Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Горячая вода замерзает быстрее, чем холодная вода.

Еще   [X]

 0 

Кто оставил «варяжский след» в истории Руси? Разгадки вековых тайн (Крюков Николай)

Книга посвящена разгадкам тайны, которая довлеет над русской историей уже несколько столетий. В ней подробно описан механизм возникновения «легенды о норманнах», о так называемом варяжском завоевании, о котором до сих пор известно, главным образом, то, что хотели сказать об этом и охотно повторяют и в наши дни заинтересованные (и не очень доброжелательно настроенные к России) источники.

Сама концепция книги – анализ рукописи Лаврентьевской летописи и сопутствующих ее созданию обстоятельств – максимально открыта для читателя. Кто такой Рюрик, откуда он появился и был ли вообще, какую роль в актуализации проблемы Рюриковичей сыграл Иван Грозный и какие именно династические соображения были тому причиной – все это автор излагает с привлечением самых разных исторических материалов.

Книга будет интересна для читателей, увлекающихся историей.

Год издания: 2014

Цена: 199 руб.



С книгой «Кто оставил «варяжский след» в истории Руси? Разгадки вековых тайн» также читают:

Предпросмотр книги «Кто оставил «варяжский след» в истории Руси? Разгадки вековых тайн»

Кто оставил «варяжский след» в истории Руси? Разгадки вековых тайн

   Книга посвящена разгадкам тайны, которая довлеет над русской историей уже несколько столетий. В ней подробно описан механизм возникновения «легенды о норманнах», о так называемом варяжском завоевании, о котором до сих пор известно, главным образом, то, что хотели сказать об этом и охотно повторяют и в наши дни заинтересованные (и не очень доброжелательно настроенные к России) источники.
   Сама концепция книги – анализ рукописи Лаврентьевской летописи и сопутствующих ее созданию обстоятельств – максимально открыта для читателя. Кто такой Рюрик, откуда он появился и был ли вообще, какую роль в актуализации проблемы Рюриковичей сыграл Иван Грозный и какие именно династические соображения были тому причиной – все это автор излагает с привлечением самых разных исторических материалов.
   Книга будет интересна для читателей, увлекающихся историей.


Николай Крюков Кто оставил «варяжский след» в истории Руси? Разгадки вековых тайн

   Вся земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет.
Нестор. Летопись. С. 8
1
Послушайте, ребята,
Что вам расскажет дед.
Земля наша богата,
Порядка в ней лишь нет.

2
А эту правду, детки,
За тысячу уж лет
Смекнули наши предки:
Порядка-де, вишь, нет.

3
И стали все под стягом,
И молвят: «Как нам быть?
Давай пошлем к варягам:
Пускай придут княжить.

4
Ведь немцы тороваты,
Им ведом мрак и свет,
Земля ж у нас богата,
Порядка в ней лишь нет».

5
Посланцы скорым шагом
Отправились туда
И говорят варягам:
«Придите, господа!

6
Мы вам отсыплем злата,
Что киевских конфет;
Земля у нас богата,
Порядка в ней лишь нет».

7
Варягам стало жутко,
Но думают: «Что ж тут?
Попытка ведь не шутка —
Пойдем, коли зовут!»

А.К. Толстой

Предисловие

   Варяг! О, сколько противоречивых чувств вызывает это слово! Но еще больше – вопросов. Почему варяги в нашей русской истории героизируются? Например, в литературе, искусстве варяги изображаются чаще всего положительными персонажами. Почему постоянно появляются различные версии славянского происхождения варягов? Их ищут в местах расселения восточных славян на южной стороне Балтики. В общем, варяги представляются хорошими мореплавателями и торговцами, мирными рыбаками и варщиками соли. Такие славные ребята одного из славянских племен!
   Но в то же время хочется задаться вопросом: почему словом «варяг» у нас не принято называть родного и близкого человека? Как раз наоборот. В обиходе это слово всегда имеет негативный оттенок. Приглашенный со стороны человек воспринимается как чужой – варяг. Тем более если он – иностранец. Особенно если этого человека уже знали и его появление было нежелательным. Все это происходит на подсознательном уровне, как рефлекторная реакция, например, на нового управленца, в ком читается высокомерие, пренебрежение, даже презрение по отношению к подчиненным. Варяг – это не приговор, а, скорее, общественное порицание.
   Примечательно, что положительный образ варяга создается в основном отечественной историографией, а отрицательный – зарубежной. И в этом есть определенный смысл. В зарубежной традиции варяги предстают завоевателями, грозной силой на морях и на суше, некогда способными брать дань с непокорных племен, управлять ими. А у нас их видят морскими романтиками с секирами наперевес.
   Эта двойственность восприятия варягов – не выдумка современных интерпретаторов русской истории. Такое противоречивое отношение к варягам заложено в самой ранней, самой известной нашей летописи, называемой Лаврентьевской. На эту летопись ссылаются практически все, кто хочет доказать чужеродность варягов или, наоборот, обосновать их миролюбие. Ее цитируют, когда хотят что-то показать в отношениях славян и скандинавов, славян и так называемых финно-угров в Волго-Окском междуречье.
   В одном фильме, снятом в 2012 г., ведущий обращается к хранительнице рукописи Лаврентьевской летописи за консультацией. Она, с благоговением переворачивая страницы, между прочим замечает: «А ведь к оригиналу за все мое долгое служение в музее так никто и не обращался». И на самом деле, все уже давно привыкли пользоваться вторичной литературой, то есть переведенной некогда на современный русский язык начальной частью летописи. Возможно, поэтому, чтобы приблизить любознательного читателя к исторической правде, в том же 2012 г. Лаврентьевскую летопись оцифруют, и ее электронная копия появится в открытом доступе в Интернете. И это, несомненно, большое событие: теперь можно, во-первых, сравнить оригинал текста летописи с ее переводом, а во-вторых, получить возможность сформировать собственное впечатление об авторе летописи, о тех или иных событиях, сказаниях, легендах и т. п.
   Двойственность отношения к варягам очень сильно проявилась в норманнской теории происхождения русской государственности. Новгородцы, по летописной легенде, призвали на княжение в Новгород варягов «из-за моря», возможно шведов, во главе с Рюриком, но на поверку варяг Рюрик оказался норманном. Теория-то норманнская, а не варяжская! Значит, князь – не свой, а все-таки чужой! Получается, когда мы говорим о норманнах, то часто имеем в виду варягов – и наоборот. Слова «варяг» и «норманн» оказываются синонимами, хотя такого не может быть в принципе! Добавляет путаницы в этом вопросе еще одно распространенное в средневековой Скандинавии слово – викинг. Ведь норманнов чаще всего принимают за тех же викингов. Но викинги в зарубежной историографии ассоциируются с норвежцами, то есть имеют свое конкретное этническое лицо. Таким образом, Рюрик «растраивается» и становится вообще многоликим: он и варяг, он и норманн, он и викинг; он и славянин, он и швед, он и норвежец. По этому поводу появилось много разных теорий, что вызвало нескончаемую волну дискуссий.
   В данном случае мы не будем включаться в споры, кем именно являлся Рюрик. Наша цель – показать, кем, когда и для чего эта легенда о варягах была внесена в нашу летопись. Как из легенды Рюрик становится реальной исторической личностью. Почему он признается таковой в разные исторические времена. И что за общественные силы подкармливают варяжскую легенду сегодня.
   Главный вывод, который делается нами на основе текстологического анализа Лаврентьевской летописи, таков: варяжская легенда записана не первым летописцем, а сознательно вставлена в летопись в более позднее время. И для этого были свои причины. Возможно, у Рюрика был даже свой литературный прототип, навеянный скандинавскими сказаниями, записанными в исландских сагах.
   В первой части книги мы познакомим читателя с событиями, которые имели реальную основу, подтвержденную разными источниками. Они касаются времен Ярослава Мудрого. Тогда в Новгороде находили политическое убежище скандинавские конунги. Они прибывали в Новгород вместе со своими варяжскими дружинами. В тот период открывались первые торговые фактории в городах по всему побережью Балтийского моря. Создавался прототип будущего Ганзейского союза. В частности, готландским и немецким купцам выделялись удобные для торговли места в центре Новгорода. Тогда формировалась и культура торговых отношений. Для охраны от воров и завистливых взглядов территории факторий надежно огораживались. Вместе с торговыми лавками и дворами строились храмы. Иностранцы обживались, входили в доверие горожан. Их интересы влияли на общественную жизнь новгородцев, что приводило к различного рода конфликтам. Пропагандистская война уже тогда выходила на передний план. Появляется идеологическая почва для создания различных мифов, порой с прямо противоположными оттенками: о варягах-находниках и варягах-единоплеменниках, варягах-пиратах и варягах – рачительных правителях городов русских и т. д. Понятна цель – закрепить в сознании славян идею постоянного варяжского присутствия на севере Руси.
   Во второй части книги мы расскажем о самих скандинавах, их образе жизни и их ментальности. Здесь важно отследить их настоящую историю, не по сагам и житиям святых и не по ученым книгам позднейших сказителей, а по независимым источникам, написанным в то же время.
   Нам важно понять их возможности освоения северных русских земель, о чем так много говорят скандинависты. Особо будет обращено внимание на природный и географический фактор. Непреодолимые силы природы выше человеческих возможностей. Во всемирной истории эти силы порой имеют определяющее значение. В раннее Средневековье огромный ущерб народонаселению планеты нанесла пандемия чумы. Ее влияние на исторические процессы в Европе безусловны. Норманны как историческое явление есть продукт тех катаклизмов, какие переживала вся средневековая Европа. Здесь же будет показано различие в значениях слов «норманн» – «викинг» – «варяг», но не глазами самих скандинавов, какими мы их привыкли видеть и как им выгодно, чтобы мы их видели, а нашими глазами – с учетом всех исторических обстоятельств и свидетельств.
   В третьей части книги будет поднята тема ревизии летописей в послемонгольский период, когда возникает необходимость в создании новой идеологии для быстро развивающейся и крепнущей Московской Руси. Обращение к истокам варяжской легенды призвано было обозначить преемственность династии, подчеркнуть ее близость с Византией. Поэтому при Иване Грозном легенда о Рюрике получает развитие. Теперь он не просто варяг, а потомок римских августов. Здесь же дается текстологический анализ Лаврентьевской летописи. Решаются вопросы, когда и кем она создавалась в дошедшей до нас редакции. Заинтересованность в восстановлении истории русского народа при Иване Грозном проходит на фоне борьбы с новыми варягами, посягающими на целостность Русского государства. Они выступают в образе новгородских еретиков. Отсюда – жестокая с ними расправа.
   В заключительной части показывается, как варяги триумфально вписываются в нашу историю на государственном уровне. Им отдают почести, прославляют в памятнике «Тысячелетие России». Варяги и Рюрик прописываются в исторических учебниках. Существует мнение, что при советской власти норманнская теория отвергалась. Это неправда. Норманизм советской наукой признавался. С оговорками, но признавался. Варяг Рюрик и сегодня неотъемлемая часть нашей официальной истории. Кроме того, он стал выгодным туристическим брендом.
   К сожалению, западнические убеждения и в наши дни подпитывают все те же средневековые приоритеты. Они не устарели. Они вызываются, словно духи, из прошлого, чтобы принизить роль славянского элемента в формировании русского народа. Наравне с ними сочиняются мифы о племенах финнов, якобы населявших все Волго-Окское междуречье, пока туда не пришли русские колонизаторы. Оттого и сегодня муссируются вопросы о количестве финской крови в славянской нации. Подаются идеи «вымывания» русской идентичности в коренных областях сложения русской государственности. Поэтому мы должны обращаться к своим историческим корням, чтобы, восстанавливая историческую правду, чувствовать себя морально защищенными. Наконец, чтобы было чем ответить своим оппонентам.

Часть I
Явление варягов на Русской земле

Глава 1
Варяги Ярослава Мудрого

   Сегодня о варягах написано много, что создается впечатление, будто столько же много о варягах сказано в сочинениях европейских, византийских, арабских авторов. Но еще больше в русских летописях и произведениях скандинавских собирателей сказаний о норманнах и викингах. Будто бы в тех и других подробно описывается их быт, место обитания, род занятий. Как будто бы по летописям и сагам уже известно, где варяги дань собирали, в каких городах правили. Как будто уже понятна роль варягов при русских князьях, где и с кем они воевали на русских землях. Как будто установлено точно, какими маршрутами, способами и средствами они ходили через Русь торговать в дальние страны, что везли и что покупали. Как будто уже ясно, какие отношения варягов складывались со славянскими и неславянскими племенами. Как будто уже установлено, в каком родстве и кто из варягов состоял с русскими князьями. Как будто уже выяснено, какого происхождения главный варяг Рюрик, откуда он родом и сколько у него наследников. Только почему-то слово «рюрикови» появляется в летописи на 69-м листе под статьей 1086 г., то есть спустя двести лет после самого Рюрика. Наконец, как будто уже можно догадаться, где, сколько и каких сокровищ варяги оставили о себе в память. Но так ли это на самом деле? В действительности в летописях о варягах сказано крайне мало, да еще путано, с известной долей предвзятости, которая обнаруживается при внимательном прочтении. Более того, отмечается подозрительная схожесть некоторых сюжетных линий русских летописей и исландских саг.
   Эта глава не случайно называется «Варяги Ярослава Мудрого». Дело в том, что именно на княжение Ярослава Владимировича приходятся основные сведения о пребывании варягов на Руси. О варягах этого периода времени пишется и в Лаврентьевской летописи, и в исландских сагах. Задач здесь ставится две – собрать сообщения вместе, обобщить и представить читателю образ варягов строго по этим источникам, без домысливаний, без привлечения суждений третьих лиц. Это первое. И второе. Наша начальная история, в том виде, в каком она вошла в учебную литературу, написана в первой половине XIX в. Первые оценки варягам появляются тогда же. Они во многом показательны. Задают настроение, отношение к варягам. Они немного корректируются впоследствии, но суть их остается та же. И их надо знать.
   Всего в Лаврентьевской летописи варяги встречаются в четырех эпизодах. На первых листах автор приводит библейскую легенду о расселении народов. Условно говоря, весь север он относит к части Афетовой. Здесь по морю Варяжскому «сидят варязи семо к востоку до предела Симова». И тут же: «Афетово бо и то колено: варязи, свей, урмане, готе, русь… римляне… немци…» Заметим, варяги (варязи) при перечислении племен ставятся на первое место.
   На 7-м листе (859 г.) сообщается, что варяги из-за моря взимали дань с чуди и со словен, с мери и со всех кривичей. На этом же листе далее приводится большая статья с легендой о призвании варягов в Новгород. «Изгнали варяг за море и не дали им дани». И не стало у них правды, и началась усобица, и решили поискать князя. Пошли за море к варягам, к руси. Тут же следует пояснение: «.. те варяги назывались русью подобно тому, как другие называются свей… иные норманны…» И далее: «…сказали: русь, чудь, славяне, кривичи… приходите княжить и владеть нами». Русь уже в данном случае уже не варяги. Но тут же: избрались три брата со своими родами «и взяли с собой всю русь, и пришли к славянам». Здесь опять подразумевается, что варяги и есть русь. Это самый противоречивый отрезок о происхождении варягов. То они называются русь, то не называются русью.
   На следующих листах варяги упоминаются в качестве воинов Олега, Игоря и Владимира. Записаны они в одном стиле. 8-й лист (882 г.) – «выступил Олег, взяв с собой много: варягов, чудь, славян, мерю, весь, кривичей…» На листе 10об. (944 г.)– «Игорь собрал много воинов: варягов, русь, и полян, и славян, и кривичей…» На 24-м листе (980 г.) – «Владимир же собрал много воинов – варягов, славян, чуди и кривичей…» Варяги опять при перечислении ставятся во всех случаях на первое место. На листе 8об. появляется запись, которая вызывает много вопросов: «И сел Олег, княжа, в Киеве, и сказал Олег: “Да будет матерью городам русским”. И были у него варяги, и славяне, и прочие, прозвавшиеся Русью. Тот Олег начал ставить города и установил дани славянам и кривичам, и мери, положил и для варягов давать дань от Новгорода по 300 гривен ежегодно ради сохранения мира, что и давалось варягам до самой смерти Ярослава». Имя Ярослав встречается дальше только при указании имен сыновей Владимира. Значит, если исходить из данного сообщения летописца, варягам давали дань с 882 по 1054 г. (год смерти Ярослава Мудрого), то есть почти двести лет ежегодно.
   Еще один сюжет заслуживает здесь особого внимания. «Однажды, уже после, сказали варяги Владимиру: “Это наш город, мы его захватили, – хотим взять выкуп с горожан по две гривны с человека”. И сказал им Владимир: “Подождите с месяц, пока соберут вам куны”. И ждали они месяц, и не дал им Владимир выкупа, и сказали варяги: “Обманул нас, так отпусти в Греческую землю”. Он же ответил им: “Идите”. И выбрал из них мужей добрых, умных, и роздал им города; остальные же отправились в Царь-град к грекам. Владимир же еще прежде них послал послов к царю с такими словами: “Вот идут к тебе варяги, не вздумай держать их в столице, иначе наделают тебе такого же зла, как и здесь, но рассели их по разным местам, а сюда не пускай ни одного”». Это сообщение мы пока оставим без комментариев.
   Следующий эпизод с варягами встречается на листах 24об.-26об. В одном случае как отражение негативного отношения к ним. В другом варяги являются примером верности христианской религии, отвергающей языческие жертвоприношения. На листе 24об. говорится о некоем Варяжко – слуге у Ярополка. И у Владимира оказываются в слугах два варяга. Эти два варяга поднимают на мечи Ярополка, убивают его. А Варяжко, его слуга, бежит к печенегам. Во втором, положительном примере, варяги – отец и сын, которого хотели принести в жертву языческим богам, – объявляются родом из греков, ибо они были христианами. Сына язычники хотели принести в жертву своим богам, но отец попытался заступиться. И так они погибли вместе.
   Четвертый эпизод с варягами переносит нас в конец правления Владимира и в период совместного правления Ярослава и Мстислава. Это период междоусобных войн, ярко описанный в летописи. Особенность этого исторического момента подчеркивается признанием гибели Бориса и Глеба христианским подвигом, а также их канонизацией в числе первых русских святых.
   Под статьей 1014 г. (лист 44об.) сообщается: Ярослав не дал Киеву дани в 2 тысячи гривен. Владимир хотел пойти на сына. Ярослав об этом узнал и привел из-за моря варягов, так как боялся отца. В это время на Русь пошли печенеги. Владимир послал им навстречу Бориса, а сам разболелся и умер. В это время в Киеве оставался другой сын Владимира – Святополк. Владимир умер в Берестове. От Святополка смерть отца хотели утаить. Сердце киевлян лежало к Борису. Борис, не найдя печенегов, возвращался домой, когда ему пришла весть о смерти отца. Дружина ему сказала: «Пойди сядь в Киеве на отцовском столе». Но он не посмел идти против старшего брата. Святополк же задумал убийство сначала Бориса, а потом и Глеба. Святополк стал княжить в Киеве.
   Известие о смерти отца и братьев Ярослав получает от сестры Предславы в момент восстания новгородцев против варягов, «ибо те насилье много творяху новгородцам и женам их». Новгородцы заперли варягов в доме Поромоньем и перебили. Ярослав разгневался. Собрал лучших мужей новгородских, обманув их, и перебил также. Но после известия от Предславы он опять обращается к дружине и просит идти с ним на Святополка. Месть за невинно убиенных братьев Ярослава и борьба за Киевский стол оказались выше местнических усобиц. Варяги и новгородцы выступают вместе с Ярославом на Святополка. Битва произошла на Днепре. Войско Святополка было разбито, а он сам бежал в Польшу. На следующий год пришел Болеслав против Ярослава со Святополком и с поляками. Битва состоялась на Буге у Волыни. Болеслав победил Ярослава. Сел княжить в Киеве. Святополку Болеслав велел развести свою дружину по городам на прокорм. Ярослав вернулся в Новгород с четырьмя воинами и хотел бежать еще дальше – за море. Но его остановил посадник Константин Добрынин с новгородцами решительными мерами: разрубив ладьи. В Новгороде начали собирать скот (деньги), чтобы нанять варягов. Святополк в это время «избил всех ляхов» по городам и сам стал править в Киеве. Ярослав собрал варягов и воинов много и пошел на Святополка. И бежал Святополк к печенегам. Пришел с печенегами. Ярослав же встал с воинами своими на месте убийства Бориса, призывая отомстить за кровь брата своего, и одолел его. Святополк бежал. Он кончил свою жизнь в пустыне между чехами и ляхами. Могила его источает смрад. Это Бог явил в поучение князьям русским, что, если они еще раз совершат такое же братоубийство, зная о конце Святополка, они ту же казнь примут, – говорится в назидание.
   Начало княжения Ярослава в Киеве летописец датирует 1016 г. Фактически, Ярослав «сел» в Киеве только после изгнания Святополка в 1019 г. Но на этом междоусобная война между Владимировичами не заканчивается. На Ярослава приходит Брячислав, внук Владимира, но терпит от Ярослава поражение и бежит в Полоцк. Из Тмутаракани в 1023 г. на Киев идет другой брат Ярослава – Мстислав. В Киеве его не принимают. Он уходит в Чернигов. В тот год был «мятеж велик» и голод в стране. Ярослав ходил на Волгу усмирять волхвов, затем на Суздаль. Одних казнил, других отправлял в изгнание. Когда пришел в Новгород, то вновь послал за варягами. Варягов привел их князь Якун. Вместе с Якуном они пошли на Мстислава. На этот раз на стороне Мстислава оказались северяне, кроме хазар и касогов. Мстислав победил. Ярослав вместе с варяжским князем Якуном бежали. Но Мстислав не садится на стол в Киеве. Он посылает гонцов к Ярославу, говоря: «Садись в своем Киеве, ты старший брат, а мне пусть будет эта (левая по Днепру) сторона». Мир они между собой заключили в 1026 г., поделив свои владения по Днепру.
   Последнее упоминание варягов в летописи записано под статьей 1036 г. В этот же год умирает Мстислав. Ярослав с этого времени становится «самовластцем всей Русской земли».
   В остальное княжение Ярослава до 1054 г. варяги не упоминаются. Их роль наемников закончилась. Из варяжских имен называется только одно – Якун. Среди их деяний при Ярославе только один раз приводится эпизод о притеснениях новгородцев. О том, что варягам якобы дань давали до смерти Ярослава, дальше в тексте не подтверждается. Не указывается в летописи и время женитьбы Ярослава, имя его жены. Только под статьей 1050 г. сообщается: «Преставилась жена Ярославова, княгиня». Так что составить какое-либо мнение о пребывании варягов в Новгороде и на Руси в целом из таких разрозненных данных по Лаврентьевской летописи крайне сложно.
   Однако тема пребывания скандинавов в стране Гардарики (или Гардарика), как тогда они называли Русь, затрагивается более подробно и обстоятельно в их сагах. На этом основании и делается вывод в нашей историографии о том, что сведения исландских саг дополняют русскую историю. Хотя если уж относиться к ним серьезно, то следовало бы более строже спросить за их содержание. Как будет показано ниже, в сагах и летописи встречается ряд совпадений частного порядка, но нет единства в главном. В сагах нет упоминаний о Рюрике, а сами норманны в Гардарики не появляются ранее княжения Владимира. Такой выборочный подход к восприятию иностранных сведений говорит сам за себя.
   Всего саг, где затрагивалась бы тема пребывания скандинавов на Руси, четыре: это саги «Об Олаве Святом», «Об Олаве сыне Трюггви», «О Харальде Суровом» и «Прядь об Эймунде Хрингссоне». Последняя сага полностью посвящена Руси времен Ярослава Мудрого.
   Главный герой саги об Эймунде Хрингссоне1 – скандинавский конунг Эймунд – нанимается на службу к конунгу Гардарики Ярицлейву. Почему именно к Ярицлейву? До Эймунда доходят сведения, что в то время в Гардарики умер конунг Вальдимар и править остались его трое сыновей: Ярицлейв, Бурицлав и Вартилав. Большую часть наследства получил Бурицлав (земли вместе с Кёнугардом). Вторая часть – Хольмгард с северными землями – досталась Ярицлейву. А третья часть – Полтескья и вся окрестная область – принадлежит теперь Вартилаву. Между ними, по мнению Эймунда, обязательно должна разгореться война за обладание всей страной. Эймунду было известно, что Ярицлейв состоял в свойстве с конунгом свеев Олавом. Он был женат на его дочери Ингигерд. «Ярицлейв должен нас принять хорошо, – размышлял Эймунд. – Мы ему первому предложим нашу помощь в защите его страны и тогда сможем хорошо заработать. Если же он откажется, то пойдем к его братьям». Так Эймунд со своим отрядом в 600 человек отправляется в Новгород.
   В саге Ярицлейв сначала называется «хорошим правителем и властным», но скупым, затем безвольным и неспособным на самостоятельные действия без совета конунга Эймунда; бесхарактерным, потому что за него все решает его жена Ингигерд, щедрая по своей натуре. В Хольмгарде Эймунд поступает на службу к Ярицлейву. Дружине скандинавов выстраивают каменный дом, дают лучшие припасы. На Ярицлейва несколько раз нападает Бурицлав, желая захватить несколько волостей. Но с помощью воинов Эймунда ему удается выигрывать все сражения. Однако каждый раз, когда угроза нападения на Новгород его братьев отпадает, Ярицлейв перестает платить наемникам жалованье. И каждый раз Эймунд доказывает Ярицлейву, что без его воинов ему не обойтись, не удержаться в конунгах. Без его совета нельзя справиться с управлением Гардарикой.
   Эймунд в саге – прекрасный не только советчик, но и воитель. Он отбивает атаки жадных до золота бьярмов Бурицлава, ставит ловушки и т. д. Заканчивается сага после убийства Эймундом Бурицлава миром по плану мудрой княгини Ингигерд. Ее все увидели в дружине Эймунда и норманнов. Гардарики она делит между двумя братьями. Лучшую часть Гардарики – Хольмгард – она поручает держать своему мужу Ярицлейву. Другое лучшее княжество – Кёнугард – достается Вартилаву. В награду за службу и ради того, чтобы Эймунд и дальше оставался в Гардарики, ему передают в управление Полтескью и область, которая сюда принадлежит, с правом взимать все земские поборы целиком. А ярл Рёгнвальд будет держать Альдейгьюборг так, как держал до сих пор. О его роли во всей этой истории узнаем из других скандинавских сочинений. Здесь же отметим, что кроме рассказа об Эймунде в окончании саги затрагивается тема раздела страны между братьями. И не бывало в Гардарики иноземца более мудрого, чем Эймунд конунг. Пока он держал оборону страны, на Ярицлейва конунга в Гардарики никто не нападал, делается недвусмысленный намек в последних строках саги.
   В другой саге, об Олаве Святом, о наемниках при княжеском дворе ничего подобного не говорится. Речь идет о конфликте норвежского конунга Олава Харальдссона (Норвежского) и Олава Шётконунга (Шведского) и о пребывании первого в Новгороде.
   Конфликт же заключался в следующем. Олав Шведский не хотел признавать за другим Олавом право правления Норвегией, считая ее частью Швеции. Грозил войной, чего не хотели бонды, местные конунги, ярлы и лёрдманны. Завязывается сложная интрига с примирением сторон. Особая роль выпадает ярлу Рёгнвальду, женатому на Ингибьёрг, сестре отца Олава Норвежского. Он предлагает дочери шведского конунга Ингигерд выйти замуж за конунга Норвегии и этим прекратить распри. Она принимает предложение. На тинге короля шведов принуждают принять общее решение о примирении сторон и согласиться на брак своей дочери. Свадьбу назначают на осень. Но конунг Олав Шведский затаил ненависть к сопернику и ждет удобного случая, чтобы отказаться от собственного обещания. И вскоре такой случай предоставляется. Из Новгорода в Швецию прибывают послы с предложением брачного союза Ярослава и старшей дочери шведского конунга. Тот соглашается, считая этот брак равным. Но посреднические услуги по примирению сторон не прекращаются. Ярл Рёгнвальд предлагает тайный брачный союз Олава Норвежского с другой дочерью Олава Шведского – младшей Астрид, особо подчеркивая, что ее приданое должно быть таким же богатым, как и у Ингигерд, тем самым формально уравнивая статус норвежского конунга и новгородского князя. Но с этим категорически был не согласен конунг Швеции. Когда он узнает о случившемся, то объявляет ярла Рёгнвальда своим личным врагом. Развязка наступает при отплытии Ингигерд в Гардарики. Она просит своего отца разрешить ей взять с собой то, чего она попросит. Отец соглашается. Тогда она умоляет его отпустить с собой ярла Рёгнвальда со своей семьей во главе ее личной дружины. Отец гневается, но уступает. С другой просьбой Ингигерд обращается к посланцам Ярослава. Она выдвигает условие, по которому в Новгороде ярлу Рёгнвальду должны будут оказывать ровно такие почести, какие он имел в Норвегии. Послы принимают условия. По прибытии Ярослав передает Рёгнвальду в княжение Альдейгьюборг. В этой саге есть еще один примечательный персонаж – конунг Хрёрик. Олав некогда его ослепил, но оставил при себе и везде с собой возил. Хрёрик высказывал открыто свое презрение сопернику и готовил заговоры против Олава. Тот его долго прощал, пока не отправил в Гренландию.
   В этих двух сагах есть три совпадения имен – Ярицлейва – Ярослава, его жены Ингигерд и ярла Рёгнвальда. Посмотрим дальше.
   В третьей саге «Об Олаве сыне Трюггви» передается короткий эпизод с мальчиком по имени Олав. Его мать Астрид скрывала происхождение своего сына, так как боялась за его безопасность. Но однажды сын Трюггви был на рынке и узнал убийцу своего воспитателя Торольда. Он стукнул его топориком по голове и побежал домой. Народ бросился на поиски Олава. Дядя мальчика Сигурт предусмотрительно отвел его в дом жены конунга. В Хольмгарде господствовал тогда закон, согласно которому всякий, кто убил человека, не объявленного вне закона, должен быть убит. Жену конунга звали Аллогия. Она сказала, что такого красивого мальчика убивать нельзя. Олаву было 9 лет, когда он попал в Гардарики. Свое имя он получил в честь деда – Олава Святого. В Гардарики он прожил еще девять лет и был в чести у Вальдимара-конунга. Когда он вырос, то Вальдимару стали нашептывать, что он должен остерегаться Олава. Он даровит, и его все любят. Тогда Олав решает уехать из Гардарики.
   В четвертой саге «О Харальде Суровом» повествуется о походе в Страну греков. Харальд, брат конунга Олава Святого по матери, собирается в поход в Восточные страны. Его путь лежит через Гардарики. Весной он прибывает к конунгу Ярицлейву. Проводит он у него несколько зим, «ходил походами по Восточному Пути». Потом отправляется к Миклагарду. Там его воины побратались с верингами. И вскоре Харальд делается предводителем всех верингов. Потом Харальд вместе с верингами идет походом в Страну сарацин. Много лет проводит в Африке, захватывает огромные богатства: золото и всякого рода драгоценности. «Все имущество он посылал с верными людьми на север в Хольмгард на хранение к Ярицлейву конунгу, и там скопились безмерные сокровища»2, – читаем мы в заключении отрывка.
   Харальд много завоевывал городов. Однажды он подошел с войском к большому городу с многочисленным населением. Он осадил крепость, но ее стены оказались настолько прочными, что невозможно было их проломить. Продовольствия у горожан было тоже много, чтобы выдержать длительную осаду. Тогда Харальд пошел на хитрость: он велел своим птицеловам ловить птичек. К их спинкам привязывали сосновые стружки, смазанные воском и серой, поджигали и отпускали их к птенцам в гнезда. Скоро огонь распространился по всему городу. Тут все горожане вышли и стали просить пощады. Находчивость Харальда помогла верингам занять еще несколько городов. Когда Харальд возвращается в Норвегию, он встречает там своего «сородича» конунга Магнуса. На пиру Магнус подошел к Харальду, держа в руке два камышовых стебля. «Какой из стеблей желаешь взять?» – спросил он. «Тот, что ближе ко мне», – отвечал Харальд. Тут Магнус-конунг сказал: «Вместе с этим стеблем камыша даю я вам половину Норвежской державы»3.
   Что мы видим в последних двух сагах? У конунга Вальдимара жену звали Аллогия. Под Вальдимаром следует понимать князя Владимира. Но тут возникают вопросы. По русской летописи, последние годы жизни Владимир находился в Киеве. В Новгороде он княжил при своем отце Святославе в 977–980 гг. Олав, как внук Олава Святого, не мог родиться раньше этого периода. Но если Вальдимар – Ярослав, то его жену по другой саге звали Ингигерд. Сюжет с птичками очень напоминает месть княгини Ольги древлянам за смерть своего мужа Игоря. Там к лапкам птичек привязывался горящий хворост. Слово «веринг» в других сагах не встречается. Раздел Норвегии между Харальдом и Магнусом похож на раздел Руси Ярославом и Мстиславом. Но вот сюжет саги об Эймунде, где сходятся три брата Ярицлейв, Вартилав и Бурицлав, подходит по сюжету не к борьбе Ярослава со Святополком и другими братьями, коих всего двенадцать, а к усобице Владимира, Олега и Ярополка в промежутке (по Лаврентьевской летописи) между 973 и 980 гг. Тогда после смерти Святослава вся Русская земля была поделена между тремя братьями. К этому моменту относится и запись о требовании варягов передать им город, который они помогли взять. Тогда, как говорилось в цитате из летописи, Владимир стал тянуть время с выдачей «откупа». Варяги попросили отпустить их в Греческую землю. Он не препятствовал. Только отправил предупредительное письмо и т. д. Но если допустить, что в саге об Эймунде действительно рассказывается о Владимире, то чья жена тогда Ингигерд? И… была ли она вообще?
   Первое появление исландских саг в России относится к середине XIX столетия. В историческом сборнике за 1841 г. публикуются «Извлечения из саги Олова, сына Триггвиева, короля Норвежского. Пребывание Олава Триггвиевича при Дворе Владимира Великого» в переводе с исландского протоиерея Стефана Сабинина4. В этих «Извлечениях…» приводится многое из того, чего нет в современных переводах тех же исландских саг. То ли Сабинин сам дописывал (или досочинял) эти тексты, а потом их переводил на русский язык, то ли ему их дали, специально подготовив к русскому изданию, – вопрос остается открытым. Тем не менее некоторые выводы Сабинина мы и сегодня читаем в наших школьных учебниках. На его дополнениях строится официальная версия начальной русской истории. Она сразу была принята на ура. Она укрепила в обществе убеждение о норманнах-варягах как о завоевателях, оставивших большой след в русской истории, но еще больше в памятниках древности, закопанных в земле.
   Вчитаемся в некоторые строки. Первое, что обращает на себя внимание, – это приписка к заглавию. В сагах нет указания о времени пребывания Олава сына Трюггви в Новгороде. Однако в переводе мы видим имя Владимира, время княжения которого приводится в русских летописях. Для подтверждения на первой же странице дается точная дата рождения Олава – 969 г. В концовке перевода Олав принимает участие в крещении язычников Гардарики. Однажды Олаву явилось видение, будто он разговаривал с Богом. Господь осенил его Святым крещением и внушил ему стать совершенным служителем Божьим. После этого он наказал ему отправиться в Грецию и найти там славных учителей. Олав так и сделал. В Греции он нашел епископа Павла и просил его ехать в Гардарики и исповедовать там учение Божие Христианское языческим народам. Сам он поехал следом. Приехав в Гардарики, он сначала проповедовал веру конунгу Владимиру и его супруге Адлогии. Конунг затруднился с выбором. Потом сказал, что лучше доверит решение супруге, которая гораздо умнее его. Обсуждение этого вопроса проходило на большом собрании. Оно закончилось обещанием принять истинную веру. Все долго рукоплескали такому решению конунга. В примечаниях протоиерей Сабинин пишет уже от себя о Владимире как о норманне в четвертом колене. Норманны, правившие некогда Гардарикой, «со времен появления их на Руси, непрерывно громят Славянские области. Аскольд и Дир овладевают Киевом. Военные действия Олега, Игоря, Ольги, Святослава и Владимира устремлены исключительно почти против народов славянского происхождения… нормане их всех называли общим именем Словене, то есть рабы»5.
   Так что все, по мнению любителей древности поры IX в., сходилось. Варяги главенствовали на всей Русской земле. Русские летописи утаивают эти известия. Скандинавские источники являются наиболее точными. Значит, они должны быть положены в основу русской истории. Варяги пришли. Варяжками были их жены. Женой Ярослава тоже была шведка – Ингигерд. Правда, те же скандинавские источники ни Владимира, ни Ярослава мудрыми не считали. Только их скандинавских жен. Но этот «обидный» вопрос уже не обсуждался. Вокруг варяжской теории тут же появляется множество мифов. Главные из них – мифы о хождениях варягов-норманнов по Руси. Ведь, как записано в летописи и как говорится в сагах, им раздают города, они собирают повсюду дань, плавают через Русь в Византию и Восточные страны, торгуют и воюют, оставляя свои богатства на просторах Гардарики-Руси в кладах и больших могильных комплексах.
   Впору задаться вопросами: какими маршрутами, когда и сколько варягов могли перемещаться по необъятным просторам славянских, тюркских и иных племен, рассеянных от Балтики до Черного и Каспийского морей? Собирали ли они на самом деле дань? Совершали ли торговые экспедиции? Или, может быть, путешествовали ради любопытства, выведывая, как бы между прочим, у населения места добычи золота и серебра? Наконец, каким образом они добирались до укромных, мирно затаившихся в лесных чащобах, среди непролазных болот селений Залесья, чтобы просто пограбить или даже завоевать? По этому поводу разгорелось так много жарких дискуссий еще со времен протоиерея Стефана Сабинина, что они не утихают и по сей день. В этих дискуссиях тонут всякие доводы о беспредметности разговора на эту тему вообще по одной простой причине: легенда сама по себе не может являться историческим фактом, какое бы зерно правды в ней ни содержалось. Легенда тем более не может признаваться историческим фактом, если в ней изначально заложены противоречия. Еще большая ошибка – признавать за легендой символизм, если есть сомнения в ее достоверности вообще, в определении авторства, времени внесения в письменные источники.
   Увы, но мы обязаны, как и многие поколения противников норманизма, вступить в дискуссию, чтобы еще раз показать негативную сторону теории с антирусским оттенком. Поэтому далее в этой части мы попробуем смоделировать ситуацию, что называется, наоборот и представить эпоху летописного варяжского завоевания так, как если бы действительно варяги могли свободно передвигаться по Руси в разных направлениях. Попытаться разобраться, в какое время и что послужило поводом для создания мифов о варягах – находниках на Русской земле.

Глава 2
По какому маршруту мог собирать дань Рюрик в «русско-финском» Залесье

   …Однажды автору этих строк довелось поехать в командировку в город Котлас. Этот город находится на Северной Двине в южной части Архангельской области. Ехать надо было из Нижнего Новгорода на машине «Урал» с прицепом и грузом. По карте мы с напарником выяснили, что попасть туда можно тремя путями: прямо через райцентр Шарья на севере области, с востока через Киров и с запада через Вологду. Последний маршрут отпадал сразу: это лишних полторы тысячи километров. Через Киров казалось предпочтительнее, но расстояние все равно пугало. Прямая дорога тоже вызывала сомнения по причине ее качества. Особенно не внушала доверие пунктирная линия дорожного покрытия на карте. Но мы решили рискнуть.
   До Шарьи доехали к обеду, легко и без приключений. Остановились у магазина, чтобы купить воды и чего-нибудь съестного. Водитель остался у машины. Как ответственный товарищ, он должен был проверить ее техническое состояние, хотя бы постукивая ногами по колесам. Возвращаясь из магазина с пакетом продуктов, возбужденный перспективами удачного путешествия, я, подходя к машине, почувствовал некоторую напряженность. Мой напарник стоял в окружении местной молодежи, и они что-то бурно обсуждали. При моем приближении все смолкли. Водителя, если мне не изменяет память, звали Саша. Он подошел ко мне и тихонько так сказал: «А дороги дальше нет!» Я смотрел по сторонам. Солнечный свет скользил по разноцветным крышам кирпичных домов, ровные асфальтовые дорожки расходились в разные стороны от магазина. Как-то не верилось, что где-то тут рядом кончается цивилизация.
   После небольшой паузы Саша продолжил: «Правда, эти пацаны говорят: можно доехать до села Никольское, тут недалеко, найти трактор. Дорога там хоть и болотистая, но с трактором можно проехать. Всего одно препятствие – и все! Один из этих пацанов согласен нам помочь. Может поехать с нами». Я понял, что он уже морально к такому развитию событий подготовился. Для меня важен был фактор времени. Пришлось согласиться.
   В Никольское мы приехали быстро, но все-таки не так, как нам представлялось ранее. «Тут недалеко» растянулось на несколько часов, и на месте мы оказались практически под вечер. Надо было устраиваться на ночлег. Наш попутчик предложил оставить машину на охраняемой стоянке. Она представляла собой площадку местной автомобильной базы со сторожкой на выходе. Ночевать мы отправились к его другу. Утром, проснувшись, сначала искали нашего спутника, потом долго ждали его, не понимая, что происходит. Дом оказался без хозяев и практически без мебели. Начали закрадываться сомнения в его порядочности. Мы собрали вещички и поспешили к машине. Кабина оказалась приоткрытой, магнитола вырвана вместе с проводами, бензобак оказался без крышки. Видимо, сливали солярку. Да и груз немного 30 поубавился, хотя особой ценности не представлял.
   Что-то надо было делать. Мы уже заехали слишком далеко, чтобы возвращаться обратно. Оставалось проводника искать самим.
   Попробовали поговорить об этом с компанией прохожих мужиков средних лет. Нам объяснили, что сегодня вряд ли кто согласится нам помочь. У них сегодня в поселке праздник – День молодежи. Гуляют все. Тут мы только обратили внимание на громкую музыку из репродукторов, пригляделись к цветастым платьям на девушках, на скопление повеселевшего народа. Такое бурное празднование Дня молодежи в отдельно взятом поселке вызывало смешанные чувства.
   На наше счастье, к нам подошел молодой человек в милицейской форме. Узнав проблему, посочувствовал и пообещал помочь, оценивающе осматривая наш полноприводный «Урал». Первым делом он посоветовал отъехать подальше от деревни, чтобы не смущать своим грузом местных хулиганов, что мы и сделали. Оставалось его ждать.
   Приехал он только под утро следующего дня с каким-то полупьяным мужиком. Представил его тральщиком и пояснил: «Он поедет с вами до своего трактора. Будет просить – не наливайте!» На наш вопрос «А сколько ехать?» мужик нас уверил: «Недалеко». – «А что за препятствие?» – «Ерунда!»
   Ехали молча. Мужик кемарил, иногда просыпался и просил налить. Получив отказ, он опять погружался в сон. Дорога, хоть и была ровной и асфальтовой, начинала утомлять. Мы ждали трактора, препятствия, а все асфальт и асфальт. По нашим представлениям, «недалеко» должно было давно закончиться. Асфальт как-то неожиданно пропал, как только мы выехали из очередного поворота. Перед нами предстала дорожная полоса из железобетонных плит. Скорость пришлось сбросить. Поехали медленно. Через какое-то время в сознание стала закладываться тревога. Пейзаж по сторонам сменился с кустарника и мелколесья на болотистую местность с низкорослыми тонкими остовами деревьев без листьев и верхушек. Становилось жутковато. Дорога, казалось, вела в никуда. Закрадывалось желание повернуть в обратную сторону. Но этого уже не сделать физически: плиты уложены были с расчетом под одну машину. Слева топь, справа через два метра топь. Встречная машина могла ехать только по грязи, а развернуться здесь невозможно. Только вперед.
   Вперед ехали еще час или два. Плиты кончились. В утреннем тумане нарисовался трактор гусеничный, площадка с поваленными деревьями, избушкой. Тракторист проснулся, осмотрелся. Его предложение выглядело как вердикт: «Я, – сказал он, – цепляю ваш прицеп, а вы едете за мной. Застрянете – свистнете». На наш вопрос «Сколько так ехать?» последовал ответ: «Недалеко!» Хотелось верить…
   Застревал наш полноприводный Урал в жиже грязи с ямами несколько раз. Иногда тракторист нас слышал. Отцеплял прицеп, подъезжал к нам, вытаскивал «Урал», снова зацеплял прицеп. Несколько раз приходилось вылезать из кабины самому, погружаться по самое никуда в грязь и ползти за трактором. Тракторист свист слышал, останавливался и засыпал. А прежде наливал себе сам. За спинкой сиденья, оказалось, у него все, что надо, было.
   Когда мы наконец увидели препятствие, нас охватила оторопь. Поперек дороги лежало бревно толстенных размеров, за которым по промывшей дорогу протоке мирно журчал ручей. Тракторист нас тут же успокоил: «Это ерунда. Главное препятствие впереди». Признаюсь честно, из машины я вышел и наблюдал за происходящим краем глаза. Было не по себе. На наш вопрос «Где же это чертово препятствие?» последовал ожидаемый ответ: «Недалеко!» Думалось уже разное…
   До главного препятствия мы добрались, когда солнце уже перевалило за полдень. Нашему взору предстала другая протока, шире и глубже прежней, с высоко насыпанной гравийной дорогой на противоположном берегу. Здесь грязь, а там сухая дорога. Не совсем уже в это и верилось. Оставалось на нее попасть. Прямо сложно, в объезд жижа. В задумчивости стояли не только мы, но и тракторист. Тут послышался шум приближающегося сзади нас двигателя. Наш спаситель неожиданно панически засуетился.
   – Это, наверное, мое начальство. Щас меня будут ругать. Надо быстрее уезжать.
   Он начал пятиться к своему трактору.
   – А как же мы? Нам-то чего делать?
   – Не знаю. Ничего не знаю.
   Мы просто опешили. Оказаться одним на болоте, в полной неизвестности… (Сотовых телефонов тогда еще не было.) Он бы точно уехал… На наше счастье, другой трелевочный трактор подошел быстро и прямо к нам. Из кабины вышло трое парней. К удивлению, все трезвые и не из его начальства. Оказалось, тот милиционер попросил их подстраховать своего нетрезвого товарища. Спасибо ему!
   Пересказывать, сколько времени мы преодолевали это препятствие, оборвали тросов, крюков, как залили водой прицеп с грузом, меняли промокшие от грязи тряпки на горловине бензобака, – дело долгое. Да оно и ни к чему.
   Оказавшись на твердой земле, мы благодарили своих спасителей от души, как никогда в своей жизни.
   С нас не взяли ни денег, ни водки. Спрашивать, долго ли еще ехать, было уже неуместно. Больше интересовал вопрос: нет ли дальше каких препятствий? Нас уверили, что нет. В таком полустрессовом состоянии мы погрузились в машину и поехали. Через несколько километров, когда пришли в себя и немного успокоились, решили перекусить. Лучше всего это казалось сделать на природе. Сели на дороге прямо перед машиной.
   В это время нам навстречу выехала повозка – лошадь с груженной каким-то тряпьем, комодами, стульями телегой. На ней сидело четверо: женщина с мужчиной и двое детей подросткового возраста. Оказались цыганами. После взаимного обмена приветствиями они спросили: «Мы там проедем?» После пережитого уже можно было шутить: «Конечно! Мы же проехали!..»
   С тех пор, хотя и прошло много времени, меня мучает один вопрос: так проехали те цыгане на лошади по тем гиблым местам или все же вернулись?
* * *
   Сегодня я вспоминаю этот случай, пытаясь представить себе наших далеких предков в роли путешественников. Та дорога, как нам рассказывали, была застелена бревнами еще в царские времена. Потом ее забросили. А тысячу лет назад, когда дороги через болота не прокладывали? Без проводника, знающего только свою местность, по бездорожью, далеко ли доберешься? Да еще и люди всякие могли попасться. Могли помочь, а могли и ограбить. Могли вообще завести неведомо куда и бросить. Проще было тем, с кого 34 нечего взять. И лихие людишки не только в чащобах прятались, но и караулили торговые суденышки по рекам. Это не значит, что никто никуда не ездил и не плавал. Наоборот, легенды о разбойниках в той или иной местности лишь доказывают: здесь когда-то был торговый путь. Вспомним Соловья-разбойника в глухих Муромских лесах! Но эти же легенды подтверждают и другое: всегда находились люди, которым было далеко не безразлично, кто, куда, зачем и, главное, с чем едет? что везет?
   Люди разными способами и с разными намерениями передвигались с места на место. Богатые торговцы на больших повозках, караванами перевозили грузы в коммерческих целях, а простые люди везли с собой весь обычный домашний скарб кто на чем мог. Одни пускались в путь вынужденно. Для других передвижение, перемена места обитания – образ жизни. Цыгане, нищие, различные кудесники и волхователи, промышляющие мелким воровством и подаянием, перемещались набольшие расстояния. От них «оседлые» жители узнавали о неведомых дальних и заморских странах. Их же использовали и в качестве разведчиков, потому как за ними потом шли караваны купцов и армии разорителей. Эти путники к тому же являлись переносчиками заразных заболеваний…
   Если одни отправлялись в путь по надежным дорогам (все-таки обратно и мы поехали в обход!), то другие искали маршруты, ориентируясь по принципу: от селения к селению. К цыганам и попрошайкам в христианское время добавились еще и миссионеры с просветительскими целями и странствующие монахи, переходящие из монастыря в монастырь в поисках своей доли или в поисках пустоши, как тогда называли, для уединения. Бродяжничество родилось не вчера и не уйдет в прошлое никогда.
   Соседствующие близкородственные племена всегда контактировали друг с другом, несмотря на различные препятствия. Принцип здесь простой: иначе не было бы общественного развития. Значит, для этого существовали водные и сухопутные маршруты, имеющие особенности для конкретной местности. Для степных южных районов это, скажем, большие расстояния между селениями. Для северо-восточной части Древней Руси это леса, болота и наличие огромного количества озер, рек разных направлений и их притоков. Они создавали сложности для передвижения, а потому в этой стороне сложилась система волоков и связанная с этим специфическая профессия волоковщиков. Места, где осуществлялись волоки, получали созвучное наименование. Город Волоколамск (Волок Ламский), например. Не надо забывать и про другую особенность передвижения: сезонность. На период весенней распутицы, когда пути «распутываются», то есть размываются половодьем рек, исчезают, приостанавливаются и всякие сношения между жителями соседних сел и деревень. И наоборот, когда морозы сковывают льдом воды рек, озер и болот, перемещение становится более удобным. Не случайно ярмарки проводились, как правило, в зимнее время. Это связано не только с окончанием осенних полевых работ, забоем подросшего скота, но и с возможностью беспрепятственно и быстро добраться до нужного места.
   Не совсем верно бытующее положение об обязательном передвижении наших предков IX–XI вв. только водными путями. Не совсем верно и другое – представление о славянах как о варварах, полудиких племенах, без письменности и со слабой социальной организацией. Между прочим, IX – начало X в. – это конечный период так называемого Великого переселения народов. Славянские племена активно мигрируют в восточном направлении, заселяя Русскую равнину. Не всегда все происходит по доброй воле, порой – под давлением германских племен, где с письменностью тоже не все было в порядке. (Каролингские анналы начинают записываться с 861 г.) Одежда, обувь, кухонная утварь, жилища отличия имели символические, сообразно культурным традициям разных этнических образований. На новом месте славяне не теряют контактов друг с другом.
   По описанию летописца XI в., эти связи осуществлялись в треугольнике Киев-Новгород-Муром. Вполне естественно и его представление о маршрутах, связывающих эти города. Но он подробно о них не рассказывает. Читаем только: пришел Глеб на Волгу. Его конь споткнулся на рытвине, «.. и повредил Глеб себе немного ногу. И пришел в Смоленск». Так через верховья Волги и Смоленск Глеб должен был попасть в Киев. Сегодня мы имеем большие возможности, чем древний летописец, описать те маршруты.
   Варяги, по летописи, хозяйничали в Новгороде. Из Новгорода они совершали походы по городам Руси. Значит, во всех случаях направления движения должны начинаться от Новгорода. Начнем с юго-восточного направления. Оно с точки зрения норманистов было одно из самых востребованных. По этому пути располагалась цепочка древних русских городов, которыми, как указывается в летописи, и владели, и дань собирали варяги. Крайним на этом пути был город Муром.
   Сухопутные пути узнаваемы по трем критериям: 1) по частоте упоминаний в древних хрониках, подтвержденных археологическими исследованиями старых городов; 2) по сети существующих современных дорог (их значимость могла меняться, но чаще всего единожды проложенные дороги сохранялись веками; только в последнее время начали строить объездные дороги вокруг городов, выпрямлять насыпи слишком извилистых магистралей); 3) по правилу сорокового километра. Пешие переходы на пределах человеческих возможностей со скоростью 5 километров в час и в светлое время суток ограничиваются 40 километрами. Преодоление этого расстояния в большую или меньшую сторону зависело от сложностей пути – заболоченности местности, рек, лесистости и проч. или, наоборот, их отсутствия (а также состояния грунтовых дорог между населенными пунктами и наличия средств передвижения).
   С определенной долей условности маршрут Великий Новгород – Муром мог выглядеть следующим образом: Великий Новгород – Ямская слобода (95 км) – Валдай (53 км) Вышний Волочек (94 км) Торжок (69 км) Тверь (63 км) – Кимры (102 км) – Талдом (28 км) – Меркурьево (41 км) – Переславль-Залесский (76 км) – Юрьев-Польский (65 км) – Суздаль (62 км) – Ковров (67 км) – Красная Горбатка (82 км) – Муром (48 км).
   Не все селения здесь указаны, так как не все ямские станции «доросли» впоследствии до статуса райцентра, или вовсе исчезли, или изменили название, но это уже частности. Итого: общая протяженность пути от Новгорода до Мурома по современным географическим картам составляет 935 километров. В реальности это могло быть немного больше. Еще один маршрут складывается по удлиненному пути из Новгорода через Вышний Волочек – Бежецк (в объезд через Углич) – Рыбинск (известный по летописям как Усть-Шексна) – Ярославль – Ростов – Тейково и далее на 38 Ковров (приблизительно 1120 км). В обоих случаях в пределах 20–25 дней путешествия от реки Волхова (Великий Новгород) до реки Оки (Муром) вполне можно было добраться.
   Прямого водного пути от Новгорода до Мурома не существует, разве что с перерывами. Водный путь вообще сопряжен со многими трудностями: это и сильное течение, практически исключающее движение в обратном направлении; это и порожистость рек, особенно берущих начало с Валдайской возвышенности; это и мелководье, и необходимость использования волоков при переходе из одной речной системы в другую. Например, река Мета, берущая начало от Вышнего Волочка и впадающая в озеро Ильмень в окрестностях Великого Новгорода, могла использоваться только в своих верховьях. Боровичские пороги (более чем 2 м!) вынуждали перегружать грузы на гужевой транспорт и перевозить его по суше. То есть если сухопутным путем из Мурома доходили до Торжка, то далее можно было плыть по Тверце, затем через волок на Цне перебираться в Мету, а далее – до Новгорода. В обратную сторону шли посуху или ехали на санях. Если не было необходимости доставлять большие грузы, то и не было смысла сплавляться по реке. По времени это было значительно дольше. Таким образом, предпочтительнее говорить о наличии сухопутного пути от Новгорода в сторону Мурома.
   Это значит, что в IX в. летописные норманны, если они тогда действительно хозяйничали на Руси, могли совершать регулярные походы на Ярославль, Ростов, Суздаль, Муром. В подтверждение сказанного на современных географических картах сторонниками этой точки зрения обозначено девять археологических комплексов, где найдено, по их мнению, сосредоточие предметов, имеющих скандинавское происхождение6.
   Что такое археологический комплекс в данном конкретном случае? Под археологическим комплексом подразумевается наличие определенного набора артефактов, которые можно идентифицировать по этнической принадлежности. В статье И. Херрмана, кстати сказать, называется только одна разновидность артефактов из Балтийского региона (да и то с небольшой оговоркой), которая могла бы оказаться на Русской равнине. Это, по его мнению, фельдбергская керамика, использовавшаяся, прежде всего, в качестве тары для сыпучих товаров и меда. Она изначально изготовлялась племенами Средней Померании, затем в торговых центрах Швеции и Дании. Из этих стран, благодаря своим техническим и эстетическим качествам, она получила широкое распространение на берегах Балтийского моря и в северной части Руси. С IX в. этот тип керамики подвергается модификации и дальнейшему развитию, становится одним из видов массовой продукции «многих славянских племен». Орнаментация фельдбергской керамики переносится на художественное оформление другой домашней посуды «почти всех славянских племен», утверждал немецкий историк Херрман.
   В числе археологических комплексов, где должны быть вещи скандинавского происхождения, указывается и город Муром. Но и без современных немецких исследователей на Муромщине давно ведутся поиски варяжских древностей. Этой теме посвящались и специальные исследования.
   В статье Т.А. Пушкиной, например, называется двенадцать таких предметов: три фибулы, один бронзовый прорезной наконечник ножен меча, одна подвеска с изображением извивающегося чудовища, два 40 меча, одна арабская монета с процарапанным изображением молоточка Тора (две линии в виде буквы «Т» в данном случае должны обязательно символизировать таинственный знак скандинавского божества – Тора, бога грома и войны), два бронзовых массивных браслета, один железный проушный топор и остатки одной плетеной серебряной цепочки7. Правда, почему ее причислили к скандинавским древностям – не совсем понятно.
   В этот же перечень можно включить археологические артефакты, описанные позднее в диссертационной работе В.В. Бейлекчи8. Имеют отношение к Скандинавии, по его мнению, керамические сосуды с загнутыми внутрь венчиками (у фельдбергской керамики венчики выгнуты наружу!), деревянные чаши с металлическими оковками и несохранившийся железный меч (так называемого «скандинавского типа» из Подболотьевского могильника). Весь основной инвентарь Муромских могильников перечислен у Бейлекчи на сорока (!) страницах: орудия труда и предметы быта, предметы вооружения и украшения. Это очень богатый и разносторонний материал, состоящий из тысяч мелких предметов, аналоги которым находятся в других местностях. Учтена вся доступная информация, начиная с уваровских курганов в 1851 г. до археологических исследований последнего времени. 12–15 предметов, указанных у Бейлекчи как скандинавские, но чье происхождение еще и оспаривается, – не слишком большой объем для доказательств пребывания скандинавов-норманнов-варягов на Муромской земле. Здесь же надо заметить, что время изготовления многих из перечисленных предметов – не ранее середины X в. Предметов времен летописных варягов нет вообще, как, впрочем, и остатков фельдбергской керамики.
   Мифы не появляются на пустом месте. Миф об активном использовании рек в качестве путей сообщения в этом регионе, связанный с «расцветом всех социальных и духовных сил населения Скандинавии» эпохи викингов, по нашему мнению, рождается в головах историков XIX в. в пору активного строительства плотин, устройства каналов и других гидросооружений, связывающих в единое целое водную систему Балтики и Волги. В годы, когда Н.М. Карамзин писал «Историю Государства Российского», водное сообщение от Твери на Волге до Великого Новгорода на Волхове представляло собой чрезвычайно оживленную трассу, благо сухопутная дорога во многих местах проходила по берегу рек. Населенные пункты расширялись там, где требовалась дополнительная рабочая сила для проводки судов по порогам, перетаскивания грузов по берегу, технического обслуживания и т. д. В этих селениях большим спросом пользовались перекладные лошади, гостиничные места. Порой путников встречали, как писал А.Н. Радищев в своем сочинении «Путешествие из Петербурга в Москву» (опубликовано в 1790 г.), разрумяненные девки с баранками, возжигающие любострастие. К услугам щедрых постояльцев готовились бани. Кабаки зазывали запахом пива и заморских вин. Особенно впечатляюще выглядел Вышний Волочек, где восхищали зрелищем рукотворные каналы, связывающие три реки: Мету, Цну и Тверцу. Шлюзы каналов наполнялись водой до определенного уровня и открывались на время для прохождения в другой шлюз. Поштучно корабли пропускать через шлюзы было не выгодно. Для прохождения выстраивались целые караваны судов. Многие торговые плавающие средства строились тут же. Отношение к ним было такое же, как сегодня к одноразовой посуде: использовал – выбросил. Их нельзя было ни вернуть на место, ни пустить в плавание на Балтику. Поэтому они в месте прибытия разбирались на дрова. На сложных участках реки, в местах порогов, особенно Боровичских и Опеченских, торговые караваны ожидала целая армия лоцманов, грузчиков, черпальщиков воды. Жизнь кипела!
   Неудивительно, что у некоторых впечатлительных путешественников, регулярно совершающих поездки из Петербурга в Москву и обратно, создавалось впечатление, будто водный путь, соединяющий Волгу и Балтику, был всегда и с незапамятных времен. На этих ощущениях выросло не одно поколение.
   Потребность в создании такого водного пути возникла с момента начала строительства новой столицы Российской империи – Санкт-Петербурга – в 1703 г., благо тому способствовали гидрологические условия местности. Новому центру требовался в огромных количествах лес, металл, кожа, лыко, продовольствие и т. д. и т. п. К реализации проекта привлекли голландцев, но они с задачей не справились. В 1709 г. канал открыли, а через десять лет по нему уже не плавали. Водостоки не обеспечивали необходимый подъем воды в каналах для судоходства. Личную инициативу тогда проявил новгородский купец Михаил Сердюков. Он смог убедить Петра I в возможности реанимировать Вышневолоцкую водную систему, предложив ряд оригинальных технологических решений. Согласие Сердюков получил после личной аудиенции у царя. Когда через три года проявились результаты, все управление водным путем передали Сердюкову в концессию на пятьдесят лет. Кроме того, Сердюков получил право пользования прибрежной полосой, на которой стали возводиться селения из бараков для сезонных работников, с кабаками, корчмами, торговыми лавками, банями. Сердюкову разрешили использовать сборы с проходящих судов, с мельниц на содержание водной магистрали. Не облагались налогом и доходы от питейных заведений. Массы крепостных крестьян согнали со всей округи для прорытия обводных каналов. Они впоследствии и составили основной костяк казенных потомственных работников на обслуживании судоходства. За сто с лишним лет устоялись традиции, обычаи в обслуживании проезжающих путников.
   Все пришло в упадок, однако, очень быстро: с открытием двухпутной железной дороги Санкт-Петербург-Москва в 1851 г. С увеличением товарооборота по железной дороге уменьшался оборот на водном транспорте. Стали приходить в запустение и поселки с питейными заведениями и краснощекими девками с баранками, банями. Зато сохранились впечатления о возможностях свободного плавания по рекам. Селения с характерными названиями подсказывали места волоков. Маршрут при желании можно было смоделировать в нужных направлениях. Тогда многие любители древности были убеждены, что основными путешественниками по пути «из варяг в греки» были сами варяги. Они показывали маршруты местным племенам. У некоторых из них это вызывало нескрываемое умиление и восторженность. Наиболее образно свое отношение к варягам выразил граф С.Г. Строганов, будучи председателем Московского общества истории и древностей.
   «…Жители, обитавшие на этом пространстве, – писал он, – через которое лежал путь, соединяющий богатых Северных Норманнов с южными сарацинами, чуждые сами всякого искусства, были только свидетелями этой деятельной торговли, прекратившейся с первым нашествием Монголов»9. Наверное, граф Строганов путешествовал из Петербурга в Москву по хорошим дорогам, не сталкивался с цыганами, не замечал пеших странников и его не мучили вопросы: по каким гиблым местам они проходили? Добрались они до места или не добрались? Он мыслил так же, как и его современник, протоиерей Стефан Сабинин.

Глава 3
Волжские дали варягов

   В уже цитированном отрывке Повести временных лет читаем: «Так и из Руси можно плыть по Волге в Болгары и в Хвалисы, и дальше на восток пройти в удел Сима». О торговле кого-то с кем-то здесь, как видим, не говорится ни слова. «Можно плыть» – значит «можно попасть». В эти значения автор Повести старается вложить понимание славянской Руси как части единого мира. Норманисты же трактуют этот отрывок как свидетельство якобы транзитной торговли между скандинавами и странами мусульманского востока, «удела Сима», по рекам Руси. В доказательство приводятся данные археологии. В основном – клады серебряных куфических монет. Если, рассуждают норманисты, с Северной Руси варяги Рюрика собирали дань и их следы прослеживаются в археологических комплексах, то Волжский путь использовался ими для транзитной торговли рабами и серебром со странами мусульманского Востока. Причем рабы были обязательно из славянских племен, и привозили их на рынки свои же купцы славянские. Серебро же было необходимо быстро развивающейся экономике скандинавских стран, ибо в Европе тогда серебро добывалось в недостаточном количестве, а на Скандинавском полуострове его не было вовсе. Таким образом, мусульманские дирхемы завозились арабскими купцами в Волжскую Булгарию и далее по Волжскому пути в скандинавские города Бирку, Скирингссаль и на острова Готланд, Эланд. Либо норманны совершали сами торговые экспедиции к «хвалисам», причем столь часто, что иным писателям казалось, будто Каспийское море и Балтийское море соединены между собой непосредственно и коротким проливом. В общем, судоходство по Волге велось круглый год, невзирая на погодно-климатические условия и в зависимости только от фантазии сочинителей в сфере литературно-исторического творчества.
   Эстафету норманистов перенимают и финноугристы. Следуя их логике, получается, если южнее Волги на Оке жили финны – племя мурома, – то и на средней Волге жили финны. Племена водь, весь, чудь, черемисы традиционно относят к племенам финнов (финно-угров). Следовательно, и гидроним «Волга» имеет финское происхождение. Этимологию этого слова надо искать в финском языке. И ищут…
   Миф о «серебряном мосте» по Волге между скандинавами и арабами имеет те же истоки, что и миф первый о норманнах, завоевателях Северной Руси. Он сложился в те же времена бурного строительства водных каналов, связавших Балтику и Волгу. Кроме уже описанной Вышневолоцкой водной системы в начале XIX в. открывается Тихвинская водная система (1811 г.) по рекам Молога, Чадоща, Горюн, включавшая озеро Вожанское, реку Соминку и озеро Сомино, реку Волченку, озеро Крупино, озеро Лебедино, реки Тихвинку и Сясь. Тихвинский канал соединял озеро Крупино и озеро Лебедино. Идея прорытия соединительного канала возникла тогда же – в пору Петра I, когда голландские инженеры провалили проект канала на Верхнем Волочке. На этот раз Петр Великий пригласил шотландского инженера Джона Перри. Но его проект реализовался только спустя сто лет.
   Параллельно Тихвинской системе с излучины Волги в районе Рыбинска и выходу на Ладожское озеро Петром I задумывался еще один проект. Он предусматривал соединение Волги в том же районе Рыбинска по рекам Шексне, Ковже и Вытегре через Белое море с Онежским морем. Самым сложным участком оказалось строительство Вытегорского канала. Его открытие состоялось в 1810 г. Неудобство представляло и Белое море. Из-за частых ветров узкие суда опрокидывались и тонули. К 1846 г. в обход Белого моря прорывают обходной канал длиной 67 километров.
   Итак, путешественники по Волге в середине XIX в. могли видеть большое скопление торговых барок как в Твери, так и ниже по течению в районе Рыбинска. Множество землекопов, бурлаков и прочего люда кормилось на обслуживании водных путей, выходящих на Волгу. Вместе с Вышневолоцкой системой такая вариативность возможностей создавала иллюзию интенсивного торгового сообщения обитателей Балтийского побережья с жителями далекого Востока с давних времен. Особенно если учесть мнение о высокой степени экономического развития скандинавов. Сюда же следует добавить и еще один, рассматриваемый норманистами, вариант водного пути от Новгорода на Волгу по рекам Ловать, Пола, Явонь и волоку в озеро Белье и Селигер и далее по речке Селижаровке. Весь путь для целеустремленных варягов шел вверх по быстрому течению со многими перекатами и порогами. Сегодня этот маршрут популярен у байдарочников, сплавляющихся, правда, в обратном направлении – вниз по течению реки.
   Для IX в. распространение предметов из далеких мест могло осуществляться двумя способами: с помощью прямого обмена и через посредничество соседей. Прямые контакты между дальними странами носили нерегулярный характер. Мы судим о таких торговых связях по обнаруженным предметам, чье происхождение не свойственно для конкретной местности. Скажем, скорлупа грецких орехов, обнаруженных в слоях X–XI вв. Великого Новгорода, свидетельствует, что какие-то отношения севера Руси были с южными странами, где грецкие орехи произрастают. Но этого не достаточно для утверждения о постоянных и, главное, прямых поставках товаров из тех «заморских» стран в Великий Новгород. Чаще всего они могли перепродаваться через цепь соседствующих племен. Письменных сведений о способах торговли между племенами тех времен имеется крайне мало.
   Кое-какие данные восстанавливаются из сочинения арабского писателя Ахмеда Ибн-Фадлана10. В нем повествуется о не совсем обычной миссии в царство булгар на Волге. Туда, по его словам, он отправляется с посольством от своего повелителя по просьбе булгарского царя Алмаса с целью знакомства булгар с законами ислама, строительства мечетей. Миссия та состоялась в 922 г. Там же Ибн-Фадлан рассказывает, как караван, груженный подарками и всяким добром, тайно и в обход хазар пробирался по берегу Волги в сторону Булгара. То есть караван шел по берегу Волги. Следует добавить: среди добра было некоторое количество сундуков с серебряными монетами. Именно с датировкой, близкой дате 922 г., но не позднее, потом куфические монеты разойдутся по необъятным просторам Руси. Часть из них попадет в прибрежные страны Балтийского моря. Обнаружение куфических монет в кладах, могильниках позволяет сделать вывод о том, что эта посольская экспедиция действительно имела место быть.
   В Булгаре Ибн-Фадлан проведет несколько лет. За это время он, казалось бы, должен ознакомиться с образом жизни соседних племен, видеть их торговцев. Однако Ибн-Фадлан рассказывает только об одном случае приезда купцов. Ими были, с его слов, русы. «Этнографические» данные, которые он приводит, записаны в том же духе, в каком они приводятся нашим русским летописцем об иноверцах. Русы, например, умываются все из одной чаши по очереди, туда же сморкаются и плюют. Мужчины и женщины вместе голыми купаются в речке. Едят свинину и вообще все скверное и т. д. Особенностью их похоронного обряда является сожжение в ладье. Последнее обстоятельство норманистами выдается за обычаи скандинавов. Поэтому, дескать, те русы на самом деле были варягами. Спорить на этот счет можно сколько угодно. Однако следует отметить, что больше ни о каких-либо других племенах, живущих где-то по соседству или где-то севернее булгар, Ибн-Фадлан ничего не пишет.
   В самих скандинавских источниках Волжская Булгария упоминается в лишь однажды. В «Саге об Олаве Святом» со свойственным скандинавам бахвальством сообщается, что Олаву-конунгу предлагали «остаться у них и стать правителем страны, которая называется Вульгария. Она составляет часть Гардарики. Народ в ней не крещеный»11. Но это больше было похоже на испытание совестью перед его возвращением в Норвегию, нежели на серьезность намерений «конунга Ярицлейва», который якобы делал такое предложение. К 30-м гг. XI в. народ «Вульгарии» уже был обращен в исламскую веру, как считается, тем же посольством Ибн-Фадлана в 922 г. Да, к тому же, и частью Гардарики не являлся.
   Других указаний на какие-либо путешествия скандинавов по Волжскому пути до Каспия неизвестно. А сами скандинавы имели весьма смутное представление о народностях юга России. В тех же сагах, кроме общего названия мусульман – сарацины, ни одного народа не упоминается.
   Для путешественника важно время и личная безопасность. Если на юго-восточном направлении, на средней Оке хозяйничали разные племена одного народа, то на Волжском пути это были разные народы. В верховьях Волги жили славяне ильменские. Ниже по течению черемисы и мордва. Далее тюркиты: булгары волжские, узнаваемые в современных чувашах. Еще ниже по течению Волги примерно в границах современной Пензенской области – буртасы. Племя полукочевое, со временем потерявшее свое этническое имя, но не этническое своеобразие. По восточной стороне Волги тоже перемещались степные племена кочевых пастухов – тюркитов. В самих низовьях Волги жили хазары. Народ этнически разнородный. Археологи отмечают наличие в его среде не только тюркских, но и славянских и угорских черт. А принятие иудаизма в качестве государственной религии политической верхушкой Хазарии до сих пор возбуждает споры об исторической роли этой исчезнувшей державы. Себя они неизменно возвеличивали. В письме испанскому правителю один хазарский царь с нескрываемым бахвальством пишет: вокруг меня живут многочисленные народы, их как песка у моря, и все они мне платят дань.
   Таким образом, Волга была как бы поделена на зоны влияния. С верховьев до среднего течения реки жили оседлые народы, основным занятием которых было земледелие, охота и рыболовство. Ниже по течению – кочевые племена. Кочевье само по себе несет зачатки торговых сношений: так в районах контактных зон с одноплеменными народами создавались условия для обмена товарами. По их направлениям возникали караванные тропы. Именно от Каспия до среднего течения Волги, в пределах одной этнической группы, торговые отношения становятся устойчивыми. Об этих отношениях мы узнаем не только с помощью разнообразных монет, но и из рассказов арабских путешественников в Волжскую Булгарию.
   Разнородность народов отражена и в разных названиях реки. Из древних источников известно ее арабское название под именем Ра, у тюрков Волга – Итиль. Не вдаваясь в подробности их действительного отношения к реке, следует сказать, что было бы слишком упрощенно трактовать ее в обоих случаях как просто «Река», пусть и «Большая», пусть и «Великая». Название Волга укоренилось в верховьях реки среди единоплеменных народов. И если этимология названий реки у арабов и тюрков не вызывает много споров, то толкование происхождения слова «Волга» для славян и, как оказалось, финнов имеет крайне принципиальное значение. Для одних гидроним «Волга» происходит от славянского слова «влага», «волглый», потому что, по их мнению, река берет свое начало из влажных и болотистых мест обитания славян ильменских. Другие ищут ее этимологию в «финских языках». Наиболее популярна здесь точка зрения нижегородского краеведа Н.В. Морохина. В двух словах он раскрывает «вероятно» славянское происхождение слова «Волга», но гораздо больше отводит места для обоснования значения этого слова из так называемых финно-угорских языков. Финское «валкеа», пишет он, означает «белый». Марийское «волгогалташ» означает глагол «светиться». Латышское «валка» – ручей. Литовское «валка» – лужа12. В результате он так увлекся объяснением этого значения из так называемых финноугорских языков, что совсем забыл про «вероятно» славянское происхождение слова «Волга».
   И все же имя великой реке Русской равнины дали славяне. Приемлемость для всех какого-либо названия означает не просто факт признания всеми схожих по смыслу и по созвучию слов. Приемлемость несет в себе тайный сакральный смысл, некий код ментальности, отражение образа жизни. Тем более это значимо для большой и великой реки, которая кормит и поит многие народы. Было бы слишком просто толковать ее название от слов «светлый» или «влажный». Если для арабов Ра – это большая река, для тюркитов Идель (Атиль) – это хозяйка всех рек, то и для славян Волга, прежде чем утвердиться в сознании как что-то волглое или что-то светлое, должна была также вызывать какие-то ассоциативные чувства. В них закладывается вторичный смысл, образность, общность переживаний. В Лаврентьевской летописи встречается несколько раз похожее, но иное по звучанию слово – Волзя, Волозя. Можно подумать, что здесь кроется разгадка названию реки. Однако текстологический анализ этой летописи показал, что, скорее всего, это ошибка переписчиков. И тем не менее именно слово «Волзя» в большей степени передает первоначальное «Волга». Всмотримся в него внимательнее. Волзя уже не «волглый». Если для кочевника основная еда мясо, то для живущих на реке – рыба. Это не значит, что в рационе не было ничего иного, но это значит, что мясо для одних и рыба для других были всегда. Волозя, волзя для простолюдина – это различного рода зерно, злаковые каши и коровье масло, приготовленные особым способом. Хлеб выпекался из непровеянной и непросеянной муки с примесью различных высевок – мякины. Такую муку заливали кипящей водой и замешивали на вару. По словам исследователя (этнографа Д.К. Зеленина), жителей Псковской губернии так и прозывали мякинниками13. На вару готовились и каши. Залитые кипящей водой овес или зерна пшеницы настаивались в печи. Набухшие и горячие зерна толкли в деревянной ступе, пока не получалась киселеобразная масса. В нее добавляли молоко, масло, жир. Она же и называлась волозиво.
   В.И. Даль в своем «Толковом словаре…» отметил ряд близких значений. «Волога» в понимании вологодских жителей воспринимается как «скоромное, жидкое, съестное, похлебка, варево, но не питье». Псковскими жителями – как «скоромная приправа, коровье масло, подмазка на блины». «Воложничать, – отмечал В.И. Даль, – значит, – сытно, вкусно и сладко есть; жить роскошно»14. Волозиво, волозя, волзя – это то, что было постоянно на столе крестьянина. Основная еда, пища, корм. «Корм» – то, что кормит.
   Сакральный смысл этого слова – есть досыта. А есть досыта дает река. Она же – река-кормилица. «Волга-Матушка – Кормилица!» – говорят в народе. Отсюда этимологическое значение Волги – Волзя, кормилица.
   О чем может говорить вся эта дискуссия вокруг гидронима великой реки? Если рассуждать о финском происхождении названия реки, то можно прийти к следующему выводу: раз Волге дали название финны, то они здесь жили раньше славян. Варяги явились на земли финнов долгожданными гостями, но не завоевателями, как позднее славяне. Варяги собирали дань с поволжских «финских» племен, торговали через них со странами Востока. Значит, варяги – норманны – викинги якобы могли не только находиться в этом регионе и без согласия славянских вождей, но и появляться здесь в любое время, оставляя славян «свидетелями» своей бурной торговой деятельности. И наоборот. Признание за славянами этимологии их главной реки ставило изначально под сомнение версию о расселении «финских» племен в так называемый дославянский период на землях по обеим сторонам Волги в ее верхнем и среднем течении. Это принципиально важный вопрос. Ведь вслед за утверждениями подобного рода следует и довод о якобы первичном освоении земель севернее Ладожского озера и всего Кольского полуострова норманнами. Попробуем в этом разобраться.

Глава 4
Нормане и мурмане на севере Руси

   Третьим путем, куда могли совершать свои походы скандинавы, считается восточное направление в сказочно загадочную страну Бьярмию. Есть много версий по поводу географического положения Бьярмии. Одно из них основано на лексической близости слов «бьрмия» и «пермь». Из этого следует предположение о нахождении страны Бьярмии близ Урала, в Перми. Однако сходство корневых созвучий слов не всегда влечет за собой их этимологическое родство. В реальности преодоление расстояния более чем в тысячу километров по непроходимым лесам, топям и болотам, с необходимостью пересечения сотен мелких речушек от Онеги до Перми вызвало бы большие сложности. Да в этом и не было смысла, так как богатства природы находились гораздо ближе – в Карелии. Карелия по современным геологическим данным таила в себе немалое количество самородного драгоценного металла. Еще в XVIII в. самородки золота весом до 400 граммов находили недалеко от Онежского озера на реке Выг в Медвежьегорском районе15. В Кандалакшской губе самородки серебра попадались весом по несколько килограммов каждый. Самый крупный из таких самородков, найденных в СССР на 1940 год, «имел карельское происхождение»16. То же самое можно сказать и про медь. По данным геодезистов, на месте выхода медных оруднений в устье реки Руссениха сохранилось 14 древних разработок17. Поскольку самородный драгоценный металл еще в XVIII в. намывался на реках, а серебро извлекалось из близкоповерхностных руд, то можно представить, что в более ранний период добыча и того и другого была еще более доступной. Известия об этом могли выходить далеко за рамки этого региона и привлекать внимание соседних племен.
   Так что загадочная страна Бьярмия для скандинавов, скорее всего, находилась в пределах их возможной досягаемости: на землях, близких к Онежскому озеру. Добраться туда им было гораздо проще: с Балтики по Финскому заливу через Невский проток, Ладожское озеро и далее по Свири непосредственно в Онежское озеро. Это было расстояние протяженностью всего в 300–400 километров и, к тому же, без волоков, без порогов строго в меридиональном направлении. И с севера, огибая Кольский полуостров, по Белому морю через сеть озер и соединяющих их рек, включая золотоносную Выг. Сегодня они составляют часть Беломорско-Балтийского канала.
   О том, что в Скандинавии о богатой Бьярмии ходили легенды, мы узнаем из тех же литературных источников. В саге об Эймунде Хрингссоне, как мы уже рассказывали, Эймунд, будучи на службе у конунга Ярицлейва, постоянно отражает атаки бьярмийцев. Тут же особо подчеркивается, что эти бьярмы очень жадные до золота. Наверное, потому, что они не хотели им ни с кем делиться. В другой саге повествуется о грабительском походе норвежских викингов на богатых бьярмов.
   «Ту зиму Олав конунг провел в Сарпсборге, – сообщается в саге об Олаве Святом. – Там он взял из конунгова добра столько, сколько тот ему разрешил, и выбрал себе корабль, подходящий для поездки, в которую его послал конунг, а именно – для поездки на север в Страну Бьярмов. Карли заключил с конунгом договор: каждому из них должна была достаться половина прибыли от этой поездки… Торир Собака, узнав об этом, послал людей… передать, что тоже хочет летом плыть в Страну Бьярмов и предлагает плыть вместе и добычу разделить поровну».
   Когда они приплыли в Страну Бьярмов и пристали у торжища, все «…те у кого было, чем платить, накупили вдоволь товаров… много беличьего, бобрового и собольего меха». Они объявили, что будут «…соблюдать мир с местными жителями». Потом стали держать совет. И «Торир спросил, не хотят ли они… добыть себе еще добра. Ему ответили, что хотят, если добыча будет богатой». После этого они сошли на берег и углубились в лес. Норвежцы знали, что где-то в лесу бьярмы хранят свои сокровища. Они шли, пока не попали на большую поляну.
   «Середина поляны была огорожена частоколом. Ворота в нем были заперты… Торир подошел к частоколу, всадил повыше свою секиру, подтянулся, перелез через частокол и оказался с одной стороны ворот, а Карли тоже перебрался и оказался с другой стороны ворот. Торир и Карли одновременно подошли к воротам, вынули засов и открыли их. Тут все бросились внутрь». Торир сказал: «Внутри ограды есть курган. В нем золото и серебро перемешано с землей. Надо туда войти. В ограде стоит бог бьярмов, он называется Йомали. Пусть никто не смеет его грабить». Они пошли к кургану и выкопали из него столько сокровищ, сколько могли унести в своих одеждах. Как и следовало ожидать, сокровища были перемешаны с землей. Потом Торир сказал, что пора возвращаться обратно. Братья Карли и Гуннстейн пойдут первыми, а он пойдет следом. «Они побежали к воротам, а Торир вернулся к Йомали и взял серебряную чашу, которая стояла у него на коленях. Она была доверху набита серебряными монетами. Он насыпал серебро себе в полы одежды, взял ножку чаши рукой и пошел к воротам. Когда все уже вышли за ограду, обнаружилось, что Торира нет. Карли побежал назад за ним и встретил его у ворот. Тут Карли увидел у Торира серебряную чашу. Он побежал к Йомали и увидел, что на шее у него висит огромное ожерелье. Карли поднял секиру и рассек нитку, на которой оно держалось. Но удар был таким сильным, что у Йомали голова слетела с плеч. При этом раздался такой грохот, что всем он показался чудом. Карли взял ожерелье, и они бросились бежать. Как только раздался грохот, на поляну выскочили стражи и затрубили тревогу, и скоро норвежцы со всех сторон услышали звуки рога. Они побежали к лесу и скрылись в нем, а с поляны доносились крики и шум, туда сбежались бьярмы…» Они побежали к берегу, где стояли их корабли. «Карли и его люди взошли на корабль, убрали шатер и подняли якоря. Потом они поставили парус, и корабль быстро вышел в море»18.
   Еще об одном путешествии в очень хвалебном тоне повествует дружинник Харальда Прекрасноволосого Хаук Ястреб. О втором – Харальд Серый Плащ. Но каких-либо географических сведений они не сообщают, кроме того, что плавали куда-то северным путем19.
   Можно представить, как после таких рассказов у себя на родине горели глаза у желающих повторить поход к сказочно богатым бьярмам!
   Кроме исландских саг известия о богатых бьярмах обнаруживаются в документах иного характера. Так, о путешествии в Бьярмию северным путем мы узнаем из донесения некоего Оттара английскому королю Альфреду (872–899 или 901 гг.). В нем он сообщает о своем плавании вдоль берегов Северной Норвегии в Белое море и в датский порт Хедебю. «Однажды захотелось узнать, как далеко на север (от Западного моря) лежит эта земля и живет ли кто-нибудь к северу от этого необитаемого пространства»20. Плыл он 15 дней. «И на всем его пути справа от корабля была необитаемая земля норманнов “очень длинная и очень узкая земля, если не считать стоянок рыбаков, птицеловов и охотников… И вся земля, пригодная для пастбищ или для пахоты, лежит близ моря… А за этой землей к югу, с другой стороны пустынных гор лежит Свеоланд, простирается эта земля на север; а с другой стороны на севере – земля квенов. И иногда квены нападают на норманнов на этой необитаемой земле, а иногда норманны на них…”». Далее они встретили бьярмицев, которые «очень густо заселили свою землю». Самое главное их богатство – дикие животные, особенно моржи. На зубах моржей хорошая кость, а из их кожи можно делать веревки.
   Из повествования Оттара неясно, дошел ли он до Онежского озера или нет. Не совсем понятно и где именно он встретил «бьярмицев». А также от какого места считать эти 15 дней пути. С его слов, можно только предположить, что Страна бьярмов находилась где-то в пределах Кольского полуострова, Белого моря и Финского залива.
   Теперь возникает вопрос: а какой след скандинавы оставили о себе в народной памяти жителей Карелии и Кольского полуострова? Ни в археологии, ни в топонимике края их присутствие никак не отражено. То есть исходя из этих скудных сведений нельзя точно утверждать, что викинги захватывали тамошние земли, накладывали на аборигенов дань. Как говорится в саге, викинги приехали сначала только поторговать. И их было не настолько много, чтобы завоевать бьярмов. Да они этого и не замышляли. После того как поторговали, разведали, где и что у бьярмов лежит, решили их просто-напросто пограбить. Их тактика: неожиданно напасть, быстренько схватить попавшееся под руку и, пока не всполошилось население округи, убежать на корабль, чтобы отплыть подальше от берега. И этот случай характерен для викингов XXI вв. Тогда же их называли норманнами.
   Этим можно было бы и ограничиться при описании норманнского присутствия на севере Руси, если бы не одно но. По одной широко распространенной версии город Мурманск получил свое название от слова «мурмане». А мурмане – это якобы искаженная форма слова «нормане». Отсюда сразу же возникает убеждение, будто норманны освоили земли Кольского полуострова раньше русских колонистов. Они здесь постоянно жили или, по крайней мере, были частыми гостями. И от того прижились в сознании карел, живущих по Онежскому озеру. Они, эти карелы, всех жителей Заполярья прозывали мурманами, а их место обитания Мурманской землей. Под таким названием – Мурманская земля – будут обозначаться территории севернее Карелии на картах Петра I. Сам портовый город Мурманск будет основан в 1912 году рядом с селением Мурмаши. А мурмаши, если следовать логике таких утверждений, есть нурмаши, нормане, норманны, то есть норвежцы или шведы. Таким образом, этимология слова «мурмане» становится ключевым доводом в вопросе об освоении северных территорий: либо это были скандинавы, либо русские.
   Если говорить о периоде IX–XIII вв., то никаких известий в сагах самих скандинавов о нападении на «бьярмов» Онежского озера более не содержится. Можно только предполагать их присутствие там во времена Ярослава Мудрого в XI в., когда, по их же рассказам, князь Ярослав Мудрый был женат на дочери шведского конунга Олава, и в Ладоге шведы были частыми гостями. Это касается шведов. Что же касается норвежцев, то из истории Норвегии мы узнаем, что заселение норвежского побережья севернее Полярного круга начинается только в XVI–XVII вв. И поэтому сложно предположить, чтобы норвежцы на Кольском полуострове обосновались раньше, нежели освоили берега собственные. Примерно в тот же период русские колонисты закрепляются на берегах Белого моря. В устье Северной Двины закладывается порт Архангельск. Тогда по всему Заполярью Скандинавии и Кольского полуострова хозяйничали еще кочевые оленеводческие племена лапландцев. Так откуда же пошло понятие «мурмане» и почему под ними понимаются обязательно норманны? И так ли уж народная молва была не права и искажала название жителям здешних мест? Или это все то же желание извратить нашу память в угоду опять же скандинавистам? Для ответа на эти вопросы обратимся теперь к нашим русским летописям и нашей истории.
   В Вологодско-Пермской летописи по Кирилло-Белозерскому списку в статье о событиях 1241 г. говорится следующее: «И собра силу велику, местери и бискупы своя, и Свея, и Мурман, и Сумь, и Емь, и наполни корабля многи зело полков своих, и подвижеся в силе велице, пыхая духом ратным…»21
   В той же летописи, в самом ее начале записано: «Афетово бо колено то: Варязи все и Мурмане, Г(о)ти, Русь, Азгляне… и прочие…»22 Больше в этой летописи слово «мурмане» не употребляется. Только на странице 116 сообщается о некой Мурманской земле. Теперь попробуем разобраться.
   В представлении летописца мурмане не свей (шведы), не финны (сумь и емь), не варяги (варязи) и не русы.
   Значит, мурмане были норвежцами.
   Но если при перечислении народов колена Афетова под мурманами можно признать норманнов в целом (но не норвежцев), то наличие норвежцев (но не норманнов как представителей всех северных народов) в войске Тевтонского ордена более чем сомнительно. Во-первых, если бы норвежцы попали в состав войска, они слились бы со шведами под одними знаменами и вряд ли были бы различимы. Ну и во-вторых, свою задачу летописец видел не в восстановлении достоверности исторических событий, а в придании им эпической значимости. Ему не важно, что представлял собой «король части Римския от полунощные страны». Ему важно было подчеркнуть, что он «помыслив себе победить» великого князя Александра Ярославича и Великий Новгород «попленити». Для летописца конца XV в. совершенно неизвестен этнический состав немецко-шведского тевтонского воинства, а потому, чтобы придать этому воинству количественную мощь, он причисляет к тем же свеям и все известные ему пограничные Новгородской земле племена. Тот же самый смысл закладывается и при перечислении племен колена Афетова. Не случайно о мурманах говорится так мало, да и то под статьей уже 64 середины XIII в.
   Во всех остальных случаях мурмане упоминаются только в Новгородской летописи с XIV в. Их не так много: всего пять. Что характерно, последние четыре охватывают определенный промежуток времени. Целесообразнее процитировать отрывки полностью.
   1339 г. «Того же лета послаша новгородци… за море к свеискому князю посольством; и наихаша его в Мурманьскои земли, в городе Людовли (Линда – Швеция)23.
   1411 г. «В лето 6920. Ходиша из Заволочья войною на Мурмане новгородчкым повелением, а воевода Яков Степанович, посадник двинскыи, и повоеваша их»24.
   1419 г. «Того же лета пришед Мурмане войною в 500 человек, в бусах и в шнеках, и повоеваша в Аргузи погост Корильскыи и в земли Заволочкои погосты… церкви сожгли, а христиан черноризиц посекле, и заволочане две шнеки Мурмане избиша, а инии избегоша за море»25.
   1444 г. «Того же лета ходиша Корела на Мурмане, избиша их и повоеваша, и пленивше, и приидоша здорове»26.
   1445 г. «Того же лета приидоша Свея Мурмане безвестно за Волок на Двину ратью… Услышавше то двиняне, придоша вборзе, иных иссекоша, а иных прислаша в Новгород… инеи же, мало вметавшеся в корабли, отбегоша»27.
   Из всего изложенного можно сделать следующие выводы: 1) мурмане, по мнению летописца, – это «Свей». Город Людовль – город шведский и находится он в «Мурьманской» земле. Это значит, мурмане никак не «норманны» и тем более не норвежцы; 2) на мурман ходил из Заволочья «посадник двинскыи». Значит, все-таки мурмане находились не в далекой Норвегии, а где-то рядом с Заволочьем и районом Северной Двины; 3) через восемь лет и мурмане им ответили тем же: напали и на «Заволочкои погосты» и на «погост Корильскыи». Значит, мурмане воевали и с карелами. Но если Заволочье находилось юго-восточнее Онежского озера, то карела западнее Онежского озера. Из этого может следовать только одно: мурмане жили где-то посередине, но не в Норвегии; 4) под последним годом говорится о Свел Мурманах. Здесь не совсем понятно, о каких мурманах идет речь, но точно не о шведских норвежцах и не о шведских норманнах; 5) и самое главное: нет никаких указаний на то, что под мурманами обязательно понимаются норвежцы. А такого слова, как «норманны», летописцы вообще не знают и потому не употребляют.
   Посмотрим другие источники и сопоставим некоторые факты. Само слово «мурмане» не случайно появляется в обиходе с середины XIV в. Для этого были как минимум два повода. Первый – это нападение монгольской Орды, вызвавшее естественный отток населения в безопасные районы севера. И второй, не менее страшной причиной миграционных сдвигов стала моровая язва – чума. В памяти народной ни один завоеватель не вызывает такого массового страха, как чума. Ей чуждо милосердие. Она оставляет ничтожные шансы на выживание людям в зараженных местностях. Единственное спасение – бегство. Пик чумы пришелся тогда на 1350–1352 гг.
   Теперь об одном любопытном факте. В 1352 г. грек по национальности Лазарь основывает монастырь в срединной восточной части Онежского озера. И называет его Муромский. Почему именно Муромский – объяснить никто не берется. Кроме того, название Муромский получают само селение, небольшое озеро и река, а вернее протока, соединяющая большое и малое озера. Названия сохранились до наших дней. Эта территория – близкая к Заволочью. Более того, хочется отметить еще одну деталь. В начале 40-х гг. XX в. в связи с известными событиями монастырь был разрушен. Тогда же обратили внимание на осколки керамической посуды, вымываемой на берег во время приливов. При внимательном осмотре находок был сделан вывод о том, что на этом месте находилась стоянка эпохи конца 3-го – начала 2-го тысячелетия до н. э. По характеру орнаментации глиняных сосудов, а также по технике обработки кремневых орудий труда археологи пришли к выводу об идентичности этих находок артефактам с Волосовской и Панфиловской стоянок, что находятся в окрестностях Мурома. Надо ли говорить о некоей генетической связи, существующей между Карелией и жителями Окско-Клязьминского междуречья? Отход населения к северу в критических случаях был естественным способом выживания.
   Интересно еще одно сообщение финна Якоба Тейтта, составленного по поручению шведского короля Густава Васы. Называется оно: «Регистр жалоб против дворянства в Финляндии 1556 г.». Короля, судя по вопросам, задаваемым Якобу Тейтту, интересовали сведения, касающиеся сообщения между южными и северными землями Карелии. В ответах Тейтта, ссылаясь на некоего Ноусиа-русского (скорее всего пленного, которому допрос «прилежно учинял»), перечисляет населенные пункты, озера и реки, расстояния между ними. «Вначале от Кексхольма (Кореланьше Приозерск) по озеру Невайерви (Ладожское) – 4 мили, здесь они поднимаются и следуют по дороге через цепь песчаных холмов – 12 верст, (оттуда) 2½ мили до Пехейерви (оз. Пюхяярви). От Пехейерви они плывут 12 водных миль до Оривеси (древнерусские «Каневы воды»), у Оривеси имеется большой мыс, здесь русские обычно переволакивают свои ладьи через малый мыс и (прибывают) в Оривеси. Длинным (же) путем до Оривеси 18 водных миль; к югу от Оривеси живут крестьяне (финны), а к северу живут русские»28.
   Теперь зададимся вопросом: если русские жили в межозерье Ладоги и Онеги, где монастырь мог быть использован ими в качестве укрытия на другом берегу озера (70–80 километров), то не были ли они теми самыми мурманами, мигрировавшими с Оки, с которыми поочередно воевали карелы с запада и заволочская чудь с юга-востока? А если это так, значит, именно те мурмане и составляли пограничное население северным землям. Неудивительно, что и та земля могла называться Мурманской.
   Больше всего о характере народа могут рассказать его обряды, традиции, фольклор. Переселенцы с Оки и Клязьмы из настрадавшихся от монгольского ига районов Залесской Руси переживали и тоску по родной стороне, и тяжесть иноземного гнета, и мечту о сказочном герое-освободителе. Не случайно самым популярным былинным героем в Карелии становится Илья Муромец: «Илья Муромец и Калин-царь» – былина об отражении татар от Киева, «Илья Муромец и Соловей-разбойник», «Сказание о Батыевом нашествии», былины о борьбе Ильи Муромца с Идолищем Поганым, Сокольником и др.
   Сбором материалов народного творчества занялись энтузиасты еще в середине XIX в. Правомерно считалось, что именно в Карелии – в Онежье, – а не в центральной полосе России сохранились в первозданных образах богатства русской эпической поэзии. После революции эта работу продолжили специальные фольклорные экспедиции Государственной академии художественных наук.
   В селениях у Онежского озера было собрано более тридцати – больше, чем где бы то ни было, – вариантов былин об Илье Муромце29. Неужели сказание об Илье Муромце родилось под пером киевских средневековых писцов? Знать о Карачарове мог только выходец из муромских мест!
   Таким образом, можно сделать вывод, что мурмане – собирательный образ о людях с Владимирщины и ближайших регионов, ассоциирующийся с Муромом и его былинным героем Ильей Муромцем. С течением времени этот образ сужается до местности, связанной только с названием Муромский, – Муромский поселок, речка Муромка, озеро Муромское. Признать в жителях какого-то одного поселка некогда, по слухам, консолидированную силу, летописец XV в. не мог. Поэтому для него мурмане – шведы. К его времени (на самом деле гораздо раньше) между норвежцами, англичанами и русскими в Карелии устанавливаются более-менее устойчивые торговые связи. Тогда могло казаться, что норманны заселили Кольский полуостров раньше русских и оттуда приезжали торговать на Северную Двину. Этим можно объяснить и его стремление «прописать» мурман-норманнов в библейской истории, внушить читателям мысль о их древнем происхождении по соседству с новгородцами. И в настоящее время эта идея сознательно или по незнанию, но активно поддерживается. В массовых средствах информации, особенно в Интернете, мурмане преподносятся обязательно как норманны. Незря говорят: память избирательна. Особенно прискорбно это осознавать по отношению к собственной истории, когда везде и во всем навязывается этот самый норманнский след.

Глава 5
Великий «варяжский» путь в греки через Оковский лес

   Четвертый путь – самый «любимый» норманистами всех мастей. Считается, что путь «из варяг в греки» через Новгород и Киев скандинавы освоили еще чуть ли не с античных времен. Они исследовали все местные русские речушки и систему волоков Валдайской возвышенности, оставили по себе память в порожистых ухабах Днепровской излучины, археологических артефактах могильных комплексов, в номенклатуре ономастики киевской знати, так как сами являлись ее частью как родной по крови.
   Наиболее полно подобную версию изложил Н.М. Карамзин в своей «Истории…». Схематично она выглядит следующим образом. Призвание новгородцами варягов послужило основанием первого устава государственного, то есть монархического в России. Вместе с князьями варяжскими пришло много независимых варягов. Они не признавали славянских князей государями, считая себе равными, товарищами. Ибо они шли в Россию властвовать, а не подчиняться. Сии варяги стали первыми чиновниками, знаменитейшими воинами и гражданами, составили отборную дружину и верховный совет. С ними государь делился властью.
   Варягам Рюрик раздавал города и волости, коими они владели на условиях поместной системы. И те же уделы переходили их детям. Варяги российские уже в IX–X вв. могли иметь законы писаные, какие варяги имели в своем древнем отечестве, Скандинавии, употребляя рунические письма.
   Варяги были наставниками наших предков в искусстве войны. Славяне стали ходить строем, заимели собственную конницу, сторожевые отряды, стали носить тяжелые латы, обручи, высокие шлемы.
   Славяне, мужественные на суше, заимствовали от варягов искусство мореплавания и торговли. Первые сведения о древнем купечестве относятся ко времени варяжских князей и их договоров с греками. Сосредоточием торговли был Новгород. Со времен Рюриковых здесь поселилось много варягов, деятельных в морском грабеже и купечестве. В Новгороде собирались норвежские и другие купцы, где они закупали завезенные из Царьграда товары. Вероятно, великие князья и сами, следуя примеру скандинавских владетелей, участвовали в выгодах народной торговли: плавали в те же северные страны к скандинавам, но чаще всего по весне в Царьград30.
   Для кого-то эти положения Карамзина о варягах могут показаться устаревшими, давно раскритикованными. Но это только так кажется. В разных вариациях они повторяются современными норманистами и сегодня. Главным источником для всех остается все та же начальная часть Лаврентьевской летописи. Ее правильное толкование дает пищу к размышлениям о начале государственности на Руси, а еще точнее, представление летописца о святости Русской земли, полученной от «апостолов греческих».
   Еще раз вернемся к летописи. В процитированном выше отрывке были опущены несколько предложений. После слов «святой Андрей, брат Петра» следует: «Когда Андрей учил в Синопе и прибыл в Корсунь, он узнал, что недалеко от Корсуни устье Днепра, и захотел отправиться в Рим и проплыл в устье Днепровское и оттуда отправился вверх по Днепру. И случилось так, что он пришел и стал под горами на берегу. И утром встал и сказал бывшим с ним ученикам: “Видите ли горы эти? На этих горах воссияет благодать божия, будет великий город и воздвигнет Бог много церквей”. И взошел на горы эти, благословил их, и поставил крест, и помолился Богу, и сошел с горы этой, где впоследствии возник Киев…»31
   Вчитаемся еще в эти строки: «Говорит Георгий (Амартол) в своем летописании: “Каждый народ имеет либо письменный закон, либо обычай, который люди, не знающие закона, принимают как предание отцов”». Далее автор летописного свода перечисляет обычаи сирийцев, бактриан, индийцев, гилий, амазонок и прочих народов. Одни, пишет он, не занимаются ни любодеянием, ни прелюбодеянием, не крадут и не клевещут. Другие не едят мяса, не пьют вина и не творят блуда. Третьи – «убийцы, сквернотворцы и гневливы сверх всякой меры». Еще есть народы, где жены пашут и созидают храмы, «мужские деяния совершают, но и любви предаются, сколько хотят». Амазонки не имеют мужей, но, как бессловесный скот, однажды в году сочетаются с окрестными мужчинами. Мальчиков при рождении убивают. А половцы «…кровь проливают и даже хвалятся этим, едят мертвечину и всякую нечистоту – хомяков и сусликов, и берут своих мачех и ятровей…».
   После этих слов наш летописец делает заключение: «Мы же христиане всех стран, где веруют во святую Троицу и в единое крещение и исповедуют единую веру, имеем единый закон, поскольку мы крестились во Христа и во Христа облеклись»32. То есть подразумевается вывод: каждый народ имеет свой закон. Но их законы и обычаи неправильные, тогда как христиане имеют единый и правильный для всех закон. Почему? Потому, что «крестились во Христа». А мы, славяне, – христиане – тоже имеем один и единый для всех закон. Потому, что святой Андрей благословил славян. Он по дороге из Синопа в Рим остановился в Корсуни и узнал, «что недалеко от Корсуни есть устье Днепра». И самое главное: «И случилось так»!.. Как бы нечаянно, непроизвольно святой Андрей пришел, увидел горы и благословил их. И сказал: «Видите ли горы эти? На этих горах воссияет благодать божия, будет великий город и воздвигнет Бог много церквей».
   Получается, все, ради чего затевалось описание пути «из варяг в греки» и других маршрутов, показывающих связь славян со странами внешнего мира, прослеживается в логической цепочке размышлений монаха Киево-Печерского монастыря с одной целью: доказать, что народ русский имеет правильные законы, ибо народ русский получил благословение от самого святого апостола Андрея.
   Но и это еще не все. Проследим дальше за рассуждениями древнего автора. Путь «из варяг в греки» существовал, «когда же поляне жили отдельно по горам этим…», то есть в какие-то далекие времена, когда поляне «жили отдельно». Тогда, собственно, когда они жили отдельно, и существовала необходимость в этом пути: «в греки» и «в варяги». А вот когда поляне стали жить с другими единоплеменными народами в единстве и по законам Христа, тогда отпала и сама потребность в «транзитном общении».
   Если принять во внимание время написания начальной летописи, а ее последняя запись заканчивается 1037 г., то получается, за минусом возраста летописца, к началу XI в. водного пути из Балтики в Черное море уже не было. А весь смысл его существования заключался в том, чтобы доказать одну единственную истину: путь «из варяг в греки» был необходим для пришествия святого Андрея на горы киевские и благословения им Руси.
   На этом можно было бы и остановиться, так как все уже сказано. Но многим видится здесь варяжский торговый и политический след, оказавший влияние на сложение русской государственности. Поэтому обойти вниманием «варяжский» путь в греки никак нельзя. Так что же он представлял собой в действительности с учетом особенностей ландшафта местности, гидрологических особенностей водных маршрутов, естественных условий для волоков, а также закрепленных в сознании людей, связанных с этим процессом, верований и традиций? Могли ли им пользоваться варяги на момент появления Рюрика в русской летописи? Последнее замечание крайне важно. Не потом, в XI в., а именно в IX. Попробуем разобраться. Для этого не обязательно дотошно описывать весь маршрут от Скандинавии до Черного моря. Ключевым и самым сложным участком на всем пути являлась Валдайская возвышенность. Ее характеристика заслуживает особого внимания. На этом мы остановимся подробнее. Также приведем этимологическое обоснование некоторым понятиям.
   Валдайская возвышенность представляет собой наклонную чашу неправильной формы, вытянутую с северо-востока на юго-запад и спадающую от северо-запада на юго-восток. Рельеф ее местности формировался под воздействием движения ледников в различные периоды геологической истории Земли. Последний штрих рельефу возвышенности на Восточно-Русской равнине сделал ледник Валдайский. Свое название он получил из-за того, что его движение остановилось в районе Валдая. Словно огромный бульдозер, соскребая с твердых пород побережья Балтики песчаники, глинты, сланцевые смеси и прочие мягкие поверхностные слои глубиной до 80 метров, ледник вытащил их на возвышенности, вывалил разом, – и стал таять, и отступать. В результате круто вздыбленная с северо-запада поверхность в противоположном направлении образовала пологие наклонные гряды. Потому современная автомобильная дорога Москва-Санкт-Петербург часто чередуется затяжными подъемами и спусками.
   Главная особенность Валдая – способность аккумулировать в теле земли грунтовые и подземные воды. Песчаники, глинты вперемежку с вытаявшими валунными камнями, занесенными теми же ледниками со Скандинавских гор, создают хороший дренаж для образования подземных озер. До половины весенних талых вод уходит на глубины, чтобы потом в течение последующего периода года выдавать малыми порциями эту воду в родники и низовые долины. Благодаря этому природному эффекту с Валдая берет начало огромное количество больших и малых рек. От направления спуска водного потока зависит скорость течения. По отношению к Балтике реки имеют множество порогов и перекатов. На Западной Двине насчитывалось более 60 порогов, меньше на Ловати. Самый высокий десятиметровый на Волхове – Гостинопольский. Сегодня на нем построена Волховская ГЭС. Судоходство на этих реках вне зависимости от габаритов «однодеревок» или многовесельных судов легким не назовешь. Не случайно в районе Волховского порога стояли славянские, так называемые застрежи. Гостей встречали в поле на берегу (порог-то Гостинопольский). На этом месте была своего рода средневековая таможня. Здесь дожидались разрешения князя на проезд в Новгород.
   Большего внимания заслуживает Оковский лес. В научной литературе этимология словосочетания «Оковский лес» сколько-нибудь серьезно не рассматривалась, за исключением статьи Л.В. Алексеева «“Оковский лес”33 Повести Временных лет». В ней автор больше рассказывает о волоках, о лесах Валдая, но нисколько о происхождении самого названия лесного массива Оковский.
   В своей статье Алексеев ссылается на мнение заезжего австрийского дипломата в Московию Сигизмунда Герберштейна как на свидетеля и авторитета в последней инстанции. Дважды побывавший в России (1517 и 1526 гг.) С. Герберштейн, по его мнению, лично ездил через Вязьму и Гжатск и убедился в его точном местном названии – Волконский. Более того, по мнению Алексеева, С. Герберштейн пересказывает Воскресенскую летопись, где Оковский лес называется так же – Волконским. Таким образом, Л.В. Алексеев сумел выразить общее мнение всех финно-угристов34 о том, что наш первый летописец ошибался, называя лесной массив Оковским. На самом деле, по их глубокому убеждению, тот лес носит название Волоковского потому, что по нему осуществляли волоки из одной реки в другую. В чем здесь закавыка? И что за всем этим стоит? Почему на фоне разговора о варягах всплывают опять финноугристы?
   Начнем с уточнения. В той же Воскресенской летописи Оковский лес называется не Волконским, как пишет Л.В. Алексеев, а «Влъковским»35, что можно понять как «Волоковским», но никак не «Волконским». Неизвестно, с каким из пяти списков Воскресенской летописи был знаком С. Герберштейн и на какой из них ссылается Л.В. Алексеев, но если смотреть «Записки о Московии», то нетрудно заметить, что об Оковском лесе там говорится дважды. На странице 145 он пишет: «От Ржевы Димитриевой на несколько миль к западу расположен лес, именуемый Волконским; из него начинаются четыре реки». А немного ранее на странице 138: «Знаменитейшая река Танаис, отделяющая Европу от Азии, начинается приблизительно в восьми милях к югу от Тулы, с незначительным отклонением на восток, но не в Рифейских горах, как писали некоторые древние, а в громадном Иванове озере, то есть озере Иоанна, которое простирается в длину и в ширину приблизительно на тысячу пятьсот верст и начинается в лесу, который одни называют Оконицким, а другие Епифановым»36.
   «Рифеевскими» (Алаунскими) горами называли Валдайскую возвышенность. Если озеро простиралось так далеко на север, по С. Герберштейну, то речь может идти как раз об Оковском («Оконицком») лесе. Относиться к названию «Епифанов» можно так же, как к названию «Волконский». Это, в конце концов, не суть важно. Важно другое: почему с таким упорством твердится одно и то же: Оковский – значит Волоковский и никак по-другому. Здесь напрашивается вопрос: а нет ли связи между названием леса Оковский и реки Ока? А ведь если думать, что такая связь есть, то можно поставить под сомнение этимологию слова «ока» из финского языка. Напомню, финно-угры исходят из утверждения о «безусловном» финноугорском происхождении всех племен с Оки и, следовательно, о заимствовании названия реки Ока из финского языка. Но Оковский лес на Валдайской возвышенности находился в зоне расселения славян. Поэтому с их точки зрения признавать в топонимике Валдайского края название чего-либо и в том числе лесного массива Оковским ну никак нельзя. По этой причине этимология словосочетания «Оковский лес» сводится и к слову «волоковский». Но так ли уж ошибался наш летописец или его опять неправильно поняли?
   На самом деле слово «оковский» происходит не от слова «волочить», а от слова «оковать». Родственные слова – «оковывать», «подковывать», «подковать», «подкова». «Оковавше лоб его» – говорится в летописи37. И в этом же ряду стоят слова со смысловым значением «около» – «околица», «окаемка» – то, что рядом или вокруг чего-то, но не обязательно замкнутый круг. В этой связи существует выражение: «пойти окольным путем», то есть вокруг чего-то. Когда в основе слова несколько значений, оно приобретает определенный сакральный смысл, входит в поговорки, присказки и прочие народные «сказительные мудрости». Мы говорим: «Видит око, да зуб ней-мет» – и понимаем, что хочется что-то сделать или что-то получить, но не все в наших силах. Сакраль-ность в том, что приходится додумывать, дообъяснять смысл, который сразу-то и не определить. Мы не говорим «видит глаз», а говорим «видит око». Одним глазом смотреть не принято. Но когда мы употребляем слово «око», то как будто подозреваем ситуацию: в щель забора всю околицу не разглядишь. А почему принято считать: подкова в подарок – на счастье? А потому, что подкова в психологии человека вызывает определенные ассоциативные чувства. Подкова – незамкнутый круг! Но если этот круг замкнуть, то это уже не подкова. Так и счастье: оно никогда не должно быть полным, иначе теряется всякий смысл к чему-то стремиться.
   На краю северо-восточной части Оковского леса находится деревня Оковцы. Свое название она получила от родника. В этом месте речка Порышня делает замысловатую петлю вокруг родника в виде подковы, за что его и прозвали Оковец, но не Волоковец. Если мы посмотрим на карту массива Оковского леса, составленную тем же Л.В. Алексеевым, то увидим, что почти все волоки находятся по периметру леса. В центре только один волок между Волгой и речкой Межа, впадающей в Западную Двину. То есть все волоки располагаются практически по границе лесного массива, как бы окружая, «оковывая» его. Оттого-то и лес-то в народной молве принимает значение Оковского. И лодки волокут не через лесную чащу, а повдоль леса, около леса. Смысл самого процесса перемещения лодок заключается в волочении не «через» лес, а «рядом» с лесом, в «рядом» находящийся водоем. Археологи обратили внимание на одну особенность местных жителей. Если в Псковской области урны с прахом закапывали на вершинах могильных курганов, то в Смоленской области в междуречье Западной Двины и Волги в местах волоков урны с прахом зарывали внизу по периметру курганов, как бы по-оковски38.
   Теперь уместно задаться вопросом: а имеют ли отношение славяне к названию реки Ока? Конечно же, имеют, но только опосредованное. Славяне – не единственный народ, живущий на Оке. Но, в отличие, например, от Волги, мы знаем только одно название этой реки. Поэтому следует исходить из положения: а) о признании какими-то племенами чуждого им гидронима; б) либо в их языках есть что-то общее, указывающее в созвучии слов на схожие их значения.
   Для славян река Ока – восточный край славянского мира. Вятичи и радимичи жили в верховьях Оки, не восточнее истока Дона. Все остальное славянство Залесья занимало левую сторону Оки до ее впадения в Волгу. Таким образом, река Ока, как бы окаймляя славянство, олицетворяла защитный край территориального его влияния. Потому славяне приняли ее название. Не имеют непосредственного отношения к названию Оки и финны. «Joka» в финском языке является определительным местоимением – каждый, всякий. Слово «joki» – река, точно так же как озеро – «ярви», болото – «суо», – всегда имеет конкретное значение. Называя то или иное водное пространство, давая ему какую-либо характеристику, финн обязательно добавляет: там вода течет (река), там вода не течет (озеро), там вода стоит (болото) – Кемийоки, Оулуйоки, Нясиярви, Вирмаярви, Суоденюурви и проч. Этимологию слова «Ока» надо искать в языках народов, ее населяющих и действительно когда-то населявших. Это отдельная большая тема, так как с этимологией этого слова связан обширный пласт проблем, выходящих за рамки настоящего повествования.
   Теперь же посмотрим, как выглядел маршрут от Новгорода до Днепра по описаниям в летописи. Новгород расположен на северной оконечности озера Ильмень, а в его южную часть впадает река Ловать. Это та река, о которой говорится в летописи. Далее можно подняться вверх по течению реки Ловать до городка под названием Холм. От него вверх по речке Кунья до двух небольших притоков к ней: Сережи и Смяты. На первой расположена деревня с характерным названием Волок, а на речке второй – Волоковое. Похоже, что именно в этом месте осуществлялся первый волок по суше до притока реки Западная Двина речки Торопа. В зависимости от времени года и условиях разлива мелких речушек волок мог начинаться как с Сережи, так и со Смяты. От этих деревень до места, где, возможно, речные суда вновь сплавлялись на воду на речке Торопа в районе города Торопец, расстояние составляет примерно 50 километров. В весеннее время за счет подъема вод можно было по Смяте проплыть дальше и сократить расстояние, необходимое для волочения плавучих средств по суше, до 10 километров. Далее надо было плыть уже вниз по течению до впадения в Западную Двину около 50 километров. Далее по Западной Двине до города Сураж. Это место, где с левой стороны по течению Западной Двины в нее впадает речка Каспля. В верхнем ее течении в пределах небольших притоков Клец и Удра расположена деревня Волоковая. От нее до озера близ деревни Тишино имеется проток в районе печально известной деревни Катынь в Днепр, что находится ниже по течению от современного Смоленска на 20 километров. Расстояние от старого Смоленска составляет 10 километров. Катынь, возможно, от глагола «катать» или «перекатывать». Здесь волок мог составлять также в пределах 10 километров. И далее по Днепру – «в греки». Всего не менее трех волоков.
   Второй путь, о котором мы узнаем из летописи, был короче и с одним волоком. Надо полагать, с устья Западной Двины из Рижского залива вверх по течению до Витебска в устье Л учесы, истоки которой начинаются с северной стороны возвышенности. С южной части той же возвышенности берет начало правый приток Днепра – Орша. В топонимике не сохранилось и намека на волок в этом месте, хотя вероятность его можно допустить. В районе города Орша Днепр опускается в низину и, как бы прорезая Смоленско-Московскую гряду поперек, образует цепь Осиновских болот.
   Таким образом, наличие волоков в строгой последовательности по линии север-юг можно было бы принять за действительное существование торгового пути. Однако, кроме уже названных волоков, существовало еще множество разнонаправленных. Например, с речки Межа левого притока Западной Двины в районе Нелидово существует деревня с характерным названием Перевоз, которая географически ориентирована на речку Тодовка правого притока Волги в районе селения Молодой Туд. На возможные места перемещений из одного водоема в другой указывают названия местной гидронимики. Озеро Охват при разливе в верховьях Западной Двины могло доходить до озера Пено, что находится всего в 14 километрах и является частью Верхне-Волжского водохранилища. Речка под названием Обща (левый проток реки Межа, левого притока Западной Двины) берет начало за несколько километров от истока Днепра. Для Западной Двины и Днепра это как бы общая река, связывающая их.
   Волок, Перевоз, Охват, Обща – не весь перечень названий, смысл которых сегодня однозначно связан с перемещением грузов в пределах водных артерий. В восточной части Смоленской возвышенности «вязали» между собой волоки верховья волжской Вазузы, окской Угры и стекающей в Днепр Вязьмы. А с притока Москвы-реки, Рузы, шел волок на Ламу. От этого волока получил название город Волоколамск. О чем говорит такое многообразие волоков в пределах огромной территории, связывающей реки разных направлений? Прежде всего о том, что местные славянские племена вполне самостоятельно могли освоить все водные маршруты по периметру водного бассейна Днепр-Волга-Балтика без участия варягов, без заимствования их навыков в мореходстве – и при этом свободно торговать с соседями.

Глава 6
О росах, Славинии и «кружении» архонтов

   Ниже цитируется отрывок из сочинения византийского императора Константина Багрянородного (908–959), посвященного своему сыну Роману II, «Об управлении империей». Свой опыт закулисных интриг внутри двора, политики сдерживания и стравливания соседних племен для выгоды империи император в письменной форме передает своему 14-летнему сыну. Составляя рекомендации, Константин Багрянородный делает обобщения, скорее всего и для себя самого, и немного философствует. Текст о росах у него получился сравнительно большой по отношению к другим и, возможно, не без исправлений и дополнений, сделанных уже в последующее время.
   Для нас наибольший интерес представляет параграф девятый. Из его содержания читателям будет ясно почему. Для норманистов, использующих любой шанс, чтобы доказать влияние скандинавов на историю России, такая возможность предоставляется. В последнем издании на русском языке 1989 г. составителями даются весьма примечательные комментарии к труду императора. Наши же комментарии к ним будут изложены ниже текста сочинения Константина Багрянородного.
   «9. О росах, отправляющихся с моноксилами из Росии в Константинополь.
   Да будет известно, что приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы являются одни из Немогарда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Pocuu, а другие из крепости Милиниски, из Телиуцы, Чернигоги и из Вусеграда. Итак, все они спускаются рекою Днепр и сходятся в крепости Киоава, называемой Самватас. Славяне же, их пактиоты, а именно: кривитеины, лендзанины и прочие Славинии – рубят в своих горах моноксилы во время зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лед, вводят в находящиеся по соседству водоемы. Так как эти водоемы впадают в реку Днепр, то и они из тамошних мест входят в эту самую реку и отправляются в Киову. Их вытаскивают для оснастки и продают росам, росы же, купив одни эти долбленки и разобрав свои старые моноксилы, переносят с тех на эти весла, уключины и прочее убранство… снаряжают их. И в июне месяце, двигаясь по реке Днепр, они спускаются в Витичеву, которая является крепостью-пактиотом росов, и, собравшись там, в течение двух-трех дней, пока соединятся все моноксилы, тогда отправляются в путь и спускаются по названной реке Днепр. Прежде всего, они приходят к первому порогу, нарекаемому Эссупи, что означает по-росски и по-славянски “Не спи”. Порог этот столь же узок, как пространство циканистирия, а посередине его имеются обрывистые высокие скалы, торчащие наподобие островков. Поэтому набегающая и приливающая к ним вода, низвергаясь оттуда вниз, издает громкий страшный гул. Ввиду этого росы не осмеливаются проходить между скалами, но, причалив поблизости и высадив людей на сушу, а прочие вещи, оставив в моноксилах, затем нагие, ощупывая своими ногами дно, волокут их, чтобы не натолкнуться на какой-либо камень. Так они делают, одни у носа, другие посередине, а третьи у кормы, толкая ее шестами, и с крайней осторожностью они минуют этот первый порог по изгибу у берега реки. Когда они пройдут этот первый порог, то снова, забрав с суши прочих, отплывают и приходят к другому порогу, называемому по-росски Улворси, а по-славянски Островунипрах, что значит “Островок порога”.

   Он подобен первому, тяжек и трудно проходим. И вновь, высадив людей, они проводят моноксилы, как и прежде. Подобным же образом минуют они и третий порог, называемый Геландри, что по-славянски означает “Шум порога”, а затем так же – четвертый порог, огромный, нарекаемый по-росски Аифор, по-славянски же Неасит, так как в камнях порога гнездятся пеликаны. Итак, у этого порога все причаливают к земле носами вперед, с ними выходят назначенные для несения стражи мужи и удаляются. Они неусыпно несут стражу из-за пачинакитов. А прочие, взяв вещи, которые были у них в моноксилах, проводят рабов в цепях по суше на протяжении шести миль, пока не минуют порог. Затем также одни волоком, другие на плечах, переправив свои моноксилы по сю сторону порога, столкнув их в реку и внеся груз, входят сами и снова отплывают. Подступив же к пятому порогу, называемому по-росски Варуфорос, а по-славянски Вулнипрах, ибо он образует большую заводь, и переправив опять по излучинам реки свои моноксилы, как на первом и на втором пороге, они достигают шестого порога, называемого по-росски Леанди, а по-славянски Веручи, что означает “Кипение воды”, и преодолевают его подобным же образом. От него они отплывают к седьмому порогу, называемому по-росски Струкун, а по-славянски Напрези, что переводится как “Малый порог”. Затем достигают так называемой переправы Крария, через которую переправляются херсониты, идя из Росии, и пачинакиты на пути к Херсону. Эта переправа имеет ширину ипподрома\, а длину, с низа до того мест, где высовываются подводные скалы, – насколько пролетит стрела пустившего ее отсюда дотуда. Ввиду чего к этому месту спускаются пачинакиты и воюют против росов. После того как пройдено это место, они достигают острова, называемого Св. Григорий. На этом острове они совершают свои жертвоприношения, так как там стоит громадный дуб: приносят в жертву живых петухов, укрепляют они и стрелы вокруг дуба, а другие – кусочки хлеба, мясо и что описывается на порогах Днепра. Но сложность не только в преодолении порогов на реке. Угрожают росам на всем пути следования пачинакиты. В этом параграфе наставления сыну не даются. Об отношении к пачина-китам и росам он пишет в самом начале: в первом и втором параграфах. И там он пишет, что пачинакитов (печенегов) надо всегда задабривать и использовать против росов. Они соседи. Но росы никогда не смогут напасть, если не находятся в мире с пачинакитами, так как пачинакиты имеют возможность – в то время когда росы удалятся от своих семей, – напав, все у них уничтожить и разорить»39.
   Как видно из цитаты, речь здесь идет о славянах, их подготовке к путешествию в Константинополь, о преодолении препятствий, особенно порогов на Днепре. Причем названия этих порогов даются «по-росски» и по-славянски с подробным их описанием. Двойное толкование названий порогов на Днепре дало повод к дискуссиям не одному поколению историков.
   В данном издании интенсивный поиск аналогий названий порогов в скандинавских языках привел авторов комментарий к тексту Константина Багрянородного к поразительным выводам. Обобщая все точки зрения в отношении этимологии слова «русь» (а их называется семь – скандинавская, южнорусская, славянская, готская, прибалтийско-славянская, кельтская, индоарийская), авторы, оговариваясь, что они не норманисты, все-таки склоняются к первой версии. По их утверждениям, слово «рось» происходит от финского «роутси», которым они называли шведов.
   Критика этого положения не единожды опровергалась с момента ее возникновения еще в середине XVIII в. Тем не менее комментаторы делают очередной заход на реабилитацию версии происхождения названия русь. С их точки зрения, русь есть «самоназвание отрядов скандинавов, проникавших в глубь Восточной Европы вплоть до Черного моря» (Там же. С. 295). В доказательство ими приводятся сообщения «других» византийских источников, в том числе Вертинских анналов (о них ниже), и данные археологии. Культура курганов Ярославского Поволжья по наличию глиняных амулетов-лап и др. близка метисной культуре Аландских островов, пишется в комментариях, и потому вероятно предположить «…проникновение в Верхнее Поволжье уже метисного фенно-скандинавского населения, встретившегося с местными поволжско-финскими племенами (меря) и пришлыми славянами» (Там же. С. 300). На чем основано это заключение? А на том, что в описании порогов Днепра используются два языка: древнескандинавский и древнерусский. Объяснить это можно предположением о скандинавском происхождении информатора из великокняжеской дружины, знавшего реалии русской жизни и владевшего древнерусским языком. Сам термин «Рос» у Константина Багрянородного реконструируется эволюцией в понятие «Русь» в финской среде и в результате межэтнических контактов проникает в древнерусский язык с доминирующим этническим значением. «На неславянскую этническую принадлежность первоначальной Руси указывает и то, что этническая группа “русь” не включается летописцем ни в один из перечней славянских “племен”, расселившихся по Восточно-Европейской равнине»40.
   Однако в этих комментариях к сочинению Константина Багрянородного выделяются два момента, на которые следует обратить особое внимание. Первое – описание русов поделено на две части: собственно порогов Днепра и сбора дани – полюдье. Второе – в тексте встречаются различия при написании окончаний одних и тех же слов в греческой транслитерации – Киев, кривичи и проч. Это объясняется, по мнению тех же комментаторов, случайностью при переписке сочинения. Той же случайностью объясняется и соединение разных отрывков (о порогах Днепра и полюдье) в одну главу.
   Может быть, оно и так, если бы случайность в документах, имеющих историческую значимость, заносилась авторами писания, а не переписчиками. О сочинении Константина Багрянородного известно с 1611 г. А сколько самих переписчиков за эти шесть с лишним столетий трудилось над сочинением византийского императора – можно только гадать. По крайней мере, «знаток русской жизни» скандинавского происхождения мог бы более подробно рассказать не только о днепровских порогах, но и раскрыть секреты полюдья – цели сбора дани в кружении «архонтов». Одно дело, когда русские летописи об этом умалчивают, другое дело человек посторонний, желающий поделиться наблюдениями.
   В нашей летописи действительно говорится о киевских князьях, частенько ходивших покорять радимичей и вятичей, живущих, как мы знаем, в верховьях Оки и верхних притоках Днепра. Но ни в одной из наших летописей мы не встретим упоминаний о добыче железа. А ведь воевали мечами и в кольчугах, топорами, и стрелы имели железные наконечники. Так что сбор дани в той местности мог иметь специфический характер. Дань давалась не белками или каким-то другим пушным зверьем, а железной крицей, чернью, как ее называли в народе. Железистые кварциты выламывались из откосов берегов там, где они залегали близко к поверхности земли, – в районе верховий рек Десны, Сейма, Оки. Курскую магнитную аномалию открыли в XVIII в., добычу начали вести в XX, но это не значит, что железо не добывали наши предки. Такие секреты не раскрывались. Крицу сплавляли по Десне не к самому Киеву, а к месту выше Киева, исходя из тех же соображений. То место назовут городом черни, возможно, закладывая в это двойной смысл (современный Чернигов). Ремесленники-кузнецы работают с крицей, то есть с чернью, сами они постоянно черные. А в другом значении чернь – это простонародье, к которому и принадлежали кузнецы. По нашему мнению, именно железо – главная цель «кружения» киевских князей. Весной с начала половодья добыча грузилась в «моноксилы» и сплавлялась с верховьев Днепра и его притоков до Киева. Железо или изделия из железа – ножи, мечи, те же кольчуги и проч. должны были составлять большую часть торгового оборота киевских князей. Но об этом почему-то умалчивает знающий многие секреты «cлавинских архонтов» Константин Багрянородный. Зато он подробно описывает пороги Днепра, придавая им скандинавский оттенок. Хотя, может быть, это и не его вина, а тех, кто переписывал сочинение под его именем. А им было важно любыми средствами принизить значение славянского мира, самостоятельности и самобытности славянского этноса. И вообще почему-то чем больше в начальный период русской истории говорится о варягах и финнах, тем меньше – о славянах.
   Норманны, варяги, викинги в одном лице уже мерещатся везде и всюду. По сравнению с теми скудными сведениями, которые содержатся в литературных и исторических источниках, которые представлены в памятниках археологии, в топонимике, ономастике, создается впечатление, что разговоров об их влиянии на русскую культуру больше, чем они того заслуживают. А сам варяжский фон, якобы сложившийся в начальный период русской истории, искусственно поддерживается. Чтобы убедиться в этом, не надо далеко ходить. Достаточно заглянуть в исторические справочники или ресурсы Интернета.
   В первой части мы рассмотрели вопросы варяжского присутствия на Руси. Но не утихают споры о происхождении самих варягов. Имеют ли они отношение к норманнам, викингам? Вопрос на первый взгляд кажется наивным. Но это только на Руси различия между этими понятиями не делали. В Скандинавии все по-другому. И нам это желательно знать, чтобы разобраться в собственной истории.
Примечания и комментарии
   1] См. сайт «Скандинавский информационный центр. Прядь об Эймунде Хрингссоне» (http://norse. ulver.com/src/konung/eymund/ ru2. html).
   2] Снорри Стурлусон. Круг земной. М.: Наука, 1980. С. 405.
   3] Там же. С. 414.
   4] Русский исторический сборник, издаваемый Обществом истории и древностей Российских / Ред. М.П. Погодин. М., 1840. Т. 4. Кн. 1.
   5] Протоиерей Стефан Сабинин. Извлечение из саги Олава, сына Триггвиева, короля Норвежскаго (Пребывание Олава Триггвиевича при Дворе Владимира Великаго) / Пер. с исландского // Русский исторический сборник, издаваемый Обществом истории и древностей Российских. М., 1840. Т. 4. Кн. 1. С. 110.
   6] См.: Херрман И. Славяне и норманны в ранней истории балтийского региона // Славяне и скандинавы. М.: Прогресс, 1986. С. 36–37.
   7] См.: Пушкина ТА. Скандинавские находки из окрестностей Мурома // Проблемы изучения древнерусской культуры, расселение и этнокультурные процессы на Северо-Востоке Руси: Сборник научных трудов. М.: Изд-во института археологии АН СССР, 1988.
   8] Бейлекчи В. В. Древности летописной муромы. Погребальный обряд и поселения. Муром, 2005.
   9] Русский исторический сборник, издаваемый Обществом истории и древностей Российских. М., 1842. Т. 4. Кн. 4. С. 455.
   10] Ибн-Фадлан А. Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1939; Ковалевский А.П. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков: Изд-во Харьковского ун-та, 1956.
   11] Снорри Стурлусон. Круг земной. С. 340.
   12] Морохин Н.В. Нижегородский топонимический словарь. Нижний Новгород: Кит издат, 1997. С. 77.
   13] Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М.: Наука, 1991. С. 143.
   14] Даль В.И. Толковый словарь живого русского языка. М., 1956. Т. 1. С. 234.
   15] См.: Минералы СССР. Самородные элементы. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1940. Т. 1.С. 108.
   16] Там же. С. 79.
   17] Там же. С. 181.
   18] Снорри Стурлусон. Круг земной. С. 283–285.
   19] История географических знаний и открытий на севере Европы: Сборник статей. Л., 1973. С. 46–50.
   20] Мату зова В.И. Английские средневековые источники IX–XIII веков. Тексты, перевод, комментарии. М.: Наука, 1979. С. 14.
   21] Вологодско-Пермская летопись // ПСРЛ. М., 2006. Т. 26. С. 78.
   22] Там же. С. 10.
   23] Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов // ПСРЛ. М., 2000. Т. III. С. 350.
   24] Там же. С. 403.
   25] Там же. С. 411–412.
   26] Там же. С. 424.
   27] Там же. С. 425–426.
   28] История географических знаний и открытий на севере Европы: Сборник статей. Л., 1973. С. 110.
   29] Фольклор Карело-Финской ССР: Сборник статей. Петрозаводск, 1941. Вып. 1. С. 10–14.
   30] Карамзин НМ. История государства Российского. Книга первая. Ростов н/Д: Феникс, 1995. С. 171–183.
   31] Цит. по: Повесть временных лет. Часть первая. С. 208; сайт РНБ (http://expositions.nlr.ru/Laurenti-anCodex /Project/pageShow. php).
   32] Цит. по: Повесть временных лет. Часть первая. С. 211–212; сайт РНБ (http://expositions.nlr.ru/Lau-rentianCodex/ Project/page_ Show. php).
   33] Алексеев Л.Б. «Оковский лес» Повести Временных лет // Культура средневековой Руси. Л., 1974. С. 5–11.
   34] Под финноугристами в данном случае понимаются сторонники идеи этнического родства всех народов, кроме тюркских и славянских, на всем пространстве от Балтийского моря до Южного Урала и Алтая. А также те, кто доказывает «безусловно» финское происхождение племен Волго-Окского междуречья – мери, муромы, мещеры, веси – на основе летописного сообщения «об иных языцах», насильно ассимилированных славянами.
   35] Сайт РГБ (http://dlib.rsl.ru/viewer/ 01003338 068#?page=l). С. 92–93.
   36] Сигизмунд Герберштейн. Записки о Московии. Ч. 5 // Сайт «Восточная литература» (http://www.vos-tlit. info/Texts/rus8/Gerberstein/frametext 5. htm).
   37] Цит. по: Повесть временных лет. Часть первая. С. 523; сайт РНБ (http://expositions.nlr.ru/Laurenti-anCodex/ Project/pageShow. php).
   38] См.: Седов B.B. Длинные курганы кривичей. M.: Наука, 1974.
   39] Константин Багрянородный. Об управлении империей. (Текст, перевод, комментарии). М.: Наука, 1989. С. 45–51; сайт «Восточная литература» (http://www.vostlit.info/Texts/rusl l/Konst_ Bagr_2/pred.phtml?id=6363).
   40] Там же. С. 305.

Часть II
Норманны: взгляд с Востока

   В 1874 г. в Стокгольме состоялся Международный археологический съезд. Предложения, сформулированные тогда скандинавскими учеными, не потеряли актуальности и сегодня. Они служат неким ориентиром для норманистов, доказывающих культурное превосходство германских племен, и в том числе скандинавских, над славянами. На том съезде к обсуждению предлагались вопросы, касающиеся одной Швеции: о древнейших следах существования человека в Швеции, о так называемом веке полированного камня в Швеции, бронзовом и железном веках, анатомических и этнографических признаках доисторического человека в Швеции. Однако некоторые докладчики подошли к вопросу о времени заселения Скандинавии несколько с иных позиций.
   То, что массовые поселения людей здесь появились значительно позднее, чем на всех остальных территориях современной Европы, возражений не вызывало. Как и то, что первоначально люди освоили только южное побережье современной Швеции, точнее – район Сконе. В доказательство приводились следующие цифры: «…музеи и частные коллекции Швеции имеют более 36 000 древних каменных орудий. Около 30 000 ведут свое начало из одной Скании, и только 2000 найдены в Свеаланде и в Нордланде вместе взятых»41. О находках предметов, относящихся к бронзовому веку, говорилось следующее: «…число найденных до 2500 бронзовых вещей, распределяется по разным местностям не одинаково, а именно: в Скании, где и кремневые орудия самые многочисленные, найдено бронзовых вещей более 1600, а во всей остальной стране, вплоть до озера Мелара, их найдено до 150»42. Возражения возникли по поводу отношений скандинавских и финских племен к славянским.
   Ключевыми на съезде стали выступления датского археолога Йенса Якоба Ворсо и финского археолога Йоханнеса Рейнхольда Аспелина. Текст выступления Ворсо был опубликован полностью на русском языке в «Вестнике Общества древнерусского искусства». «Эти Славянские племена, – заявил тогда Ворсо, – и в особенности северные, вопреки дальнейшим распространениям Славян по большим пространствам средней Европы, также сделались, хотя несравненно позднее, участниками общеевропейского культурного течения, сначала частью под влиянием Скандинавских и других соседних народов. Отсюда ясно, что, так как следует оставить издавна существующее в науке мнение, будто бы Финны и Лапландцы суть последние остатки туземцев Скандинавии и даже целой Европы, постепенно оттиснутых с южных стран на самый крайний Север, – точно так же следует устранить прежние предположения, будто Россия была ближайшей колыбелью Скандинавских народов, из которых одно или несколько племен, с вполне развитыми особенностями, чрез беспрерывные вторжения, поселились в Швеции, Норвегии и Дании…» (курсив мой. – Н.К.). Лучше уж допустить, предлагал участникам съезда археолог Ворсо, что «настоящая скандинавская народность с ее оттенками развилась в современных трех северных государствах, сперва при Балтийском море, на самом севере, как последствие издревле происшедших там смешений народов, так равно и вследствие климатических и других местных условий». По сути, это было программное заявление. Скандинавская мифология действительно выводила своих предков с Востока, из Скифии (под Скифией понималась центральная часть России). Задача, которую ставил Ворсо перед археологами Скандинавии, требовала доказывать обратное, то есть свое западное происхождение. Смущает в данном случае одно: доказывать надо было исходя не из принципа объективности и исторической обусловленности, а на основе стимулирования роста национального самосознания, национального духа, национальной гордости.
   Выступление И.Р. Аспелина в «Вестнике…» не приводится. Что он тогда говорил на съезде, можно толко догадываться. К моменту публикации «Вестника…» в 1876 г., то есть спустя два года, в столице Финляндии Гельсингфорсе на финском языке издается докторская диссертация И.Р. Аспелина под названием «Основы Финно-Угорской культуры». Она сразу же вызвала большой интерес не только в научных кругах Запада, но и в России. Появилось много желающих ознакомиться с оригиналом текста. Однако возникли трудности с переводом. Редактор «Вестника…» Г.Ф. Филимонов, в частности, указывает, что перевод с финского языка сделал по просьбе редакции студент Гельсингфорсского университета некто Люндаль. Перевод был вольный. Достаточно сказать, что книга И.Р. Аспелина была им названа не совсем точно: «Основы Финно-Угорской Археологии». В других случаях ошибки заметить сложнее, но это уже не так важно: сути они не меняли. Интересно, что
   Филимонов выразил надежду на издание книги Аспелина на русском языке в «непродолжительном времени». И действительно, такой перевод был сделан. Однако не во всех списках публикаций Аспелина такая книга на русском языке значится. На запрос из Российской государственной библиотеки (РГБ) пришел ответ, что у них такой книги нет. Она есть только в библиотеке Таллинского университета в Эстонии. Поэтому обзорная статья Филимонова является важным источником, в котором раскрываются взгляды родоначальника теории Урало-Алтайского на происхождение финно-угров и их единого прафинского языка.
   Цель своего научного исследования Аспелин провозглашает сразу – проследить границы древнейшего расселения финского племени, а также на основании археологических находок показать культурные ступени, пережитые ветвями этого большого племени. То есть финское племя представляется читателям не как «одно из…», а как «финское вообще». По мнению Аспелина, древность финнов уходит далеко в позднюю эпоху каменного века – неолит. По заявлению Ворсо и Аспелина, говорится в статье, «Россия не представляла даже физической возможности колонизации в это время»43. Населенной была лишь территория Северной России, Финляндии, Северной Швеции и Норвегии. По местам находок, по формам и материалам Аспелин делит финнов на три ветви: 1) Балтийско-Литовскую, 2) Западно-Финскую и 3) Восточно-Финскую. По предлагаемой им схеме финны жили еще за 1000 лет до Рождества Христова у берегов Балтийского моря и только корелы Олонецкой губернии могли явиться от ветви Алтае-Уральского бронзового века. По кельтам, бронзовым мечам и кинжалам делается вывод о полном сходстве финнов со скандинавским, преимущественно шведским, населением, находящимся под влиянием северо-восточной Германской группы в эпоху бронзового века. Восточно-Финская, она же Алтае-Уральская, ветвь бронзового века проявилась в верховьях Енисея в Минусинском округе Томской губернии. Доказательством тому, по словам Аспелина, служили устройства древних могильных насыпей и сопутствующих им каменных изваяний. В народе насыпи называли чудскими, а изваяния – каменными бабами. Цепочка подобных культовых сооружений тянулась от Енисея по степным просторам к северному склону Кавказского хребта. Отчего и можно было предположить на Кавказе наличие следов бронзового века финского племени.
   В поздний же железный век, в конце 1-го тысячелетия, который Аспелин называет Римско-Угорским, в восточной ветви финнов от Урала до Балтийского моря формируются племена следующих групп: Пермской, Черемисской, Муромо-Мордовской, Мерянской, Весьской, Ингерманландской и Эсто-Ливской. Юговосточной границей распространения финского племени являются верховья Оки Московской губернии, где обнаруживается много смешанных со славянами вещей, и местности Тамбовской губернии. Тамбовская и Рязанская губернии входили в Муромо-Мордовскую группу финских племен, где была обнаружена могила рыцаря с монетами X в. «Рыцарь, по замечанию Аспелина, – пишет Г.Ф. Филимонов, – заимствовал вещи свои из разных мест: цепь и выпуклые фибулы скандинавские; подвески мордовские; удила, может, восточнофинские; цепь, застежки в виде подковы и подвески-бубенчики могут считаться туземными»44.
   При описании чудских насыпей Южной Сибири Аспелин ссылается, замечает Г.Ф. Филимонов, на старых академиков – Далласа, Гмелина, Мессершмидта и др., а также на труды Кастрена и Радлова. Во всем остальном – на артефакты археологии. Единственный недостаток в труде Аспелина, по мнению Г.Ф. Филимонова, – то, что на предметах, на которые ссылается Аспелин, не всегда есть номера. Поэтому крайне затруднительно проверить все сказанное об этих предметах: из какой они коллекции, где обнаружены, когда, кем, их описание было проведено на месте или нет и др. Без этого все предположения И.Р. Аспелина о древности некогда огромного финского племени выглядят не более чем гипотетично. Не случайно потом его позиция в этом вопросе вызовет много критики. Но она же найдет и много сторонников в России и, особенно, в Скандинавии, не говоря уже о Финляндии.
   Великое княжество Финляндское, напомним, находилось тогда в составе Российской империи с особым статусом с 1809 г. Однако в ней сохранялись старые культурные традиции, связанные с семисотлетним шведским господством. Сохранялось и шведское влияние. Даже финский язык получил равные права со шведским только в 1863 г. Так что заявление Аспелина, будто финны генетически ближе к шведам и восточным германцам, чем к славянам, было воспринято многими с нескрываемым одобрением. Особенно привлекательным выглядел его тезис о некоем финно-угорском единстве, объединяющим под знаменами финнов все неславянское население северо-восточной части России, начиная с границ Московской губернии. Для правительств некоторых западных стран, строивших планы по расчленению Российской империи в своих геополитических устремлениях, такая идея финского братства в паре с норманнской теорией возникновения русской государственности как никогда оказалась кстати.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →