Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Бетховен был однажды арестован за бродяжничество.

Еще   [X]

 0 

От летчика-истребителя до генерала авиации. В годы войны и в мирное время. 1936–1979 (Остроумов Николай)

Генерал-лейтенант Николай Николаевич Остроумов прошел долгий служебный путь. Во время Великой Отечественной войны он непосредственно участвовал в разработке воздушного обеспечения ключевых операций (Корсунь-Шевченковской, Белорусской, Ясско-Кишиневской, Берлинской и других). После войны, уже в генеральском звании, автор занимал высшие руководящие должности в советской военной авиации. Генерал-лейтенант Н. Н. Остроумов – один из творцов могущества советских ВВС. Он не только практик, опытный оперативный работник, но и ученый, проанализировавший и обобщивший богатейший опыт боевого применения советской авиации.

Год издания: 2010

Цена: 119 руб.



С книгой «От летчика-истребителя до генерала авиации. В годы войны и в мирное время. 1936–1979» также читают:

Предпросмотр книги «От летчика-истребителя до генерала авиации. В годы войны и в мирное время. 1936–1979»

От летчика-истребителя до генерала авиации. В годы войны и в мирное время. 1936–1979

   Генерал-лейтенант Николай Николаевич Остроумов прошел долгий служебный путь. Во время Великой Отечественной войны он непосредственно участвовал в разработке воздушного обеспечения ключевых операций (Корсунь-Шевченковской, Белорусской, Ясско-Кишиневской, Берлинской и других). После войны, уже в генеральском звании, автор занимал высшие руководящие должности в советской военной авиации. Генерал-лейтенант Н. Н. Остроумов – один из творцов могущества советских ВВС. Он не только практик, опытный оперативный работник, но и ученый, проанализировавший и обобщивший богатейший опыт боевого применения советской авиации.


Николай Николаевич Остроумов От летчика-истребителя до генерала авиации. В годы войны и в мирное время. 1936–1979

Часть первая
Мой путь в военной авиации

Детство и юность

   Я, Остроумов Николай Николаевич, родился на улице Московской уездного города Брянска 29 мая по старому стилю 1914 года, а по новому календарю 11 июня. Отец мой, Николай Иванович Остроумов, снимал частную квартиру в одноэтажном деревянном домике. Мать, Анна Ивановна Говорова, была после окончания гимназии и сдачи экзамена на почтового работника удостоена звания чиновника пятого разряда. Отец был телеграфистом, работал, как и мать, в почтово-телеграфной конторе Брянска.
   Как только они решили соединить свои судьбы в 1913 году, мать тут же была уволена. По царскому закону муж и жена не имели право работать в одном почтово-телеграфном учреждении. После Октябрьской революции мой отец Брянским советом был назначен начальником телеграфа брянской почты. Мать давала на дому уроки, как окончившая гимназию с правом преподавания русского языка.
   Моя бабушка, Говорова Екатерина Михайловна, до замужества Малиновская, происходила из старейшего медицинского рода, который лечил людей еще с XVIII века. Это я узнал в день своего девяностолетия, то есть в 2004 году, когда мне в качестве подарка преподнесли выписку из архива Орловской губернии. Мои дедушки Говоров Иван Иванович и Остроумов Николай Матвеевич были до Октябрьской революции чиновниками, а с 1917 года стали служащими соответственно брянской и орловской почты. В каждой из их семей было по девять детей.
   Я ничего не помню, что было в моей жизни до пяти лет. Мне запомнилось, когда в этом возрасте мне сделали операцию, из горла вырезали аденоиды, после чего я стал лучше дышать. Когда врач закончил операцию, во время которой мне было очень больно, и полез пальцем в мой рот, я его сильно прикусил, за что он стал меня ругать, а я реветь. Операцию делали без наркоза, как потом мне сказали.
   После этой операции мы переехали жить в квартиру Говоровых. Бабушка Екатерина Михайловна ухаживала за мной, как и мои тети и дяди, которые в то время были учениками школы имени Третьего интернационала. Мой дедушка И. И. Говоров до 1917 года снимал частную квартиру из трех комнат в поместье князя, который жил за границей, а его доверенный сдавал квартиры и смотрел за тем, чтобы дети не воровали яблоки в усадьбе. После революции дом был реквизирован и им владел городской совет. Все это мне рассказала моя тетя Женя, которая была старше меня на три года. Она, как я запомнил, когда мне шел шестой год, отвела меня в детский сад для маленьких детей. Сад был организован в большом доме, владельцы которого сбежали за границу.
   Собравшихся детей посадили за большой стол, и высокая тетя в очках – я запомнил ее потому, что она показалась очень строгой, – сказала, чтобы мы взяли по карандашу и листку бумаги и нарисовали то, что хотели бы… Я нарисовал корову. Тетя спросила каждого, почему он нарисовал то, что хотел. Я ответил, что очень люблю молоко, которое бабушка достает очень редко, поэтому я хотел бы иметь корову.
   Потом тетя в очках читала нам стихи и в заключение каждому дала по небольшой шоколадке, которую я затем по пути домой разделил с моей тетей Женей.
   Скоро наш детский сад перевели в деревянный дом, в который меня отводила рано утром и забирала затем моя тетя Женя, которая уже училась в начальных классах в школе.
   6 ноября 1920 года в детском саду нам играли на гармошке и пели песни взрослые парни и девушки, а затем объявили, что завтра в сад приходить не нужно, сказали, чтобы мы поздравили своих родителей, дедушек и бабушек с большим праздником. На обед нам дали пироги с капустой, кроме обычных щей из кислой капусты и гречневой каши.
   Запомнился мне день 24 декабря 1920 года. Накануне почему-то уложили спать раньше обычного и сказали, чтобы я на краю кровати повесил свой чулок, так как ночью может прилететь ангел и принести мне в чулок подарок, в связи с тем, что завтра праздник Рождества. Утром я проснулся и увидел в углу комнаты елку, украшенную гирляндами из разноцветных бумажных колечек, и маленького деда-мороза, так назвали его родители. В чулке я нашел пакет с пряниками и конфетами. Рядом с дедом-морозом стояли деревянные быки и коньки, также из дерева. Это смастерили мои дяди Сергей, Коля и Ваня. Быки представляли собой две доски, округленные впереди и обитые железными полозьями, а доски были соединены планками.
   Коньки представляли собой деревянные колодки, закругленные впереди. Снизу к ним были прибиты железные полоски. В передней и задней части были отверстия, в которые можно было вставить ремешки (веревки), которыми можно было пристегивать коньки к валенкам.
   Я был очень рад подаркам дядей, расцеловал их и попросил помочь воспользоваться подарками.
   Надо сказать, что до этого, находясь в детском саду, я научился кататься на ледяном сите. Сторож нашего детского сада набрал штук десять сит, которые раньше использовались для просеивания муки и круп. В эти сита он положил навоз и затем много раз обливал их водой, которая тут же замерзала. Получилось ледяное сиденье в сите, что позволило нам, ребятам, с пригорка кататься на них по ледяной дорожке как на санках.
   Наступившая зима 1921 года была очень тяжелой. Люди ходили по улице хмурые, ругались, сквернословили. Детский сад перестал существовать. Его закрыли, там перестали готовить еду для детей, но в подвале дома, где размещались какие-то учреждения, открыли детскую столовую. С тарелками и с кастрюльками ребята к двум часам дня собирались к столовой в очередь. Обед состоял, как правило, из двух блюд. На первое были щи из кислой капусты, иногда с кусочками тушенки, а иногда и без нее, и с конопляным маслом. На второе – тушеная капуста, часто кислая, и маленький кусок хлеба.
   Такой обед я приносил домой.
   Из соседних деревень иногда крестьянки приносили крупы, картофель, молоко. Но в обмен надо было давать какую-нибудь поношенную одежду. Этим занималась моя бабушка.
   Дядя Ваня мастерил сетки, которые мы с ним расставляли в заброшенном городском саду. В сетки расставляли тарелки с остатками какой-нибудь еды и следили, чтобы в сетки зашли галки, которых в саду пока было много. Когда это происходило, дядя Ваня веревкой захлопывал сетку. Добыча использовалась для варки супа с добавкой крупы. Что касается последней, то ее умудрялся доставать мой отец. Бабушка собирала поношенные вещи, мой отец набирал мешок таких вещей и отправлялся в почтовом вагоне (ему это разрешалось по службе) до станции Синезерка, что на Орловщине. Привозил назад мешок продуктов, главным образом гречневой крупы.
   Вот почему я до сегодняшнего дня очень люблю гречневую кашу, правда в те годы политую конопляным маслом, которое также с Орловщины привозил отец. Царским угощением однажды стало добытое на пригородном заводе дядей Ваней ситро. Каждому в семье досталось по полстакана этого чудесного напитка. В те поры во всех деревнях сеяли коноплю и делали масло. Из зерен конопли готовили чудесные блюда. Ее поджаривали и затем в ручной ступке толкли. Получались небольшие маслянистые шарики. Это было настоящее пирожное того времени.
   Иногда на улице женщины продавали яблоки, сливы. Однажды я подошел к такой торговке и спросил о стоимости слив. Фунт слив стоил шесть миллионов рублей. Я не посмел просить у матери такие деньги. Учитывая, что теперь никто не охранял господский сад, ребята нашего двора стали собирать одичавшие сливы, а затем груши и яблоки.
   31 августа 1921 года моя тетя, ученица третьего класса Евгения Ивановна, придя из школы, сказала мне, что 1 сентября в 12.00 у здания школы имени Третьего интернационала должны собраться все дети, кто родился в 1914 году. Школа находилась недалеко от моего дома. Моя мама находилась на службе. Она работала счетоводом в Брянском совнархозе. Провожала меня до крыльца моя бабушка. Открыла дверь и сказала: «С богом, внучек, иди в школу».
   В то время автомобили в Брянске были большой редкостью. В основном крестьянские телеги. Одна из них стояла у дома. Я спросил крестьянина, нельзя ли с ним подъехать. Он кивнул и сказал: «Садись на заднее бревно». У школы я на ходу соскочил с телеги и пошел к школе. Около школы меня встретила учительница, назвавшая себя Марией Алексеевной Новиковой. Узнав мою фамилию, она спросила: «Уж не твоя ли мама Анна Ивановна Остроумова?» Я утвердительно ответил. «Мы с ней учились в гимназии. Передай ей от меня большой привет». Мария Алексеевна попросила всех собравшихся мальчишек и девчонок построиться по два человека и, следуя впереди, повела всех внутрь школы. Возле класса номер 3 остановилась и сказала: «Вот в этом классе будем учиться четыре года. Начало занятий в девять часов утра. В воскресенье будет день отдыха от учебы».
   Я смутно помню эти годы, за исключением отдельных событий, о которых я и расскажу.
   1 сентября пополудни я пришел домой и сказал бабушке, что меня приняли в третий класс. Бабушка взметнула руками и сказала: «Не может быть! Ты еще даже не знаешь все буквы, и сразу в третий класс?» Позже пришла тетя Женя, и бабушка рассказала обо мне. Тетя Женя расхохоталась и сказала, что Котика (так меня звали в семье) определили в первую группу учеников, для занятий которой назначен класс номер 3. Так я вместо третьего класса оказался в числе начинающих изучать русскую грамоту.
   Запомнился мне летом 1922 года пожар в доме, в квартире которого мы жили вместе с семьей бабушки и дедушки. Пришел пожарный и сказал, чтобы мы забирали нужные вещи и выходили во двор. Я схватил глиняный горшок с фикусом, который я считал самым ценным в нашем доме. Затем объявили, что до нашей квартиры огонь не дошел. Однако вечером в квартиру пришел человек в очках, на вид очень злой, и объявил, что дом будет ремонтироваться, а всем нужно переехать жить в подвальное помещение.
   Мой отец начал искать квартиру для нашей семьи. Скоро он смог снять комнату в доме монахини, который находился вблизи Рождественской церкви, на ее территории.
   Монахиня была больным человеком и обрадовалась тому, что теперь она будет жить не одна. Мой отец был в хороших отношениях со священником церкви. Приезжая из поездок за продуктами, он иногда привозил в церковь из деревни фруктовое вино, которое использовалось для причащения исповедовавшихся граждан. Отец по воскресеньям и в церковные праздники ходил на богослужение и брал меня с собой.
   Однажды отец Сергий, так звали священника, повел меня к алтарю, надел на меня стихарь (золотистый халат по моему росту) и сказал: «Будешь мне прислуживать во время молебна». Часто меня сажали в коляску, на сиденье сзади кучера, и я держал иконку перед новобрачными, ехал с ними после бракосочетания.
   В доме, где мы жили, царила тишина, так как монахиня сильно болела, за ней ухаживала моя мать. Когда она умерла, то оставила завещание, по которому ее домик в церковной ограде стал принадлежать моим отцу и матери.
   Что касается дома бабушки и дедушки Говоровых, то после ремонта он был заселен работниками Брянского городского совета, горкома коммунистической партии. Семье Говоровых предоставили двухкомнатную квартиру на втором этаже, над городской хлебопекарней на Московской улице. Квартира была без санузла (старики ходили в уборную во двор дома).
   Запомнился мне день 21 января 1924 года. Я уже учился в четвертом классе. Придя домой, плачущая мать сказала, что умер Ленин. На следующий день нам в школе объявили, что в день похорон всем классом и школой пойдем на стадион, где будет траурный митинг. Все оделись потеплее. Я надел валенки. Мама сделала мне небольшой красный флаг с черной лентой, с которым я и пошел в день похорон вместе с классом на стадион. Наша колона прошла мимо трибун, где стояло начальство, после чего пришли к школе. Здесь нам объявили о том, что в память о вожде будет набор в пионерский отряд имени В. И. Ленина, принимаются ученики, достигшие десятилетнего возраста. Мне было девять с половиной лет. Я упросил вожатого пионеротряда, чтобы меня записали. Просьба была удовлетворена, и я стал пионером ленинского призыва.
   Через несколько дней нас торжественно приняли в пионерскую организацию. На сцене клуба имени К. Маркса секретарь комсомольской организации принял от нас клятву быть достойными пионерами, после чего каждому повязали на шею пионерские галстуки.
   Пионерский отряд состоял из пяти звеньев, а каждое звено из десяти – двенадцати пионеров. Наше звено имело название «Металлист», и нашим шефом был один из цехов завода номер 13. Мы неоднократно бывали на заводе, где нам показывали, как работают слесари и токари. Военным шефом был батальон связи. Мы видели, как учатся и живут красноармейцы. Иногда по воскресеньям они приходили к нам и рассказывали о героях Гражданской войны.
   В апреле 1924 года Мария Алексеевна сказала нам, что в мае мы заканчиваем обучение в начальной школе, будет организована выставка работ выпускников. Каждому из нас следует подготовить свою работу для выставки. Я решил нарисовать на большом листе портрет с памятника Петру I. У меня была его открытка. Я ее поделил на прямоугольники и точно воспроизвел все, что было в прямоугольнике на плотном белом листе, а затем цветными карандашами воспроизвел нарисованное на открытке. Получился большой портрет российского государя в красках. На выставке эта работа получила, как мне сказала учительница, общее одобрение, и я получил премию – набор цветных карандашей.
   В последний день учебы Мария Алексеевна, собрав нас в классе, поздравила с успешным окончанием учебы и пожелала нам успешно учиться в пятом классе, где обучать должны были уже несколько учителей по различным предметам.
   В конце июня наш пионерский отряд отправился в пионерский лагерь, который располагался у реки Десны вблизи дома отдыха. Лагерь состоял из брезентовых палаток. Каждому из пионеров дали мешки для постели и подушек. На сеновале дома отдыха мы сами набивали сеном свои мешки. В палатках нам дали по простыне, наволочке и одеялу. Каждый сам оправил свою постель на траве в палатке.
   Затем дали каждому алюминиевый котелок, кружку и ложку. Завтраки, обеды и ужины варили два красноармейца из брянского подшефного батальона связи, которых прикомандировали в наш лагерь. В лес и на речку мы ходили вместе с пионервожатым, собирали сыроежки и ягоды, которые сдавали на кухню, купались и ловили рыбу, которую также отдавали поварам.
   Военными играми руководили красноармейцы. Лагерь делился на две стороны. Задача каждой стороны – захватить флаг (знамя) противника. Вечерами устраивался костер, вокруг которого пионеры разучивали и пели песни из пионерской жизни.
   По приезде домой меня ждали события.
   Во-первых, мой старший дядя Сергей Иванович женился на жительнице из города Почеп, Анне Фоковне, которая при первой встрече подарила мне серебряный рубль. Тогда только появилась такая монета, и я впервые стал ее обладателем.
   Второе событие касалось меня и моих родителей. Помню, мама собралась в воскресенье в клуб на кинокартину. Рядом с ней сидел незнакомый мне человек, который назвался Иваном Петровичем Воротниковым и просил меня любить и жаловать. Я удивился, почему же вместо папы сидел рядом с мамой незнакомый ранее человек с бритой головой.
   Прошло немного времени, и мама сказала мне, что с папой они решили разойтись, и спросила, с кем я хочу жить. Я ответил, что хочу, чтобы все осталось как прежде. Но мама сказала, что она будет жить на квартире того дяди, с которым я познакомился в кино. Я ответил ей, что пойду с ней, но буду делать все, чтобы она и папа были вместе, а я буду жить с ней.
   Так я оказался с мамой в чужой для меня квартире. Условием моего переселения было взять с собой нашу козу Катьку, которая давала очень вкусное молоко. Хозяином дома был торговец, сдававший квартиры, и для моей Кати он отвел маленький сарайчик. Каждую неделю я ходил на рынок и покупал для нее мешок овса.
   Наш старый дом отец продал, снял комнатку на берегу Десны, и по воскресеньям я навещал его. Как-то, возвращаясь, я встретил мою бывшую соученицу Таню Поторочину, к которой я был еще во время учебы неравнодушен, и часто на уроках мы переглядывались и улыбались друг другу. И на этот раз, когда не было других неравнодушных к ней учеников, я осмелел и пригласил ее в кинотеатр, размещавшийся в бывшей церкви на Московской улице. Она согласилась. После кино я проводил ее домой. Оказалось, что она жила на Урицкой улице, а я в Урицком переулке.
   Как гром среди ясного неба было объявлено матери, что мы уезжаем жить в Ленинград, куда поехал на новую службу Иван Петрович. Через неделю мама и я собрались в дорогу. Перед отъездом я встретился с Таней. Мы обменялись маленькими открытками, в которых были написаны по одному любовному стихотворению. Так мы расстались и обещали писать письма.
   В Ленинграде шли дожди и все казалось чужим. Я зашел в магазин игрушек, что около Пяти уг лов – так называлось место, где встречались пять улиц. Купил игру «Серсо». В этой игре два противника обмениваются деревянными кольцами с помощью специальных палок. Вот и вся моя детская память о Ленинграде, хмуром го роде.
   В августе 1924 года мы уже ехали в Крым, в город Симферополь, куда на этот раз переехал служить Иван Петрович. В Симферополе мы жили в двухкомнатной квартире дома местного жителя – армянина. Он, его жена и их дочь. А она такого же возраста, что и я, очень мне понравилась. Девочка сразу повела меня в ее сад и показывала мне различные деревья, которых в Брянске не было. Это грецкий орех, кизил, бананы, апельсины и абрикосы. На кистях висели гроздья черного и белого винограда. Дом и сад были ограждены высокими каменными стенами. Постучали в калитку, и раздался звонок. Аня открыла дверь, вошел мальчик с черными волосами. Недружелюбно посмотрел на меня. У меня были светлые волосы. С улыбкой подошел к Ане. Я понял, что это ее мальчик.
   Меня определили в пятый класс школы, в которой обязательным было изучение татарского языка. Ведь Крым был татарской республикой и во главе ее, как мне сказали, было татарское правительство.
   В классе учились девочки и мальчики различных национальностей: татары, русские, украинцы, армяне, греки, евреи и другие. Занятия нашего пятого класса шли во вторую смену, поэтому с утра до полудня я был свободен. Иван Петрович работал в каком-то правительственном учреждении, а мама счетоводом на консервной фабрике у реки Салгир. Мне поручалось утром на трамвае ездить на рынок и покупать продукты.
   Однажды со мной произошел неприятный случай. Я хотел купить небольшой арбуз. Продавец – татарин, как и все продавцы. Продал мне арбуз, сделал вырезку. Я увидел бледно-розовый цвет его содержимого, сказал, что арбуз плохой. Недолго думая татарин разбил на моей голове арбуз и сказал: «Вот тебе арбуз бесплатно». Я взял часть упавшего арбуза и запустил его в голову продавца, а сам что было сил удрал. Он не смог меня догнать, а мне удалось быстро вскочить на подножку трамвая. С тех пор я покупал только маленькие дыни.
   В Симферополе была детская библиотека. Я записался, и оказалось, что в ней много книг Чехова и Оливера Кервуда. Последний много писал о сложной жизни на Аляске и мужестве ее жителей, многие из которых были русскими, оставшимися там после того, как Аляска была собственностью России.
   Для того чтобы перейти в шестой класс, надо было обязательно иметь удовлетворительную оценку по татарскому языку. В противном случае оставляли на второй год. Уже в преклонном возрасте я хорошо помнил татарские слова: «бир ики», «дорт», «беш», «алты секос», «менын», «сенын», «онын» и другие.
   Осенью 1926 года в Крыму произошло землетрясение. В комнатах сами собой открывались двери, в шкафах стучала и падала посуда. Все выскочили в сад и, забрав подушки и одеяла, ночевали прямо на траве. В небе появилась комета, и все предвещали конец света. Потом все успокоилось. В классе я стал присматриваться к девочке Ане Гольдберг. Написал записку, в которой предлагал вместе ходить домой после уроков. Она меня плохо поняла и написала в записке: «Я не девушка, а ты еще не кавалер». После такого ответа я не стал смотреть в ее сторону. Так закончилось второе в моей жизни увлечение. От первого также не осталось ни следа. Я не писал Тане, она ответила тем же.
   Ранней осенью 1925 года я начал учиться в шестом классе русско-татарской школы.
   Отношения Ивана Петровича с матерью не складывались. В конце дня, возвращаясь из школы, я его иногда видел с другой женщиной. Я не считал его своим вторым отцом. Однажды вечером за ужином стали пить чай и я позволил себе первым взять понравившееся мне пирожное. Иван Петрович схватил мою руку с пирожным и размазал его на моем лице. Я заплакал и вышел из-за стола, а затем, когда он вышел в сад курить, я сказал плачущей матери о том, что я уеду в Брянск к бабушке и дедушке.
   На следующий день, зная, где мать хранила получку, взял деньги на дорогу, написал записку, что уехал в Брянск, собрал тетрадки шестого класса, оделся потеплее и отправился на железнодорожную станцию. Я знал ранее, что поезд на Москву уходит утром. Взял билет до Орла. Как только подали поезд, я сел в свой вагон, место было боковое. Когда поезд остановился на станции Мелитополь, я увидел, что продают арбузы за 10 копеек. Я купил самый большой из них, как подарок моим родным в Брянске. Поезд пришел в Орел, когда еще было темно, я чуть не проспал. Хорошо, меня разбудили соседи, сказав: «Мальчик, станция твоей пересадки на Брянск». Еще днем я сказал им, куда и почему еду. Не успел я выйти из вагона, как поезд тронулся на Москву.
   Купив билет, я сидел на перроне на скамейке вместе с арбузом. В шесть часов утра поезд тронулся в путь. В Брянске я рассчитывал на пригородный поезд-«кукушку». Однако мои расчеты не оправдались, так как на перроне меня уже встречал дядя Коля. Вечером они получили срочную телеграмму с извещением о том, что Котик сбежал из дома и не пошел в школу, а отправился, видимо, на вокзал. Накануне вечером он заявил, как писала мама, что уедет в Брянск.
   В Брянске на Московской улице меня радостно встречали дедушка и бабушка, а также мои тети Катя, Женя, Леля, дяди Николай и Иван. Дядя Николай рассказал, как он меня искал на станции, так как не знал номера вагона. По моей просьбе мне определили место для сна на русской печи. Она была большой, в ней бабушка готовила обед для всей семьи. Утром и вечером пили чай из большого медного самовара и доедали, что оставалось от обеда.
   Утром следующего дня я пошел в школу, где ранее учился вместе с тетей Женей, которая еще училась в девятом выпускном классе. Директор школы Хрущев, выслушав меня, определил в тот же класс, в котором я учился в 1924 году, но сказал, чтобы моя мать прислала документы о том, что я был в шестом классе школы в Симферополе. Директор пошел со мной в класс, где в это время шел урок русского языка. Его вела учительница Вера Алексеевна Чикина. Весь класс загудел, увидев меня. «Кот опять вернулся к нам!» – выкрикивали мои друзья Вовка Голованов, Володя Крайзах и другие.
   По всем предметам, кроме математики и французского языка, я быстро вошел в строй, но через месяц учитель Стефан Иванович Волчек написал записку дедушке о том, что я сильно отстаю по математике. За меня взялась тетя Женя, ежедневно готовившая со мной задания на дом. То же было с французским, который я ранее не учил, занимаясь татарским. К концу года я справился с отставанием и за первое полугодие получил удовлетворительные отметки.
   Зимой 1926 года умер от разрыва сердца прямо на работе, на почте, дедушка Иван Иванович Говоров. Я узнал об этом, придя из школы. Все это было так неожиданно, и впервые я ощутил всю горечь утраты человека, которого так крепко любил. Вспомнилось, как однажды я был на рынке и увидел в лавке продававшиеся коньки-снегурочки. Стоили они баснословные по тем временам деньги – 4 рубля. Я пришел на работу к деду и рассказал об увиденном. В перерыве на работе он пошел со мной в лавку и купил мне коньки. Я знал о том, что для дедушки это было трудно сделать, учитывая, что он получал зарплату всего 30 рублей в месяц и ежедневно давал бабушке на продукты рубль. На эти деньги и на те, что давали немного бабушке ее сыновья, которые тоже работали, бабушка кормила всю семью.
   На похороны приехала моя мама да так и осталась в Брянске, пойдя на работу в бухгалтерию швейной фабрики. Я был рад, что она рассталась с ненавистным для меня Иваном Петровичем.
   Таню Поторочину я видел в классе каждый день, но мы уже не обменивались взглядами, как в прежнее время на уроках. Я заметил, что она из школы уходила с мальчиком из старшего класса. Это тем более укрепило мое равнодушие к ней. Она отвечала тем же.
   Учеба в шестом и седьмом классах проходила буднично. В обыденной жизни не было каких то запоминающихся событий, если не считать некоторых. Я увлекся фотографией. Из фанеры соорудил два ящика, выдвигающиеся один во второй, купил в аптеке за 70 копеек линзу и сделал матовое стеклышко, как экран. Получился фотоаппарат, с помощью которого я снимал всех своих родственников и друзей. Дядя Ваня соорудил мне из фанеры в прихожей небольшую кабину со столиком и провел электричество. В магазине купил коробку фотопластинок размером 6 на 9, фотобумагу, проявители и закрепители. Все это я финансировал за счет работы в летние каникулы в геодезическом отряде в окрестностях Брянска. Зарплата была 2 рубля в день. Таскал металлическую ленту, стойку для теодолита, а иногда поручали и теодолит. До сегодняшнего дня сохранились некоторые фотографии.
   Увлечение фотографией кончилось тем, что я по окончании седьмого класса подал заявление в Ленинградский фотокинотехникум. Был зачислен кандидатом и, с благословения матери поехал в конце лета 1927 года в Ленинград. Был принят, но не на фото-, а киноотделение. К сожалению, техникум не мог предоставить общежитие, а снимать квартиру мама не имела возможности, и я, возвратившись домой, пошел учиться в восьмой класс – опять к своим друзьям.
   Наш класс объявили со строительным уклоном. Помимо общих дисциплин преподаватели из строительного техникума вели с нами занятия по курсу первого семестра этого техникума. В мастерских этого учебного заведения два раза в неделю во второй половине дня мы работали в мастерских, изучая строительное дело.
   В 1929 году по рекомендации пионерской организации, где я был председателем совета пионерского отряда, я был принят в комсомол.
   Осенью того же года по заданию комсомола я был направлен в Хотынецкий район Орловской области в деревню Булатово Льговского сельсовета для ликвидации неграмотности на селе. Три месяца я был, как меня называли, учителем. Получал жалованье 27 рублей. 15 рублей я отдавал за постой в одной крестьянской семье. Это была плата и за питание.
   В одно из воскресений мне поручили побывать на утренней службе в льговской церкви. Ожидалось, что после церковной службы приезжий священник будет выступать с проповедью о недопустимости верующих вступать в колхоз. Проповеди так и не состоялось, и обо мне пошел слух, что наш учитель – верующий и ходит в церковь, что прибавило моему авторитету среди моих «учеников»-крестьян, и особенно женщин Булатова.
   Для обучения крестьян не хватало школьных тетрадок, карандашей, букварей. Председатель Льговского сельсовета договорился с отделом образования в Хотынце (40 километров от Булатова) о выделении нам требуемого. За время жизни в деревне я научился верхом на лошади ездить в Льгов. Хозяин дома, где я жил, разрешал использовать зимой свою лошадь. Я вызвался на поездку за тетрадями и остальным. Со мной вызвался ехать такой же учитель, как я, Артем Денисов, в прошлом из крестьян. При возвращении домой в темноте нас застиг снежный буран. Артем мне сказал: «Брось поводья, лошадь сама найдет дорогу домой». Так оно и случилось.
   После возвращения из деревни на оставшиеся деньги мы приоделись. Я успешно занимался, наверстывая знания, что позволило мне, закончив обучение в школе, быть принятым без экзаменов на второй семестр первого курса Брянского строительного техникума.
   В декабре 1932 года я закончил шестой семестр курса гражданского строительства. Защитил подготовленную дипломную работу – проект здания лесотехнического института для Брянска и был удостоен звания техника-строителя.
   Учился в вечернее время, поэтому и приобрел практический опыт на стройках гражданских и других зданий. После окончания техникума по приглашению моих дяди Вани и тети Жени поехал на неделю в Москву. Здесь они учились соответственно в техникумах связи и землеустройства.
   Думая о продолжении учебы по своей профессии, заинтересовался архитектурным институтом, но, узнав, что на вступительном экзамене по рисованию потребуется рисовать портрет с голой натурщицы, я понял, что это не для меня. Я владел графикой изображения зданий. Возвратившись из Москвы, поступил на работу по строительству военных зданий в Брянской области в селе Ржаница.
   В августе 1933 года сдал вступительные экзамены в Московский горный институт на шахтостроительное отделение. После месяца учебы мне объявили, что в связи с невозможностью предоставить общежитие в Москве я направляюсь в Томский горный институт. Я отказался, попросил справку о сдаче приемных экзаменов и нашел химико-технологический, в котором на инженерно-экономическом факультете был недобор.
   Я был принят, получил место в общежитии и стипендию. Также продолжал думать об обучении в строительном институте. Осенью я узнал о приеме на вечернее отделение инженерно-строительного института. Имея вторые экземпляры документов, подал заявление о приеме. Выдержал вступительные экзамены и был принят на вечерний факультет гражданского строительства. Здесь занятия проходили два дня в неделю по вторникам и пятницам с 18 до 22 часов. От Серпуховской улицы до Коз ловского переулка ездил на трамвае «Букашке» (маршрут «Б»).
   Первый семестр в обоих институтах закончил довольно успешно, при этом по высшей математике в инженерно-строительном институте получил отметку «хорошо», а в другом институте «удовлетворительно».
   В конце апреля 1934 года всех молодых коммунистов и комсомольцев направили на медицинскую комиссию, располагавшуюся в клубе строителей в районе Басманной улицы. Никто не знал, какова цель этого обследования. Но благодаря особенностям медицинского осмотра (крутили на вращающемся стуле и требовали с закрытыми глазами сделать несколько шагов) прошел слух, что отбирают молодых здоровых парней в авиацию. После обследований потребовали написать подробную автобиографию. Я этим слухам не верил, так как, еще когда учился в Брянске, в 1932 году на медицинском обследовании меня уже признали не соответствующим требованиям службы на флоте (был отбор в военно-морское училище имени Ф. Дзержинского).
   В Брянске в те времена на аэродроме базировалась авиабригада. Мы часто видели в небе воздушные бои истребителей. За девушкой моего друга Вовки Голованова Марией Коржуховой ухаживал летчик, которого звали Лешка Благовещенский. Я внимательно рассматривал его летную форму с птицей на рукаве. Мечта об авиации так и оставалась мечтой. Еще более эта мечта стала навязчивой, когда в доме врача Булгакова и его дочери Зои, которая была моей сокурсницей, я увидел в морской форме с летным знаком на левом рукаве синего кителя, с двумя орденами Красного Знамени морского летчика из Ленинграда.
   Учась в институте, ранее я сдал зачеты на значок ГТО («Готов к труду и обороне»), был ворошиловским стрелком, а на студенческих спортивных соревнованиях получил серебряный значок за первенство в беге на 100 метров. Я был признан годным для службы в авиации. На мандатной комиссии, на которой присутствовали большие командиры, мне задали вопрос: «А не было ли у вас родственников врачей?» Я ответил, что не знаю таких, что у меня были родственники больше по почтовой линии». После комиссии в коридоре мне дали талон, на котором была написана буква «П», и сказали: «Можно быть свободным, а результат узнаете позже».
   В июне я стал студентом второго курса химико-технологического института, и вдруг меня вызвали в канцелярию института и сказали, что меня направляют в военный лагерь в районе Покровское-Стрешнево. «Но вы остаетесь студентом и готовитесь ко второму курсу». Инженерно-строительный институт я уже перестал посещать, так как уже знал, что буду направлен на военную службу.
   Лагерь располагался в лесу с прилегающим полем. Распорядок был военный, по расписанию трехразовое питание, днем – обучение полетам на планерах. 18 августа 1934 года был второй после первого в 1933 году праздник День воздушного флота. Днем мы видели, как с Тушинского аэродрома взлетали группы самолетов различного типа. После воздушного парада в Тушине мы показывали полеты на планерах. В основном это были подлеты без разворота, взлет, полет и посадка. Вечером разрешили увольнение в город. Я посетил жившего на окраине Москвы дядю Николая и оставил ему на хранение свои гражданские пожитки. Сказав, что скоро нас отправят, но куда – пока не знаем. 30 августа я был отпущен из лагеря с указанием пока учиться в институте и ждать вызова.
   2 сентября в канцелярию института пришла бумага, согласно которой я должен был 3 сентября в 10 часов утра явиться готовым к отъезду на Павелецкий вокзал в комнату военного коменданта. В Харькове и Ростове в буфете мы получали питание. После пересадки на другой поезд нам сказали, что едем в город Ейск. По прибытии в этот город нас сразу же отвели в баню и объявили, что мы теперь курсанты Военной школы морских летчиков.

Военная школа морских летчиков

   В бане нам выдали военное обмундирование. После стрижки под ноль помылись и строем пошли в столовую. В столовой нам дважды наливали флотский борщ, затем макароны по-флотски и, конечно, компот из свежих фруктов. После этого каждому выдали по два значка-крылышка, которые мы прикрепили на воротники и стали похожими на курсантов авиационной шкалы. Обмундирование было не морское, а авиационное. Каждый получил койку в казарме 2-й авиаэскадрильи.
   На следующий день в шесть часов утра по сигналу дежурного мы были подняты с кроватей. Приказано было надеть сапоги и брюки, снять нижние рубашки и строем отправиться на плац для утренней зарядки. Так потом было каждый день. Отбой – в назначенное время по команде дежурного по казарме.
   Эскадрилья состояла из двух отрядов, каждый из пяти звеньев. Звено состояло из шести курсантов.
   В течение первого полугодия шел курс молодого красноармейца. Старшина звена занимался строевой подготовкой каждого курсанта. Это был хорошо обученный в строевом отношении старослужащий. Потом отрабатывались строи отделения, взвода, наконец, строевой роты. Проходила огневая подготовка в тире и в поле. Одновременно проходили занятия по изучению устройства самолета У-2 и его мотора М-11, их эксплуатации и технического ухода. После первого полугодия строевые занятия закончились. Началось изучение летных дисциплин: аэродинамики, штурманского дела, эксплуатации авиатехники. На самолете У-2 после сдачи экзамена по его эксплуатации и управлению на аэродроме начались пробежки. Курсант должен был научиться запуску мотора, сигнализации об уборке колодок из-под колес, научиться проверять, нет ли на крыльях и под колесами колодок, просить у стартера разрешения на рулежку. Получив его, плавно работая ручкой газа, запустить мотор, после чего начать руление и, увеличивая газ, ускорять движение.
   В последующих рулежках разрешалось увеличить скорость пробега и подъем заднего оперения самолета, не отрываясь передними колесами от земли. Мы познакомились со своими начальниками, прежде всего с инструктором, который провел весь курс обучения от первого до последнего полета. Это был летчик Шевченко, он носил на петлицах два кубика (тогда еще не были введены командные звания). Командиром летного звена был Бурдин, он носил три кубика. Командиром отряда был Рассудков, он носил шпалу на гимнастерке. Командир 2-й эскадрильи был Тужилкин. У него на петлицах был ромб.
   В марте 1935 года было уже тепло, и мы готовились к перебазировке на полевой аэродром около села Александровка. Командир отряда приказал всем подготовить скатки из шинелей в виде эллипса со связанными концами, чтобы можно было надеть их через плечо, а также протереть насухо свои винтовки. Они обычно стояли в казарме в стойках у каждого отряда, а в эскадрилье их было две.
   Наутро 2-я эскадрилья была поднята по тревоге в шесть часов утра. После построения и проверки явки строем направились в столовую. После завтрака было построение с шинелями через плечо, винтовками и противогазами. Было объявлено, что эскадрилья совершит 28-километровый марш к месту нового базирования. Переход был совершен без происшествий.
   На следующий день после занятий в классах отправились на аэродром, где по летным группам инструкторы провели предварительную подготовку к учебным полетам. Летные группы ознакомились со своими учебными самолетами, а техник самолета определил каждому курсанту агрегат самолета, который он должен осмотреть перед полетом и проводить осмотр и очистку от пыли и грязи после полетов. Вместе с техником самолета проверяли его готовность, заправку бензином и маслом, проверялась работа рулей управления. Затем инструктор проверял знание кроков (визуально видимых объектов вокруг аэродрома, ориентировочно района первого, второго, третьего и четвертого разворотов при полете по коробочке над аэродромом). В тот же день каждому курсанту старшина подобрал по росту синий комбинезон, кожаный шлем и летные очки.
   Полеты начались на следующий день в семь часов утра. Перед полетом была предполетная подготовка. Определена по плановой таблице полетов очередность каждого курсанта. Метеоролог сообщил о погодных условиях.
   Первый полет был ознакомительный. От начала до конца управлял машиной инструктор. День был солнечный, и каждый из нас ощутил всю прелесть воздушного океана. На земле виднелись маленькие дома, речка казалась ручейком. Инструктор периодически по переговорному аппарату говорил, где мы находимся, каждый из нас стремился определить, где какой населенный пункт. Перед поворотом инструктор предупреждал об этом, вводя самолет в разворот. Перед четвертым разворотом сказал: «Делаем расчет на посадку», снизил обороты мотора. Самолет начал плавно снижаться. За сотню метров до посадочного знака «Т» началось плавное снижение к земле, последовал переход самолета в трехточечное положение. Точно у «Т» самолет приземлился на три точки – колеса и костыль, что на хвосте самолета. Это была отличная посадка.
   Зарулив на стоянку самолетов, инструктор сказал: «Вот так и вы должны научиться владеть самолетом в полете». В следующий летный день мы уже под непрерывным руководством инструктора производили взлет, полет по коробочке, а расчет на посадку и самопосадку выполнял инструктор.
   Примерно на пятнадцатом – двадцатом полете инструктор начал требовать самим под его бдительным наблюдением производить расчет, заходя на посадку, и непосредственно посадку. У большинства это происходило нормально. Но у одного курсанта – Николаева – не получалось с посадкой. То рано начинал спуск, то запаздывал, и инструктору приходилось в каждом случае вмешиваться. Полет с Николаевым совершил командир отряда. Вывод был один: летчиком быть он не сможет, и курсанта передали в другую эскадрилью школы, в которой обучали на должность летнаба (летчика-наблюдателя), по летной терминологии – штурмана.
   С освоением посадки пошли полеты в зону и обучение исполнению виражей, боевых разворотов и других элементов пилотажа. Особенно требовалось точно по высоте выполнять вираж, при точном соблюдении высоты полета. Самолет в конце виража должен был, попав в свою струю, встряхнуть. Это означало, что вираж выполнен точно по высоте. Потом пошли полеты на выполнение бочки (вращения вокруг оси самолета). В конце освоения полетов на высший пилотаж было исполнение мертвой петли, полупетли и, наконец, витка штопора.
   После нескольких зачетных полетов в зону с инструктором для проверки освоения новых элементов пилотажа (виражи, боевые развороты, бочка и другие). В один из дней утром инструктор сказал: «Сделайте все сами, я вмешиваться не буду». После посадки приказал: «А теперь выполняйте свой первый самостоятельный полет».
   В полете я выполнил все, как учил инструктор, но при выравнивании для посадки допустил перевод самолета в трехточечное положение, не доходя до «Т». Заметив свою ошибку, я отдал ручку вперед, в результате посадка была плюхом на три точки у «Т». Инструктор после посадки поздравил с первым самостоятельным взлетом, но тут же несколько поругал за неточную посадку. На следующий летный день инструктор сделал со мной два полета и убедился, что я смотрел в первом полете не на землю перед нижним крылом, а несколько выше. После его замечания и следующего полета инструктор сказал: «Вот так и производите посадку» – и выпустил меня во второй самостоятельный полет. В последующем я всегда сажал самолет на три точки у «Т», смотря на землю у нижнего крыла самолета, и тем определял точно его расстояние до земли.
   Последовали самостоятельные полеты по маршруту на территории Кубани. В одном из них, пролетая над железной дорогой в районе станции Сосыка Ейская, я не определил с воздуха ее название и решил нарушить заданную высоту полета. Снизился и прочитал название станции, при этом нарушил заданную высоту полета. Доложил инструктору, за что получил сниженную оценку маршрутного полета.
   Приближалась осень, и наступило время инспекторских проверок и экзаменов за первый год обучения. Для нашей летной группы они прошли успешно. При полете с инспектором я выполнил на «отлично» все задания, в том числе и самые сложные элементы полета.
   За успешные полеты и теоретические экзамены я был переведен на второй курс обучения и удостоен права на рукаве шинели и гимнастерки нашить знак летчика (крылья с двумя кинжалами).
   Если на первом году обучения девушки не обращали на нас внимания и называли «салагами» (мелкая рыбешка), то теперь стремились познакомиться. Только некоторые курсанты заводили знакомства с местными девушками. Многие переписывались с оставленными на родине или в Москве.
   До отпуска занимались по теоретической программе, и в последние дни ноября нам был разрешен месячный отпуск. Выписаны проездные документы до избранного места и для возвращения в Ейск. В швальне (мастерской) каждый курсант подогнал по фигуре шинели, зимние гимнастерки и брюки, многие купили хромовые сапоги. Каждый из нас получал в месяц 120 рублей, а родные, как, например, моя мать, получала ежемесячно те же 120 рублей, как одинокая, и на ее иждивении были бабушка и сестра-инвалид.
   Знак летчика пришили на шинели и гимнастерке еще в швальне. Некоторые из тех, кто не имел на это права, пришили их в поезде. Мы смеялись, когда при пересадке в Ростове увидели одного нашего курсанта, который подвыпил и, будучи навеселе, забыл, что уже один раз пришил знаки, и пришил их дважды – как на левый, так и на правый рукав шинели.
   В поезде на Москву один полковник-артиллерист спросил меня: «Я вижу, что вы – курсанты и следуете из Ейска. Разве там есть летная школа сухопутной авиации? Я всегда знал, что там школа морской авиации, а вы одеты в армейскую авиационную форму». Я ответил, что мы действительно учимся в школе морских летчиков, но в морской авиации есть и части сухопутной авиации, например истребительные и бомбардировочные. Вот почему в этой школе часть подразделений учится на морских самолетах, их курсанты одеты в морскую форму, а подразделения курсантов, которые учатся на сухопутных самолетах, одеты в авиационную форму курсантов ВВС КА. Но по окончании и эти курсанты наденут морскую авиационную форму и будут направлены в части сухопутных ВВС флота.
   Из Москвы я последовал в Колтуши, что во Всеволжском районе Ленинграда, куда мать пригласили на работу бухгалтером в Институт академика Павлова и предоставили комнату с верандой. Во время отпуска я мог ознакомиться с достопримечательностями города. Был в Зимнем дворце, Эрмитаже, Русском музее, Петропавловской крепости и, конечно, в загородных императорских дворцах. Встретился с товарищем из Брянска Володей Смирновым, который после окончания танковой школы служил под Ленинградом.
   Говорил с мамой о И. П. Воротникове, который в это время переехал в Брянск. Но мама наотрез отказалась быть с ним. Это была одной из причин уехать из Брянска в Ленинград.
   В Брянск я приехал на пару дней повидаться с бабушкой и ее дочерью Лелей. Последнюю в детстве затянуло в топку домашней печи. Она обгорела и потеряла дар речи. В Брянске встретил сокурсницу по техникуму Людмилу Макееву. Она мне нравилась и прежде, но была какая-то гордая, и дружбы тогда не получилось. На этот раз она даже пошла со мной в Брянский драматический театр. Я проводил ее домой, она дала свой адрес, но в дом не пригласила, так как уже было поздно. На следующее утро я уехал в Москву. Здесь я долго не задержался, взял железнодорожный билет по воинскому требованию и отправился в свой Ейск.
   Новый 1936 год впервые встречал без бокала вина. В курсантской столовой за ужином выпили по стакану пива, пели песни и кое-кто танцевал.
   Начались интенсивные занятия по изучению нового боевого самолета Р-5 (разведчика), его стрелкового вооружения и вариантов подвески различных типов бомб. На этом самолете мы должны были пройти весь курс пилотажа и боевого применения. Продолжилось изучение немецкого языка, наставлений по производству полетов (НПП). Большое внимание уделялось изучению советской и иностранной авиатехники, а также кораблей морских флотов. Уделялось большое внимание марксистско-ленинской подготовке.
   Обучение технике пилотирования самолета Р-5 началось по новой программе, разработанной начальником и комиссаром нашей школы комбригом З. М. Померанцевым. Он часто прилетал к нам на лагерный аэродром. Его прилет определяли по его посадке. Мы окрестили его Тушканчиком. После выхода на посадочную прямую его самолет то задирал нос, то опускался, дотрагивался колесами до земли, опять приподнимался, пока, наконец, не начинал рулить. Это свидетельствовало о том, что так нельзя было летать. Так вот он предложил начинать обучение с выполнения слепой программы. Курсант с первого полета делал взлет, находясь в открытой кабине, а после взлета инструктор приказывал закрыть верх кабины специальной шторой и производить весь полет по коробочке только по приборам: компасу, высотомеру, приборам скорости и горизонта, часам.
   С подходом к четвертому развороту инструктор разрешал открыть штору, рассчитывать на посадку и ее выполнение по-зрячему. По такой сокращенной до восьми вывозных полетов программе разрешалось выпускать курсанта в первый самостоятельный полет. Конечно, те, кто отлично освоил полеты на учебной машине У-2, укладывались в заданный лимит, но большинство курсантов не освоили полет в таких условиях. Делали на Р-5 расчет на посадку с недолетом, а затем дотягивали до «Т». За такое «сокращение» провозного лимита при обучении курсантов и, следовательно, «сокращение» срока обучения и расхода горючего начальник нашей школы был награжден орденом Ленина.
   На 22 февраля несколько комсомольцев-отличников, в том числе и я, были приглашены в Ростов-на-Дону в областной комитет ВЛКСМ. Встреча была теплой. Мы рассказывали об опыте учебы на «отлично» и не иметь дисциплинарных и иных взысканий. Наш взвод, в котором я был комсоргом, в течение длительного периода не имел замечаний. Освоение Р-5 нашей летной группой шло довольно быстро и успешно. Выполнили стрельбы по воздушным мишеням боевыми патронами, а также и по наземным целям на полигоне, с пикирования. Некоторую сложность представляли полеты с выполнением штопора. Самолет Р-5 запаздывал с выходом в горизонтальное положение, а иногда были и значительные запоздания, что, конечно, волновало курсантов.
   На полет курсанта Мишакова на штопор во вторую кабину меня посадил инструктор. В полете самолет сделал лишний виток. Я, увидев, что левая педаль дана не до отказа, как положено, резко нажал на нее ногой. Педаль вышла до отказа, после чего самолет, сделав еще полвитка, вышел из штопора с потерей высоты.
   Со мной был такой случай, когда я, не доведя самолет до потери скорости, считал, что ввел его в штопор: самолет стал быстро вращаться. Начал его выводить в горизонтальное положение и оказался на малой высоте. Я понял, что ввел самолет не в штопор, а в спираль, на которой в связи с большой скоростью снижения я оказался на недопустимой малой высоте.
   Шли последние полеты, оттачивалась техника пилотирования. Производились новые полеты. Инструктор предложил мне слетать с ним на большую высоту. Видимо, это надо было, чтобы решить, в какой род авиации меня направить, о чем записать в выпускной аттестации. Пилотировал самолет я. Поднялись на высоту свыше 5 тысяч метров. Известно, что уже в полете более этой высоты надо использовать кислород. Я чувствовал себя хорошо и выполнил все указания инструктора. После полета он сказал: «Пойдешь в истребительную авиацию». Инспекторские полеты, как и экзамены, я выполнил успешно.
   1 ноября я в составе небольшой группы курсантов во главе с заместителем командира эскадрильи по политчасти ездил в Таганрог к шефам нашей эскадрильи – рабочим авиационного завода. Нам показали процесс изготовления боевых самолетов. В ответ было сделано предложение шефам приехать на наш выпуск в связи с окончанием школы.
   7 ноября 1936 года выпускники всех эскадрилий школы морских летчиков (около 700 человек) выстроились по эскадрильям на площади Ейска. Все были в морской форме. Объявили об успешном окончании обучения и по лучения воинских званий. Примерно 25 процентов выпускников 2-й эскадрильи, в том числе и я, получили воинское звание лейтенант, и им была присвоена специальность морского летчика.
   75 процентов выпускников получили младшее воинское звание, и им присвоили специальность пилота морской авиации. Вечером в столовой 2-й эскадрильи состоялся торжественный обед с присутствием представителей командования школы, 2-й эскадрильи, шефов с Таганрогского авиазавода. На столах стояли бутылки пива. Были выступления командования, шефов завода и выпускников.
   8 и 9 ноября для желающих были выезды на концерты, кино и театр в Ейск.
   10 ноября мы получили командировочные предписания и проездные документы. Каждый узнал место назначения, условный номер авиационной части и срок прибытия к месту службы после месячного отпуска. Я, конечно, взял билет на поезд в Ленинград, к маме. В то время здесь, после окончания техникума, став геодезистом, работала моя тетушка Женя, как я ее звал. Она была служащей Красной армии и работала в топографическом отряде Ленин градского военного округа. Я послал телеграмму отцу в Днепропетровск, где он работал на заводе, производившем аппараты связи. Мне хотелось перед отъездом на Дальний Восток повидаться с родными. За столом мы долго говорили о том, что отец и мать теперь свободны от брака, не пора ли им вновь соединиться, извиниться за ошибки, тем более у мамы квартира в Колтушах, а отец таскается по частным углам. Они пришли к взаимному соглашению и обещали мне, что теперь не будет никаких Иван Петровичей, который своей начитанностью пленил сердце матери, и она не разглядела его черствую душу.
   На следующее воскресенье мы устроили праздник. Приехала из Ленинграда тетя Женя, а мама пригласила к нам Брянцевых – Ольгу Викторовну с мужем. Последний, будучи инженером института имени И. П. Павлова, пригласил мою маму на работу в Колтуши. Приехала Вера Алексеевна Чикина, окончившая с моей мамой гимназию и учившая меня по литературе и русскому языку в Брянске. Я был очень рад встретиться со своей учительницей. Я вспомнил, как она вызвала меня для ответа по произведению Пушкина «Евгений Онегин». Я начал со слова «значит», а Вера Алексеевна оборвала меня и сказала: «Ничего не значит, садитесь».
   В первые дни в Ленинграде я купил патефон и пластинки с романсами, которые в советские времена запрещались для молодежи. В разговоре я сказал Вере Алексеевне, что купил такие пластинки. Она ответила: «Я очень люблю романсы и считаю запрещение их для молодежи ошибкой комсомольских руководителей. Ведь в романсах изливаются переживания людей, это надо уважать». Все согласились с этим и прослушали несколько романсов русских композиторов и артистов.
   Отец лишь на несколько дней отпросился с работы и уехал теперь рассчитаться с днепропетровским заводом, тем более что ему в Колтушах обещали работу, на которую он согласился. Так я восстановил родную семью.
   Из Ленинграда я поехал в Брянск. Моя бабушка и тетя Леля собирались перебраться в скором времени к моей маме в Колтуши. Ее сын Иван Иванович Говоров после окончания техникума работал в Москве на Центральном телеграфе. Обещал, как только дадут отпуск, перевезти свою маму и больную сестру в Колтуши.
   Перед отъездом из Ленинграда моя мама попросила меня, если я буду в Брянске, зайти к И. П. Воротникову, показаться ему в морской форме летчика-лейтенанта и сказать, что не стал бандитом, как он пророчил мне в Симферополе. Дряхлый старик нашел мужество извиниться передо мной и просил передать извинения за его неправильные и незаслуженные оскорбления моей матери. Он сожалел, что допустил непростительные ошибки.
   В Брянске ближе к вечеру я решил заглянуть к Людмиле Макеевой. На подходе к дому я встретил двух стоявших молодых парней. «Уж не к Людмиле вы идете?» – спросили они, увидев перед собой лейтенанта в морской форме летчика. Я ответил, что это моя однокурсница по строительному техникуму. «Эх, командир, вы опоздали. Недавно она вышла замуж и уехала из Брянска». Я не пошел в дом Макеевых, так как посчитал, что вряд ли теперь надо ее искать и вносить своим присутствием определенную неприятность. Воспоминания о ней часто возникали в моей памяти как несостоявшееся желание быть ближе к ней. В Брянске я узнал, что мои старые друзья по школе и техникуму Володя Голованов, Крайзах и Яков Яшин учатся в Свердловске. Взял их адреса в надежде, что проездом к месту службы в Свердловске на вокзале я встречусь с ними.

На Дальний Восток

   В Свердловске на вокзале я встретил своих друзей. Обменялись короткими рассказами о прошедшем и о планах на будущее. «Вы в ближайшее время, – сказал я друзьям, – закончите институты, а я пока буду со средним военным и незаконченным высшим, но я надеюсь, что в будущем постараюсь от вас не отставать». Пожелали друг другу успехов и обещали писать хотя бы эпизодически весточки.
   Проезжая озеро Байкал, как и все пассажиры, восхищался необыкновенными пейзажами. На станции Слюдянка местные рыбаки предлагали байкальскую рыбу. Купил одну побольше – омуль и поменьше – хариус. В связи с покупками в вагоне стало веселее.
   Во Владивосток прибыли рано утром на четырнадцатый день пути. У военного коменданта я узнал, как добираться до части назначения. Местный поезд отходил туда поздно вечером. Комендант предложил отправиться в экипаж. Так называлось здание, в котором прибывающим военным морякам можно было отдохнуть и получить питание. Что я так и сделал. В 22 часа я уже был в поезде. Проехали станцию Угольная, где был аэродром истребителей Смоляниново. Здесь стояли флотские бомбардировщики. Потом станция Царевка и, наконец, Петровка.
   Было уже первый час ночи. Узнав, где аэродром, отправился в его сторону. У ворот комендатуры аэродрома предъявил командировочное предписание. Дежурный провел меня к зданию, где размещался штаб 32-й отдельной истребительной авиаэскадрильи ВВС Тихоокеанского флота. Затем меня отвели на ночлег в комнату приезжающих. Я проснулся лишь в девять часов утра. Разбудили меня бывшие курсанты нашей школы, а ныне лейтенанты-сокурсники Кокорев, Сдобников и Титов, прибывшие на сутки раньше меня. Вместе пошли в штаб эскадрильи. По пути они рассказали, как устроились. Попросту говоря, в селе Петровка сняли комнату у местных крестьян.
   Доложили начальнику штаба, а затем командиру эскадрильи об окончании военной школы морских летчиков в Ейске. Были заданы вопросы: какие оценки были в ходе обучения, были ли взыскания. Командир эскадрильи спросил начальника штаба, в какой отряд назначить прибывшего. Ответ был – во 2-й отряд в одно звено всех четы рех молодых летчиков. Это позволит подготовить единую программу ввода их в строй. Командир согласился и сказал, что свободных квартир в нашем маленьком гарнизоне пока нет, идет их строительство, а пока надо, как сделали ранее приехавшие лейтенанты, подыскать в селе комнату.
   В строевом отделении я получил пропуск в гарнизон, а в финансовом – денежное довольствие. Последнее выражалось в трехмесячном окладе, как это положено всем военнослужащим, прибывавшим на Дальний Восток. Зайдя в сельскую почту, я отправил деньги маме и бабушке.
   Просмотрев несколько домов, я выбрал один, где не содержали домашних животных и птицу (все это было у хозяина в теплом сарае). Маленькая комнатка рядом со светелкой меня устраивала. Семья хозяина состояла из трех человек: хозяина, его жены и их дочери, учившейся уже в старшем классе. Хозяйка дала мне деревянную кровать, матрас и подушку, набитые сеном. Остальное, сказала, «вы можете купить в сельском или гарнизонном магазинах». Я так и сделал. Хозяину я заплатил, как попросил, за текущий и последующий месяц.
   На следующий день мы познакомились с командиром нашего звена истребителей И-15. Наступил 1937 год, и зима вступила в свои права, правда, сильных морозов еще не было. Получили положенное недостающее зимнее обмундирование: барашковую шапку-ушанку, всю летную экипировку, в том числе меховые комбинезоны, кожаное теплое пальто, унты и шлем с летными очками, а также меховые перчатки и теплые носки.
   На следующий день в семь часов мы были на спортивном футбольном поле, одетые в теплую спортивную форму. Зарядка шла в темпе в течение 20 минут. После, переодевшись в летное обмундирование, к 8.00 мы уже были на аэродроме. В большом самолетном ящике, приспособленном под классную комнату, ровно в 8.00 вошли командир отряда и звена. Старший по возрасту лейтенант Сдобников дал команду: «Встать, смирно!» – и доложил им о прибытии. Затем командир поздравил нас с прибытием в эскадрилью и пожелал успехов. Последовали недолгие указания командира отряда, и после его ухода началось занятие командира звена, изучение аэродрома, а он весьма неровный. В конце пробега уже не видно севшего самолета. «Сейчас зима, аэродром покрыт снегом, будем летать на лыжах», – успокоил он нас. Отметил по схеме видимые с воздуха заметные ориентиры. Показал ориентиры для взлета, а на посадке обязательный проход над каменным зданием столовой, через которую надо было проходить с учетом ветра на определенной высоте. Это важно потому, что летное поле ограниченное и надо обязательно садиться у «Т», не ближе, и можно с небольшим промазом от «Т». В первом случае возможна поломка самолета, во втором – отметка «двойка».
   Спросил: «Подогнано ли летное обмундирование? По размерам ли комбинезон и унты, не жмет ли голову шлем?» И в итоге: «Первые три полета со мной, а затем – кто как покажет свои летные навыки». На следующий день командир первым выпустил меня в полет по кругу, затем во второй. После очередных полетов с командиром все остальные летчики сделали самостоятельные полеты на У-2. Затем два дня изучали истребитель И-5, об этом самолете мы уже знали в школе. Здесь все было детально осмотрено, проверено. Командир обратил особое внимание на сложность взлета. Самолет И-5 имел привычку после отрыва от земли при взлете отклоняться в левую сторону. Были случаи, когда летчики отклонялись на 90 градусов. Это не мешало продолжать полет, но уже ко второму развороту, учитывая это обстоятельство, рекомендовалось после отрыва от земли придерживать правой ногой тенденцию самолета к левому развороту. Также имелась особенность самолета после посадки начинать отклонение в левую сторону. Для парирования такого разворота следовало рули поворота и ручку управления дать в противоположную развороту сторону.
   С летчиком Кокоревым случилось непредусмотренное. Он после полета произвел отличную посадку, но не удержал самолет от разворота, и все закончилось остановкой самолета двумя крыльями и носом мотора в землю.
   Одновременно мы восстановили слепые полеты на У-2 в закрытой кабине и освоили полеты строем, а также полеты на воздушные и наземные стрельбы.
   После необходимой подготовки произошел переход на новый самолет И-15. Его называли «чайкой», так как верхние крылья, подходя к кабине, крепились к верху фюзеляжа и оставалось свободное место для прицела, а все крыло было похоже на чайку в полете. Самолет имел более мощный двигатель, что позволяло иметь большую скорость в сравнении с И-5.
   Весной некоторая задержка в полетах произошла из-за размокания летного поля. Оно медленно высыхало. Первыми начали полеты старики, как мы их называли. А затем и молодые.
   Весну мы встретили радостно. Восторгались чкаловским полетом на Дальний Восток, а затем его великим перелетом в Америку.
   Начались полеты японских разведывательных самолетов. На их перехват вылетали опытные летчики. Один из вылетов закончился гибелью летчика Соловьева. Он в сложных метеоусловиях, вместо выхода к морю, решил пробивать низкую облачность к аэродрому и врезался в сопку, которых много на дальневосточной земле.
   Закончилось строительство ДНС (дома начальственного состава). В каждой квартире было по три комнаты – две большие и одна маленькая. В большие въехали семейные, а маленькие дали бесквартирным холостякам. Мне это пришлось кстати, так как хозяева дома, где я снимал комнату, частенько стали уезжать в гости с ночлегом, оставляя со мной одну свою дочь. Я понял, чем это могло кончиться, так как один из наших пилотов также жил в таких условиях, но любил выпить. А результат один – дочь хозяина забрюхатела, хозяин поставил вопрос ребром, и пришлось парню жениться.
   В мае 1937 года я был вызван к начальнику штаба эскадрильи. Он сказал, что меня вызывают в штаб ВВС флота. По указанию из Москвы вызывают молодых летчиков, имеющих среднее техническое и незаконченное высшее образование. На следующий день я выехал во Владивосток. Начальник отдела кадров ВВС флота сказал: «Вот вам три дня на подготовку к сдаче предварительных зачетов по русскому языку, математике, физике и марксистско-ленинской подготовке в объеме программы для поступления в высшее учебное заведение. О результатах ваших зачетов приказано доложить в Москву. Можете в эти три дня посетить библиотеку штаба ВВС и флота, пропуска будут выписаны. Ночлег и питание в Морском экипаже».
   Три дня почти круглосуточной подготовки. Собрали таких, как я, около 15 человек. Разбитые на пять групп, мы последовательно заходили в отведенные комнаты, представлялись и отвечали на вопросы маститым педагогам. После завершения этих внезапных испытаний нам отметили командировочные и сказали: можете отправляться к месту службы, а результаты будут сообщены вашим командирам.
   В середине июля я получил предписание из штаба флота с указанием прибыть к 10 августа 1937 года в Москву. Указывалось место прибытия.

Военно-воздушная академия имени Н. Е. Жуковского

   15 августа в Москве я получил указание явиться в Военно-воздушную академию имени Н. Е. Жуковского для сдачи вступительных экзаменов. В академии председатель приемной комиссии, узнав, что я летчик истребительной авиации ВВС Тихоокеанского флота, спросил меня: «Почему же вы в списке кандидатов для поступления на инженерный факультет?» Я ответил, что при прохождении медицинской комиссии в 1934 году стоял вопрос: посылать ли меня в летную школу, так как по зрению я был на пределе допуска по косоглазию, а все остальные показатели были положительны. Врачи решили все же считать меня годным к полетам. Все кандидаты, как и я, учились уже на вторых курсах институтов, но не прошли медицинскую комиссию и пошли учиться на инженерный факультет и факультет вооружения воздушной академии. Прошло много времени, и решили тех, кто принимался по спецнабору ЦК ВКП(б) и учился в институтах до этого, направить все же в академию. Председатель комиссии задал мне вопрос: «Вы уже летчик-командир, и поэтому целесообразно вас направить на сдачу экзаменов не на инженерный, а на командный факультет. Вы не возражаете?» Я ответил, что был бы рад этому. На следующий день я уже знал, что буду сдавать экзамены на командный факультет. Одновременно узнал, что вместо четырех предметов потребуется подготовиться по одиннадцати.
   12 августа начались экзамены. Первым был русский язык и литература. Диктант я написал без единой ошибки, как и сочинение. На второй день письменные задания по математике с последующим собеседованием. Эти два предмета я сдал на «отлично». Хуже было с общей тактикой, с которой я был поверхностно знаком по летной школе. Преподаватель после собеседования сказал мне, что он видит хорошие оценки по основным предметам, поэтому, несмотря на недостаточные знания общей тактики, которую я фактически не изучал, он поставит мне удовлетворительную оценку и научит меня тактике во время учебы. Физику я сдал хорошо. По тактике ВВС получил «отлично». На воздушно-стрелковой подготовке отлично ответил на практический вопрос о том, как изменяется траектория полета пули с поднятием на высоту, и быстро разобрал пулемет ШКАС, получил «отлично», хотя на моем самолете еще стоял пулемет ПВ-1. По аэродинамике получил «отлично». Принимал экзамен известный профессор В. С. Пышнов – создатель теории штопора самолета. По бомбардировочной подготовке получил «удовлетворительно». Несмотря на правильный ответ, преподаватель полковник Рутковский сказал: «Вы не можете знать хорошо теорию и практику бомбометания, раз вы истребитель. Научим вас в академии».
   Таким образом, у меня не было ни одной неудовлетворительной оценки. Из 108 претендентов на 30 мест первого курса только 8 человек сдали экзамены с положительными оценками. На мандатной комиссии был задан только один вопрос о моей служебной характеристике из 32-й авиационной эскадрильи: заместителем по политчасти отмечено, что я «имел факт ухаживания за женой начальника штаба эскадрильи». Я ответил, что такой случай имел место, когда на новогодней встрече с разрешения начальника штаба эскадрильи я приглашал его жену дважды на танцы, за что меня поблагодарил ее муж, так как он не умел танцевать. В школе летчиков курсантов научили танцевать.
   На следующий день был объявлен список первого курса командного факультета и определено начало занятий на 1 сентября 1937 года. Среди принятых я был лишь один морской летчик, несколько человек из ПВО, артиллерии, а остальные – из ВВС КА.
   До начала занятий оставалось чуть больше недели, и с разрешения начальника курса, которого нам представили во время объявления приказа, мы разъехались по гарнизонам, а дальневосточники поехали к родным, как я в Колтуши, ставшие для меня очень близкими. Неделя отдыха, купания на озере академика И. П. Павлова, на котором последний проводил свои опыты с обезьянами, заставляя их решать задачи, как выбраться к берегу. Они после долгих раздумий брали шесты, как люди приплывали к берегу и радостно смеялись, тоже как люди.
   1 сентября приступил к занятиям, а к концу дня был вызван к начальнику курса, который приказал мне явиться на вещевой склад академии и подобрать по размеру обмундирование лейтенанта ВВС Красной армии. Впредь в служебное время я должен был появляться только в таком обмундировании соответственно погоде и времени года. С тех пор я надевал свою морскую форму только по воскресным дням.
   Занятия шли в основном по тем предметам, которые были на экзаменах. Кроме того, по самолетам, состоявшим на вооружении ВВС, и по нашему выбору по английскому или французскому языку.
   В личной жизни произошли некоторые события. В первый день прибытия в академию, идя к учебному корпусу, я встретил, вернее, догнал красивую девушку. Сопровождая ее и изредка оглядываясь, я подметил: «Вот бы с такой познакомиться». Она свернула в переулок, и я потерял ее из виду.
   Новых слушателей разместили в общежитии по два-три человека в комнате. Со старшим лейтенантом Степаном Наумовичем Гречко, офицером из ПВО, нас поселили вдвоем в одной комнате. Мы быстро подружились и помогали друг другу по многим учебным вопросам. Однажды он говорит мне: «Я познакомился с интересной брюнеткой. В субботу она пригласила прийти вечером к одной знакомой москвичке на танцы. Там будут еще ее знакомые девушки, поэтому им желательно видеть меня с товарищем».
   Степан знал, что я холостяк, и предложил мне пойти с ним на эту вечеринку. Мы ничего не теряем. Я уже забыл о той блондинке, которую случайно встретил. И вдруг, придя вместе с другом в гости, я вновь увидел ее. Ее звали Надежда. Весь вечер я танцевал с ней. Возвращаясь домой, она спросила, женат ли я. Ответил на это отрицательно. Надежда говорит: «Официально я не замужем, ношу свою девичью фамилию. Встретилась с офицером на Украине, где я работала. Он предложил поехать в Москву, обещал устроить на работу. Я согласилась. Потом он предложил жить в одной комнате, так как у меня не было жилья. Я согласилась, а потом появился ребенок – сын Петя. Оказалась я не женой и с ребенком. Так и живу в неестественном положении. Сожитель сейчас в госпитале».
   Видя ее ко мне благоприятное отношение, я встречался с ней на улице несколько раз и у подруги. Я предложил оформить наши отношения, учитывая, что она официально свободна. И вот 23 февраля 1938 года мы оформили союз, и Надежда Степановна стала носить фамилию Остроумова. Вечером вместе со Степаном Гречко захватили кое-что, пришли в ее квартиру и скромно отметили это событие. Я не остался ночевать, сказав: «Когда будут разорваны старые отношения, тогда я смогу быть с тобой вместе. А пока – встречи у меня в общежитии, когда Степан будет уходить на свои свидания».
   1 мая ее бывший сожитель уговорил Надежду поехать с сыном на теплоходе по Москве-реке. Ради сына она поехала. Во время плавания он в гневе избил ее в присутствии экскурсантов. Она попросила некоторых быть свидетелями, сошла с сыном на первой же остановке. В академии она попросила уже как жена слушателя командного факультета дать ей маленькую комнату, что и было сделано. Я в это время был на летной практике вне Москвы.
   В 1939 году у меня родилась дочь Марина, в связи с чем мне предоставили комнату на четырех человек размером шесть квадратных метров.
   Во время учебы были полеты и на центральном аэродроме в Москве на самолетах Р-зет. Это была модернизированная модель Р-5. В курсе академии прибавилось ряд новых предметов: достаточно полный курс оперативного искусства и оперативного искусства ВВС. Это были весьма интересные предметы, по которым я получал отличные отметки. Был интересен курс общего оперативного искусства, а также история войн и военных конфликтов.
   Изучался ход испанской войны. Ее участники, награжденные орденами и даже звездами Героев Советского Союза, приходили в академию и делились своим боевым опытом. Слушали и Гризодубову, и Раскову (последняя работала на штурманской кафедре).
   В конце 1939 года началась Советско-финляндская война. Многие, в том числе и я, подали рапорта с просьбой отправить нас на фронт. Но отправили только несколько человек, в том числе слушателя нашего отделения моего друга Анатолия Кравченко. В связи с войной сократили срок нашего обучения – вместо июня нас выпустили в феврале 1940 года. Мне, как и всем лейтенантам, присвоили звание старшего лейтенанта с годом выслуги. Старшим лейтенантам, как и моим друзьям Анатолию Кравченко и Степану Гречко, присвоили звание капитана.
   Меня назначили командиром эскадрильи в Бины (район Баку). Приехав туда, я обнаружил гражданский аэродром. Военный комендант сказал, что, наверное, военным он станет значительно позже. Пока мероприятия по устройству здесь и не начались. Я вернулся в Москву, явился в управление кадров ВВС КА. После моего доклада начали ругать: почему не поехал в Тбилиси, в штат округа? «Таких указаний я не имел, и вам – управлению кадров – надо было узнать заранее о 189-м истребительном авиаполку, которого фактически не было». Сказали, что решение о моей дальнейшей службе будет принято завтра. Я сказал, что готов ехать куда угодно и на любую должность.
   Утром сказали, что поеду в Забайкальский округ. Предупредили, что там еще стоят холода, чтобы я потеплее одел семью. Я поблагодарил и сказал: «Мне не привыкать, я уже служил на Дальнем Востоке и жил в деревенской хате». Получил документы, жалованье с подъемными и со всей семьей отправился в дальний путь.
   Военный комендант станции Борзя сказал, что здесь такой части нет. Надо ехать в Монголию. Семью посоветовали поместить на пересыльном пункте, так как там тепло, а мне идти на погранзаставу. Со мной пошли мои сокурсники, также назначенные в МНР. На погранзаставе ее начальник позвонил в Читу, где сказали, что офицерам дали пропуск через границу, а старшему лейтенанту Остроумову надо прибыть в Читу. Здесь мне помог старший из нас майор Семянистый и попросил коменданта связать его с начальником штаба военного округа. Последний, узнав о положении семьи старшего лейтенанта Остроумова, позвонил начальнику штаба пограничной службы округа, и тут же последовало распоряжение: прибывшим офицерам и семье Остроумова на основании служебного предписания разрешить пересечь границу с МНР и направить в Баин-Тумень, к месту службы.
   Ехать надо было, как когда-то ехали ссыльные в Сибирь, по этапам, но на грузовых машинах. Шоферы имели с собой меховые спальные мешки. От этапа к этапу делались остановки, а в ночное время – отдых на полатях в пересылочных пунктах. Оформив на заставе проезд через границу и перекусив, мы двинулись в путь. Жена с девятимесячной Маринкой сели с шофером в кабине, где был обогрев, а я с Петей залез в кузов и устроился в спальном мешке. По пути ночевали на одном этапе. Горела железная печка, сделанная из бочки, и было довольно тепло. К концу второго дня приехали в город Баин-Тумень. Ночевали в теплой казарме 126-й истребительной авиадивизии. Мне было сказано, что должностей командиров эскадрилий в 56-м полку, как и в других полках, пока нет, так как перевод в Союз офицеров не состоялся.

Предвоенные годы и начало войны. Служба в Монголии

   Командир 126-й истребительной авиадивизии (иад) с согласия ВВС округа предложил свободную должность начальника разведки 56-го истребительного авиаполка (иап) такого же уровня, что и командир эскадрильи. Я согласился. Также по этапам добрались до сердца Монголии – города Ундурхана. Квартира состояла из комнаты, разделенной пополам простынями, которую мы делили с семьей также бесквартирного офицера с грудным ребенком. Предлагали комнатку в землянке, но я согласился на предложенную половину комнаты.
   Работы было много. Требовалось детально изучить обстановку на вражеской территории, установить связь с соседними стрелковыми и танковыми соединениями. Получить и использовать агентурные данные. Надо было готовиться для обучения летного состава доскональному знанию воздушного и наземного противника с учетом опыта закончившихся боев на Ханхин-Голе. Мне предстояло обучать летчиков ведению воздушной разведки, выполнению противозенитного маневра. Я получил возможность использовать имевшийся в полку самолет У-2, на котором учил летчиков противозенитному маневру.
   Предстояли учения с войсками. В полк прилетел командующий ВВС ЗабВО, которому подчинялась вся советская авиация в МНР. Это был генерал-лейтенант авиации Тимофей Федорович Куцевалов. Я доложил, что в 56-м иап нет ни одного фотоаппарата для воздушной разведки, в то время как в соседнем 22-м иап есть три новейших аппарата. Он, шутя, сказал: «Я не могу приказать забрать у вашего соседа его собственность, а ты попробуй сам решить этот вопрос». Я полетел в Баин-Тумень на У-2 и обратился к начальнику штаба 22-го иап. Сообщив о разговоре с Куцеваловым, сказал, что 22-му иап следует помочь 56-му иап. Ответ был таков: «Если вы обещаете, что, когда получите свой фотоаппарат, вернете наш». – «Конечно», – ответил я. Мне помогли погрузить ящик с фотоаппаратом и монтажным оборудованием в зад нюю кабину У-2.
   Учения прошли успешно, наш полк отличился в воздушных боях с противоположным 22-м иап. Разведывательные фотоснимки были успешно использованы войсками.
   Моя семья получила комнату и переселилась в деревянный дом.
   В августе 1940 года командир, учитывая полученные указания сверху, направил меня во главе группы батальона аэродромного обслуживания на юг Монголии, против которого стояли войска князя Де Вана, союзника Японии. Это был район пустыни Гоби. Здесь был единственный населенный пункт МНР – Сайн-Шанда. Монголы в основном вели кочевую жизнь. На лето они уводили скот на север. Надо было изыскать подходящие районы для аэродромов. Температура была до 40 градусов. Для получения воды надо было искать худуки (подземные колодцы). Питались консервами, и иногда удавалось сбить дрофу (крупные дикие птицы). На выбранных площадях поджигали норы тарбаганов, а когда они вылезали из норы, сравнивались с землей. Норы были опасны при посадке самолетов. Почти две недели кочевой жизни. По прибытии доложили карту избранных площадей и их состояние.
   Злые языки нашептывали о моей жене, ее соседстве с командиром. Но я не очень обращал внимание.
   Инспекторская оценка штабом ВВС округа боевой подготовки 56-го иап была положительная, а разведывательная – одной из лучших в округе. Была уже осень, и командир полка запросил разрешение убыть в отпуск, но ответа не последовало. Заместитель командира по политчасти сказал, что, наверное, есть какие-то причины. Не дожидаясь положительного ответа, командир решил уехать в отпуск, оставив за себя заместителя. Позже мы узнали, что в Чите его пригласили в штаб округа, сняли с должности и направили на работу в запасной авиаполк на аэродром Укурей.
   За 1940 год я много летал на У-2, на различные учения общевойсковых и танковых соединений. Организовал подготовку наглядных пособий, макетов вражеских самолетов, различных фотосхем, подготовил конспекты занятий по разведподготовке. На основе фактических данных была разработана вся система подготовки оперативных направлений в авиационном отношении. Кстати, разработка полковых авиационных учений, подготовка, а в ряде случаев, по поручению командования, и проведение их поручались мне, как имеющему академическое образование, в отличие от других старших офицеров штаба полка.
   В ноябре 1940 года я уехал в краткосрочный отпуск в Советский Союз вместе с семьей к своим родителям, которые к тому времени, учитывая увеличение их семьи в Колтушах, получили дополнительную комнату.
   Переговорил с родителями и попросил их оставить на зимнее время семью в Колтушах. Я мотивировал это сильнейшими морозами в МНР и появлением в населенных пунктах чумы от тарбаганов. После возвращения из отпуска продолжил работать, отдавая делу все свое время.
   В апреле 1941 года, после окончания войсковых учений решил попросить командира полка разрешить убыть в краткосрочный отпуск в Советский Союз, учитывая, что в 1940 году я использовал для отпуска всего две недели. В Ундурхане сел на дозаправку самолет ТБ-3, который летел в Советский Союз. Разрешение было получено.
   Уже было начало мая 1941 года, когда я с семьей в Москве садился в поезд до Борзи. Через 9 дней мы были уже в Ундурхане.
   20 июня 1941 года я получил приказ вместе с семьей прибыть в штаб дивизии в Баин-Тумень и получить распоряжение об убытии из МНР к месту нового назначения. 22 июня с десяти часов утра были уже в той же казарме в Баин-Тумене, в которую приехали в 1940 году из Советского Союза. В 11.00 по дороге в штаб 246-й истребительной авиадивизии я услышал гул сирен по всему Баин-Туменю. Командир дивизии полковник Гуков сказал мне: «Я только что звонил в Читу. Ваш отъезд отменяется, так как у нас в штабе дивизии нет начальника разведки, он в отпуске в Союзе, а вы опытный офицер разведки. Поэтому я получил разрешение вам вступить в должность дивизионного разведчика. Через час доложите мне об обстановке вокруг границ МНР, состояние и базирование на сегодняшний день в Маньчжурии японской авиации».
   Я взял в разведотделе дивизии необходимые материалы, карты дислокации вооруженных сил и авиации в Маньчжурии, последние донесения агентуры. Просмотрев все, увидел, что, находясь в Ундурхане, я был в курсе всего происходящего. Всю обстановку начал докладывать начальству.
   Примерно через полчаса был прерван вопросом комдива: «А как японцы перейдут в наступление?» Подумав, я начал доклад с оценки данных письменных разведсводок и донесений агентуры. Дислокация войск и авиации почти не изменилась, за исключением прибытия на ближайший к границе МНР аэродром Халун-Аршан двух связных самолетов. Все войска и авиация как находились, так и продолжают базироваться там же. Никаких передвижений нет. Для сосредоточения группировок войск и авиации потребуется по крайней мере два месяца и более.
   Комдив вспыхнул: «Вы уверены в том, что докладываете? Если завтра японцы, как союзники немцев, перейдут здесь в наступление и авиация начнет действия, я вас расстреляю». Я ответил: «Докладываю вам на основе анализа обстановки». Комдив замолчал. А потом изменившимся голосом сказал: «Я доложу в Читу ваши выводы, а вы приступайте к работе в качестве исполняющего обязанности начальника разведотдела дивизии. Три раза в день докладывайте об обстановке. Семью отправьте в Ундурхан».
   Так началась для меня Отечественная война. Через две недели я сдал свои временные обязанности прибывшему из отпуска майору Борзяку. Он полностью согласился с моим докладом полковнику Тягунову и об этом согласии доложил начальству. Из полка за мной прислали самолет У-2, и я улетел на этот раз в Тамцак-Булак на аэродром Ленинград (название осталось от Халхин-Гола), куда перебазировался 56-й иап. Полк теперь базировался на трех полевых аэродромах по эскадрильям, одна из которых базировалась вместе со штабом полка на аэродроме Ленинград. Жили в палатках, постепенно готовили землянки и большой деревянный дом. Самолеты были рассосредоточены и имели обвалования с трех сторон. Режим был по боевому расписанию. Одно звено в готовности номер один сидело в кабинах самолетов, второе звено – в землянке, в готовности сменить дежурное звено, третье звено занималось текущей подготовкой к полетам. Я уже стал капитаном и получил назначение первым заместителем командира, начальником штаба своего 56-го истребительного полка.
   Из дивизии пришло указание проверить с воздуха маскировку аэродромов, самолетов, мест их стоянок. С наступлением темноты на самолете УТН-16 мы с командиром полка майором Филькиным поднялись в воздух. Облетев, заметили ряд недостатков, особенно в светомаскировке. На следующий день их устранили. Через несколько дней командира и начальника штаба полка вызвали в Баин-Тумень. Полетели на самолете УТ-2. При возвращении командир полка сказал: «После ремонта здесь готов самолет И-16. Я полечу на нем, а ты на УТ-2». Это был учебный моноплан Яковлева. Я летал на У-2, а на УТ-2 сделал только три провозных полета и самостоятельно не летал. На это Филькин сказал: «Я тебя выпускаю в самостоятельный полет на УТ-2».
   На следующий день я собрался к вылету. В это время ко мне подошел полковник, представился заместителем прокурора и попросил взять с собой в Тамцак-Булак. Я дал согласие. Подлетая к аэродрому, увидел, что все мои штабные офицеры высыпали на летное поле смотреть, как в первый раз на УТ-2 будет садиться их начальник. Самолет плавно опустился на три точки. Я уверенно летал на У-2, а УТ-2 не биплан, а моноплан, и я боялся своего скрытого косоглазия. Но все обошлось благополучно, и после этого я стал летать только на УТ-2.
   В мое отсутствие в гарнизоне произошло ЧП.
   Из бао (батальона аэродромного обслуживания) два шофера, прихватив грузовую машину, скрылись из гарнизона. Ночной поиск не дал результатов. Утром с южной заставы, вблизи границы МНР и Внутренней Монголии, сообщили, что обнаружена пустая грузовая автомашина. Проверка показала, что бортовой номер принадлежит авиационной части. Шоферы ушли за границу.
   Последствия были печальны. Начальник авиагарнизона – командир полка – был снят с должности, как и командир батальона аэродромного обслуживания. Я в эту ночь находился в Баин-Тумене, поэтому взыскания не получил, но был предупрежден об усилении наружной охраны полка. Потребовали от командиров подразделений тщательной проверки наличия личного состава на утренних и вечерних проверках с ежедневным докладом их результатов. Усилена охрана самолетов, штаба, складов боеприпасов и границ гарнизонов.
   Из штаба дивизии пришло распоряжение о назначении меня по совместительству в должности командира 56-го иап.
   Шесть месяцев я командовал полком без летных происшествий. Полк выполнял все летные задачи согласно плану боевой подготовки, даже такие сложные летные задачи, как воздушные бои эскадрильи с эскадрильей. В полку были две эскадрильи на И-16 и одна эскадрилья на И-153. Исследование кино-, фотосредств позволяло проводить результативные оценки боев. При этом использовался уже не только опыт ханхин-гольских боев с японцами, но и боев с немцами на западе.
   Приехавший из 12-й воздушной армии (уже был 1942 год, и ВВС Забайкальского военного округа были переименованы в 12-ю воздушную армию) инспектор по боевой подготовке спросил меня: «А не перейти ли вам на командирскую работу вместо того чтобы быть временно исполняющим обязанности? Ведь вы отлично летали на И-5 и И-15, надо попробовать и на И-16». Он сделал со мной более десяти вывозных полетов на моноплане УТИ-16, ничего не сказал, а вызвал врача-окулиста и попросил его проверить меня на скрытое косоглазие. Проверка показала, что у меня оно теперь превышает в пять раз норму для полетов на боевых машинах. С трудом можно было разрешить полеты лишь на учебных тренировочных самолетах, таких как биплан У-2 или УТ-2, и то учитывая при этом опыт полетов на этих самолетах.
   В августе меня вызвали в Читу и предложили перспективу штабной работы в высшем штабе на должности старшего помощника начальника оперативного отдела штаба 12-й воздушной армии. Учитывая бесперспективность летать на боевых самолетах, хотя я уже имел опыт руководства боевой подготовкой полка, я дал согласие.
   Прилетел на 77-й разъезд, где находился оперативный отдел штаба 12-й воздушной армии, и вступил в новую должность. Выезжал в соединения и части с проверками оперативной и боевой подготовки, а главное – состояния боеготовности.
   В конце августа 1942 года я получил звание майора. Командующим 12-й воздушной армией (ВА) стал генерал-лейтенант авиации Куцевалов. До этого он был первым командующим 1-й воздушной армией Западного фронта. Волевой, решительный человек, которого Маршал Советского Союза Г. К. Жуков знал еще по Халхин-Голу, когда Куцевалов, будучи командиром 56-го иап, на глазах у Жукова сбил транспортный самолет, в котором летело все высшее японское военное руководство. После этого Куцевалов был командующим ВВС ЗабВО, а в начале войны командовал ВВС Северо-Западного фронта. Как только Г. К. Жуков стал командовать в 1942 году войсками Западного фронта, он добился назначения Куцевалова командиром ВВС Западного фронта, преобразованных вскоре в 1-ю воздушную армию. Член Военного совета Западного фронта предвзято относился к Куцевалову, и Куцевалова вновь отправили в Читу, на этот раз командующим 12-й воздушной армией. Он многое сделал для повышения боеспособности армии. Много времени затрачивал на работу непосредственно в войсках. Это он поднял роль и значение операторов. Трем из них, как и мне, было присвоено звание майора.
   Осенью 1942 года он решил провести проверку боеспособности командиров авиаполков, базирующихся в МНР. Собрал группу старших офицеров штаба 12-й ВА и вылетел в МНР на аэродром Тамцак-Булак. Приказал вызвать командиров полков, дислоцирующихся в МНР, решил устроить проверку их знаний в области тактики и техники ВВС. Я был в составе группы штаба 12-й ВА. В 16 часов Тимофей Федорович пригласил меня к себе и поставил задачу: разработать замысел и план учения с командирами авиаполков, с тем чтобы проверить их оперативно-тактическую, техническую и боевую подготовку, а также состояние их самолетов. Связь разрешалась только с помощью переговорных таблиц. Утром я доложил карту с замыслом, план и распоряжения по учению. Общий замысел исходил из того, что противник стремится с помощью кавалерийских полков Маньчжоу-Го и Де Вана отрезать с юга и севера Тамцакский выступ. С помощью нашей авиации требуется сорвать план противника. Вызов командиров полков на своих боевых самолетах с помощью переговорных таблиц не удался, так как они не были разработаны. Просьба командиров дивизий осуществить это с помощью шифра была разрешена. Только через два часа собрались командиры авиаполков, прилетевшие на своих боевых самолетах. Вступили в дело инженеры армии, досконально проверили их техническое состояние, а также вооружение, спецоборудование и средства связи самолетов.
   Командирам полков были поставлены задачи поиска объектов – кавалерии противника (соответствующие полотнища на полевых дорогах). Боевая стрельба на полигонах разрешалась, если они будут найдены и получено разрешение на боевое применение. Целый день шла практическая проверка боеспособности командиров полков. С привлечением авиаспециалистов мною был подготовлен материал разбора проведенного учения. Утром доложил его командующему. Он положительно оценил сделанное и сказал: «Доклад будете делать вы, а я сделаю заключение». И дал указания о дальнейшей работе командиров.
   Командующий поблагодарил всех участников мероприятия и сказал: «Можете вылетать в Читу на Ли-2, а я с Остроумовым полечу на самолете Як-7у». В полете командующий неоднократно по СПУ спрашивал меня, где находимся. Я передавал название пунктов, которые пролетали. На подступах к Чите он предложил мне взять управление на себя. Я ответил, что не подготовлен к этому. В штабе он поблагодарил меня за работу. «Правильно, что не взял управление самолета на себя, не имея для этого подготовки».
   Через несколько дней он вызвал меня и сказал: «Я хочу просить Военный совет фронта назначить вас начальником отдела боевой подготовки штаба 12-й Воздушной армии. Как вы на это смотрите? Я знаю, что вы летчик, успешно справлялись с ролью командира и начальника штаба 56-го иап. Я уже несколько раз видел вас в работе. Особенно доволен вашей оперативностью при выполнении моих заданий в последний раз в МНР». Я ответил командующему: «Признателен за оказываемое мне доверие, но я теперь оператор. Хотя и много занимался боевой подготовкой в авиаполку, но теперь ведь целая армия. Вы хотите доверить мне один из самых ответственных участков работы нашей армии, особенно в условиях войны, и, если Военный совет Забайкальского фронта поддержит ваше предложение, я сделаю все, чтобы оправдать ваше и Военного совета доверие».
   На заседании Военного совета ко мне вопросов не было. Приняв положительное решение, Военный совет поручил командующему 12-й ВА поставить в известность командование ВВС КА.
   Зная дислокацию и боевой состав авиачастей армии, я начал с того, что послал шифротелеграмму в соединения и части, в которой предлагал в конце каждого месяца сообщать в штаб армии о выполнении запланированных задач согласно курсу учебно-летной подготовки (КУЛП). Я ежемесячно анализировал ход боевой подготовки. В результате анализа обращал внимание на необходимость продвижения по подготовке экипажей к полетам в простых, сложных метеоусловиях дня и ночи. Ежемесячный анализ и сравнение с предыдущим месяцем давали картину продвижения части на пути совершенствования. Результаты анализа отправлялись в части и соединения. Это заставляло командование частей также анализировать ход боевой подготовки и принимать меры к повышению ее эффективности. Анализ предпосылок к летным происшествиям в масштабе армии и доведение его результата до всех частей позволили повысить чувство ответственности за безаварийную летную подготовку. Велось последовательное посещение авиачастей инспекторами отдела с конкретной задачей – проверить качество предварительной и предполетной подготовки частей. Проводился анализ качества наземной подготовки, доведение этого анализа с изложением конкретных примеров неудовлетворительного содержания занятий и популяризация положительных примеров, доведение их до частей, что позволило поднять качество наземной подготовки.
   Обсудив в отделе целесообразность введения в армии летных паспортов каждого экипажа, в которых за подписью командующего армией утверждалась квалификация экипажа к полетам в определенных условиях (днем, ночью, в простых, сложных метеоусловиях). Командующий армией одобрил это нововведение и приказал тылу армии изготовить бланки.
   Отдел также провел большую работу по подготовке и направлению на фронт боеготовых экипажей бомбардировочной, штурмовой, истребительной и разведывательной авиации. Выполнение этой работы было тесно связано с Главным управлением формирования, комплектования и боевой подготовки ВВС КА. Для этого были расширены возможности имевшихся запасных полков истребительной и бомбардировочной авиации, их работа была под постоянным контролем отдела боевой подготовки. Была организована работа запасных полков в две, а иногда и в три смены, расширен состав запасных аэродромов этих полков.
   Одновременно штатные полки 12-й воздушной армии в полном составе отправлялись на фронт, вместо них на оставленных аэродромах, укомплектованные присланным молодым составом, готовились новые полки. Всего для фронта было подготовлено и отправлено порядка 2500 человек летного состава, за что 12-я ВА была отмечена правительством. В числе награжденных орденом Красной Звезды был и я.
   Приезжавшая группа инспекторов из Главного управления формирования, комплектования, боевой подготовки ВВС КА во главе с генерал-полковником авиации А. В. Никитиным осталась довольна проделанной в армии работой. Я обратился к Никитину с личной просьбой: направить меня на фронт. Война шла уже два с половиной года, и без опыта войны вряд ли можно было успешно решать задачи в тылу. А. В. Никитин сказал, что он будет иметь в виду мою просьбу. В конце декабря 1943 года пришло распоряжение направить меня в штаб ВВС КА.
   По моем прибытии в Москву А. В. Никитин сказал, что он согласовал вопрос о направлении меня в штаб одной из воздушных армий фронта, где были вакантные места моего уровня. В штабе 5-й воздушной армии 2-го Украинского фронта был необходим заместитель начальника оперативного отдела. На следующий день в Александрию летел Ли-2. Там находится второй эшелон штаба 5-й ВА. Поблагодарив за заботу, я на следующее утро был на аэродроме. В Александрии начальник штаба 5-й ВА генерал-лейтенант авиации Н. Г. Селезнев ознакомил меня с обстановкой, сказал, что я буду работать на ВПУ штаба, где постоянно находится командующий 5-й ВА.

5-я воздушная армия 2-го Украинского фронта

   Затем С. Н. Гречко я был представлен командующему 5-й ВА генерал-лейтенанту авиации С. К. Горюнову. Последний задал несколько вопросов о 12-й воздушной армии, высказал сожаление, что такого боевого генерала, как Т. Ф. Куцевалов, отправили в тыл. Затем сказал: «Степан Наумович поможет вам войти в строй. Надеюсь, что вы будете ему хорошим помощником». Выполнение основных обязанностей требовалось совмещать с не менее ответственным дежурством на ВПУ, иначе говоря – на командном пункте командующего. Это дежурство выполняли Степан Наумович и я. В мои обязанности входило ежедневно к 18.00 докладывать генералу Горюнову последние данные об обстановке на фронте и подводить короткие итоги боевых действий соединений за прошедшие день или ночь. После этого я докладывал полученные распоряжения из штаба фронта и подготовленные предложения о задачах авиасоединениям на последующее время, исходя из плана воздушной армии на операцию и запросов из войск на авиационную поддержку.
   Для этого требовалось во время дежурства непрерывно собирать данные, следить за текущей обстановкой, вникать в ход обстановки, все досконально помнить и знать. В первое время я, подготовив все необходимое за дежурство, докладывал своему начальнику, а впоследствии по его поручению докладывал непосредственно командующему. Последний, после изучения материала, докладывал свое решение и задачи армии генералу армии И. С. Коневу. После утверждения последним задач армии на следующий день задачи авиасоединениям передавались Степаном Наумовичем или мною по ВЧ. Одновременно эти задачи передавались во второй эшелон штаба ВА для контроля их получения и выполнения. Во время дежурства я готовил донесение о выполнении задач за прошедший день, которое посылалось в штабы фронта и ВВС Красной армии.
   В конце декабря 1943 года, после уничтожения Корсунь-шевченковской группировки войск противника, началась подготовка к новой наступательной операции. Непосредственно на ВПУ находились основные начальники отделов и служб. Получив указания от командующего воздушной армией, они приняли участие по своей специальности в разработке плана и организации обеспечения нового авиационного наступления.
   Основную роль в разработке плана играл начальник оперативного отдела, все остальные готовили необходимые данные. Особое значение имело согласование действий 5-й воздушной армии со взаимодействующим штабом 2-й воздушной армии 1-го Украинского фронта. План авиационного наступления подписывал начальник штаба и командующий 5-й воздушной армией. Командующий 2-м Украинским фронтом требовал, чтобы план представлял собой графический документ. Именно в таком виде он был представлен на утверждение генералу армии И. С. Коневу.
   В ходе наступления командующий фронтом вносил изменения. Так, например, 1 февраля, когда в районе поселка Крымки противник остановил наступление 53-й армии, отбросил ее войска на 5 километров, по приказанию И. С. Конева 1-й гвардейский штурмовой корпус в полном составе был направлен на восстановление положения 53-й армии и обеспечения ее дальнейшего наступления. Немедленно было обеспечено доведение до командира 1-го гв. шак задачи и организован непрерывный контроль ее выполнения и доклад командующему фронтом.
   При организации окончательного разгрома окруженной Корсунь-Шевченковской группировки в условиях снегопада и метели по просьбе И. С. Конева были выделены добровольцы из 312-й ночной бомбардировочной дивизии (нбад) для нанесения ночью ударов по поселку Шандеровка, где засели фашисты, зажечь его с воздуха, чтобы артиллерия могла вести уничтожающий огонь. 13 экипажей выполнили эту задачу, а первый из них (капитан Заевский и штурман Вылокотош) осветили населенный пункт, дав тем самым возможность остальным добровольцам уверенно выходить на цель. Во втором вылете первый экипаж, выполнив задачу, все же зацепился за дерево и несколько повредил самолет. Первый экипаж был впоследствии был награжден звездами Героя Советского Союза, остальные – орденами. Ход полетов и его результаты непрерывно докладывались командующему И. С. Коневу. Остатки немцев покинули территорию Шандеровки, переправившись через речку, мост через которую соорудили из трупов своих солдат.
   Воздушная блокада, как составная часть выполнения планов авиационного наступления 2-й и 5-й воздушных армий, не позволила противнику вызволить от разгрома корсунь-шевченковскую группировку. И. В. Сталин своим приказом объявил благодарность войскам, участвовавшим в этой исторической операции. Иван Степанович Конев стал Маршалом Советского Союза, а Сергей Кондратьевич Горюнов – генерал-полковником. Командный пункт (ВПУ) С. К. Горюнова переместился в поселок Городище. В короткие сроки готовилась Уманьско-Ботошанская операция 2-го Украинского фронта во взаимодействии с 1-м и 3-м Украинскими фронтами.
   На командный пункт 5-й ВА в Городище прилетел командующий ВВС Красной армии главный маршал ави ации А. А. Новиков. Когда он вошел в комнату, где располагался КП 5-й ВА, я доложил ему, что являюсь дежурным. «Доложите обстановку на фронте и в воздушной армии». Я подробно изложил реальную обстановку на фронте, состав и дислокацию авиасоединений, решаемые задачи, также доложил состав соединений и решаемые ими задачи. Сопровождающий командующего ВВС офицер из оперативного управления штаба ВВС КА подполковник М. Н. Кожевников пояснил: майор Остроумов – начальник отдела боевой подготовки 12-й ВА – в настоящее время на штабной должности заместителя начальника оперативного отдела штаба 5-й ВА.
   А. А. Новиков поблагодарил меня за доклад дежурного и сказал Кожевникову: «У нас в оперативном управлении мало таких подготовленных офицеров. По приезде в Москву посоветуйтесь с Н. А. Журавлевым и доложите мне». В это время в дежурную комнату зашли С. К. Горюнов и С. Н. Гречко. Командующий ВВС КА поздравил генерал-полковника С. К. Горюнова с высоким воинским званием, пожелал успехов и сказал: «Обстановку я уже знаю, Остроумов хорошо ее доложил, пойдемте к вам для решения ряда вопросов». С. К. Горюнов сказал С. Н. Гречко: «Возьмите разработанные документы и вместе с Селезневым ко мне».
   Шло длительное обсуждение представленного плана авиационного наступления в предстоящей операции. Как мне потом сказал С. Н. Гречко, командующий просил у Новикова еще один штурмовой авиакорпус. Новиков решил этот вопрос положительно. План был подписан командующим и начальником штаба 5-й ВА, согласован с командующим ВВС КА и утвержден командующим войсками 2-го Украинского фронта.
   8 марта стало известно о большом скоплении танков противника в районе станции Поташ. Маршал Советского Союза И. С. Конев приказал сосредоточить силы 5-й ВА на их разгром. С. Н. Гречко вместе со мной в кратчайший срок разработал план-график действий соединений 5-й ВА.
   Удары наносились двое суток. После освобождения станции Поташ было установлено, что в результате действий войск и авиасоединений осталось 300 поврежденных и 200 исправных танков.
   9 марта начались бои 2-й и 5-й танковых армий и 52-й армии на подступах к крупному узлу сопротивления противника – городу Умань. По указанию С. К. Горю нова я подготовил приказ авиасоединениям 5-й ВА на действия 9 и 10 мая в районе Умани. В кратчайший срок началось его исполнение днем и ночью.
   К шести часам утра важный стратегический пункт был взят. В десять часов утра по указанию командарма на У-2 я вылетел на аэродром Умань. В условиях полного бездорожья и негодных грунтовых аэродромов важно было как можно быстрее использовать аэродром Умань с искусственным покрытием.
   Посадочная полоса была во многих местах взорвана. Найдя небольшой ровный участок, летчику удалось посадить У-2. Достигнута была договоренность с командующим 52-й армией об оказании помощи в быстрейшем введении в строй взлетно-посадочной полосы. Это позволило в тот же день перебазировать часть 1-го гвардейского штурмового авиакорпуса. Удалось обнаружить невзорванный склад авиационного горючего.
   10 марта, в условиях непролазной грязи, командный пункт (ВПУ) командующего 5-й ВА перебазировался из деревни Пидыновка, где он был в начале операции, в Умань. 11 марта я вновь дежурил на КП. Докладывая С. К. Горюнову задачи авиасоединений на 12 марта, я допустил просчет. Я посчитал достаточным 5-й гвардейский кавкорпус, наступавший в полосе 4-й гвардейской армии, прикрыть истребительным авиакорпусом, приданным этой армии. Однако Сергей Кондратьевич поправил меня. «Может быть, это и правильно, если бы это был не кавкорпус. Кавалерия – это лакомый кусок для немцев. Буденный не похвалил бы нас за такое решение. Надо специально выделить истребительную дивизию для прикрытия 5-го гвардейского кавкорпуса».
   12 марта командующий ВВС КА, находясь на 1-м Украинском фронте, прислал И. С. Коневу телеграмму, в которой считал необходимым поручить 5-й ВА нанести удары по железнодорожному узлу Вапнярка. Через этот узел шли резервы немцев на 1-й и 2-й Украинский фронты. И. С. Конев санкционировал такие удары. С. К. Горюнов поручил мне на У-2 слетать на аэродром 2-го гвардейского бомбардировочного авиакорпуса (гв. бак) Белая Церковь и, несмотря на сложные метеоусловия, обеспечить выполнение приказа. Удары были организованы звеньями и одиночными самолетами Пе-2. Работа узла была сорвана.
   Последним моим полетом на У-2 явилась проверка работы дежурных звеньев истребителей авиации по прикрытию переправ через реки, которых было много на пути 2-го Украинского фронта. Это было связано с происшедшим вечером 14 марта обстрелом автомашины И. С. Конева на переправе через Южный Буг. Из-за распутицы плохо обстояла доставка горючего в дежурные звенья в засадах. Были приняты меры по максимальному использованию полка Гражданского военного флота (ГВФ), входившего в состав 5-й ВА, для доставки в резиновой таре авиагорючего. При возвращении в Умань на исходе дня была неудачная попытка вражеского истребителя атаковать мой У-2. Летчик на встречном курсе ушел на малую высоту.
   26 марта 1944 года войска 2-го Украинского фронта вышли на государственную границу с Румынией. Пришла телеграмма о вызове меня в Оперативное управление штаба ВВС КА. С. К. Горюнов поблагодарил меня за успешную работу во время Корсунь-Шевченковской и Умань ско-Батошанской операций и пожелал успеха в дальнейшей работе, сказав, что представил меня к поощрению. Тепло попрощались мы со Степаном Наумовичем Гречко, пожелав друг другу дальнейших успехов.

В оперативном управлении главного штаба ВВС и снова на фронт

   По прибытии в штаб ВВС КА начальник управления кадров полковник Полежаев представил меня начальнику Оперативного управления генерал-лейтенанту авиации Николаю Акимовичу Журавлеву. «Я помню вас слушателем Военно-воздушной академии, где я в те годы преподавал. Мне известны мнение о вас А. А. Новикова и его рекомендация взять вас в наше управление. Предлагаю вам попробовать себя в качестве старшего помощника начальника отдела по использованию опыта боевых действий ВВС в войне».
   Итак, мне удалось принять участие в разработке и руководстве рядом крупнейших операций последнего этапа Великой Отечественной войны, подробный анализ которых считаю нужным поместить ниже. Сейчас же кратко изложу особенности своей служебной деятельности в штабах воздушных армий в своей новой должности.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →