и целую Ивана в щеку.
   – Ты бы ещё меня в лоб поцеловала, как покойника, – отвечает он и взасос целует. – Смеётся негромко. – Вот так, девочка. Это только присказка, сказка впереди.
   У меня вырывается: «Когда?»
   – Не гони лошадей. Всему свое время.
   Домой мы пришли, когда на часах было около девяти вечера.
   Ольга Федоровна нас ждала.
   Она на этот раз не ругалась, а только нюхнула, покачала головой и сказала: «Чему же ты научишь девочку? Идите на кухню. Петр уже поел и умотал куда-то».
   Через неделю Иван Петрович перешел на работу в обком партии.
   На прощание сказал мне:
   – Освоюсь и тебя к себе возьму.
   Кто же мог знать, что в декабре выйдет Постановление ЦК КПСС и наш генеральный секретарь начнет устраивать все по-своему? Я далека от их выкрутасов. Одно знаю: злые они все.
   В тресте я проработала до нового 1971 года. Иван Петрович тоже недолго пробыл в партийных начальниках. Его послали работать в область.
   – Я в деревню не поеду, – сказала я, когда он предложил поехать с ним в Подпорожье.
   – Пропадешь тут без меня.
   Он ошибался.
   Осипа Аркадьевича, того, что предлагал мне попить чайку, все же с должности начальника треста сняли и направили на работу в главк. Это у них называется ротацией кадров.
   Коля-комсорг тоже не задержался. Этого говоруна и алкоголика взяли в Дзержинский райком партии возглавлять народную дружину.
   Я его встретила накануне новогодних праздников. И где бы вы думали? В очереди за исландской селедкой в винном соусе. Был он слегка пьян и весел. Предложил встречать новый год с ним.
   – У моего товарища, вернее, у его папаши, дача под Сестрорецком. Погуляем.
   Конечно, я отказалась. Они там напьются и станут приставать. Знаю я этих комсомольцев.
   Петю забрали в армию сразу после ноябрьских праздников, а его брату разрешили ночевать дома. Он уже четверокурсник.
   Вот вспомнила. Шестого декабря неожиданно приехал Иван Петрович. Ольга Федоровна наотрез отказалась ехать с ним в Подпорожье – так он примчался уговаривать её.
   Это была суббота, и я сидела у себя в комнате, читала новый номер журнала «Юность». Стихи какой-то мне не знакомой женщины с татарской фамилией и именем – Белла Ахмадулина.
   Даже через прикрытую дверь мне было слышно, как они ссорятся.
   – Что я там буду делать? – громко спрашивала Ольга Федоровна, и ей так же громко отвечал муж:
   – И там школа есть. Видишь, какая цаца. Ей столичную школу подавай.
   Потом они стали говорить тише, и мне было уже не разобрать, о чем они. И вдруг очень громко:
   – Не поедешь? Заведу себе там молодую деваху. Наплачешься тогда!
   И в ответ:
   – Был кобелем, им и остался. Хорошо, уберегла Ирину от твоего хрена. Не буду же я спорить.
   Потом мы втроем ужинали, и Иван Петрович много пил и ругал какого-то начальника. Он и болван, он и вор, он и бабник.
   Ольга Федоровна молчала. Посмотрит в сторону мужа, ухмыльнется и молчит. Закончился вечер тем, что мы вдвоем с Ольгой Федоровной оттащили его в комнату. Так и уложили одетого в постель.
   – Ты погляди за ним, а мне надо к подруге сходить. Хворает она. – Я вспомнила Петины слова.
   Ну и семейка.
   Иван лежит на спине и тихо посапывает. Настоящий большой ребенок. Я же не зверь. Начала раздевать его.
   – Я сам, – это Иван сказать успел…
   Когда уехал Иван Петрович, я не слышала. А в понедельник я подала заявление об уходе из орденоносного треста.
   Так что новый год я встречала безработной. Начальник отдела кадров мне на прощание сказал: «Можешь гулять месяц, а потом стаж прервется, и ты будешь считаться тунеядкой».
   И назвал статью Уголовного кодекса, по которой меня могут посадить в тюрьму.
   Я же решила: найду работу на каком-нибудь производстве. Отработаю год и получу направление в вуз. Рабочему человеку у нас все дороги открыты.
   Двадцать третьего декабря я получила письмо от мамы. Она писала, что папа болеет и врачи говорят, ему не жить. Рак легких.
   У меня месяц в запасе. Помните, я говорила, что экономлю? Хотела купить зимние сапожки. Шубка есть, а приличных сапожек нет. Не купила сапожки. Купила билет на поезд туда и обратно.
   Тогда и встретила Колю. Я хотела привезти маме что-нибудь вкусненькое.
   Коля, наверное, был сильно пьян, потому что отдал мне банку селедки в винном соусе. Кое-чего мне удалось купить самой. Мама будет рада. Я еду в Жданов.

Ветры с моря сопровождали меня весь отпуск

   Почти всю дорогу я спала. Как забралась на верхнюю полку, так и оставалась там. Нет, конечно, я слезала, чтобы сходить в туалет. Ольга Федоровна меня так накормила перед дорогой, что я не хотела кушать до Киева. Там же отвела душу. Поезд стоит на станции Киев-Пассажирский сорок минут. Можно успеть пообедать в привокзальном ресторане. Украинский борщ был настолько жирный, что его мне хватило за уши. Из тех пампушек, что дали к нему, две я взяла с собой в вагон. На них и доехала до города Жданов.
   О своем приезде я маме не сообщала. Зачем волновать?
   Я успела отвыкнуть от воздуха Азова. Мне показалось даже, что мне не хватает ветров с залива, запахов тины и бензина. До дома я шла медленно. Мой багаж – это небольшая дорожная сумка и пакет с продуктами, что я приготовила для мамы.
   Долгая дорога утомила, несмотря на то, что я её практически проспала. Во рту сушь, отрыжка тухлыми яйцами, тело ломит. Как было хорошо в постели с Иваном.
   – Мне уже сорок пять лет, – говорил он тихо, положив голову мне на грудь. – Это у вас, баб, в сорок пять баба ягодка опять. У мужчин это критический возраст. Мой кореш, старше меня на три года, год назад дал дуба. Инфаркт. А ведь каким здоровяком был. Он у нас во взводе гранатометчиком был. Потаскай на горбу эту штуковину. Ему хоть бы хны.
   Народу на улицах промышленного центра мало. Не то, что в Ленинграде. Там на Невском в это время полно. Бегают по магазинам.
   Мало того что у нас в Жданове металлурги, у нас шесть кожевенных фабрик. Один «Азовсталь» чего стоит.
   Да что это я? Какие заводы и фабрики? У меня папа болен.
   Все-таки дура я. Ускорила шаг. Вот и поворот, за ним мой дом. Чем ближе я подходила к нему, тем сильнее билось сердце. Страшно же.
   Ровно девять ступеней – и я у двери. Когда я уезжала, мама сказала: «Ключи не бери. Мало ли что. Потеряешь».
   Поднесла палец к звонку, а руки дрожат. Отошла к окну и закурила. При маме курить опасаюсь.
   – Ирочка, что ли? – Соседка сверху. Тащит свою псину с прогулки.
   – Не узнали, тетя Шура?
   – Какая же ты взрослая стала.
   – Как странно. Да? – Сидит во мне чертенок.
   – Шутишь. – Лицо у тети Шуры тоскливое.
   – Привычка дурная.
   – Ступай домой. Маму поддержи. Умер Анатолий-то. Вчера. Не успела ты, девочка, попрощаться с отцом. – В рёв. Это у них, поселковых, так заведено. Выть по покойнику.
   Затянулась я ещё раз и пошла к двери, а она открывается, а за порогом мама.
   – Умер папа, донюшка, – глаза у мамы сухие. Плохо это. – Я голос твой услышала.
   Тетя Шура тоже хотела войти, но мама её остановила:
   – Иди по своим делам, Александра. Мы как-нибудь сами, – и затворила дверь. Мама не любит соседку за её пса.
   В квартире душно. Зеркало в прихожей завешано черной шалью. В воздухе пахнет свечным угаром. Краем глаза вижу: на кухне женщины что-то делают.
   Где же отец? Оговорилась – тело его.
   – Проходи в холлу. Там он, – мама подтолкнула в спину.
   Гроб с телом установили на нашем обеденном столе. Раздвинули на две доски, чтоб уместился. Страшно глянуть, но пересилила себя и подошла ближе. Слышала, как говорят о покойнике: совсем как живой. Будто уснул.
   Ну уж нет. Я отца не узнаю. Лицо серое, глаза запали. Губы тонкие. Руки лежат вдоль тела. И они неживые совсем.
   Слёз нет. Лишь дыхание участилось. Постояла немного и чувствую – уж простите меня: в туалет требуется.
   – Дочка, тебе умыться с дороги надо. – Наша мама – невероятная чистюля. Она отца с порога, как он придет из порта, гнала умываться. Летом – так вообще на улицу.
   Пока я смывала дорожную пыль – это я так шучу, – пришла машина из похоронного бюро. В доме одни женщины. Кому же гроб нести?
   Бедная моя мама – как она заволновалась. Ходит вокруг гроба и причитает: «Как же мы тебя, Толик, на кладбище снесем?»
   Надо помогать. Ушла из квартиры, стою, думаю. Живет выше этажом парень, с которым я училась в школе. Но даже если он дома, одному не снести. Как ни похудел папа, но все же вес.
   Вышла на улицу. Решила: остановлю любых трех прохожих мужчин и попрошу. Пообещаю бутылку водки. Какой мужик откажется.
   Стояла недолго. Через дом во дворе что-то копают. Трубу, наверное, прорвало. Это у нас часто происходит. Впрочем, и в Ленинграде я такое видела.
   Пошла туда. У рабочих как раз обеденный перерыв.
   – Две полбанки, – согласились и пошли за мной.
   Пока мама с женщинами собирались на кладбище, а мужики возились с гробом, я успела сбегать в гастроном. Две пол-литровых бутылки «Московской» и три пачки плавленого сыра «Дружба» обошлись мне в десять рублей. Тю-тю мои сапожки.
   Вот так и вынесли старшего стивидора трое мужиков в грязной одежде.
   Старенький автобус с черной полосой по бортам повез отца на кладбище. Все дребезжит, машина подпрыгивает на ухабах. Мне приходится держать гроб, чтобы не сполз с настила. Холодно, мерзко. Хорошо бы сейчас тяпнуть, как говорит Иван, стопку водки.
   Доехали. Опять вопрос: кто тут донесет гроб до могилы? И опять я иду искать работников.
   Нашлись охотники.
   Земля мерзлая, но рабочий успел-таки выкопать могилу. Я любопытная, заглянула туда, а там вода. Чудеса. Так, в воду, и опустили гроб с отцом. От порта приехали двое – мужчина и женщина.
   Мама попросила ничего не говорить.
   – Пускай Анатолий отойдет в тишине. Не любил он разговоры.
   Мама права: наш папа не любил много говорить.
   – Тот, кто много говорит, или болтун и пустобрех или врет, – так рассуждал Анатолий Васильевич Тиунов.
   Поминки мама устроила дома. Люди из порта с нами не поехали: – У нас в порту запарка.
   Выпили у гроба и ушли.
   Женщины, подружки мамины, как выпили, стали громко говорить. Вспоминать какие-то случаи с папой. А было так или не было, не проверишь. Отца-то нет.
   Скоро все притихли, мама попросила женщин уйти.
   – Расскажи, как ты живешь? – Нет у мамы слез. – Как учеба?
   Не могу я лгать в такой день – и рассказала все, что можно.
   – Как Анатолий хотел, чтобы ты институт закончила, стала учителем. Он говорил: довольно мне на ветру пахать. Пускай Ирина в классе учит детей.
   Часам к девяти вечера маме стало плохо с сердцем. Пришлось вызывать неотложку.
   Врач сделал ей укол и сказал, что маме надо бы лечь в больницу. Не дай бог до инфаркта дойдет.
   Ночь прошла спокойно. Хороший укол. Мама спит, а я сижу на кухне. Ни о чем не думаю и не вспоминаю. Просто сижу и гляжу в окно. Под утро, когда внизу зашумел порт и водка кончилась, я решила выйти, пойти к Азову.
   – Ты уже уходишь? – Мама встала и готова была варить кашу.
   – Пройду на берег. Подышу Азовом.
   – Иди, дочка. Я пока чего-нибудь сготовлю.
   На берегу моря мне дышится хорошо. Азов спокоен. Мне виден порт. Как смешно крутят своими «шеями» краны. Я же ничего не знаю о работе отца. Чем он занимался? Придет с работы усталый. Поест и за стол. Что-то пишет, пишет. Надо спросить у мамы, где папины записи.
   Потом вспомнила Валентина. Так просто. Видеть его не хочу. Все же большой гад он. Попользовался и бросил.
   Утреннее безветрие закончилось. С восходом солнца задул ветер. Зябко, да и проголодалась я.
   Мамина каша не лезет в рот. Мне памятны те же пирожки на Невском проспекте. Я не говорю уже о шашлыках в ресторане «Кавказский». Не скажешь же маме об этом. Обидится. С того дня, как я уехала из дома, прошло полтора года, а как я изменилась. Я сама это отмечаю. Даже разговор изменился.
   – Вижу, вижу, – от мамы ничего не скроешь, – не по вкусу теперь тебе наши каши.
   – Ты в рифму заговорила, – попыталась я пошутить, но мама мою шутку не приняла.
   – Мама, – я решила спросить о папиных записках, – папа много писал. Не знаешь, где эти записки?
   – Он их от меня скрывал, но, если ты хочешь, можем посмотреть, – мама встала и пошла к ним в комнату. Я за ней. – Смотри сама. – Я поняла, что ей трудно ворошить вещи отца.
   Мама вышла, а я стала думать, где мог держать свои тетради отец.
   Письменный стол. Начала с верхнего ящика. Корочка с медалью. Сломанные часы. Цепочка с крестиком. Неужели отец был верующим? Записная книжка. Телефоны мне не знакомых людей. Все.
   Второй ящик. Нащупала что-то, завернутое в тряпицу. Осторожно развернула. Что за черт! Там револьвер. Черный, тускло отливающий металлом. Крутанула барабан. Все гнезда пусты. А где же патроны? Шурую дальше. Вот и они. Холщовый мешочек, а в нем патроны. Пересчитала – двадцать один. Усмехнулась. Очко. Больше в этом ящике ничего нет. Остается третий, самый нижний. Вот и они, три школьные тетради в клеточку.
   Открыла первую. Наверху дата – 23 июня 1946 года. Дальше читать не стала. Нельзя вот так, наспех. Вернусь – а в том, что я вернусь, я не сомневалась – в Ленинград и там спокойно начну читать.
   – Нашла? – Мама стоит в дверях. Она спокойна.
   – Нашла. Если ты не против, я заберу их.
   – Забирай. Если при жизни Анатолий Васильевич не дал мне читать, то после его смерти и подавно мне это не нужно.
   То, что мама назвала мужа по имени и отчеству, меня удивило. Выходит, не все так гладко было у моих родителей.
   Второй день моего так называемого отпуска прошел тихо. Мама что-то делала на кухне. Я, немного поспав, ушла в город. Бродила по улицам, заходила в магазины и перекусила в кафе. И все время думала о револьвере. Откуда у отца он? И зачем? Может быть, он шпион? Эти детские мысли рассмешили меня.
   – Над чем смеемся, девушка? – Везет мне на старичков. Рядом идет пожилой мужчина.
   – Смеёмся о своем, дедушка. – Чего мне его стесняться?
   – Это прекрасно, когда человек смеётся. Плохо, когда люди льют слезы.
   Сейчас он предложит мне пойти в какое-нибудь кафе. Ошиблась я.
   – Я перестал смеяться в сорок первом, когда на моих глазах фашисты расстреляли мою жену. Вижу, Вы удивлены: как же так, на его глазах убивают жену, а он остался жив. Выходит, трус я. Так ведь?
   Я не произнесла и слова.
   – Поживите с моё.
   – Поживу, и что? Буду так же угадывать мысли? – Мне уже интересно.
   – Не знаю. Как бог даст. Не всякому дан дар провидения. Меня за это и ценило мое руководство. Пройдемте на бульвар. Посидим, поговорим.
   На улице не июнь и даже не сентябрь, чтобы сидеть на лавке. Так я ему и сказала.
   – Несмотря на Ваш юный возраст, вы рассудительны. Не откажите в просьбе старику пойти к нам домой и там, в тепле, обсудить то, что нас волнует. – К кому это «нам» – не успела спросить.
   – Я живу с сыном.
   Была не была, и я согласилась.
   We are surrounded by something unknown. No need to be scared about this. I know about my death.
   По-английски я в школе имела пятерку и поняла, о чем говорит старик. Неожиданностей я не боюсь, и бояться мне нечего.
   – Неужели и я тоже буду знать заранее о своей смерти?
   – Определенно этот старик мне нравится. Да не в том смысле, что вы подумали. Просто он интересный.
   – Вот мой дом, так сказать, my home. – Мы пришли на улицу III Интернационала. – Раньше эта улица называлась Торговой. Большевики очень остроумные люди. – Я не поняла юмора, но мне-то какое дело. – Сын говорит, что топонимика – интереснейшая штука, и я с ним согласен.
   – Сколько же лет Вашему сыну? – Старику я бы дала лет шестьдесят.
   – Женечка родила его за шесть месяцев до того, как немцы напали на СССР. Вот и считайте.
   Я посчитала, и у меня выходило, что внуку этого еврея двадцать девять лет.
   – Большой сынок-то. – Старик отпер дверь в подъезд. В Ленинграде их называют парадными. Правда, там не все подъезды выглядят как парадные. И в центре воняет кошками.
   Ступени лестницы, по которой мы начали подниматься, стерты и кое-где покосились.
   – Тут мы с Евгением живем.
   – Жена Евгения и сын Евгений?
   – Жену назвали в честь её деда и сына тоже. Меня же назвали Абрамом. Позвольте представиться, – старик склонил голову, – Абрам Моисеевич.
   Мы вошли в квартиру. Стойкий запах лекарств ударил мне в нос. «Болеет старичок», – решила я и ошиблась. Нам навстречу выкатился на инвалидной коляске парень.
   – Женя, встречай гостью. Простите великодушно, не успел спросить вашего имени.
   – Я Ирина Тиунова, – почему я назвалась и по имени, и по фамилии, не знаю.
   – Познакомились. Проходите, Ирина, в комнату. – К сыну: – Женечка, проводи девушку.
   Тут меня осенило: он привел меня сюда с целью сосватать. Аж в жар бросило. Пойти замуж за инвалида? Ну, уж фигушки. Поищи другую дуру.
   – Ирина, пошли ко мне.
   Парень лицом приятный. Нет ничего еврейского. Нос как нос. Глаза зеленые, и волосы светлые.
   Поехал, я за ним. Не съедят же. Любопытно.
   У Петра в Ленинграде была стереотруба, у Евгения в Жданове был микроскоп. Один любовался звездами, дугой инфузориями.
   – Я наблюдаю процесс инцистирования у простейших.
   – Ваш отец сказал мне, что Вы увлекаетесь топонимикой.
   – Он не соврал Вам. Мои интересы разносторонние. По базовому образованию я филолог. Заочно окончил Киевский университет. – Вижу, Евгений хочет поговорить. – Наш род ведет свое начало с Украины. Есть там местечко Жмеринка.
   Его монолог прервал Абрам Моисеевич.
   – Женя, соловья баснями не кормят. Пойдемте на кухню. Откушаем и выпьем.
   Говорит старик как-то странно, с небольшим акцентом.
   Какой же бедлам у них на кухне. В раковине навалена грязная посуда, на плите слой сажи.
   – Нет хозяйки, а мне уже трудно справляться с хозяйством, – виновато сказал Абрам Моисеевич.
   Везет мне на стариков еврейской национальности. Я так и не побывала у Наума Лазаревича Корчака. Вернусь в Ленинград, обязательно найду реставратора по фамилии Корчак.
   На столе большая тарелка с отварной картошкой, густо обсыпанной укропом. Это среди зимы-то. В кастрюле парит что-то мясное.
   – Что бог послал, – Моисей Абрамович тушуется. – Не побрезгуйте.
   – Вы думаете, я из семьи богатеев. У меня папа умер, а мама работает в столовой.
   – Бог учит жить в аскезе. – Не стала я уточнять, чей Бог. У нас Христос, а у них, кажется, Иегова. – Кто так живет по нужде, а кто и сам выбрал такой путь. Вы кушайте, кушайте, – запричитал старый еврей. – Мои родители обосновались на западе Украины как раз накануне Первой мировой войны. Мне тогда был всего лишь годик. Война, милая девушка, – великое горе для людей. Генералам она мать родная, нам – хуже мачехи. Пришли немцы. Народ в Украине, – как дико звучит это «в Украине», так и слышится: «в жопе», – раскололся. Особенно это стало заметно на Западе.
   – Вы же сказали, что Вам был годик всего-то. Как же смогли запомнить такое? – спросила я Моисея Абрамовича.
   – Девочка, человек хранит память не только своей жизни. Не было бы монахов-летописцев, не знали бы ничего о Святой Киевской Руси. Мой отец считал, что своими разговорами со мной он воспитывает во мне человека. Вы кушайте, кушайте, – он будто не видит, что мы с его сыном все уже съели. – Кстати, то, что сейчас именуют Украиной, исторически правильнее было называть именно так, Киевская Русь. Однако я продолжу. Немцы украинцев, впрочем, как и поляков, за людей не признавали. Поляки презирают украинцев. Те в свою очередь ненавидят поляков. А обе эти нации готовы убивать нас, жидов. Вот такие жернова, в которые попала моя семья. Еще перед войной начались еврейские погромы. Папа собрал манатки, подхватил меня и жену и поехал к морю.
   Мне бы пора домой, там мама одна, но я же любопытная. И потом, уходя, я видела, что мама в моем обществе не нуждается. Посижу немного, послушаю старика. Позже я узнаю, что Моисею Абрамовичу всего-то пятьдесят восемь лет.
   – Тут в Мариуполе я окончил училище, отсюда меня забрали в РККА, тут почил в бозе мой отец. Мамаша после смерти Абрама Боруховича – мой отец-то – уехала в Киев к племяннице. Я отслужил в армии и приехал в тридцать четвертом году к ней. Какое это было время! Какой подъем был во всем. Мне двадцать один год. Я комсомолец, активист. Мама жила приживалкой. Тесно у них было. Мне там места не было, но не было уныния и растерянности. Пошел в горком комсомола. Как красива была дивчина, что приняла меня! – Глаза у Моисея Абрамовича загорелись. – Думаю я так, что и я ей приглянулся. Как бы ни было, но повела Сусанна меня к своему начальнику. Тот серьезен и строг. Расспросил меня подробно и говорит: «Определим тебя, пулеметчик, в отдел рабочей молодежи».
   – Интересно, – усомнилась я, – как же это так? С ходу и на работу в горком.
   – Именно так и было. Повсеместно выдвигали молодых. Работал и одновременно учился. Поступил на следующий год в Киевский университет. На филологический факультет. Мечта была учить иностранным языкам детей. Интернационализм мне привили в РККА. Тогдашний генеральный секретарь ЦК КП Украины Станислав Косиор – настоящий революционер-большевик. Мне посчастливилось один раз разговаривать с ним. Острого ума человек.
   – Папа, Вы утомили гостью. – Женя – я это вижу – хочет отвести меня к себе.
   – Ты прав, Евгений. Пойдите к тебе в комнату. Покажи Ирине свои работы. Сын прекрасно рисует. Как жаль, что наша мать не видит его работы. Она была талантлива. Вы ступайте, а я пока чай заварю. – Вижу, Моисей Абрамович сник.
   К микроскопу мы с Евгением не пошли, а сразу сын начал приставать ко мне: «Что тебе стоит? Один поцелуй – и я отстану».
   Парень чуть ли не плачет.
   – Ты чем болеешь? – С виду Евгений вполне здоров.
   – Это папа все придумал. Лишь бы меня в армию не забрали. Ничем я не болею. У него старый приятель – врач-гинеколог. – Женя смеётся заразительно. – Представляешь, какая хохма вышла, – такого слова я раньше не слышала, – пришел я к дяде Зяме, а у него прием. В коридоре не протолкнуться от беременных и небеременных женщин. Он мне говорит: возьми справку на столе и перепиши в бланк. Я и переписал. Буква в букву. Ну, пускай я ни бельмеса не понимаю в медицине, но он-то. Вообще, дядя Зяма подписал, поставил печать и айда я. Спасибо Богу, – они что, с отцом верующие? Всю дорогу Бога вспоминают, – эта справка попалась на глаза папиной подруге. Она на фронте медсестрой служила. Она как глянула – так в смех. Это кто же у вас, говорит, на седьмом месяце беременности?
   Мне тоже смешно. Постучали в дверь.
   – Папа, ну что же Вы стучите?
   – Когда люди смеются, и мне становится светлее. – у Моисея Абрамовича глаза красные. – Идите чай пить.
   – Что же дальше было? – Меня разбирает любопытство.
   – Да ничего. Другую справку состряпали, и меня записали в запас. Но я вот что думаю. Лучше бы я отслужил свое в мирное время. Научился бы стрелять. А теперь что? Начнется война, меня забреют в армию, а я не знаю, с какой стороны ружье заряжать. Убьют же в первый день.
   Чай был жидкий, сахар кусковой. Ровно по кусочку на человека. Попила я чаю и собралась домой.
   Моисей Абрамович охал да ахал, а его сын сильно загрустил.
   – Вы, Ирина, приходите, когда хотите, – жмет мне ладошку и щурится. Вот-вот слезы потекут.
   – Мне скоро возвращаться в Ленинград надо, но я постараюсь. – Я не вру. Мне хочется ещё раз увидеть их обоих. Слушать Моисея Абрамовича интересно.
   Весь следующий день мы с мамой убирали квартиру. До моей поездки в Ленинград я бы сказала «прибирались». Все-таки большой город дал мне кое-что. Записки отца я заранее положила в свою дорожную сумку.
   – Дочка, – начала этот разговор мама после того, как мы уже поужинали, – папа последние два года деньги копил. Хотел машину купить. Ему в порту обещали из какого-то директорского резерва. Куда теперь мне машина? Вот ты и возьми, – и протягивает пакет из газеты «Ждановская правда».
   – Что же я с ними делать буду? – Эта новость огорошила меня.
   – Тебе учиться надо. Должно хватить, – мама заплакала.
   Я знаю: дальше говорить с ней не имеет смысла. На дворе темень, от порта доносятся гудки буксиров. Гудят изредка машины. Наверху кто-то включил проигрыватель. На всю мощь. Пел ансамбль АВВА. Люблю их песни. Ноги сами простятся танцевать. Какая же я все-таки черствая. Вчера похоронили отца, а я о танцульках.
   Сижу, как попка-дурак, и от нечего делать считаю деньги. Наш папа был предельно аккуратен во всем, что касается денег. Отдельной пачкой десятирублевки. Считать их просто. Посчитала быстро – ровно семьсот рублей. Пачка из двадцатипятирублевых банкнот совсем тонкая: тридцать четыре штуки всего, но сумма больше. 850 рублей.
   – Ира, тетя Шура предлагает завтра съездит на кладбище. Может статься, кого найдем памятник отцу сделать. – У мамы глаза красные, нос распух.
   Я поняла: деньги надо будет потратить на памятник. Мне ничуть не жалко. Не мои это деньги. Легко пришли, легко и уйдут.
   По морозцу, трусцой мы пошли на остановку трамвая. Впереди тетя Шура с псом, за нею еле поспевает мама, а уж потом я. Псу надо свои дела делать, он рыскает туда-сюда, принюхивается. Нашел какое-то дерево, лапу задрал.
   – Александра, – говорит мама, – мы с твоим Полканом трамвай пропустим.
   – Не пропустим, – отвечает тетя Шура. – Когда это у нас городской транспорт работал по расписанию? Везде бардак. Нет на них Сталина.
   Тетя Шура до того, как её уволили за прогул, работала на «Азовмаше» в бухгалтерии. Порядок любит.
   Автобус приехал вовремя, и мы успели. Напрасно мама волновалась. Тетя Шура осталась с Полканом на задней площадке, мы с мамой прошли вперед и сели. Проехали Свято-Преображенский собор, трамвай сделал поворот. Едем по нашим Черемушкам. Вспомнила Ленинградский строительный трест номер двадцать. Интересно, как они там?
   – Ирина?! – Явление жида народу: передо мной стоит Моисей Абрамович. – Рад Вас видеть.
   – Мы с мамой на кладбище едем, – невпопад ответила я.
   – Какое совпадение, – он как будто обрадовался, – я тоже туда еду. Жену навестить.
   – Ира, – вмешалась мама, – это неприлично, пожилой человек стоит, а ты сидишь.
   – Что Вы, что Вы, мадам! Я все же мужчина. Я тут присяду. – Как раз место рядом освободилось.
   Лишь только он сел, как нас дохнуло чем-то старым. Так пахло в магазине на Садовой улице в Ленинграде, где продавали старые вещи. Когда мама прятала вещи на зиму в стенной шкаф, она их посыпала нафталином. От Моисея Абрамовича пахло похоже.
   – Моя супруга умерла давно, но до сих пор я плачу, когда приезжаю на её могилу. Знаете, какая это была женщина? – Откуда нам знать? – Розочка обладала исключительным характером. Когда меня в тридцать пятом арестовали огэпэушники, она добилась-таки, – первый раз я услышала у Моисея Абрамовича эти чисто еврейские нотки, – добилась приема у Косиора. Я вам скажу, служить генеральным секретарем ЦК КП Украины не сахар. Иосиф Сталин тогда под частую гребенку выметал врагов революции. Он выслушал Розочку и поверил ей. Сильно было обаяние у жены. Мало того, что меня выпустили, по его же указанию меня направили на учебу в спецшколу. В воздухе пахло войной. В таких школах готовили будущих шпионов и диверсантов. Был я силен, знал немецкий язык, – Моисей Абрамович усмехнулся, – и был я похож внешностью на итальянца.
   Кондуктор объявил следующую остановку – «Кладбище».
   Моисей Абрамович помог маме выйти из вагона.
   – Мне налево. – Мне показалось, что он расстроен.
   Он пошел своей дорогой, мы пошли прямо.
   – Это кто же такой? – спросила тетя Шура, всю дорогу простоявшая на задней площадке с псом.
   – Ирину спроси, – неприязненно ответила мама.
   – Случайный знакомый, – ответила я. А что я могу больше сказать?
   – Моя дочь имеет случайных знакомых мужчин.
   – Так он же старик, – попыталась оправдаться я.
   – Все Ленинград. Зря, что ли, там три революции было. – Тетя Шура глупа, но я не возражаю. Себе дороже.
   – Какой он старик? – вмешалась мама. – Ему от силы пятьдесят пять лет. Как бы то ни было, но знакомиться с неизвестными мужчинами неприлично.
   – Мама, так и наш папа когда-то был тебе неизвестен.
   – Молодежь не переспоришь. – Тетя Шура едва удерживает своего пса. – Уж больно умные стали.
   – Никогда наличие ума не считалось недостатком, – это не я. Это моя мама вступилась за молодежь.
   Мы подошли к могиле отца. Холмик успел осесть, но у нас не было даже совка. Как могли – тетя Шура помогла – убрали могилу. Выпили по стаканчику водки. Заели принесенной тетей Шурой вареной колбасой с соленым огурцом.
   – Мой Полкан замерз, – едва шевеля губами, сказала тетя Шура.
   Мороз крепчал. Это значит, температура воздуха минус три градуса.
   – Оно и то верно, – сказала мама, смахнула с губ крошки хлеба. – Анатолию теперь уж все равно, а у нас дела.
   Что именно отцу все равно, я не поняла, но спрашивать не стала. Мне интересно, где Моисей Абрамович. Хочется послушать этого пожилого еврея. Кем же он был? Какой-то Косой Ёр направил же его в школу шпионов. О Косиоре я тогда ничего не знала и по привычке переиначила имя незнакомого мне человека.
   Пес тянет маму и тетю Шуру, я еле-еле поспеваю за ними. Выпитое дает о себе знать. Меня начинает бить озноб. Скорее бы сесть хотя бы в трамвай.
   На выходе из кладбища мы опять встретились с Моисеем Абрамовичем. Он как будто ждал нас и встретил не подходящим для такого места возгласом:
   – Ира, я знал, я чувствовал, что сегодня ещё раз встречу Вас.
   – Он патологический тип, – шипит тетя Шура, а мама кивает головой. – Его так и тянет на молодых девушек.
   – Помолчите, пожалуйста, тетя Шура. Не Ваше это дело. И не девочка я уже.
   – Трамвай только что ушел. – Моисей Абрамович сильно промерз. Это видно по его красному носу. Хотела спросить его, почему такие носы называют шнобелем, но постеснялась. Решит, что я антисемитка.
   – Ничего, – бежит впереди паровоза наша соседка. – Нам мороз нестрашен. Мы не то, что другие, одеты тепло.
   Ну, не стерва ли она? На Моисее Абрамовиче пальтишко демисезонное и на ногах легкие штиблеты. Шея обмотана тонким шарфом, а на голове берет. Могла бы посочувствовать, так нет. Поддевает.
   – Мне тоже к морозу не привыкать. В Усть-Чуне морозы были за тридцать. Прибавьте к этому сильные ветра с Чуанской губы.
   Эти названия меня буквально заинтриговали. Пошли к черту страхи тети Шуры, я обязательно напрошусь в гости к этому уже симпатичному еврею.
   Заскрежетал на повороте трамвай. Мы буквально впрыгнули в него. По сравнению с улицей тут была Сахара. В вагоне три человека. Тетя Шура заняла с псом их законное место на задней площадке, а мы втроем уселись посредине. Там под сиденьем печка.
   Едем. Мама сопит, выражая этим своё недовольство. Я нарочно улыбаюсь во весь рот. Моисей Абрамович улыбается мне в ответ. Так и едем. Более идиотского положения не придумать.
   Первым прерывает молчание Моисей Абрамович:
   – Розочка будет довольна, могилу я прибрал и даже цветочек оставил.
   Какой может быть в это время цветочек?
   – Женя – мастер в этом деле. Делает искусственные цветы, не отличишь. Жена любила садовую ромашку.
   Опять молчим. Тявкнул Полкан. Кто-то сел на остановке.
   Теперь я прерываю молчание:
   – Моисей Абрамович, Вы уж меня простите. Можно я к вам с Евгением приду в гости?
   – Женя будет несказанно рад.
   – А Вы? – вырвалось у меня.
   – Постыдись, дочка, – не выдержала мама. – Этот мужчина тебе в дедушки годится.
   – Напрасно Вы, мамаша, думаете так плохо. К Вашей дочери я испытываю чисто платонические чувства. Мой же сын Евгений воспитан в традициях православия. Он крещен.
   Это для мамы было ударом. Крестить детей в то время было преступно. Тем более что речь идет о еврее.
   – Неслыханное дело, чтобы в наши дни, когда весь советский народ, – мама начала говорить словами из передовицы газеты ЦК КПСС «Правда», – напрягает все свои силы над выполнением планов пятилетки и решений нашей родной партии… – на этом слове Моисей Абрамович прервал маму.
   – Побойтесь Бога, любезнейшая, прошу прощения, не знаю, как Вас звать-величать, Вы желаете сдать меня в КГБ? Поверьте, я этого не боюсь. Да будет Вам известно, что Иосиф Виссарионович Сталин, тогдашний Верховный Главнокомандующий, а в прошлом семинарист, возродил институт патриархата в СССР. Более того, скажу, нынешний генеральный секретарь ЦК, как Вы верно выразились, любимой партии, младенцем был крещен.
   Я надрываюсь от смеха. Конечно, втихую. Поди, проверь, крестили или нет Леонида Ильича. Но каков выпад!
   – Вы не очень-то. – Бедная моя мама! Она не ожидала такого отпора. – Я так просто, – она отвернулась к окну. Полкан опять забрехал.
   – Ирина, мне на следующей остановке выходить. Адрес наш Вы знаете. Как правило, мы с Женей обедаем в пять вечера. – Мама фыркнула. Ей, проработавшей в рабочей столовой, где обед проходит от одиннадцати утра и до часу дня, такое заявление Моисея Абрамовича казалось диким. – Милости просим отобедать с нами.
   – Когда?
   – Да хотя бы завтра. – Пожилой еврей галантно раскланялся и легко выпрыгнул из вагона. Честное слово, он мне нравится. Этот немного чудаковатый мужчина.
   – Ты сошла с ума. – Бедная моя мама: она позавчера похоронила мужа, с которым прожила всю свою взрослую жизнь. Ей было восемнадцать лет, когда папа повел её в загс, и тут я со своими глупостями. Мне дико стало жалко её.
   – Мама, ну что ты так расстраиваешься? Этот старик просто потешный и говорит интересно. Ты же меня знаешь, – в этом я уже не уверена, – я ужас какая любопытная.
   – Гляди, девка, как бы это твое любопытство не привело тебя в кутузку. Ты слышала, что он о генеральном секретаре говорил?
   – А чего это он особенного говорил о Брежневе? Какого он года рождения? И всего-то.
   – Я предупредила, твое дело – идти к ним или нет, – мама вздохнула так горько, что можно было подумать, она прощается и со мной.
   А ветер дует и дует. Холодает. Скорее бы в тепло дома отчего. Заговоришь тут такими словами, когда мама плачет и холод донимает.
   Трамвай остановился, мы с мамой, псом Полканом и тетей Шурой вышли на мороз.
   – Александра, спасибо тебе, – сказала мама, но не пригласила соседку в гости на чашку чая.
   – Чего уж там. Чай Анатолий был для меня не чужим. – Что имела в виду тетя Шура, я могла лишь догадываться.
   Дома я отогрелась. Телом, но не душой. Так устроен мой организм: до меня долго доходит. Я сидела в своей комнате, держала в руках тетрадь с записями отца, и мне было очень, очень грустно. Вот уехала в Ленинград, там закрутилось, завертелось, об отце совсем не вспоминала, а умер он, так одиноко стало. Я слышала, есть пуповинная связь с матерью. Наверное, есть такое. Но эта же связь, так сказать, животная. Волчица тоже любит своих волчат. Тут другое. Мне кажется, что от меня отняли память, что ли. Отец как-то сказал: «Немного подрастешь, и мы с тобой поговорим о жизни. Мне есть что тебе сказать».
   Я-то подросла, да его нет.
   Совсем стемнело. Света я не зажигаю. Напал на меня столбняк. Мама зовет ужинать. Я сижу. Держу тетрадь и сижу. Я пытаюсь сосредоточиться. Ещё одно усилие – и начну читать то, что написал отец, не открывая тетради. Я по телевизору видела, как какая-то женщина угадывала, что нарисовано на бумаге через плотный картон.
   – Ирина! – Терпение у мамы кончилось. Она редко кричит на меня. – Остынет все.
   Не хочу, чтобы она увидела меня в таком состоянии, иду.
   – Уезжать тебе надо, дочка. Учиться, найти хорошего молодого человека и выйти за него замуж. Хочу успеть с внуком понянчиться.
   – Уеду я мама, не волнуйся. В институт обязательно поступлю, а что касается замужества, то тут повременю. Я начальником хочу стать.
   – Каким начальником? Да знаешь ли ты, что такое быть начальником? Даже самым маленьким. Отец твой тоже был начальником. И что? Лежит в земле.
   – По-твоему выходит, умер он оттого, что был начальником. Так?
   – А ты думаешь, отчего молодой и здоровый мужик взял да помер? Довели его до инфаркта.
   – Ты же писала, что у папы рак был.
   – Так врачи говорили. Он сильно стал задыхаться. Оказалось, от сердечной недостаточности была та одышка. Ты прибрала его тетради? – Я кивнула. – Мне они ни к чему, а ты почитай. Там Анатолий, наверное, описал все. Прошу, никому эти записи не показывай. Боязно мне. Твой еврей остер на язык. Не ровен час он провокатор.
   – Мама, ты сошла с ума. На кой черт ему провоцировать меня? Я же девчонка. Ноль без палочки.
   – Дурочка ты у меня. Мне говорили, что у них там тоже план есть.
   – Ничего не понимаю, какой план у еврея?
   – Не у него, – мама сердится, – в конторе, на которую он служит.
   В те дни мне ещё не было знакомо слово «паранойя», но я поняла, что у мамы с психикой не все в порядке. Поэтому я постаралась сменить тему и заговорила о своих школьных подружках.
   Спать я легла полная тревоги за маму. Уеду я, а как она тут будет жить с такими мыслями?
   Проснулась поздно. На кухонном столе записка мамы: «Завтрак на плите. Поешь обязательно. Если пойдешь к Моисею Абрамовичу, будь очень осторожна».
   Фокус. Мама знает, как зовут этого чудака.
   Аппетита нет. Настроение приговоренного к повешению. Низ живота болит. Быть «делам». А ведь Моисей Абрамович приглашал на обед сегодня. Интересно, что они приготовят на обед. Он сказал, что обедают они в пять вечера. Впереди куча времени.
   Надо собрать волю в кулак – это выражение отца. Для этого у меня один способ – гимнастика и холодный душ. Вот что я вам скажу. При росте метр шестьдесят пять я вешу пятьдесят три килограмма, объем моих бедер восемьдесят сантиметров, а грудь второго размера. У меня широкие плечи и, если раньше я этого стеснялась, то теперь, после того, как Иван Петрович сказал, что у меня фигура амазонки, я стесняться перестала. Ещё в школе увлеклась спортивной гимнастикой и добилась приличных результатов. Кроме того, я хорошо плаваю. Как же иначе? Жить у моря и не уметь плавать? Это просто глупость какая-то.
   Так что, дорогие мои, я девушка ничего себе.
   Прошло три часа, и я в полном порядке. Хоть сейчас на площадку. Спортивную. А вы о какой подумали?
   Проснулся и аппетит. Но не буду же я наедаться перед тем, как идти в гости. Попила чаю с таком. Гляжу в окно. Там тоска смертная. Вспомнила Ленинград. Какие виды там! Куда ни глянь – картина маслом.
   Глядела, глядела и догляделась. Завтра и уеду. Мама права: нечего мне тут делать.
   В три часа пришла мама.
   – Хорошо, что тебя застала. – На лице мамы тревога.
   – Что случилось? – спрашиваю и, стараясь как-то развеять её тревожное настроение, шутя спрашиваю: – Пожар где-нибудь?
   – Шутки шутишь. Я подслушала разговор начальника нашего первого отдела с инженером из отдела безопасности. Моисея Абрамовича вчера арестовали. Уезжать тебе надо немедля. Ты помнишь, какие он разговоры вел вчера? Мне уже все равно, а тебе жить надо.
   Хотела спросить маму, кто же мог донести на Моисея Абрамовича, но сдержалась.
   – Ты не подумай, что это я на него стукнула, – предупредила мой вопрос мама, – Александра сука. Мы с Анатолием догадывались, что она служит сексотом. Заложила бедного еврея.
   – Можно я тебя спрошу, – решилась я, – откуда ты знаешь его?
   – Долгий разговор, – мама отвернулась к окну. – Давай лучше поедим и поедем на вокзал.
   Через два часа, как раз, когда я должна была обедать с Моисеем Абрамовичем и его сыном, мы с мамой стояли в очереди в кассу. Мамина знакомая кассирша продала нам билет до Харькова.
   – Там перекомпостируешь на Москву, – сказала она и приняла от мамы три рубля сверх цены билета.
   До отхода поезда оставалось два часа, и мама предложила пойти в привокзальный буфет.
   – Не успела я тебя собрать в дорогу. Путь неблизкий.
   Кушать мне не хотелось, но я послушно пошла за мамой. Говорится же: аппетит приходит во время еды. Я с удовольствием съела две котлеты с макаронами с томатным соусом, выпили кофе со сгущенным молоком. Булочку с маком я забрала с собой. Будет с чем попить чаю в поезде.
   – Как приедешь в Ленинград, – мама всплакнула, – напиши. Лучше отбей телеграмму.
   Локомотив гуднул пару раз и, слегка дернув, потащил состав на север.
   Мама прошла немного за вагоном, махнула рукой и, повернув, ушла. Знала бы я тогда, что вижу маму в последний раз. Живой.
   До станции Ясиноватая я просидела у окна. Глядела на проносящиеся мимо черно-бурые поля, облезшие свечи пирамидальных тополей и темно-зеленые свечи кипарисов. Какая тоска!
   В Москву я приехала шестого января. Середина недели. Народу полным-полно. В Москве я первый раз. Кассир в Жданове сказала, что мне надо перекомпостировать билет, но что это значит, мне неизвестно. Пассажиры с нашего поезда все разошлись, и осталась я одна на перроне. В Ленинграде меня из зала ожидания забрала проводница. Не таков народ тут.
   Проводница нашего вагона поглядела на меня да шуганула: «Нечего тут ошиваться. Сопрешь ещё чего-нибудь».
   В животе пусто, в голове гул, во рту наждак и запах тухлых яиц. Убила бы кого-нибудь. Со мной так часто случается.
   – Скажите, пожалуйста, как мне перекомпостировать билет? – спрашиваю я какого-то прилично одетого мужчину.
   – Девушка, – он продолжает идти, – откуда ты приехала? Такого понятия давно нет.
   – Но мне кассир в Жданове сказала так, – я еле-еле поспеваю за ним.
   – Твой кассир в Мариуполе, – я впервые услышала другое название моего родного города, – просто пошутила или она некомпетентный работник. От таких все наши беды. – То, что я услышала следом за этим, заставило меня остановиться. – Так и в нашем руководстве полно некомпетентных людей. Ни бельмеса не смыслят в экономике, а туда же рвутся к рычагам управления. Чего встала? Испугалась? Не бойся, я сам начальник каких поискать надо.
   – Вы москвич?
   – Бог уберег. Из Харькова я. Слыхала о Харьковском тракторном заводе? Стой! – мужчина из Харькова остановил меня рукой. – Тебе куда надо-то?
   – В Ленинград.
   – Отсюда в Питер поезда не ходят. Это тебе на Ленинградский вокзал нужно. Иди за мной. Так и быть, подвезу.
   Шик-блеск! Я еду на черной «Волге». Едем так быстро, что я не успеваю рассмотреть что-либо. Промелькнул большой дом с колонами. Следом такой же, но с высоченной аркой.
   Памятник. Что-то знакомое. Напрягла извилины. Это же Владимир Маяковский. Машина повернула налево. Справа осталось здание, на котором, я успела прочесть, название кинотеатра – «Москва».
   – Товарищ Игнатьев, – это шофер, – на Комсомольской площади стоянка для легкового транспорта у моста. Туда ехать?
   – Тормози у главного входа, нас высадишь, а сам на стоянку, – командует товарищ Игнатьев.
   Шофёр тормознул, и мы вышли. Я удивлена. Такой человек – ему и машину подают, – и взялся помочь мне с билетом на Ленинград. Как это он сказал – Питер?
   – Следуй за мной. – Навязался на мою голову начальник. Так я нарочно грубо, чтобы не растаять.
   Народу и тут прорва. Такое впечатление, что половина Москвы собралась уезжать.
   – Столица тянет людей, словно помпа. Приедут – и ну шастать по магазинам. – Товарищ Игнатьев взял меня за руку и тащит, как портовый буксир у нас в порту. – Третьяковка и Пушкинский музей им ни к чему. Им жратву подавай. Лозунг исчерпавшей себя империи – «Хлеба и зрелищ» – у нас неприменим. У нас подавай хлеба – и баста.
   Мы подошли к ряду кассовых окошек, у каждой длинный хвост.
   – Все ясно, – произнес товарищ Игнатьев, – стой тут, я на пять минут отлучусь.
   Ему все ясно, а мне уж все яснее ясного. Нет у начальника времени стоять в очередях, взял и отвалил.
   Заняла очередь в кассу номер пять. Кушать хочется ужасно. В животе революция. За мной занимают другие желающие уехать на поезде, а очередь почти не двигается. Судя по всему, придется мне ночевать на вокзале.
   – Ты чего в очередь встала? – Ох и сердит товарищ Игнатьев. – Я где тебе приказал стоять?! Нет у меня лишнего времени тебя искать. Гони семь рублей и держи билет. Поедешь в плацкартном вагоне. Место боковое верхнее.
   Он говорит, а мой живот разошелся. Стыдно перед людьми.
   – Ты когда последний раз ела? – И он услышал.
   – Вам какое дело? – Что же это я ему так грублю, но такой у меня характер.
   – Не хами, а то при людях отшлепаю. У меня в Харькове такая же осталась. Коза. – Как нежно он это сказал! Добрый папаша. Вспомнила своего отца, и так мне стало тоскливо – хоть плачь. – Пошли, – и опять он тянет меня.
   Протолкались сквозь толпу. Стоим перед стеклянной дверью, а за нею лоснится рожа. Товарищ Игнатьев ему на пальцах показал – открывай мол. Тот в ответ так же отвечает – мест нет.
   – Ишь, какую харю отъел, – а сам достает из портмоне рубль и прикладывает к стеклу.
   – Милости просим, – это он нам, а людям другое: – У них место заказано.
   – Любезный, – такое обращение к официанту я раньше только читала, – у меня времени в обрез. Даю тебе пять минут. Для девочки суп и второе, на третье чай с пирожным. Мне сто «Столичной» и бутерброд с икрой.
   Суп, который принес официант, назывался «борщом по-московски», а на второе я ела большущий кусман мяса с гарниром, где кроме жареной картошки была маринованная свекла и такой малюсенький огурчик. А ещё был очень вкусный лук.
   – Послушай, милое дитя, – хотела я ему сказать, что целку мне сломал учитель географии в шестнадцать лет, да не стала. У него же в Харькове такого же возраста дочь, – как тебя зовут? Расстанемся, а я не буду знать, с кем хлеб ломал.
   Хлеб был нарезан тонкими ломтиками треугольной формы и ломать его неприлично как-то, но не стану же перед ним выступать этакой чувичкой. Назвалась по имени и отчеству.
   – Слушай меня, Ирина Анатольевна, не знаю, чего тебя несет в Ленинград, это дело твое и твоих родителей, но помни, в Харькове у тебя есть я. Ежели что, пиши, – дал бумажку с адресом.
   Глянула и обомлела, как говорит мама. Главный инженер Харьковского тракторного завода, кандидат технических наук Игнатьев Петр Петрович. И номер телефона.
   – А теперь ступай в зал ожидания и оттуда никуда. Москва такой город, что заблудиться в нем – как, – тут он осекся, – вообще, как нечего делать.
   Он думает, я совсем ребенок и не знаю продолжения этой фразы.
   Товарищ Игнатьев быстро ушел, на прощание сказав: «Будь осторожна».
   Я уже подошла к щиту с объявлениями, ну, там, где написано все, а он тут как тут.
   – Держи, – сует мне две бумажки по десять рублей. – Это от меня тебе, так сказать, подъемные.
   Я даже поблагодарить не успела. Быстро ходит главный инженер-тракторист.
   Мой поезд «Юность» отходит в пять вечера. Фигос под нос я буду торчать в душном зале ожидания. Сдала в камеру хранения чемодан – тут меня не спросили, есть ли у меня билет, – и вышла на площадь. Валит снег, кружатся и кружатся снежинки. По краю тротуара горы снега. Народ перебирается на другую сторону площади, где стоит необычное здание, через узкие проходы. Честное слово, у нас в Ленинграде…Стоп! С каких это пор ты стала считать себя ленинградской?
   Потолкалась, потолкалась и вернулась в зал ожидания. Так и промаялась там до отхода поезда.
   Через восемь часов и пятнадцать минут я прибыла в Ленинград. С двумя десятками от товарища Игнатьева и тридцатью рублями от мамы в кошельке, с гулом в голове и изжогой во рту.
   Закончился мой отпуск в бывший раньше мне родным город Жданов.
   Как там Моисей Абрамович? Неужто его за разговоры упекут в тюрьму? Как мама? Все это осталось там, на берегу Азова.

Зимние ветры ленинградские

   То ли дело в Ленинграде. Площадь носит ни к чему не привязанное имя – Восстания. Мало ли о каком восстании идет речь. Может быть, восстание спартанцев. Снег сметен, народ не бежит и не толкается, даже воздух у нас другой. Я уже говорю о Ленинграде – «у нас».
   Погода у нас – опять я оговорилась, и все же – погода у нас мерзкая. Мокрый снег и ветер. Куда ни повернись, он все одно дует тебе в рожу.
   Как встретит меня Ольга Федоровна? Где теперь Иван Петрович? О Петре я не думаю. Он под защитой нашей славной Советской армии. И о его брате я не вспоминаю. Чемодан оттягивает руку, а денег на такси нет. Снег перестал валить сверху, зато внизу сплошная каша. Ножки мои промокли, под юбку поддувает. Одним словом, плохо мне. Скорее бы укрыться от нудного ветра.
   До Садовой улицы я дошла за полчаса. В трамвае тесно, душно. Люди едут на работу, и потому на лицах их не увидишь улыбки. Я же так думаю: на работу надо идти с радостью. Не каторга же она. Неужели нельзя найти работу по душе? Вон, на щитах объявлений, сколько этих «требуется».
   Ольга Федоровна встретила меня прохладно. Не спросила даже об отце.
   – Ты голодна, ешь сама. Мне в школу пора.
   Я осталась одна в квартире. В холодильнике нашла полпачки пельменей «Сибирские» и баночку со сметаной. Ни колбасы, ни сыра. В хлебнице горбушка черного хлеба. И та черствая.
   Мне ли жаловаться. Пока я тут приживалка. День начался, а я легла спать. Желаете знать, что мне приснилось? Все вы ужасно любопытные. Знаю я вас. Не скажу. Глянула на часы. Мама моя родная! Скоро Ольга Фёдоровна вернется из школы. Быстро-быстро прибралась на кухне. Поправила постель и даже успела подмести пол.
   Ладно уж, скажу, что мне снилось. А снился мне тот старичок еврей из города Жданов. Будто он пришел ко мне, а я лежу на кровати совсем голая. Он говорит: «Ты меня не бойся, со мной тебе будет хорошо». А потом… Ну, уж нет. Что было дальше, не скажу. Моисей Абрамович странный все же человек.
   Вечером у меня состоялся очень серьезный разговор с Ольгой Федоровной. Она, как обычно, пришла из школы страшно злая. Можно понять. Детишки могут довести до белого каления. Пришла и с ходу мне претензии. Почему чемодан остался стоять в коридоре. Я хотела сказать, что не знаю, оставит ли она меня у себя и где я буду жить, но она не дала слова сказать.
   – Теперь я тут единовластная хозяйка. Твой покровитель снюхался с какой-то девкой в Подпорожье и надумал на ней жениться. Прислал телеграмму, что на жилплощадь не претендует. Ещё бы он претендовал. У меня дети. Куда я их дену. Спрашивается.
   Я все поняла. Уматывать надо отсюда. Но куда?
   – Неделю живи. Пока, – что значит это «пока», мне она не объяснила. Пока.
   Ужинать все же пригласила. Больше того, достала из буфета графин с водкой.
   – Мы люди русские, и не по-людски будет не выпить за твой приезд. – Выпили. Пить Ольга Федоровна стала по-мужицки. Крякнула и сразу не закусила. Утерла рот, а уж потом сунула в рот целиком соленый огурец. Глядя, как учитель географии сует этот ягодоподобный овощ, я неожиданно представила её… Остановлюсь. Я девушка скромная. – Фёдор приезжает. Написал, что приедет с невестой. Дожила.
   Мне показалось, что она вот-вот заплачет. Нет же. Она, наоборот, взбодрилась.
   – Ты вникни: мой сын решил жениться. Ладно мы с отцом. Приезжие. Время было послевоенное. Но они-то, наши дети, тут родились. Сколько девушек вокруг. Приезжай и выбирай.
   Я бы возразила, что брак – это не ярмарка, где лошадей выбирают, но промолчала. Я приживалка тут.
   Пришла Вера. Бедный ребенок. Мать её совсем забыла. То одной подруге подбросит, то другой.
   – Мама, мне за контрольную пять поставили.
   – По какому предмету? – Ну и мамаша: не знает, что изучает дочь.
   – По математике. – Девочка как встала в двери, так и стоит.
   – Ты, наверное, кушать хочешь? – спросила я и тут же пожалела, что задала вопрос.
   – Не суйся не в свое дело, – обрезала меня Ольга Фёдоровна.
   Я молчу. Знай свое место, сверчок. Девочка молчит. Как мне её жалко! Не удержалась и сказала, вспомнив курс истории КПСС.
   – Нет на вас Дзержинского. Он беспризорных опекал.
   – Что ты сказала?! – взорвалась Ольга Федоровна. – Что ты сказала? Нет Дзержинского? Да знаешь ли ты, молокососка, что мой отец служил в ЧОНе? Он таких, как ты, к стенке ставил. Контра недобитая. Как только тебя Иван пригрел? Змея подколодная.
   Эту ночь я провела тут. Спала на раскладушке на кухне. Какой там сон. Утром Ольга Фёдоровна прогонит меня. И куда я пойду? В тресте общежития нет. В пять утра, когда с улицы донеслись первые звуки, я решила: попрошусь на стройку. Там общежитие. И, кроме того, будет у меня рабочий стаж. С ним легче поступить в институт. Вскипятила чайник, отрезала хлеба. Не обеднеет Ольга Фёдоровна. Так и попила чайку с хлебом. Чемодан я не разбирала, и потому для того, чтобы собраться в дорогу, мне времени много не надо было. За окном темень. Петроградская сторона начинает просыпаться. В основном это рабочий народ. Глянула на часы. Пора. Ушла не попрощавшись. Каков привет, таков и ответ. Иду по улице Олега Кошевого и вспоминаю то утро, когда мне встретился молоденький милиционер. Мне кажется, что это было давно. Я уже поняла: время исчисляется не минутами и часами, а событиями. Уехал Иван Петрович и там нашел новую жену. Умер папа. Я познакомилась с очень интересным человеком. Как он там, в Жданове? Петр, сын Ивана, ушел служить в армию, а его брат собрался жениться. Масса событий. Этим и исчисляется время. Спешить мне не надо, но и для прогулок время не самое хорошее. Мороз, ветер и чемодан оттягивает руки. Хорошо бы поесть чего-нибудь горячего. Денег немного, но на порцию пельменей с уксусом хватит. Да где их в такую рань купишь? Трамваи набиваются рабочими. Мне с чемоданом туда не протолкнуться. Дошла до проспекта Горького. Мне надо налево. Но тут вспомнила, что направо есть какое-то кафе. Вдруг оно работает? Переложила чемодан из руки в руку и пошла. Иду, и так мне тоскливо стало. Иду одна. Люди все кучкуются. У них и дом, и работа. Вон, идет парочка. С виду замухрышки, а как они друг дружке улыбаются. Я не девочка, понимаю: оба довольны ночью. Физиология. Чемодан оттянул мне все руки. Ну и сказанула. Как будто у меня их несколько. Тут и трамвай подошел. Я в него прыг и не посмотрела на номер. В трамвае тепло, надышал рабочий люд. Воняет перегаром, луком и потом. В этом районе люди мало пользуются ванной. Все больше по баням ходят. Раз в неделю. Притулилась со своим чемоданом в уголке. Гляжу в окно. Мама моя родная! Это куда же он везет меня? Как в анекдоте: пассажир вскочил в вагон и спрашивает: «Трамвай куда идет?» Ему называют. Он в ответ: «Опять вагоновожатый перепутал, не в ту сторону поехал». Так и я. Еду в сторону реки Карповки. Черт с ним. Мне спешить некуда. Доехала до пересечения Карповки и Чкаловского проспекта и вышла. Повалил снег. Хоть топись, до чего я продрогла и устала. В животе революция. Поперлась к метро «Петроградская».
   Пришла. Стою, как идол. Мужчина подошел. Такая рань, а у него кое-где чешется.
   – Девушка, Вы заблудились? Приезжая?
   – Вчера откинулась, папаша. – Как ещё отшить? Не тут-то было. Он сам из бывших.
   – По какой статье чалилась? – Тут у меня пробел в образовании. Не изучала я Уголовный кодекс.
   – По политической, – отвечаю в надежде, что отвяжется.
   – Теперь политических обычно не сажают, а в психушку помещают. Из тебя политическая, как из меня Майя Плисецкая. – Это я знаю. Народная артистка это.
   – Папаша, вместо того, чтобы мне зубы заговаривать, сказал бы, где тут можно пельмешек покушать.
   – Через сорок минут откроется «Пельменная» тут во дворе. Нечего тебе дрожать, пошли ко мне. Погреешься.
   То еврей меня к себе приглашал. Теперь бывший зек. Я бы не пошла, но очень продрогла. Не станет же он меня насиловать. Тут сплошь коммуналки. Заору, соседи прибегут.
   Живет мужчина прямо напротив, проспект перейти – и мы у него в парадной.
   – Я с бабой живу. Она немного того. Не в уме. Но ты не бойся. Она смирная.
   Поднялись на последний этаж. Мужчина оказался вежливым. Чемодан у меня отобрал и потащил на седьмой этаж.
   Долго сказка сказывается. Выпили мы с ним по сто граммов водки. «Для аппетита», – сказал. Баба его открыла банку соленых огурцов. С нами не пила. Глядела на меня так, как будто я диковина какая.
   Потом мы покушали пельменей, и я уехала. Налегке. Где мой чемодан? У Родиона остался. Он сказал:
   – Устроишься в свой трест, возвращайся. Перекантуешься у меня. Нюра моя кашеварит хорошо. О деньгах не говори. Я не бедный. На заводе работаю. Меня уважают, хотя я и ссыльный.
   Вот и скажите, кто добрее и человечнее? Ольга Федоровна, учитель с высшим образованием, или Родион, за плечами которого семь классов, три года колонии и два на поселении? Такие дела.
   В тресте я появилась в начале одиннадцатого. Кадровик так посмотрел на меня, будто я у него в долг тысячу попросила.
   – Ты чего, думаешь, мы для тебя место держим? У нас сокращение было. Кадровых сотрудников пришлось уволить, а тут ты.
   Прошусь на стройку.
   – Так и езжай на стройку. Но навряд ли и у них есть вакансии. Зима же.
   «Чтоб ты сдох», – про себя ругнулась и ушла. Начальник отдела кадров ни при чем, он исполнитель, но очень я была зла. Опять я на Невском проспекте. Народу прибавилось. В основном дамочки. Их мужья, не жалея здравия, выполняют планы партии и правительства, в поте лица своего зарабатывают трудовую копейку, а они эту копейку тратят. Тут, на Невском проспекте, есть где потратить деньги. Есть ателье по индпошиву. Его прозвали очень точно – «смерть мужьям». Универмаг «Пассаж». Там можно состояние оставить.
   Иду и иду. Без мыслей в голове. Тут мне старик еврей встретился. А что если зайти? Память у меня хорошая, я без записной книжки помню адрес. Наум Лазаревич его мне сказал, когда я уже собралась сесть в трамвай. Улица Садовая, дом номер двенадцать. Он ещё сказал, что там кинотеатр.
   – В кино я хожу редко, – сказал он. – Если же хожу, то в свой придворный кинотеатр «Молодежный».
   Идти в гости с пустыми руками неприлично. Но что толкового купишь на два рубля? Больше я потратить не могу. Очень даже можно. Пирожных, к примеру. В кафе «Север» эклер стоит двадцать две копейки. Девять штук. Объешься. Попа слипнется.
   Отстояла очередь и купила три эклера, две трубочки и три штуки песочного. Вышло восемь. Не люблю четные числа, но и на коробочку надо. Как ни крути, а два рубля отдай и не греши. Так мать моя говорит.
   Народу полно. Такое впечатление, что половина Ленинграда нигде не работает. Что же, наша партия сказала, что благосостояние советского народа неуклонно повышается. Как у кого, но не у меня. Или я не советский народ? Так, с бока припека? Гад! Толкнул меня и как раз по коробке с пирожными. Чего я принесу теперь? Злоба накатила. Так бы врезала в его наглую харю пирожными. Но с чем к Науму Лазаревичу приду? Плюнула наглецу вслед и пошла дальше.
   Наум Лазаревич, слава богу, оказался дома.
   – Ирина!? – воскликнул он и протянул ко мне руки. – Вы ли это? Не ждал, не ждал. – На нем халат. С роду не видала, чтобы мужчины носили халат. В кино – да. Но чтобы в жизни – нет.
   – Решила навестить Вас. Дома была. – Отчего это я смущаюсь? – Это Вам, – сую ему чуть смятую коробочку.
   – Как это прелестно! Пирожные из «Норда».
   – Какой-то гад столкнулся со мной. Немного помялись.
   – Пустое это. Хамов всегда хватало. Проходите в комнату. Я мигом, – убежал трусцой. Переодеваться, – решила я.
   Прошла в комнату. Большая комната и потолки высокие. Окна в шторах. В углу кадка с фикусом. На стеллаже книги, книги. Неужели он их все прочел? Больше всего меня поразили картины. Их на стенах уйма. Все в рамах. Рисунки окантованы. Кое-что мне понравилось сразу. Но есть и такие, что можно голову свихнуть, соображая, что там нарисовано.
   – Вы интересуетесь живописью? – Старый хрыч ходит, как кошка.
   – У нас в Жданове есть музей, но там картины обыкновенные. У Вас они все разные, – понимаю, что говор глупости, но растерялось я как-то. Утро, а Наум Лазаревич вырядился в парадный костюм, на ногах лаковые туфли, в нагрудном кармашке белый платочек. Волосы блестят и гладко зачесаны назад. От него идет запах дорого одеколона. Я знаю, как пахнет «Шипр» или, там, «Тройной одеколон».
   – Милая барышня, – опять он за старорежимное, но терплю, – прошу Вас разделить со мной трапезу. Живу я скромно. Прошу, – и руку в локте согнул. Это выходит, я его должна под руку взять. Как вы думаете, куда он меня повел? Да на кухню же! У нас в Жданове на кухне только готовят. В Ленинграде кухня – что-то вроде кают-компании на пароходе. Они тут и еду приготовляют, тут же её кушают, тут разговоры ведут. Интересно, чем меня будет угощать Наум Лазаревич. Он подвел меня к одному из трех столов.
   – Присаживайтесь, Ирина, – наконец-то он назвал меня по имени, – сейчас будем пить настоящий чай.
   Выходит, раньше я пила ненастоящий чай. Мать моя заваривала разные травы и говорила, что для нас, русских, это полезнее, чем индийские листы на кусте. Это её выражение. У Ольги Фёдоровны заваривали чай из пачки с тремя слонами. Считалось, что это самое лучшее из всего того, что продается. Так что предложит мне еврей?
   – Ирина, – Наум Лазаревич отошел от плиты, – я чаи купажирую и добавляю бергамот. Этот чай надо пить смакуя. Как пьют марочное вино, – сказал «вино», и мне тут же захотелось выпить вина. Я девушка простая. Так и сказала.
   – Вина бы я выпила. Продрогла.
   – Ах, как мило! – Старикашка вскочил с табурета. – Ах, как мило! Сейчас я принесу. Время, правда, не для пития, но, если дама просит, надо исполнить.
   Утёк, семеня ножками. Смешной он, но мне с ним интересно. Шкодно. Осталась одна. Отпила чаю. Ничего особенного, запах необычный. А так ничего необычного. Тут на кухню вошла тетка. Толстая, в застиранном халате и с бигудями в волосах.
   – Здравствуйте, – говорит и глазищами своим меня оглядывает с ног до головы. – Вы к Науму пришли?
   – Если я сижу за его столом, выходит, я пришла к нему.
   – Ишь, какая смелая. Вот в милицию позвоню… – договорить тетке не дал Наум Лазаревич.
   – Не надо звонить в милицию, Клара Ивановна, Ирина мой гость и в этом я не вижу крамолы.
   – Вы, Наум Лазаревич, мне зубы не заговаривайте. Крамолы он не видит. Девице лет-то сколько? Растление малолетних карается законом.
   Тут я не утерпела.
   – Хотите, я Вам паспорт покажу? К Вашему сведению, – начинаю врать я, – я работаю в орденоносном строительном тресте. К Науму Лазаревичу я сама пришла, – поглядела в глаза тетке Кларе, – по делу. Нашему начальству потребовалась консультация по его специальности, – завралась я. Какие такие консультации может дать реставратор? Состоялся бы этот разговор спустя пять лет, я бы пошутила – получить консультацию, как можно заменить подлинники в музее на превосходно выполненные копии. Подлинники и висели на стенах в комнате еврея.
   – Ирина, пойдемте пить чай ко мне.
   Вдвоем мы перенесли чашки и чайник в комнату Наума Лазаревича.
   – Клара Ивановна работает в Главлите – откуда мне знать, что такое этот Главлит, но молчу, – она цензор. Это если говорить по-старинному. А сейчас её должность называется иначе. У них, – он не уточнил, у кого это у них, – все законспирировано. Думаю, такая привычка у них с тех времен, когда они перевешивали таблички в своей редакции.
   Мы едим пирожные, пьем вино. Вино вкусное. Сладкое и чуть терпкое. Я такое люблю.
   – А сын мой уехал, – грустно сказал Наум Лазаревич, и мне его стало жалко, – завербовался на Север. Сказал: «Папа, тут еврею с моей специальностью делать нечего. А там сейчас разворачивается большая стройка. Газ добывать будут. А газ – это, – он сказал, – будущее страны. Газ – это тепло, газ – это валюта». А где валюта, там иностранные товары и все прочее.
   Прозорлив оказался сынок еврея.
   Через час я собралась уходить. Не ушла. Пожалела старика. Да какой он старик? Не дай бог понесу от него. Но это между нами.
   Я благодарна ему за то, что он был нежен и ласков. Он научил меня видеть в интимной жизни нечто большее, чем просто, как там по-научному, соитие.
   Сразу скажу: мы с Наумом встречались пять лет. Не так, чтобы часто, но и нет так, чтобы позабыть друг друга. Я входила во взрослую жизнь.
   На шестой этаж я поднялась, когда рабочие, ИТР и служащие уже вернулись домой.
   Родион встретил меня в прихожей.
   – Куда пропала? На работу устроилась? – Если бы это спросила Ольга Фёдоровна, я бы нагрубила – какое твое дело. Но ему я грубить не могу.
   – В тресте сокращение. На стойке тоже вакансий нет.
   – Херня какая-то, – Родион был трезв, от него приятно пахло мылом. – На стройке – и чтобы не было свободных мест? Вон, сколько строят. Жрать будешь? Нюра пирожков напекла с капустой. Чай не остыл.
   Чего меня дернуло, но я рассказала о еврее. Только то, что мы пили чай.
   – Мне пить хоть чай, хоть водяру с евреем западло, – первый раз я слышала такое слово, – но ты девка. Тебе можно. – Родион накрыл на стол. Пирожки румянились и были так аппетитны, что я съела сразу три штуки. – Вы, бабы, вообще, все на передок слабы. – И пускай это выражение я слышала тоже в первый раз, но поняла его значение. Неужели по мне видно, что я была близка с Наумом Лазаревичем?
   – А где Нюра? – спросила я, пытаясь перевести разговор на другую тему.
   – Нюра спит. Ей в пять вставать. Она убирается в магазине.
   – А Вы? – спросила я из вежливости: мне очень хотелось спать.
   – Мне в ночь. Уложу тебя и пойду. – Родион зло поглядел на меня. – Какого черта я с тобой связался? Жил себе спокойно. Ты мне не выкай, – у Родиона привычка резко менять тему разговора. – Ну, скажи мне «ты».
   – Ты, – сказала я. Тут я сделала открытие. Слово имеет какую-то магическую силу. Обратилась на «ты» к совсем чужому мне человеку – страх, что был раньше, куда-то пропал.
   – Чего «ты»? Начала, так продолжай.
   – Ты хороший.
   Громкий смех нарушил тишину отходящего ко сну дома.
   – Это я-то хороший? Я, который сел в тюрягу за то, что зарезал гада? Я, который почти весь срок провел в карцере?
   Мне не было страшно. Я же не гад.
   – Ну и что? – я упрямлюсь, как ребёнок. – Теперь же ты рабочий. Вот и с женщиной живешь, а она, сам сказал, немного не в себе.
   За перегородкой послышался какой-то шум. Знали бы мы, что в это время Нюра, пробудившись и услышав наш громкий разговор, решила, что это приехали санитары, чтобы увести её в очередной раз в психиатрическую больницу. Время-то зимнее. Окна заклеены полосками из газеты. Какую же силу надо было иметь, чтобы отодрать их и открыть окно. Окно выходило на довольно широкий карниз. Там Нюра и устроилась. В ночной рубашке.
   Мы с Родионом продолжаем выяснять, кто он таков. Прошло минут десять, и тут до нас донеслись крики с проспекта.
   – Пожар, что ли? – Родион подошел к окну. – Не хрена не понимаю. Люди стоят и тычут в нашу сторону.
   Моя очередь.
   – Надо посмотреть, что за шум был у Нюры.
   Пошли вдвоем. Окно нараспашку. Мороз дышит, и снег залетает. Жуткая картина. Нюры в комнате нет.
   – Нюрка! – зовет Родион. Сначала ни звука. На третий зов Нюра откликнулась.
   Родион выглядывает в окно.
   – Посмотри, что учудила наша Нюра.
   Народ, что скопился внизу – закончился последний сеанс в кинотеатре, – загудел, когда кроме Нюры, стоящей в ночной рубашке на карнизе, увидел две наши головы. Какой-то мужчина выкрикнул: «Глядите, ещё два самоубийцы!».
   Нюра переступала по карнизу уверенно. Не зря говорят: сумасшедшие страха не знают. Скоро приехали из психиатрической больницы. Родион все это время уговаривал Нюру вернуться. Он говорил, что лучше её никто не печет пирожки, что она хорошая хозяйка. Был момент, когда Нюра двинулась было к нему. Но тут из соседнего окна показалась рожа санитара. Нюра громко рассмеялась, вырвала – и откуда силы взялись такие – кусок штукатурки и, раскинув руки, прыгнула ласточкой вниз. Громкое «Ох!» донеслось снизу.
   – Прими Бог душу невинной женщины Анны Ивановны, – не думала, что Родион человек верующий. – Пошли, Ирина, выпьем за упокой души. – Хотела спросить, а как же Нюра, но не стала. Не моё это дело.
   Мы выпили с Родионом по полстакана водки, закусили Нюриными пирожками, и Родион собрался идти на работу.
   – Когда вернусь, – строго, по-отечески сказал Родион, стоя на пороге, – обмозгуем, что с тобой делать. Бездельничать не дам.
   Родион ушел. Мне ничего не оставалось, как лечь спать. Заснула сразу. И спала бы, сколько хотела бы, если бы меня не разбудил стук в дверь.
   – Гражданин Громов! Откройте!
   Открыла – а куда денешься. Стучат ещё сильнее. Спать я улеглась в чем была. Так и вышла в прихожую. Звонка у Родиона нет. Вот и стучат.
   – Где гражданин Громов? – мужчина, что возник передо мной, на вид приличный, а говорит грубо.
   – На работе он, – отвечаю, а он вперся в мою грудь и глаз не отводит. Забыла застегнуть блузу и лифчик на ночь сняла. Все мужики кобели. У него, наверное, важное дело, а он на мою грудь уставился. Не выдержала я:
   – Вы по делу или на мою грудь пришли поглядеть?
   Не знала я, что не все соседи ушли. Выглянула женщина.
   – Вы её арестуйте. Она тут не прописана. Нюру до самоубийства довела, чтобы её место занять. Пришлая она.
   – Освободим помещение! – рявкнул пришелец. Женщина ойкнула и скрылась за дверью. А щёлочку оставила. Подслушивает. Папа говорил мне, что вот такие злые и завистливые соседи в свое время многих в лагеря отправили. И все из-за жилья. Проклятых квадратных метров его.
   – Проводите в комнату гражданина Громова, – приказывает мужчина. Веду. Не возразишь. Такое он производит впечатление. От Ивана Петровича тоже исходила эта энергия.
   – Так, говорите, Родион Сергеевич на работе? – спрашивает, а сам глазами рыскает. Чего ищет?
   – Так он сказал, – я стою и ему сесть не предлагаю.
   – Чего стоите? Присаживайтесь, – улыбнулся гадко и добавил: – Пока.
   – Интересный факт получается, – я села, и он сел. – На работе он отметился ночью. Сказал бригадиру, что у него неприятности дома и взял отгул. Может быть, Вы знаете, какие у него неприятности дома?
   Странным мне это кажется. С виду мужчина солидный, из начальников, а о ночном происшествии не знает.
   – Я бы чайку попил. Погода больно уж мерзкая. – Он и чайку бы попил. А вдруг он какой ворюга? Я уйду на кухню, а он обворует Родиона? Что я скажу хозяину?
   – Я тут не хозяйка. Придет хозяин, его и просите.
   – Вижу, Вы девушка серьезная. Не надо меня бояться. – Ещё чего. Чтобы я его боялась? Просто я предусмотрительная.
   – Говорите, что надо. Мне уходить надо, – врать мне не привыкать. Ложь во спасение – так это называется.
   – Вам сказать не могу. Дело, с которым я пришел, касается только Родиона Сергеевича. Дело, так сказать, государственной важности, – позже я узнаю, почему дела о наследовании советскими гражданами капиталов за границей, являются государственными, а пока я стала более внимательной.
   – Ждать будете? – Он кивает. И, что характерно, глаз с моей груди не спускает. Приглянулись ему мои титьки. Это мой козырь. – Ждите.
   Сидим. Уже за окнами зашумел город. Хлопнула входная дверь. Хоть бы Родион вернулся. Он и я прислушиваемся. Не он. Сосед вернулся тоже с ночной смены.
   – Ладно уж, – первой не выдерживаю я, – пойду, чаю заварю.
   – Девушка, не бойтесь Вы меня. Вот Вам мое удостоверение, – достал из пиджака небольшую книжицу красного цвета и сует мне в нос. Читаю: «Иностранная юридическая коллегия. Товарищ Манаков Александр Ильич». Дальше он мне прочесть не дал.
   На кухне я пробыла минут двадцать. Пришла та тетка и начала бурчать. Понаехали, мол, тут всякие, хозяйничают на чужой жилплощади. Я молчу, так это её больше раздражает. Начинает почти кричать. За её криком я не расслышала, как пришел Родион. Услышала его с хрипотцой голос:
   – А ну молчать, вошь казематная! По зоне соскучилась? Я тебе это быстро устрою.
   Тётка выскочила из кухни как ошпаренная.
   – Чай варишь? – Миленький Родиончик, хотела обнять хозяина, но сдержалась и только кивнула головой: – Чаем его не напоишь. Идем в комнату. И ты послушай, чего он говорит.
   Чайник я все же прихватила. Самой хочется горяченького попить.
   Мужчина сидит там, где я его оставила. Пальто и шапку снял. Костюм у него дорогой. Сорочка белая, а галстук красный. Глянула на него и чуть не расхохоталась. Череп-то у него голый. Бритый.
   И когда Родион успел: на столе бутылка портвейна, на тарелке колбаса и сыр. Хлеб порезан. Настоящий пир.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →