Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

4-х летний ребенок задает около 400 вопросов в день.

Еще   [X]

 0 

Бой под Талуканом (Прокудин Николай)

Николай Прокудин, ветеран войны в Афганистане, награжденный двумя орденами Красной Звезды, медалями, майор запаса, представляет вторую книгу серии «Горячие точки». В ней идет продолжение истории, начало которой правдиво и реально описано в первой книге серии – «Рейдовый батальон».

Год издания: 2013

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Бой под Талуканом» также читают:

Предпросмотр книги «Бой под Талуканом»

Бой под Талуканом

   Николай Прокудин, ветеран войны в Афганистане, награжденный двумя орденами Красной Звезды, медалями, майор запаса, представляет вторую книгу серии «Горячие точки». В ней идет продолжение истории, начало которой правдиво и реально описано в первой книге серии – «Рейдовый батальон».
   И снова война, снова Афганистан… И опять чтение захватывает настолько, что порой забываешь, что читаешь не крутой вымышленный боевик, а реальные истории о реальных людях, – и смех, и кровь, и боль здесь настоящие.
   Письмо автора эмоциональное и яркое, стиль отличается удивительной живостью. Советуем прочитать молодежи, чтобы знали, ветеранам-афганцам, чтобы вспомнили, и всем, всем, всем, кто любит хорошие книги.


Николай Прокудин Бой под Талуканом

Об авторе


   Родился в 1961 году в Кемеровской области. Ветеран войны в Афганистане, награжден двумя орденами «Красная Звезда», медалями, майор запаса.
   Член Союза писателей Санкт-Петербурга и Союза российских писателей, литературный секретарь Международной федерации русских писателей. Автор 15 книг прозы. Председатель секции военно-патриотической, приключенческой и детективной литературы. Лауреат нескольких литературных премий и благотворительного движения «Золотой пеликан». В настоящее время участник борьбы с пиратством в зоне Индийского океана.

«Смертельная болезнь»


   Прошло всего полгода, как я попал на эту необъявленную войну, а кажется, минула вечность. Бесконечная череда боевых действий и бессмысленная глупость военной показухи в промежутках между боями. Но оглянешься – и вроде недавно прибыл из солнечного и цветущего Ташкента в мрачный средневековый Кабул. Почти как путешествие на машине времени!
   Эх, Никифор Ростовцев, бедная твоя голова да несчастные ноги… И на кой черт тебя сюда занесло? Нет тут никакого интернационализма и не было, словечко просто красивое придумали для оправдания этой войны!
   Итак, продолжаем…
   – Ник, привет! Как здоровье? – схватил меня за руку на плацу прапорщик Айзенберг, очень внимательно и сочувственно посмотрев мне в глаза.
   – Здоровье? Здоровье хорошее, самочувствие плохое. Скоро лопну от злости, пора куда-нибудь в горы уйти, подальше от этих проклятых проверок и комиссий. А что, вид у меня неважный? – разозлился я.
   – Да нет, нет! Я просто так, – отвел в сторону глаза начальник батальонного медпункта.
   – Впервые за полгода ты, «папа», моим здоровьем интересуешься. Даже удивительно.
   В столовой мне дружески помахал рукой старший лейтенант Митрашу и присел на лавку рядом.
   – Ник, как самочувствие?
   – Да иди ты к черту! Парторг полка, медик, теперь ты – далось вам мое здоровье. За месяц никто ни о чем не спросит, а тут вдруг все интересуются, кто не попадется на глаза. Прямо настроение испортили с утра.
   В проходе с подносом двигался, вернее катился, пухлый, почти круглый начмед полка Дормидович. Он поставил поднос на наш столик и вежливо попросил Митрошу:
   – Мелентий, не будешь так любезен уступить мне место, я с лейтенантом Ростовцевым хочу побеседовать.
   – Да, да, конечно, – засуетился Митрашу и быстро убежал, унося свои грязные тарелки.
   – Товарищ лейтенант! Как дела? Почему прививочки не делаем, все время отлыниваем? Вчера опять через черный ход сбежал.
   – Ой, да не сбежал, а потихоньку удалился. Я терпеть не могу эти уколы. Ни разу не прививался и не болею, а все, кто с прививками, уже и тифом, и энтероколитом, и гепатитом, и малярией, и дизентерией, и паротитом переболели. Что еще забыл и не назвал? Холеру и чуму!
   – Прививки – дело обязательное для всех, не мной это придумано, не мне и отменять, делать их всем необходимо. А вы с Острогиным, да еще в третьей роте Афоня всячески отлыниваете. Приходится загонять офицеров в клуб и заставлять становиться в очередь со спущенными штанами. Вы же дружной компанией опять сбежали, я что мальчишка за вами бегать?! Хорошо еще флюорографию сделали, не поленились, наверное, потому что не больно?
   – Ага! Флюорография – это один снимок в год, а на уколы каждый месяц по несколько раз направляете. Если все вколоть, что вами прописано, то не задница, а сплошное решето получится.
   – Вот подобными рассуждениями свое здоровье и загубите. Но мы по-прежнему будем вас заставлять делать вакцинацию. Я вообще-то по другому поводу. Как общее состояние здоровья? Как самочувствие, ничего не беспокоит?
   – Да что это за утро такое: не беспокоит, не болит? Что случилось?
   – Попрошу сегодня взять медицинскую книжку и съездить в штаб армии, в гарнизонную поликлинику. Что-то не нравится мне «флюшка», какое-то затемнение на левом легком.
   – Затемнение? Такое небольшое овальное?
   – Да! А что? Давно это у тебя?
   – Ай, черт, балбес я, балбес! Это перед съемкой, когда я грудью к аппарату прислонился, личный номер на веревочке забросил на плечо, а он, наверное, сполз еще ниже на спину.
   – Да? Правда? Ох, тяжелый камень с души снял, а я уже командованию полка доложил о вашем заболевании. Мы с терапевтом смотрели, смотрели в медпункте, решили, что пятно – раковая опухоль. А метастазы – это, очевидно, шнурок?
   – Вероятно.
   – Но ничего не попишешь, все равно необходимо сделать контрольный снимок.
   – Не обойтись без него никак?
   – Нет. Это приказ! Таков порядок.
   – У меня сегодня работы на целый день. И из батальона никто не отпустит.
   – Передай комбату, что это распоряжение командира полка. Сейчас же после завтрака подходи к санчасти, и тебя на машине подбросят до развилки, в штаб армии. В кафе сходишь, мороженого покушаешь, вопросы, может, какие личные решишь, в магазинах дефициты всякие купишь.
   – Что ж, если приказ, то, пожалуйста, отправлюсь сразу, прямо из-за стола.
* * *
   Я догнал на плацу Мелентия.
   – Ты чего темнил, о здоровье интересовался, кругами ходил. Не мог откровенно сказать о слухах в полку про мою «раковую опухоль»?
   – Да неудобно как-то. А что стряслось у тебя, на самом деле рак?
   – Ничего особенного, я жетон за спину перебросил, он и засветился на снимке пятном. Нет никакой опухоли.
   – О, Ник, как я рад, а то уже сплетники заговорили, будто не жилец ты, вот-вот умрешь.
   – Угу, я всех вас переживу. Лучше скажи, как орден будешь обмывать? Красная Звезда не каждый день вручается, а сегодня торжественное построение по этому поводу. За что получил?
   – В общем, не за что-то конкретное, а за год службы в нашем первом батальоне. Вот выстраданный первый орден за Панджшер, когда в горах полгода умирал безвылазно и чуть дистрофиком не стал, его просто нагло украли.
   – Украли? Из чемодана, из сейфа?
   – Нет, в штабе полка или в дивизии увели.
   – Как это получилось?
   – В начале той операции ротного и взводного «духи» ранили, позже еще два взводных заболели, остался из офицеров я один. Должность заместителей командиров роты ввели на полгода позже, совсем недавно. Вот я да еще пара прапорщиков – все руководство потрепанной и замученной роты. В других положение было не лучше. Ужас как тяжело было! В разгар кампании решили поощрить офицеров, прапорщиков, сержантов, солдат наградами. Представили и меня к Красной Звезде, а после Панджшера второй батальон из гарнизона закинули в «зеленку» на посты. Зимой приезжает начальник штаба батальона Семенов ко мне на заставу и поздравляет: «Видел наградные списки в дивизии, пришел тебе орден, накрывай стол командованию». Я, конечно, очень обрадовался. Поехал в дукан, закупил фрукты, овощи, мясо, водку, зелень. Закатили пир на КП батальона. Через неделю попадаю в полк, а строевик мне говорит: «Нет, никакого ордена не было». Помнишь, служил такой красавчик, холеный, мордатый, надменный, начальник строевой части капитан Шалавин? Надо сказать, фамилия соответствует его сущности на сто процентов. Не выходя из штаба полка получил он два ордена, но главное – за определенную мзду солдат увольнял пораньше. Плати пять тысяч «афгани» и езжай домой, да еще не как простой стрелок, а как сержант, командир отделения или механик, вдобавок на три месяца до срока. И преступления вроде нет – не подкопаешься. Жулик и разгильдяй звание получал и увольнялся, прослужив ровно два года, а не два года и три месяца, как рядовые в Афганистане служат. Вот и весь фокус. Послал меня Шалавин подальше, даже разговаривать не стал.
   – А как же ты так лопухнулся? Надо было орденские книжки посмотреть, список награжденных потребовать, – возмутился я.
   – Объясняю: в строевой отдел приходят перечень награжденных, незаполненные орденские книжки, ордена и список их номеров. Только здесь уже, в части вписывается номер ордена и фамилия того, кто награжден. А список всех награжденных – секретный, его обратно отправляют в штаб. Вот меня в нем вроде бы и не оказалось. Документ этот Шалавин показать наотрез отказался, сказал, что его якобы вернули в наградной отдел армии. А там все повязаны, одна шайка-лейка. Прапорщики-делопроизводители через год по одному или два ордена себе тайком оформляют, в зависимости от степени наглости. Все следы в конце концов замели; бывшие командир полка, начальник штаба и замполит, наверное, в доле были, вот и покрывали. Недели через две комбат Папанов приезжал, беседовал с руководством, вернулся и представил документы на орден вновь. Сказал, что все напутал наш капитан Семенов – ордена не было. Не было, и точка! Но по лицу видно – оправдывается и скрывает, что произошло на самом деле. Ну как можно такую фамилию, как моя, спутать? Что, у нас в полку каждый второй Митрашу? А новое представление через месяц строевик вернул без реализации как неправильно оформленное. Потом меня перебросили в первый батальон вместо погибшего Масленкина. Перевели в наказание: за грубость и неуважение к офицеру, старшему по званию и должности, то есть к капитану Шалавину. Он как-то пьяный мне на плацу попался и принялся отношения выяснять, дал я ему в глаз и слегка попинал. Судить меня не стали, огласки побоялись. А представление мое к ордену прошло только после замены Шалавина, с приходом Боченкина. И не поздравляй раньше времени, опять сглазишь. Когда вручат, тогда только поверю. После вручения наград, вечером, милости прошу к столу в бытовку второй роты.
* * *
   Штаб армии пребывал весь в движении, как муравейник в хорошую погоду. Тут располагалась группа представителей Генерального штаба, часть наших советников, служивших в Афганской армии, а также разведывательный центр, полк связи и множество других управленцев и тыловиков.
   А я потихоньку личный вопрос надумал решить – вдруг получится. Знакомый подполковник отдела кадров узнал меня и удивленно спросил:
   – Тебе чего, лейтенант?
   – Да вот с бумагами приехал и хочу с вами побеседовать по личному делу.
   – О чем?
   – Нельзя ли перевестись в другую часть?
   – Какую часть? Куда? Воевать уже надоело? Устал от первого батальона?
   – Да нет. Устал, но не от войны, а от нашего образцового полка. В спецназ или десантуру, куда-нибудь подальше от Кабула нельзя ли перейти?
   – В спецназе капитанские должности, а это повышение, его надо заслужить!
   – Заслужить повышение? Так я с капитанской на старлейскую в Афган прибыл, добровольно, да вроде бы никто и не спрашивал, согласен на понижение или нет.
   – Это совсем другое было дело – выполнение интернационального долга, но если бы какие иные обстоятельства открылись. Для повышения повод необходим, заслуги нужны, награды.
   – Меня к ордену полгода назад представили, возврата не было, по срокам в апреле-мае должен прийти.
   – Ну вот, как наградят, так и приходи, подумаем под коньячок. Понятно?
   – Легче легкого, хоть ящик, лишь бы из этого дурдома сбежать.
   – Думаешь, в спецназе легче? Там боевых выходов, может, даже больше, чем в восьмидесятом полку.
   – Я не от войны бегу, а от показухи вперемешку с войной.
   – Ну-ну, беги. Подумаем, попробуем. Все же, может, лучше не срываться с места? Как в коллективе обстановка?
   – Рота отличная, батальон хороший, но я морально устал без отдыха после боев, психовать начинаю, скоро крыша поедет. Бирки, планы, в третий раз ленинскую комнату переделываю, сколько же можно?
   – Хорошо, хорошо, иди, еще думай, пока время есть.
* * *
   В поликлинике возле кабинета флюорографии вдоль стены сидела длинная очередь из солдат и офицеров. Я взял номерок на прием и решил прогуляться в «стекляшку», кафе-мороженицу.
   Порция пломбира в чашечке напомнила детство. Лимонад, пирожное, музыка… Все столики заняты штабными офицерами, женщинами-вольнонаемными. Никто никуда не торопится, отдыхают люди, веселятся, в распорядке работы заведения вечером предусматривались даже танцы. А у нас никакого света в конце туннеля. Каторга какая-то… Однажды на мой вопрос об отсутствии выходных после рейда я получил строгое внушение от инспектирующего: «В воюющей армии отдыха и праздников быть не может! – рявкнул солидный полковник. – Выходные планируйте после войны, в Союзе!» А стало быть, рядом, в километре от полка, для кого-то полный набор развлечений.
   Все места в кафе оказались заняты, и пришлось перекусить прямо у стойки. И тут мы чужие на этом празднике жизни.
   Очередь к врачу тем временем дошла и до меня.
   – Что случилось, что беспокоит, товарищ лейтенант? – спросил встревоженно толстый круглолицый майор, читая направление из медпункта.
   – А ничего не болит. Произошла нелепая случайность, скажем так: недоразумение. Мне кажется, что затемнение на снимке – это личный номер, я его не снял, вот и получилось пятнышко.
   Медик заулыбался, вглядываясь в снимок.
   – А хочешь, мы сейчас его увеличим и сможем прочитать?
   – Хочу!
   – Сейчас, подожди немножко.
   Он поколдовал над аппаратурой и торжественно объявил:
   – МО СССР номер Р-307648. И еще что-то нацарапано неразборчиво. Правильно?
   – Точно, нацарапанное – это имя и фамилия. Я же говорил об этом в полку, но медицина решила перестраховаться.
   – Как служба, как воюешь? Тяжело? – участливо спросил рентгенолог. – Нет желания отдохнуть в отпуске? Могу помочь с путевочкой в Крым, в Сочи или еще куда-нибудь. В полку такой возможности нет и не будет.
   – Конечно, конечно, хочу! В отпуск вот-вот выгонят.
   – А чтобы путевка была наверняка – пойми, я ведь не сам все решаю – нужно для ускорения процесса две с половиной тысячи «афошек».
   – Да у меня нет «пайсы».
   – Как нет? В рейдовом батальоне и нет «афганей»? Вы же деньгами сорите.
   Я сердито встал, взял медкнижку и пошел к выходу, обернувшись, со злостью ответил:
   – Это мародеры деньгами сорят и тыловое ворье, а у нас – боевое подразделение, а не шайка грабителей. А если и пьют, то свою получку пропивают.
   И вышел, хлопнув дверью, не прощаясь.
   Балбес, теперь за свой счет отдыхать придется, не сдержался. Но ведь какое мурло: сидит тут в тепле и чужие деньги считает, ребят, которые из «зеленки» не вылезают, обирает. Крыса тыловая!
* * *
   – Ник! Живой! А сказали: ты издох, – весело встретил Острогин мое возвращение. – Гуляешь по штабам, а мы тут в рейд собираемся. Куда? Когда?
   – В район Дехи-Нау, послезавтра!
   – Вот это хорошо, развеемся. Скорей бы отсюда, подальше от начальственных глупостей. Над чем корпишь?
   – Журналы боевой подготовки за все взвода необходимо до выхода представить. Эдик расписание занятий и ротный журнал унес показывать. Кстати, тебя уже спрашивал Муссолини.
   – Зачем?
   – Планы какие-то принести и листовки получить.
   – Черт! Знают же, что в поликлинику ездил, бумаги полковые отвозил, мороженого спокойно не поесть.
   – Мороженого? Где?
   – В кафе. Там и мороженое, и танцы, и коньяк вечером подают.
   – А как же фраза «мы все на фронте, а на фронте не отдыхают». И про сухой закон забыли? Да, Ник?
   – «Каждому свое», как в Бухенвальде. Еще и путевку на курорт медик купить предлагал.
   – Купил?
   – Нет, у него сдачи не нашлось! Я так хотел его физиомордию по столу размазать. В полку, говорит, таких путевок не бывает. Они у них в штабе все «застревают».
   – Ерунда. Подойди к начмеду и попроси, я вчера оформил путевку в Ялту. В июне поеду отдыхать: море, девочки, сухое вино… Мечта! Завидуй! Облизывайся!
   – Завидую, прохиндей! Как выпросил?
   – Да никак. Пришел, поговорил по душам – и порядок! Я с ним в Панджшер на броне входил…
   – Трепач. Пойди, попроси… Все у тебя легко! Связи кругом: дядюшка в посольстве, папа в Совмине. Как ты тут очутился с такими «волосатыми лапами»? Не понимаю. Одним словом – князь! Ладно перебьюсь без путевки, в Сибирь поеду загорать.
   – Иди к начмеду, он звонил, тебя спрашивал, а путевку обязательно попроси, гарантирую, все будет нормально, – поможет.
* * *
   – Как дела? Все хорошо? – встретил меня с надеждой в голосе Дормидович.
   – Так, как я и думал, пятно на спине – это номерок.
   Но рентгенолог – сволочь!
   – Почему? Что такое?
   – За взятку путевку предлагал – в любое место и в любое время.
   – Ох, негодяй! Из штаба носа не высовывает, а на ребятах наживается! А куда хочешь поехать?
   – Да это просто так, к слову, я у него ничего даже и не просил, он сам навязывался. Вообще-то готов хоть куда, меня в конце месяца отправляют в Союз, на море делать нечего, может, в Пятигорск?
   – Есть путевка в Кисловодск, отложить?
   – С боевых вернусь и зайду оформить, можно?
   – Конечно, подходи. Рад, что ты здоров, удачи и долгих лет жизни.
   – Спасибо!
   Довольный, я вышел из санчасти. Везет. Здоров и отдых обеспечен. Ура!
* * *
   Вечером комбат производил осмотр офицеров.
   – Предупреждаю в последний раз! Быть в уставной форме – в х/б. Не как анархист Ростовцев, в «песочнике» спецназовском, в маскхалате. И Луковкину запрещаю выделяться, рейнджер нашелся, выпендривается в горном костюме.
   – Товарищ майор, могу подарить комплект, – встрял Юрик в речь Василия Ивановича. – А то вы в «афганке» да в «афганке».
   – Вам слова никто не давал. Еще раз перебьешь – получишь выговор. Далее: тельняшки, футболки, кроссовки носить запрещаю! Только сапоги и ботинки, нательное белье, все в касках и бронежилетах. Прежде чем требовать, сами должны являться примером подчиненным, особенно замполиты! Капитан Лонгинов, проведение строевого смотра офицеров и прапорщиков назначаю в семь тридцать утра.
   – Сразу с мешками и оружием? – встревоженно спросил лейтенант Шерстнев. – Не успеем.
   – Да, Шерстнев, попался ты наконец-то на глаза! Пожалуйста, не ходи моей тропой, не люблю, когда пьют из чашки комбата. Моя чашка священна!
   Стоящие в строю громко засмеялись.
   – О чем вы, товарищ майор?
   – Прапорщики могут быть свободны.
   – Вот так, опять облом на самом интересном месте, – громко вздохнул Бодунов.
   – Итак, продолжаю: зашел я сегодня в одно место, а там Шерстнев в моих тапочках и чай пьет из моей любимой чашки! Сегодня тапочки одел, кружку облизал, а завтра что будет, а, Олежек? Что еще оближешь?
   – Ничего не будет.
   – А женщина может понадеяться, поверить. Даже думать не моги об этом, ишь, молочный брат объявился. Жилин, ты его чаще в караул ставь. Все караулы третьей роты с сегодняшнего дня – Шерстнева. Это мой приказ!
   – За что? Я к ней туда случайно заглянул, чай попить с вареньем. В первый раз, ей-богу!
   – Куда, куда ты заглянул? Что за гнусный намек?
   – Ха-ха-ха, – вновь засмеялся весь строй.
   – Вот теперь второго раза точно не будет, под халатик не залезешь, и котлеты комбата будут в целости и сохранности.
   – Вы неправильно поняли, я оговорился, не то хотел сказать. Только одну котлетку съел и то чуть не подавился под вашим строгим взглядом.
   – Я тебе эту котлетку до замены не забуду. Оговорился он! Разойдись!
   Все гурьбой обступили Олега. Похлопывали по плечу, смеялись, успокаивали как могли.
   – То-то Василий Иванович взбешен, сам не свой от злости почему-то, а это Олежка его с кровати «стюардессы» теснит, – ухмыльнулся Афоня.
   – Никого я не теснил, даже и не думал, случайно получилось.
   – Все в жизни случайно и совсем не специально, – улыбался Мелещенко. – Теперь комбат заест роту на боевых. Ну ты и смельчак! Подорожнику дорогу перешел, в кровать залез.
   – Болваны, сразу у всех черные мысли.
   – Нет, не у всех, – улыбнулся Арамов. – Я уверен: у тебя были только чистые помыслы – объесть комбата, отомстить за обиды через желудок. Ха-ха-ха!
   – А ну вас, идите к черту! – и он ушел, громко матерясь.
   – Попал Олег в немилость, и надолго, – глубокомысленно изрек Афоня. – Не ложись не в свои сани, особенно без презерватива! Молочный брат! Ха-ха-ха…
   В казарме стоял невероятный шум и галдеж. Рота суетилась, комплектуя мешки и набирая боеприпасы.
   – Что же делать с обувью? Имеются только кроссовки и туфли, сапоги сгорели у костра в Баграмке – подошва правого «дутыша» полностью расплавилась.
   – Ветишка, Серега!
   – Что? – откликнулся взводный.
   – Тебе на сборах по горной подготовке ботинки выдали?
   – Выдали.
   – Не уступишь?
   – Они сорок третьего размера. Тяжелые. Подков с шипами на них накручено штук по шесть на каждый, но по леднику ходить будет удобно. А там снежные вершины вроде придется штурмовать.
   – Великоваты немного, но выбирать не из чего. Давай, черт с ними. Сам в чем пойдешь?
   – В полусапожках. Пошли в каптерку, бахилы старшина куда-то спрятал.
   Шипов и подковок, действительно, было очень много. Тяжелые, гады, каждый ботинок весом килограмма полтора. Ноги мои, ноги, как вас жаль.
   Осторожно постучав, в дверь кто-то вошел. Я оглянулся и обомлел – в проходе, опираясь на палочку и при этом раскачиваясь, стоял самодовольный Сашка Корнилов.
   – Откуда ты взялся, Саня?
   – От в-верблюда! Из отпуска по б-болезни, после двух операций. М-мениски оперировали на обеих ногах, вот теперь п-прибыл для дальнейшего прохождения службы. Н-назначен во второй б-батальон замом командира шестой роты. По горам х-ходить здоровье не позволяет.
   – А что, комиссовать не могли? – удивился я.
   – Н-нет, признали г-годным. В полку, п-правда, п-пожалели, вошли в мое п-положение – перевели, колени-то еще п-побаливают. А как д-дела в роте? К-кто вами командует?
   – Эдик Грымов.
   – Ух, ты? Б-быстро растет!
   – Ротный вообще-то не он, а Сбитнев, помнишь взводного из третьей роты? Но он в госпитале, ранен в лицо, осколком полчелюсти снесло.
   – Д-дела…. А п-почему не Острогин?
   – Почему, почему. Серж ведь как «князь», то в одном месте характер покажет, то в другом. Одним словом, не благонадежен, не внушает доверия руководству. Тебя, Сашка, честно говоря, со времен последнего твоего рейда в Майданхшехре не чаял больше увидеть.
   И я, улыбнувшись, вспомнил давние события.
   Сашка в тот раз ушиб колено, выпрыгивая из вертолета, а после еще и оступился. Позже на подъеме к задаче еще раз подвернул ногу и совсем захромал. Вздыхал, стонал, скрипел зубами, но шел – а куда денешься! – благо высота была рядом от места десантирования. Неделю Корнилов лежал на вершине, и даже прочесывать кишлак с его взводом пошел я.
   Возвращаться пришлось к броне километров двадцать пешком, и не по прямой, а вниз-вверх. Вертолеты, жаль, не прилетели.
   – Лейтенант Корнилов! Берешь провожатым Худайбердыева и спускаешься впереди роты, – распорядился капитан Кавун. – Через нас пройдет весь батальон, а уж только потом – мы. Чтобы тебе не отстать, иди-ка ты, дружище, впереди всех.
   Здоровенный сержант подхватил вещмешок взводного, и они ушли по хребту, в сторону приближающейся техники. Идти по горам и без груза тяжко, а навьюченному – и подавно. Внизу, в ущелье, лежал, растянувшись до самой долины, огромный кишлак. Возле домов бродил скот, женщины работали на крошечных земельных участках, бегала детвора. Почему-то население не ушло, наверное, не успели, очень уж мы внезапно и быстро окружили район, блокировав вершины и проходы.
   Пехота неделю просидела наверху, осматривая только отдельные дома и развалины, а населенный пункт прочесали афганцы: «ХАД» (госбезопасность) и «царандой» (МВД). Они немного постреляли, что-то сожгли. Затем ушли дикой, галдящей толпой, напоминающей цыганский табор.
   И вот взвод за взводом батальон проходил через мои позиции. Впереди двигались управление батальона и новый замполит, капитан Грицина, он приветливо помахал мне рукой. Капитан только сменил ушедшего на повышение Сидоренко. Неплохой мужик, но очень суетливый. Да еще с Семеном Лонгиновым сдружился и стал брать с него пример. В рейд тогда Константин Николаевич шел в первый и, как оказалось, последний раз. Натянул на себя сдуру тяжелый двенадцатикилограммовый бронежилет, каску, высокие горные ботинки, к автомату прицепил подствольник и взял снаряжение с гранатами к нему. В мешке тащил больше тысячи патронов – весь цинк по совету Семена высыпал.
   Сумасшедший! Рост у него, конечно, приличный. Наверное, сто девяносто сантиметров, но силы он все же не рассчитал. Я слышал, как на плацу зам. комбата его инструктировал, что, мол, взять нужно с собой восемь гранат, патронов побольше, «муху», бинокль, дымовые шашки, ракеты.
   Тяжелый бронежилет в горы нести на себе – это уже слишком. Он бы еще артиллерийский, двадцати четырехкилограммовый, с толстыми пластинами для защиты паха, нацепил. Эти «латы», когда на броне едут, иногда одевают. Кто очень боится. В таком бронике зам. по тылу полка Ломако, чтобы получить орден, проехал единственный раз – когда назначили его старшим колонны «наливников» – в Хайратон и обратно. Неделю потом о своем «подвиге» в полку при каждом удобном и неудобном случае офицерам напоминал.
   И вот ушел батальон, а затем и наша рота. Часов через пять мы спустились с хребта. В замыкании вновь я, командую «умирающими».
   Степа-медик нес вещмешок Царегородцева, а я – его автомат, самого же солдата под руку тащил сержант Назимов. Хорошо, что ослабел только один боец. В долине медленно передвигался взвод обеспечения. Последним шел высокий сержант с двумя мешками и двумя бронежилетами, далее – еще один с двумя автоматами и «мухой». Во главе отряда, загребая ногами песок, судорожно дергая при передвижении всем телом, шествовал замполит батальона. Его гимнастерка на спине насквозь пропиталась потом.
   – Константин Николаевич, что случилось? – взволнованно и с участием спросил я. – Чем помочь?
   – Все х…хр…х…, нормаль… хр… но, – ответил Грицина еле слышно и с надрывом. Хриплое дыхание вырывалось изо рта, на губах – пена, бледное лицо цвета серой застиранной солдатской простыни. Он слабо махнул рукой и побрел вперед. До техники оставалось метров пятьсот, ну да ладно, сам дойдет.
   Возле машин нас встретил зам. комбата Лонгинов, как всегда самодовольный, похожий на древнего рыцаря из музея, в своем неснимаемом бронежилете и каске. Здоровья у человека на троих!
   – Как дела, Николаич? – с легкой насмешкой поинтересовался он у Грицины, с трудом передвигающего ноги.
   – Семен… х…хр…х. Это было хр…х… ужасно… – и, схватив поднесенную полулитровую кружку с компотом, осушил ее до дна. – Семен… хр…х… – это кошмар. Ноги хр…х… онемели, мышцы… хр…, как камень.
   Зам. комбата снисходительно улыбнулся в ответ и переключил свое внимание на меня.
   – Все вышли? Никто не отстал?
   – Нет, вот Царегородцева вынесли, больше позади никого нет.
   Лонгинов поднес к глазам бинокль и нацелил его в сторону кишлака.
   – Еп…ть. Есть еще люди, твою мать! Замполит, как никого? Ты посмотри, что творится: ваши мародеры из кишлака выбираются! – и протянул мне бинокль.
   Мимо убогих строений, опираясь на автомат и какой-то тонкий шест, медленно возвращался Сашка Корнилов, поддерживаемый сержантом. Шли не спеша, о чем-то мирно беседуя, да и как можно торопиться, хромая на обе ноги.
   – Лейтенант! Ты почему спустился в кишлак? – бешено заорал капитан, когда они подошли к нам поближе.
   – А что н-надо было идти обратно в г-горы? – ухмыльнулся Сашка.
   – Вы должны были следовать в составе колонны батальона по хребту, в горах. Это «духовской» кишлак, а вы, как последние идиоты, поперлись в него. Кто разрешил?
   – Ротный с-сказал, идите вперед, а то х-хромаешь, отстанешь, а с-сержант – мой сопровождающий. Я еле-еле д-двигаюсь, обе ноги п-повредил.
   – Вы, товарищ лейтенант, лучше бы голову повредили, может, она думать бы начала. Ротный! Кавун, ко мне!
   Иван подошел и спросил:
   – Что произошло? Что за крик?
   – Почему твой лейтенант самовольно по кишлакам бродит?
   – Чего ты на меня орешь? – резко ответил Иван.
   – Я на вас, товарищ капитан, не ору, – сразу понизил тон Лонгинов и перешел на «вы». – Разберитесь с офицерами, не рота, а сброд.
   – Полегче на поворотах, не сброд, а лучшая рота в полку. Разберемся, товарищ капитан.
   Бронежилет (Лонгинов) ушел с Константином Николаевичем, о чем-то переговариваясь, а Иван внимательно посмотрел в глаза обоим «следопытам» и рявкнул:
   – Сержант, отнеси все вещи на свое БМП!
   Подождав, когда Худайбердыев отошел подальше, взял за пуговицу Сашку и, притянув к себе, сказал:
   – Дуракам порой везет. Идиот! Пойми, там «духов» больше, чем извилин в твоих мозгах!
   – Что, всего-то д-десяток «духов»? – попытался смягчить ситуацию глупой шуткой Корнилов.
   – Дать бы по твоей физиономии хорошенько. Не строй из себя полного идиота. Чтобы вас обоих найти, в случае чего, целая армейская операция нужна. Горло перережут и в яму с отбросами кинут. Как и не было вас на земле никогда. Иди и думай.
   – Иван! Т-ты же сам велел, иди в-вниз, впереди роты. Вот я и п-п-пошел.
   – Думал, что сказал для умных, а оказалось…
   По прибытию в полк Корнилов исчез – быстро и надолго растворился в госпиталях. Зачем нарисовался сейчас, спустя полгода? А Константин Николаевич после того похода тоже слег: сердце не выдержало, а потом нашел «лазейку» и перевелся в штаб, в другой полк.
   Зачем Саня сейчас пришел, чтобы злорадствовать? Может, завидует или скучает по нашему коллективу?
   На заставе два года сидеть почти безвылазно – тоже не сахар, а тоска смертельная. Это как два года в колонии общего режима. От однообразия такой жизни можно чокнуться, завыть и на стенку полезть.
   – Сашка, извини, но мне с тобой трепаться некогда, завтра уходим, а дел невпроворот.
   – Да, да, п-понимаю! У вас с-своя свадьба, у нас – своя. А ж-жаль… Х-хорошо, зайду, как-нибудь позднее… – и он ушел с грустным лицом. Сдваивать буквы в словах так и не прекратил! Балбес рисующийся.

Прогулка по леднику

   «Какой кошмар! – однако подумал я, так как был пехотинцем. – Опять спать в снегу, как в прошлый Новый год».
   – Эдик, нет возражений, если я пойду с Мараскановым?
   – А почему именно с ним?
   – Взводный – человек в роте новый, только из отпуска, душа его расслаблена и настроена еще на мирный лад. Людей не знает, местность ему не знакома.
   – Что ж, иди, если не хочешь быть на КП роты. Ты почему-то дистанцируешься от меня, – угрюмо произнес Грымов. – Какая-то несовместимость у нас с тобой, словно каменная стена стоит между нами. Командир роты с заместителем так служить не должны. Придется кому-то уйти – и явно не мне.
   – И не мне тоже, потому что с командиром роты у меня полное взаимопонимание. А от тебя одни подлости.
   – Надеешься на возвращение Сбитнева? Ну-ну… – произнес он угрожающим тоном.
   – Уверен, что он вернется. Вот тогда и посмотрим, кто в роте лишний.
   Тяжелый, недобрый взгляд не сулил ничего хорошего, ну да ладно, переживем, не собираюсь подстраиваться под этого высокомерного выскочку.
   – Что ж, иди с третьим взводом. Я им тогда ставлю задачу – закрепиться на высоте три тысячи восемьдесят метров, вот точка, подойди, Игорь, посмотри на карте, – и Эдуард указал маршрут движения.
   Старший лейтенант только удивленно захлопал глазами, тяжело вздохнул, но ничего не произнес. Когда взвод двинулся к вершине, он, недоумевая, спросил:
   – Почему это, интересно, Грымов задачу поменял? Взвод должен на километр ближе быть и метров на триста пониже, а теперь мы – на самом удаленном участке.
   – Это тайны мадридского двора, все наши дворцовые интриги. Я решил с тобой идти, вот он и заслал нас в самую трудную точку. Не любит, когда ему правду говорят, что он Сбитнева почти похоронил. Просто списал, как боевые потери. Ну и черт с ним, Игорешь, прогуляемся еще несколько лишних километров.
   Снег лежал, хорошо смерзшийся, спрессованный, однако перегруженные солдаты все же проваливались в него по колено. Вытягивая ногу из одного следа, ставили ее в другой, и постепенно от распадка до вершины образовались две параллельные цепочки из круглых ямок. Бойцы-пулеметчики вспарывали снежный наст, будто плугом, проваливаясь через каждые пару шагов по пояс под тяжестью неподъемного вооружения.
   Лебедков, пунцово-красный как вареный рак, полз на четвереньках под тяжестью гранатомета. Эти лишние двадцать пять килограммов не разделишь на двоих, все достается одному. Поэтому гранатомет в чехле пристегнут к спине, вещмешок болтается на груди, автомат – в руках. Ползет, как трактор, пашущий целину. Через пару часов сержант совершенно выбился из сил, и пришлось взять его автомат.
   – Юра, давай напрягайся, не отставай, еще немного, и пойдем на спуск, он пологий, как по катку съедем.
   – С горочки катить хорошо, но ведь затем вновь вверх лезть, и чем глубже скатимся, тем тяжелее подниматься потом, – вздохнул сержант.
   – Чем я тебя могу приободрить? Маши крыльями, лебедь, и курлычь, может, получится да взлетишь!
   Лебедков тяжело вздохнул и, сплюнув, прохрипел:
   – С этой «дурой» взлетишь, как же, только шею сломаешь! Разве что мина подкинет в небо.
   На ближайшей вершине – короткий привал, а таких подъемов придется преодолеть еще два. Кошмар! Вот это романтика, мать ее!!!
   – Вперед, вперед, быстрее! – заорал Грымов. – Комбат недоволен, что отстаем, все уже на задачах, одни мы еле тащимся.
   – У них точки поближе, а нам от техники сегодня приходится дальше всех топать, – простонал Острогин. – Почему такая несправедливость, почему я в тыловики или технари не пошел?
   – Серж, ты лучше тогда в финансисты б двинул, получку без очереди получали бы, – усмехнулся Ветишин.
   – А еще лучше – гээсэмщиком, спирт всегда под рукой, и нам отливал бы, – мечтательно произнес Бодунов.
   – Ребята, если бы Острогин занимал эти должности, то с нами бы он и не здоровался. Вы посмотрите: он среди нас как граф или князь какой держится, а возле этих материальных ценностей простых пехотинцев в упор замечать не будет, – улыбнулся я.
   – Ну почему ты так о людях плохо думаешь, по себе судишь, а? Кто тебя бесплатно минералкой и лимонадом поит, салатами, шпротами и лососиной кормит? Кто? Молчишь! Вот тебе, неблагодарный, я точно спирта не отлил бы!
   – Иди, Серж, лучше отлей за камень, пока на горе сидим, и не выступай, а не то сейчас вниз пойдем, некогда будет, съехидничал я.
   – Бывают у нашего Ника умные мысли, пойду, пока руки окончательно не замерзли, штаны расстегну самостоятельно.
   – Можно подумать, даже если ты настоящий граф, кто-то будет тебе помогать и это концевое изделие из штанов вытаскивать, – язвительно произнес Грымов, до сих пор не встревавший в разговор. – Беги быстрее за камень, да смотри, чтоб ветром на нас ничего не принесло.
   Солдаты, подстелив под задницы и спины бронежилеты, поехали, как на санях, в распадок. У кого не получалось – катились кубарем.
   – Лебедков, дай-ка мне свой броник! – рявкнул Эдуард.
   – Товарищ лейтенант, а как же я? Как спущусь?
   – Поедешь на АГСе: садись верхом, держись за ствол – и вниз со свистом.
   Грымов стянул бронежилет с сержанта и, усевшись, с громкими воплями покатился, но наскочил на камень и закувыркался до впадины.
   – Сережка, что тебе это напоминает? Какую картину? – поинтересовался я у Ветишина.
   – «Переход Суворова через Альпы».
   – А мне – «перелет Грымова через Гиндукуш».
   – Ха-ха-ха… – дружно засмеялись мы втроем.
   – Что ж, ребята, покатимся или поедем? – спросил Марасканов.
   – Ехать не на чем, я побегу, – ответил Острогин и попытался проскакать по снежному насту. Ничего из этого не вышло, и он кубарем укатился вниз до самого дна.
   – Ты как хочешь, Игорь, а я покачусь, ползти по пояс в снегу не хочу.
   – Что ж, попробуем.
   Я отшвырнул мешок подальше, и он, подпрыгивая, улетел в ущелье. Затем, прижав автомат к груди и закрыв глаза, лег и покатился сам. Снег забил глаза, рот, нос, но через две минуты под громкий смех тоже оказался внизу. Все отфыркивались, отряхивались от снега, выбивали его из обуви. Спуск каждого вновь прибывшего солдата и офицера встречался дружным хохотом.
   Веселье быстро закончилось: предстоял подъем на очередную вершину.
* * *
   Неделю рота прочесывала плато. За это время с природой произошли разительные перемены. Резко потеплело, снег и лед растаяли, отовсюду потекли по расщелинам ручейки, соединяющиеся в речушки, которые, сливаясь, превращались в мощные потоки воды. Ни снега, ни льда как и не бывало, только кое-где в овражках белели небольшие пятна.
   – Чего ты приперся? – неласково спросил я поднимающегося на нашу точку Острогина. – Почему не разыскиваешь трофеи?
   – А сам почему не ищешь? Ты у нас в роте – первая розыскная собака! Отцы-командиры, лучше пойдем делать исторические кадры: «купание красных офицеров в горной реке зимой»! – заорал Серж, когда добрался до нас. – Я захватил с собой в рейд фотоаппарат, а Ветишин подойдет через несколько минут. Будет классный групповой портрет на фоне этих «альпийских видов». А ты грубишь.
   – «Купание красных офицеров» – это как «Купание красного коня»? – поинтересовался я. – Нас потом овсом кормить еще больше начнут. А чего ты Сережку бросил, он без тебя справится?
   – Да чего там справляться? Саперы разминировали избушки, только одна и нашлась мина в этой долине «духов».
   Мина совсем древняя, года три как установлена, старая, ржавая.
   – Уходить будем – поставим новую, – усмехнулся я.
   – Нашли еще чего-нибудь? – спросил Марасканов.
   – Пока ничего. «Летеха» с взводами сейчас те дальние овечьи кошары осмотрит и вернется к нам. Пусто там, ничего нет, либо унесли все, либо не было никаких боеприпасов. Без Шипилова, покойного, ничего не находим. Вот у кого нюх был! Как вы на отшибе, не замерзли? У нас и лед уже совсем подтаял, а тут кое-где белеет.
   – Да ничего, терпимо. В Кандагаре, конечно, теплее, я снега два года не видел, уже забыл, как он выглядит, – улыбнулся Игорь.
   – Игорек, а что случилось с тобой, почему к нам «сослали» из спецназа? – поинтересовался Острогин.
   – Глупая история. За острый язык и несдержанность. Солдат солдата топором зарубил, начальник политотдела принялся орать, что комсомолец убил комсомольца, работа воспитательная не ведется, каких-то протоколов собраний не оказалось. Я вспылил, принялся спорить, ну а он припомнил взводного, которого осудили за «мародерство» тремя месяца ми раньше, дескать, наблюдается увеличение грубых нарушений дисциплины членами ВЛКСМ. И вот я не переизбран и отправлен в пехоту. Вообще-то если бы не послал его подальше, все бы обошлось, но я не сдержался. Вот и в отпуск вовремя не уехал, и со званием кинули, уже капитаном должен был стать, а в результате – вновь взвод и по-прежнему старший лейтенант.
   – Игорь, как старлей ты нам больше нравишься, с капитаном из спецназа мы уже послужили, до сих пор запасы одеколона батальон восстановить не может. Очень ты нам симпатичен, и дружный коллектив первой роты принимает тебя в свои ряды. Уверен, с честью оправдаешь наше доверие и к концу года возглавишь роту, – торжественно произнес я.
   – Ник, большое спасибо, но, ребята, ваше доверие я лучше оправдаю в Союзе. Осталось три месяца служить, вы уж как-нибудь без меня, пожалуйста, обойдитесь.
   – Это настоящая катастрофа! А как я отлично пристроился! У Игоря здоровья – вагон! Громадный ватный спальник в горы приволок, я же налегке шел с транзистором. Эх, скоро придется опять себе лежак носить.
   – А что, места на двоих хватает? – удивился Острогин.
   – Конечно, я худощавый, Игорь тоже стройный, рядом можно еще «летеху» положить. Мы – не то что ты: культурист, атлет, Геракл. Жрешь за троих, спишь за двоих, нос отхватил на четверых. Повернешь им – проткнешь, а мозгов взял – на одного…
   – Но-но, замполит, интеллект попрошу не трогать. Мой ум, как и мой красивый греческий нос, – неприкосновенны и неповторимы. Ты посмотри, какой профиль, как на барельефе! – гордо произнес Серж.
   – Одно слово – граф, – согласился я. – Как тебя, такого породистого, сохранили до сих пор? Почему предков в восемнадцатом году не шлепнули?
   – Родственников лишь сослали в Казахстан, наверное, им повезло. Если бы история тогда повернулась по-иному, то вы у меня на конюшне бы работали или на плантациях.
   – Серж, у тебя фамилия вообще-то не дворянская, а больше каторжная – Острогин! Тюрьмой отдает и ссылкой, – возразил Игорь.
   – Что это вы моего тезку обижаете? – вступился за «графа» поднявшийся на точку Ветишин. – За что такого золотого парня обижаете?
   – Вот хотя бы одна родственная душа, брат ты мой, Сережка! Буду фотографировать только тебя, пошли они к черту. Крестьяне!
   – По повадкам замполит тоже из дворян. Спальник носить не хочет, дрыхнет в чужом, одевается не как все – в «песочник» или «горник», умные речи произносить пытается, – вставил словечко Ветишин.
   – Нет, Серж, я к тебе не примазываюсь, моя порода совсем другая, мы из обыкновенных разбойников, ссыльнокаторжных, – отмахнулся я.
   – Ребята, завидую я вам, – вмешался в разговор Марасканов, сменив тему.
   – А чему тут завидовать? – удивился я.
   – С такими теплыми спальными мешками можно год в горах, не спускаясь, воевать. У нас в Кандагаре их совсем мало, в основном трофейные. А тут на всю роту ватные, теплые, большие.
   – Вот то-то и оно, что большие, – усмехнулся я. – Большие и тяжелые. Дружище, когда я в прошлом году в полк прибыл, то солдаты парами спали на одном бушлате, накрывшись вторым, да еще плащ-накидку одну подстелят, а другую от солнца и дождя на эспээсе растянут. И никаких спальников! Но в декабре разведрота шестьдесят восьмого полка возле Рухи попала в засаду и почти вся полегла. На помощь бросили рейдовый батальон и раз-ведбат. В Кабуле стояла солнечная погода, тепло, а в горах началась снежная буря. Температура минус пятнадцать! Пехота обута не в валенки, а в сапоги и ботинки, одеты легко, по-летнему, спальных мешков почти ни у кого, только у старослужащих – трофейные. В результате померзли: больше шестидесяти обмороженных, в том числе и с ампутациями конечностей и даже со смертельными исходами. Примчалась комиссия из Москвы, а в полках теплых вещей нет, хотя воюем уже пять лет. Оказалось, все это лежит на армейских складах, но «крысы тыловые» не удосужились выдать в войска. Зато теперь есть и свитера, и бушлаты нового образца, и ватные штаны, и спальные мешки, и горные костюмы. Но чтобы получить это имущество, надо было потерять людей и искалечить десятки бойцов. Нашему батальону очень повезло во время этих морозов. Сначала объявили готовность к выдвижению, но из-за приезда адмирала на партконференцию дивизии полк оставили на показ. А то на леднике полегли бы и роты нашего доблестного восьмидесятого полка, в том числе и ваш покорный слуга с ними. Серж точно бы монументального носа лишился. Как-то раз в районе Бамиана рота попала в ливень, а затем в снежную бурю – неприятнейшие ощущения. Мокрые насквозь до нитки были, запорошенные снегом, замороженные, как сырое мясо в холодильнике. Бр-р-р. Как вспомнишь, так вздрогнешь. Острогин ходил синий, как залежалый цыпленок, общипанный культурист – «кур турист». На его красивом носу намерзла длинная сосулька.
   – Прекратить трогать мою гордость, это основа моего римского профиля, – вскричал возмущенный Сергей и со всей силы треснул меня в бок. – Ну что, все в сборе! Можно фотографироваться, пока приглашаю и никто не мешает, – сказал Острогин со снисходительной барской добротой в голосе.
   Чистый теплый горный воздух, солнышко, хрустальная вода, белый, чистейший снег. Швейцарский курорт, а не район боевых действий.
   – Кто первый в очереди на съемку, на исторические кадры? – заорал весело Сергей, снимая крышку с фотообъектива. – Наверное, самый молодой?
   Ветишин осторожно потрогал водичку рукой, тотчас же принялся отряхивать ее и зафыркал, как домашний кот:
   – Фр-р-р! Черт! Как ошпарило! Серж, а если я буду имитировать обливание и мытье, получится на фотографии реализм? Я склонюсь над ледяной водой, раздетым по пояс, а ты меня щелкни.
   – Трус! А ну, не сачкуй, – заорал Острогин и принялся подталкивать Сережку к ручью. – Быстро в воду!
   Лейтенант скинул куртку, тельняшку, осторожно шагнул в ручей, пригнулся над водой и заорал:
   – Камера, мотор, съемка! Скорее!!!
   И он тут же получил легкий пинок под зад от меня. В результате Сережка упал в ручей, опираясь на четыре точки, макнув в воду нос и лоб.
   – «Золотой» кадр, снято! Следующий! – радостно воскликнул Острогин.
   – Давай, давай, замполит, теперь ты показывай личный пример. Сибиряк «комнатный».
   – Даю! Показываю!
   Я снял тельняшку и осторожно принялся мыть руки, при этом завывая все громче и громче под щелканье фотоаппарата.
   В это время «летеха» подкрался сзади и, зачерпнув котелком воду, плеснул на мою голую спину.
   – Сволочь! У-у, гад! – завопил я истошно.
   – Вот поделом тебе, не будешь обижать маленьких, – ехидно улыбнулся Ветишин.
   – Бери фотоаппарат, Ники! Очередь геройствовать моя и Игорька.
   – Предлагаю съемки по очереди и в финале – групповой портрет. А потом и я в вашей группе снимусь! – предложил я.
   Щелк, щелк, щелк.
   – Теперь обтирание снегом! Ветиша, сними мой мужественный поступок, – рявкнул я и, делая глубокий вдох, бросился в сугроб. – У-ух-у. Хорошо. Ха-рра-шо!
   – Замполит, а ты чего там рычишь, как медведь в зимней берлоге? Прекращай, пленка давно кончилась! – радостно воскликнул Острогин.
   – Негодяй! А чего же ты клацал, когда я натирался?
   – Понравилось, как ты позируешь. Ты был просто неотразим. Надо послать в журнал «Огонек» или «Советский воин». И подпись под снимком: «Коммунистам подвластно все», или «Повесть о настоящем замполите».
   – А под твоей фотографией должен стоять заголовок: «Повесть о самом несчастном взводном».
   – Это почему же?
   – А что за счастье? Высылка лишенного наследства графа из сытой Германии в нищий и убогий Афган без права на амнистию.
   – Опять крестьяне притесняют дворян! Меня не ссылали, я сам приехал. Презренный смерд, фотографий не получишь!
   – Ну ты же знаешь мой стиль: что не дают стянуть или реквизировать.
   – Беда с этим парнем, я ношу с собой фотоаппарат, а у него фоток больше, чем у меня, раза в два. Жулик! Проходимец!
   – Ладно, мсье герцог, вас и всю свиту угощаю бесплатным чаем. Помните мою доброту.
* * *
   Неделю ходили-бродили роты по горкам и лощинам, но без толку. Немного мин, немного боеприпасов, ни одного уничтоженного «духа».
   Операция с треском провалилась. Безрезультатно действовали и другие части.
   В конце концов командование приняло решение возвращаться. То ли в наказание за отсутствие результатов, а может, в целях экономии топлива, но идти пятнадцать километров к броне пришлось пешком. Вертолеты за нами не прислали. Вот жалость-то, вот беда.
   В моих ботинках-бахилах можно ходить по снегу, взбираться по крутым обледенелым скалам, но топать по песку и камням – невозможно! Уже через пару часов ноги налились свинцовой тяжестью. Шипы и подковы вгрызались в почву, цеплялись за неровности рельефа и бороздили землю, как плуги.
   В такой ситуации не кому-то помогать, а меня самого бы в пору нести. Опять Царегородцев быстро выдохся, да еще тот сачок, «крысеныш» госпитальный, Остапчук умирает. Отлеживался восемь месяцев по медсанбатам и госпиталям, еле-еле разыскали и вытащили обратно в роту, но он через два дня вновь в санчасть слег. Только перед самым рейдом из-за недостатка людей удалось все же вырвать его из «лап» медицины.
   Муталибов и Томилин приволокли Остапчука силой, в больничном халате. В первом взводе всего пятеро солдат – воевать некому, а этот рожу наел в столовой и медпункте – каска не налезает, под подбородком не застегивается. Верещал он как поросенок про здоровье ослабленное, про остаточные явления гепатита.
   – Остапчук! – зарычал я. – Еще слово о гепатите, и будешь зубы выплевывать. Почему за тебя, гадина, другие отдуваться должны, чем они хуже?
   И вот теперь этот «сачок» совсем издох, еле ползет, и приходится чуть ли не нести его на себе. Я и сам еле живой с этими колодами на каждой ноге. Такое ощущение, что пудовые гири привязаны.
   К черту форму одежды, к дьяволу комбата с его придирками, свободу ногам! Я сел на камень и достал из мешка кроссовки. Быстро переобулся, напевая от радости. Дойду до брони, а там что-нибудь обую для построения, если оно будет. Но что делать с этими монстрами? Нести в мешке? Ни за что на свете! Просто выбросить? Жалко.
   Я с такими мыслями я достал из нагрудника РГО, разжал усы у запала, засунул ее в ботинок и отошел чуть в сторону от тропы. Затем аккуратненько поставил обувку за камни, засунул руку внутрь и выдернул чеку из запала. Вот он – мой привет нашим недругам. Завтра-послезавтра кому-нибудь понравятся мои ботинки, возьмет их этот кто-то – и ка-а-ак бабахнет! Сейчас ботинок даже шевелить нельзя. Уф-ф.
   Я успокоил дыхание, вытянул из ботинка руку и осторожно вернулся обратно на дорожку.
   – Вечно вы озорничаете, товарищ лейтенант, не живется спокойно. А если бы выскользнула, поминай, як звалы… Нам, между прочим, вас нести пришлось бы. Мало мне этой сволоты Остапчука? Урода этакий! Из двух лет в роте и месяца не пробыл, скотина! – С этими словами он дал затрещину трясущемуся и хнычущему солдату.
   – Дубино! Ручонки не распускай! Бери его мешок и вперед! – рявкнул я на сержанта.
   Васька подхватил вещи, Томилин – бронежилет, у Остапчука остался только автомат. Солдат еще яростнее всхлипывал, слюни и сопли он уже и не вытирал. Тьфу ты, убожество!
   – Послушай, специалист по госпиталям и столовым, не вой и не стони. Шагай, пока я тебя не пристрелил. Нести тебя не собираемся! Понял? – тряхнул я за ворот гимнастерки убогого солдата.
   – Вы меня просто не понимаете. Я болен, я очень болен. В конце концов просто умру от бессилия.
   – Ну, чмо болотное, вот дрянь! По столовой с подносом и тряпкой каждый сумеет бегать! Ты пулемет поноси в горы! Я за таких гадов два роки безвылазно хожу пид пулями, – возмутился Томилин.
   Остапчук из санчасти каким-то образом попал в госпиталь, из госпиталя – в медсанбат, оттуда – снова в санчасть. Кто-то из медиков приставил его «к делу»: помогать официанткам в офицерской столовой. Однажды я с удивлением узнал, что этот уборщик – наш солдат, а в рейде пулеметы и гранатомет носить некому, в расчетах – некомплект. Взял его обратно в взвод, а теперь сам с ним мучаюсь.
   Немного передохнув, мы двинулись в путь – нагонять уходящую роту.
   – Товарищ замполит, чого вы усе время меня с собой цепляете? – поинтересовался Дубино. – Ладно, Томилина, ему как медику положено при вас быть, а почему я?
   – Щас дам в рыло! Положено, – возмутился Степан. – Это Муталибову положено, а я, наверное, останний раз иду в рейд, пора в ридну Украину, в Закарпатьте.
   – Я, между прочим, «бандера», на три месяца дольше тебя в роте! – огрызнулся Дубино.
   – Это от тупости, учебку закончить надо было, попал бы попозже, селянин! – усмехнулся Степан.
   Идем, переругиваемся, только Гасан помалкивает. Хороший парнишка пришел в роту. Он прибыл к нам в декабре, с последней партией молодого пополнения. Все командиры рот взять его к себе отказались, а Сбитнева никто не спрашивал – только назначен на должность. Муталибов оказался тихим, спокойным человеком, даже очень спокойным для жителя Дагестана. Володя произвел его в сержанты. Пока что справляется, лишь бы не сбили с толку земляки.
   – Гасан! Возьми у Царегородцева мешок, надо торопиться, отстаем от роты, – прикрикнул я и подумал про себя: «Вон уже комбат догоняет. Опять начнет придираться и насмехаться, мол, рота без Кавуна дохнет и деградирует. Вначале Ивана травил и третировал, а теперь после его замены возводит на пьедестал и сам греется в лучах чужой славы».
   – Парни, скорее, скорее, не отставать! Остапчук, не прибавишь шаг – верну тебе бронежилет и каску!
   Хныканье только усилилось, но скорость движения нисколько не увеличилась. Я снял тельняшку, кроссовки, засунул шмотки в мешок и пошел босиком. Зачем получать лишний выговор?
   Вот и Подорожник, идет и сияет.
   – О, комиссар! Что, авианосец утонул? Ну ты прямо как с кораблекрушения: почти голый, босой, но с пулеметом! Улыбнись – фотографирую! – И он, вынув из куртки фотоаппарат, сделал снимок.
   – Спасибо, но зачем такое внимание и забота? – попытался съязвить я. – А вообще, это лучший корабль в вашей флотилии.
   – Не стоит благодарности. Это для документальности выговора. Скажем так, почти для протокола.
   – Какого выговора? За что?
   – За отсутствие бронежилета и каски.
   – Какого, к дьяволу, бронежилета, какой каски? Зачем они мне, только мобильность сковывают. А каска – это консервная банка на голове. Толку от нее никакого, лицо ведь открыто.
   – Носи каску с металлическим козырьком. Бери пример с капитана Лонгинова!
   – У него здоровья – на семь мамонтов.
   – Для повышения физической кондиции будем проводить ежедневно зарядку с офицерами в бронежилетах. Уговорил!
   Тьфу ты, черт! Еще издевается.
   Комбат ушел дальше, а я быстро обулся, натянул тельняшку и вновь подхватил автомат Остапчука.
   – Бегом, гад! Скоро уже замыкание полка, состоящее из разведчиков, нас нагонит. Броня уедет – пешком до Кабула пойдешь!
* * *
   Техника медленно ползла по шоссе к Кабулу. Я и Острогин сидели на башне, жевали галеты и болтали на разные вольные темы.
   – Серж, вот подумай, неделю бродили вокруг Пагмана – и ни одного «духа». А ведь их тут должно быть много, как китайцев в Шанхае.
   – Это точно, в прошлый раз даже по кавалеристам стреляли. В этот раз – тишь и благодать.
   – «Зеленые», наверное, информацию «духам» слили, операция ведь совместная.
   – Это точно. Как «царандой» на боевых вместе с нами, так либо засады, либо «пустышка».
   – Нет, одна организация у афганцев хорошая – полк спецназа госбезопасности. Мы с ними в октябре-ноябре прошлого года три раза работали, помнишь? Особенно комбат у них молодец.
   – Отлично помню. Это тот, чья кепка у тебя на тумбочке лежит, да, Ник?
   – Ага. Отличный мужик, Абдулла! Иван Кавун ему финку подарил, а он нам – гору консервов и со мной кепкой махнулся на память.
   – Что-то ты ее не носишь. Боишься, что опять попутают с «духами»? Не бойся, Грошикова в роте уже нет, нечаянно стрелять по тебе некому теперь. Ты в полной безопасности. Если авиация не засомневается, что ты свой – будешь цел и невредим. В маскхалате, афганской кепке, бородатый, но с русской мордой – вот какой замечательный портрет!
   – И так выговор за выговором от Подорожника за внешний вид. А если еще кепку с афганской кокардой нацепить, то он сразу взорвется, и я погибну от его ядовитых осколков.
   – Что, опять досталось? – поинтересовался Ветишин. – Кстати, а где мой подарок, где мои ботиночки?
   – Сережка! Они скоропостижно скончались, иначе умер бы я вместо них. Ноги почти отвалились под тяжестью прикрученных железяк, тогда я их снял и заминировал.
   – Больше я тебе ничего не подарю.
   – Да ладно, тебе, Сережа, вредничать. Я так измучился, ты просто представить себе не можешь как. Одел с горя кроссовки. Затем меня догнал комбат и опять издевался.
   – Каков итог? Взыскание? – поинтересовался Острогин.
   – Увы. Опять! – вздохнул я.
   Откуда-то снизу раздалось негромкое:
   – А я бы три наряда вкатал».
   – Эй, там, на «шхуне», кто вякнул про наряды? – прикрикнул я на солдат.
   – Это я, рядовой Сомов, Олег Викторович.
   – А-а, москвич. Ты, как и все жители нашей столицы, очень умный и разговорчивый, даже несмотря на свой юный возраст. Слушай, клоун, сиди и помалкивай.
   – А откуда вы узнали, товарищ замполит? – осторожно поинтересовался солдатик.
   – Обращаться надо «товарищ лейтенант». Сомов, это тебе понятно? Лей-те-нант!
   – Понятно.
   – А что «откуда я узнал»?
   – Что я клоун.
   – На роже у тебя написано. Большими буквами: «Я КЛОУН».
   – А-а, – разочарованно протянул солдат. – Я думал, вы личное дело читали. Между прочим, меня в армию призвали из училища циркового искусства. Одного-единственного с курса. Жонглеры «закосили», дрессировщики заболели, а я как ни чудил – не прошло. Мне сразу сказали на призывной комиссии: работать под дурака можешь даже не пытаться, не поверим, ты же клоун. Пострадал я из-за искусства, из-за профессии.
   – Сомов, хочешь тут выжить – шути через раз. Не каждый врубится в твои шутки, не все поймут юмора. Можно еще сильнее, чем от военкомата, пострадать.
   – Усек. Но куда же более жестоко?
   – Для знакомства получи наряд на службу.
   – За что?
   – За юмор. Выбирай: дневальным по роте или выпуск четырех образцовых боевых листков.
   – У-ф-ф! Ручка легче, чем швабра! Боевые листки.
   – И сатирическая газета.
   – Не было такого уговора!
   – Уже был! Оле-ег! Выбирай: замполит и фломастеры или старшина и швабра!
   – Чувствую: попал я, бедолага, на крючок.
   – Ты прав – попал! На огромную блесну или даже в сеть! «Москва», ты теперь наш человек!
   – Никогда в жизни еще писарчуком не работал, не доводилось…
   – Будем считать, что твоя биография пишется с чистого листа…

Развлечения

   – Олежек, зайди в канцелярию, – строго сказал я. – Что случилось вчера?
   – Выпускал боевые листки, – ответил вызывающе весело солдат.
   – Ты еще скажи, что на тебя упал стенд с наглядной агитацией.
   – Что-то вроде того.
   – Садись, пиши объяснительную. С Хафизовым подрался или с Керимовым?
   – Да ни с кем я не дрался.
   – Так кто тебя ударил? Работать за себя пытались заставить, да? Колись, колись.
   – Я не стукач, сам разберусь, это мое личное дело.
   – Ты мне тут «вендетту» не вздумай организовать.
   – Товарищ лейтенант! Я себя в обиду не дам, в Москве хулиганом был, а из-за вас у меня будет плохая репутация.
   – Прекрати рожи свои клоунские строить. Пиши и иди работать. Боевые листки-то сделал?
   – Мучился всю ночь, щурился заплывшим глазом, но сделал.
   – Молодец! Сержант Юревич, теперь ты рассказывай, в чем дело, что за драка была ночью в наряде?
   – Я не знаю, товарищ лейтенант. Вчора усе было нормально, а утром смотру, а у них фингалы под глазами, холера их побери!
   – У кого у них? Кто пострадал кроме Сомова?
   – Ешо Хафизов. Ентот папуас зуб выплюнул, и юшка из носа текла.
   – Значит, счет боя один-один.
   – Вроде того.
   – Подвожу итоги. Боевая ничья не в вашу пользу. Сдавай наряд, сейчас я Грымову доложу, думаю, он возражать не будет. Не хватало нам в роте неприятностей и нареканий от комбата.
   – А хто меня сменять будэ?
   – Разберемся.
   Эдуард появился через пять минут и одобрил мое решение:
   – Не будем «дергать тигра за усы», хватит раздражать Подорожника. Всех в парк – работать на технике, а вечером в том же составе вновь дежурить. Хафизов, я тебя на плацу размажу, если еще подобное повторится.
   – А что сразу Хафизов, вы разберитесь сначала. Я никого не трогал.
   – Уговорил. Но смотри, солдат, как бы после моего разбирательства ребра и почки не заболели, как у Исакова, когда его телом полы в бытовке натирали, – пообещал строго лейтенант.
   Солдатик побледнел и боком-боком ушел в сторону.
   – Ник, сегодня в клубе – концерт Леонтьева в восемнадцать часов, слышал об этом? – спросил Грымов.
   – Нет, а кто сказал?
   – Только что командир полка на постановке задач объявил.
   – Наконец-то хоть кто-то нас посетил. За восемь месяцев в полку ни разу не попал ни на один концерт. Когда Кобзон и «Крымские девчата» гастролировали, мы в рейдах были, а когда «Каскад» выступал, я Острогина на горе инспектировал. Главное сегодня – в наряд не попасть.
   – Разрешите, товарищ лейтенант? – В канцелярию вошел Юревич. – Я наряд Лебедкову уже сдал.
   – Ну и что дальше?
   – Там якой-то прапорщик или не прапорщик, чисто як генерал, не пойму хто, ходит и боевые листки читает. А до этого он в ленинской комнате плакаты разглядывал. Я его видел раньше где-то, а кто он, не ведаю. В общем, який-то товарищ!
   – Сейчас мы посмотрим, какой это «товарищ Сухов».
   – Хто, хто? Сухов?
   – Тундра! Классика кино – «Белое солнце пустыни».
   – Якая пустыня, якое солнце, я в колгоспе на Гомелыцине с утра до ночи пахал. Нас у сямье дятей восемь душ, а я – старшой.
   – Все, Юрик, иди, отдыхай, готовься к наряду, обслуживай любимую бронетехнику.
   Я вышел из канцелярии, огляделся: в коридоре никого не было.
   – Дневальный, где гуляет проверяющий? – спросил я у Свекольникова.
   – В курилке сидит. Он совсем ведь не проверяющий, я его знаю, это наш новый «комсомолец батальона».
   – А-а-а. Вот кого боятся наши сержанты.
   Я вышел из казармы познакомиться с «товарищем инспектирующим». В просторной беседке сидели дружной компанией заменщики Чулин и Колобков, а рядом с ними курил и травил анекдоты сменщик Колобка – молодой прапорщик.
   – О, приветствуем героическую личность батальона, непобедимого замполита первой роты, истребителя «духовского» спецназа «черные призраки»! – заорал Колобок. – Это лейтенант Ник Ростовцев. Собственной персоной!
   – Вольно, вольно, – снисходительно и смущенно ответил я.
   – Нет, честно, я хоть и награжден двумя орденами, но они заработаны моей бестолковой контуженой головой. Один раз осколок ухо перерубил, во втором случае орден за шандарахнутую камнем макушку получил. Но чтоб вот так, в психическую атаку ходить – нет уж, извините. Да еще два раза… Может, ты псих? – поинтересовался Колобок.
   – Отставить разговорчики!
   – Понял. А вот это, сынок, мой сменщик, – представил мне Колобков нового прапорщика (Ему исполнилось тридцать пять лет, но выглядел он на все сорок пять, поэтому Колобок разговаривал с нами как папаша.)
   – Прапорщик Виктор Бугрим, – усмехнулся в ответ красавчик. – Приятно познакомиться, товарищ лейтенант.
   У прапорщика была кудрявая шевелюра, «фраерские» усики, хитрая улыбка и наглые голубые глаза. Ловелас-сердцеед, гроза женщин.
   – Почти что Баграм! Ты попал в «одноименную» дивизию, – заулыбался я. – Будем знакомы, перейдем лучше на «ты», мы ведь коллеги.
   – Хорошо, будем на ты. Меня Артюхин отправил наглядную агитацию проверять. У тебя и во второй роте все в плюсах, а в третьей и у минометчиков – одни нули.
   – Хороший результат в трудные для нашей роты времена. А то в первой плохо да плохо. Пока ротный в госпитале, каждый норовит лягнуть, что-то найти нехорошее. Когда домой, Колобок? – спросил я сочувственно у ветерана.
   – Да вот отдам-передам бумажки Витьку – и в дорогу. Только лететь страшно очень. Чуля (Чулин) вчерась из командировки вернулся, «груз-200» отвозил в Гродно, припахали заменщика. Так такие ужасы рассказывает.
   – Какие это ужасы? – заинтересовался я.
   – Никифор, шо я пережил позавчера, кошмар какой-то. Сел в Ан-12, разговорился с бортстрелком, а он земляком оказался, из Витебска. Экипаж из Белорусского округа, самолет «крайние» рейсы летает. Вот-вот домой им. Залезли мы в хвост самолета, выпили их бутылку водки за знакомство. У меня с собой была в сумочке трехлитровая банка самогона, под компот вишневый замаскированная, на замену вез в роту, коллективу. Я возьми да и проболтайся. Стрелок как узнал об этом, так обрадовался, так развеселился! Пойдем, говорит, в кабину, чого мы тут будем мучиться? Там все свои – земляки, угостишь родным напитком ребят! Зашли, угостил по-хорошему, по-человечески. Они как давай глушить ее стаканами, почти не закусывая. Крепкие ребята летчики. Летим, самолет на автопилоте, песни поем. Я – почти в хлам, и они уже ничего не соображают. Смотрю, бог ты мой, штурман пьян, бортинженер пьян, второй пилот в хламину нажрался, командир еще более-менее держится, но тоже пьян. Испугался страшно, несмотря на то что бухой был, даже почти протрезвел от ужаса. Куда летим? Это состояние экипажа из всех пассажиров наблюдаю только я, а так бы паника поднялась на борту. Ну, черт с ним, со стрелком-радистом, хрен с ними, со штурманом и инженером, но пилоты-то в хлам! «Ребята, – ору летчикам, – браты, как садиться будем? На автопилоте приземлимся?» «Нет, – говорят, – садиться будем сами, вручную. Сейчас допьем остаток из банки и возьмем управление на себя». «Мужики, – заорал тут я диким голосом, – ни хрена, баста, хватит пить, сажайте самолет!» Отбираю бутыль, там еще больше литра, а они не отдают, сопротивляются. «Трезвейте, сволочи», – говорю им. А хлопцы совсем никакие. Песни горланят, матерятся, а на горизонте уже Кабул виднеется. Шо делать, шо делать? Я – в ужасе. Они, гады, садятся в кресла, пристегиваются, выключают автопилот и заходят на город: один круг, другой, третий, уже взлетно-посадочная полоса внизу, и явно они на нее не попадают. Промазали! Поднялись чуть-чуть, командир орет: «Штурман и инженер, ко мне, помогайте, будем вместе сажать». Взялись втроем за штурвал (второй пилот совсем скис, уснул) и пошли на посадку. «Взлетка» аэродрома болтается по курсу, мы качаемся, почти машем крыльями, мне так, по крайней мере, показалось. Сели! Я их обнимать, целовать и материться! «Суки, шо же вы творите, пьете за штурвалом». А командир мне с ухмылкой: «Сам виноват, а ты зачем наливал? Мы чуток для храбрости пригубили, а ты нас своим вкусным первачом соблазнил и с толку сбил». В общем, негодяи. Но асы! В таком состоянии машинешку-то легковую не припаркуешь, не то что грузовой самолет посадить. Шо там дальше было, не знаю, я скорей оттуда со своей банкой бежать, а то они ее, родимую, чуть не отобрали, дескать, отметить удачную посадку. И как они с начальством разговаривали потом?
   – Ха-ха-ха.
   – Гы-гы.
   – Вот тебе свезло так свезло. Ха-ха!!! – засмеялся я и похлопал по плечу прапорщика. – Запомни теперь на всю жизнь, какими последствиями чревато пьянство в воздухе! Это тебе не в БМП брагу гнать и пить, пока батальон по горам ходит.
   – Нет-нет, с пьянством покончено. Я даже допивать «первач» со своими орлами не стал, отдал все Луковкину и Мелещенко.
   Тем временем, весело смеясь, к казарме подошли Острогин и Ветишин.
   – Чему радуемся? – поинтересовался Грымов.
   – Жизни! Жизни, дорогой ты наш командир, – воскликнул Острогин. – Каждый новый день – радость! Комбат не вдул – радость. Командир полка матом не покрыл – счастье. «Духи» не убили – верх блаженства.
   – Ступай, разбирайся с Хафизовым и готовься к очередному выговору, – вздохнул Эдуард.
   – Вот черт, такое солнечное утро, весна, трава зазеленела, и так сразу обламывают.
   – Для поддержания настроения скажу новость дня, – сказал я. – Сегодня концерт звезды эстрады, твоего любимого Валерия Леонтьева!
   – Ура, ура! Ох, Ник, ох, обрадовал! Иди, занимай места! С меня «Боржоми».
   – Концерт – вечером, «Боржоми» – сейчас!
   – Вечно ты строишь взаимоотношения со мной, как какой-то рвач и хапуга. Корыстный какой.
   – Как не рвач, а как твой спаситель! За спасение под Бамианом ты со мной не рассчитаешься и цистерной минералки, слишком легко отделаться хочешь. С тебя вагон коньяка!
   – Ладно, встречаю вечером тебя в клубе с лимонадом и водичкой, а то ведь, как всегда, душно будет. А коньяк будет в Союзе.
   – Товарищи офицеры, внимание! – вмешался в беседу Грымов. – Перед концертом совещание в шестнадцать часов, а концерт позже, в восемнадцать. Всем прибыть с рабочими тетрадями.
   – Мне тоже идти? – спросил я. – В это время у нас по плану воспитательная работа – беседа с солдатами.
   – Ничего не знаю. Приказ прибыть всем. Пусть беседу проведет Бодунов.
   Начальник штаба подводил итоги боевых действий. Командир полка, как всегда, юмором и сочным матерком сдабривал сухие цифры и факты. Эти вставки-«эпитеты» были неподражаемы, а армейский матерный фольклор уникален. Начфин хвастал, что ведет блокнот с цитатами из репертуара Филатова, их количество давно перевалило за двести – и все нецензурные.
   Герой (а он и на самом деле был Героем Советского Союза) морщился, но ровным и четким голосом продолжал подведение итогов, он никогда публично не переходил на маты.
   Командира, несмотря на его грубость, любили. Был он вспыльчив, но быстро отходчив и добродушен. Начальника штаба, майора Ошуева, уважали, Герой как никак, но не любили. Вот и сейчас он похвалил танкистов и артиллеристов, не сказал ничего плохого про саперов, разведчиков и связистов и опять раздолбал наш славный батальон. Это у него от ревности.
   Мы – пехота, нас много, крайние как всегда. По-другому не бывает!
   – Товарищ подполковник, еще в заключение совещания слово просит начальник медицинской службы, – закончил доклад Герой.
   – Что ж, вещай, «шприц-тюбик», – вальяжно произнес «кэп». – Только покороче, а то артистов пора встречать.
   – Товарищ командир! Срывается план прививок! Офицеры совершенно не хотят их делать. С солдатами нет никаких проблем, а офицеры, особенно первого батальона, саботируют эту процедуру.
   – Я им посаботирую! Строиться в колонну по одному между рядами и подходить к столу. Начмед, бегом за аппаратурой, шприцами, лекарством, я вообще-то и сам для примера руку или плечо подставлю.
   – Товарищ командир, руку не надо, нужно штаны спустить.
   – Что? Что ты сказал, я должен снять?
   – Штаны…
   – Ну, ладно, – убавил тон командир и далее уже миролюбиво продолжил – Для личного примера этим бездельникам сниму штаны, так и быть, но первым, вне очереди.
   – Так точно! Так точно! Пожалуйста, товарищ подполковник, все готово, подходите.
   Вытирая пот со лба, волнуясь, капитан-медик подвел командира к автоматическому шприцу-пистолету. Командир крякнул, рыкнул матом и, застегивая штаны, встал у входа. Присутствующие в зале покатились со смеху.
   – Все проходят мимо и показывают отметку в медкнижке. Поставил укол – штамп в книжке, и свободен! Хватит ржать, спускайте штаны, – громогласно гаркнул луженой глоткой Иван Васильевич. – Я вас, сачков гребаных, в бараний рог сверну!
   Не зря у него прозвище Иван Грозный. С ним не поспоришь, может и в лоб двинуть.
   Я и Острогин сразу загрустили. Если Грымов с Ветишиным добросовестно ходили в медпункт, то мы его игнорировали.
   У меня вообще была теория: тот, кто соглашается делать уколы, получает инфекцию, но в ослабленной дозе. Но все равно это зараза для организма. И кто прививается, тот и болеет, а кто сачкует, тот здоров.
   У Голубева была другая теория: красные глаза не желтеют, и он заливал печень спиртным. Этой теории придерживались многие, но с переменным успехом. В основном гепатит, тиф и малярия побеждали их ослабленную иммунную систему в первую очередь. Что ни день – новый больной.
   Черт! Сейчас нарушится мое правило – всеми силами уклоняться от прививок. Вот и очередь подошла. Я слегка спустил штаны и шагнул к столу.
   – Фамилия? – спросил молоденький врач.
   – Лейтенант Ростовцев, – буркнул я.
   Он порылся в стопке, сделал отметку в моей книжке и переложил в другую пачку.
   – Следующий!
   – Острогин.
   Лейтенант нашел книжку Сергея и, проштамповав, швырнул ее туда же.
   Я сделал шаг в сторону со спущенными штанами, осторожно обошел стол, незаметно зацепил рукой наши книжки и, подмигнув Сергею, бочком-бочком отошел в зал. Острогин сделал то же самое движение. Застегивая брюки, мы двинулись к выходу, где стоял командир.
   – Прививки сделали, обалдуи?
   – Так точно, товарищ подполковник! – взвизгнули мы дружно и показали ему на раскрытой странице штампы.
   – Молодцы, свободны! – и он дружески хлопнул меня по спине.
   За дверями мы дружно расхохотались.
   – Как мы их ловко сделали!!! – орал Серж.
   – Нас не проведешь! – вторил ему я. – Голыми руками не возьмешь! Хрен им этим медикам! Не дадим дырявить задницу! Никакой заразы в организм! Но если «кэп» узнает про обман – убьет!
   Через полчаса, когда все вышли из клуба после экзекуции на перекур, к нам подошел прапорщик Айзенберг и укоризненно покачал головой:
   – Мальчишки! Балбесы несмышленые! Дурачье! Детский сад! Только меня не проведешь, я видел, как вы сбежали, и доложу начмеду.
   – «Папа»! Ты что издеваешься, вот книжки с отметками! Иди к черту!
   – Может, тебе тут и прямо сейчас зад показать, – усмехнулся Острогин. – Мы чисты перед законом, «свободен, дорогой старина».
   – В следующий раз вам этот номер так не пройдет, лично сделаю укол, и не автоматом, а шприцом с большущей иглой.
   – До следующего раза, – улыбнулся я дружелюбно батальонному медику.
* * *
   Мы еле-еле нашли свободные места, но почти в самом конце зала. Сергей был возбужден, предвкушая выступление любимого артиста, и, жестикулируя, заранее громко восторгался. К нам подскочил Артюхин и зашипел:
   – Острогин, прекратить визжать!
   – Уже прекратил! Я теперь буду только кричать и петь.
   – Перестань паясничать. Веди себя прилично.
   – Договорились.
   – Со мной не надо договариваться. Выполняйте приказ.
   – Слушаюсь, товарищ старший лейтенант, – и Сергей шутовски приложил два пальца ко лбу.
   Артюхин что-то сказал себе под нос и отошел на свое место. Сережка во время исполнения первых двух песен хлопал, сидя на стуле. Но когда зазвучала третья, вскочил на сиденье и заорал, приплясывая и визжа.
   Замполит батальона подскочил и схватил за рукав Острогина.
   – Я тебя сейчас с позором из зала выведу.
   – Ты бы меня хоть раз с гор или из «зеленки» вывел, а то вы только в полку – герои и указчики.
   – Ну ладно, поговорим после концерта, старший лейтенант.
   – Поговорим, товарищ старший лейтенант! – ухмыльнулся многообещающе Сергей и поиграл мускулатурой.
   Шоу тем временем продолжалось, и на нас со сцены фонтанировал своей энергией Леонтьев.
   В зрительном же зале бесновался Сергей, его эмоции выплескивались через край, он никак не мог усидеть на месте. То притоптывал, то приплясывал, то взвизгивал в экстазе. Я пару раз дернул его за рукав и прошипел:
   – Серый, нас сейчас выведут из зала. Из-за тебя и я пострадаю, концерт не досмотрю.
   – Отстань, – отмахнулся тот. – Не мешай отдыхать и наслаждаться музыкой, моя душа ликует, черствые вы люди.
   Золотарев оглянулся на «галерку» и что-то сказал Артюхину, указывая на нас. Замполит прибежал и сдернул Серегу с сиденья.
   – Я сейчас выведу тебя из зала, лейтенант!
   – Не тебя, а вас. И напоминаю: не лейтенант я, а старший лейтенант! Я же вам не кричу «эй, лейтенант», а говорю вежливо, культурно, «товарищ старший лейтенант».
   – Уймитесь, товарищ старший лейтенант, в последний раз предупреждаю! – пробурчал Григорий, отходя от нас.
   Прошло минут пять, и после очередной зажигательной песни Серж вновь вскочил на стул и принялся прихлопывать в ладоши над головой и орать, подпевая фальцетом.
   Примчавшийся Артюхин был мрачнее тучи.
   – Я что сказал, слезьте со стула и прекратите безобразничать.
   – Я не безобразничаю, а отдыхаю.
   – Сейчас выведу из зала, и на этом концерт для вас закончится.
   – Ха! Выводильщик нашелся. На боевых я тебя что-то не наблюдаю, а на концерте указывать все горазды.
   – Ладно! Разберемся позже, – пригрозил замполит батальона.
   – Легко! Очень даже не против, я давно накопил столько отрицательной энергии, не знаю на ком отыграться, – и Серега принялся вновь играть всеми бицепсами и трицепсами и в завершение тирады угрожающе звонко хлопнул кулаком по ладони.
   Артюхин злобно еще раз взглянул в нашу сторону и отошел на свое место.
   – Серж, он тебе эту выходку еще припомнит, ты явно перегнул палку! – пообещал я. – Он же наш новый замполит батальона.
   – Да и черт с ним. Ни в горах, ни в кишлаках я его не видел и близко. А в полку все такие орлы! Начальники! Меняются как перчатки, всех и не упомнишь. Надолго ли он к нам? – огрызнулся взводный. – Давай отдыхать дальше.
   Сергей так и не унялся до окончания концерта. Все равно накажут.
   – Вот это Валера, вот это трудяга! Завел меня, зарядил энергией, – кричал и пел фальцетом Серега в казарме, приплясывая под магнитофон.
   На вечернем построении Остроган получил очередной строгий выговор от замполита батальона, а комбат пообещал скорый суд «чести офицеров».
* * *
   Самое замечательное мероприятие – «братство по оружию». Братание с дружественной армией!
   Утром на разводе комбат строго спросил:
   – Кто в первой роте из офицеров и прапорщиков действовал совместно с полком спецназа афганской госбезопасности?
   – Я, два раза на операции ходил с ними вместе. Кавун и Грошиков уже заменились, Острогин в карауле. Все, больше никто из офицеров, – подал я голос из строя. – Санинструктор Томилин их бойцов несколько раз перевязывал, а Зибоев, Мурзаилов все время переводчиками были.
   – Ну вот и хорошо! Четыре человека идут от первой роты, если вы их так хорошо знаете, от второй – Митрашу, и с собой берешь сержанта Джабраилова, от третьей – Мелещенко и старшина Заварыч. От отдельных взводов представителем поедет лейтенант Арамов, – распорядился Подорожник. – Ну что ты будешь делать! Всегда так получается: как на полигоны, так командиры, а как к афганцам в гости отправляться, то одни замполиты. Нет, не могу я все вам на откуп отдать! Старшим группы поедет капитан Лонгинов. Семен Николаевич, будьте «американцем», построже там с ними.
   – Куда же еще строже, и что значит «американцем»? – удивился вслух Николай.
   – Это образно и без комментариев. А ты, Мелещенко, вообще помалкивай, – оборвал его комбат. – Едешь случайно в этой компании, и радуйся молча, что командир роты дежурным по полку стоит. Не то сейчас Афоней Александровым тебя заменю!
   – Мовчу, мовчу!
   – Семен Николаевич, построение через полчаса, проверить внешний вид, чтоб подшиты, побриты, начищены были! Оружие не брать, разведрота на двух БМП сопровождает, едете на «Урале», а управление полка – в автобусе. Главное – не зевайте, не потеряйтесь!
* * *
   Полк специального назначения размещался рядом с Кабулом, на выезде у дороги на Пагман. Неделю назад группа афганцев из тридцати-сорока человек этого полка болталась с экскурсией по нашим казармам, по парку. Посмотрели фильм в клубе, послушали речь командира и замполита. Скромный обед в столовой завершил это мероприятие. Теперь ответный визит.
   Машины медленно вползали на гору по дорожному серпантину и остановились перед широкими воротами высокого каменного забора. Афганцы высыпали навстречу и радостно обнимались с нашим начальством. Мы выстроились в узком, мощеном булыжником дворике. Толпа собралась довольно приличная. Командир, его замы, начальники служб, весь политаппарат в полном составе, тыловики. Но когда мы воевали вместе с афганцами, то всех этих штабных никто не видел.
   Лонгинов, как старый приятель, обнялся со знакомым нам комбатом.
   – Абдулло! О, ты настоящий командир!
   – А, командор, салам, здравствуй! – похлопал афганец после дружеских обниманий меня по плечу.
   – А, доктор! – улыбаясь, пожал он руку Степану. – О, сарбозы! – И спецназовец принялся на своем языке быстро и радостно болтать с Зибоевым и Мурзаиловым.
   – Командор спрашивает про ротного Кавуна и Грошикова, – перевел вопросы Зибоев.
   – Скажи ему: они домой уехали, война для них закончилась, с женами отдыхают, живы и здоровы!
   – Говорит, что рад за командоров, просит передавать всем привет.
   – Обязательно передам при встрече. Горячий, пламенный привет, – ухмыльнулся я.
   Нас принялись водить по казармам, медпункту, автопарку, спортплощадке. Очень все убого: минимум рассыпающейся мебели, застиранное постельное белье, рваные одеяла, старые автомобили – намного хуже, чем у нас. В заключение прошел митинг, на котором каждому вручили по наручным электронным часам, а управленцам еще и по сервизу. Вот это да! Хорошо-то как, не даром потеряно время. Экскурсия с элементами восточной экзотики, да еще с материальной выгодой.
   Их командир полка долго обнимал нашего, они расцеловались, и афганец вручил Филатову магнитофон. Иван Васильевич даже растерялся в первую минуту.
   – Это подарок полку?
   – Нэт, нэт, это лично вам, моему хорошему советскому другу! Бакшиш (подарок)!
   Командир обхватил своими «медвежьими лапами» маленького полковника, и тот исчез в крепких объятиях.
   «Кэп» задумчиво и смущенно почесал затылок (мы афганцам в знак дружбы на всех подарили только самовар и гитару) и, сняв с себя бушлат, одел на афганца и трижды, расчувствовавшись, расцеловал. Полковник смущенно покраснел и объявил начало банкета.
   Давненько я так вкусно не ел. Меню для гурмана! Плов и мясо, мясо, мясо (все блюда из него различного вкуса и приготовления), а также зелень, овощи, фрукты, немного водки. Полковые начальники ушли в банкетный зал, остальные офицеры сели за стол с афганскими командирами. Солдат и сержантов увели к афганским «сарбосам».
   Вот так: сыт, пьян и нос в табаке. Хорошо дружить. А еще лучше, если такие встречи будут чаще!
   В машине я подозрительно посмотрел на раскрасневшегося Томилина.
   – Степан, ты что это цветешь? В чем дело?
   – А вы шо думали, товарищ лейтенант, водки тильки вам нальют? В нас, солдатах, афганцы людей увидели, по пол-литра на двоих выделили. Не зря я их перевязывал, отблагодарили, обезьяны бабайские!
* * *
   – Парни, а пойдемте мороженое поедим. Замполит в кафешке недавно был, знает, где она находится, экскурсию организует. Почти год не лакомился, – предложил Острогин. Он уже третий час мучился, заполняя документацию, и заметно утомился. – Надоело все это, хочется чего-нибудь такого… Эдакого…
   – Эх, вспомним детство! – восторженно пискнул Ветишин.
   – Могу вас обрадовать. Сегодня Митрашу везет в штаб армии какие-то бумаги, можем с ним туда доехать, а обратно – кому как повезет, – предложил я.
   – Вот это замполит! Вот это друг! Вник в нужды и чаяния коллектива, – воскликнул Острога.
   – А как быть с бойцами? – поинтересовался Игорь. – Кто в роте остается?
   – Бойцов вечером ведет в кино старшина, я с ними договорюсь, а потом Бодунов присмотрит до вечерней проверки. Только как быть с Грымовым? – задумчиво начал рассуждать я.
   – Если не желаешь, чтобы заложили, вовлеки человека в авантюру! – философски произнес Марасканов.
   – Вот голова! Правильно, так и поступим. Он хоть и гнус, но такой же человек, как и мы. Может быть, позже исправится, когда с небес опустят, – воскликнул я.
   – А кто же его вернет в люди-человеки? – вздохнул Ветишин.
   – Сбитнев! Вернется и поставит на место, как миленького! – многообещающе произнес я.
* * *
   Мелентий выгрузил нас возле кафе.
   – Через час забрать – или вы надолго?
   – Не жди, уезжай, – ответил я легкомысленно.
   – Ну и ладненько. – И он умчался дальше на дребезжащем санитарном «уазике» по каким-то своим делам.
   Кафе оказалось переполненным. Мы потолкались у входа, огляделись и перебрались к барной стойке. В помещении не было в форме никого, кроме нас. И женщины, и мужчины – все либо в спортивных костюмах, либо в «джинсе».
   Красивая молоденькая буфетчица поинтересовалась насмешливо:
   – Ребята, вас каким ветром занесло и откуда?
   – Мы ваши соседи, из восьмидесятого, заскучали по мирной жизни, захотелось женского тепла и ласки, – весело глядя ей в голубые глаза, произнес Острогин. – Решили кутнуть, да и народ, как погляжу, для разгула, разврата собран.
   – Думаю, что вы сегодня вечер закончите в комендатуре, – улыбнулась девушка.
   – Это почему же? – поинтересовался я. – Мы ребята тихие, спокойные.
   – А потому, что вот-вот придет патруль и вас всех заберет.
   – А мы не дадимся, – усмехнулся Грымов.
   – Тогда примчится целый взвод из комендантской роты, и все равно будете ночевать на гауптвахте.
   – А этих вот не заметут? – показал в зал рукой Ветишин.
   – Этих нет, потому что они тут свои, здешние и одеты в «гражданку».
   – Черт, зря приехали. Но думаю, что по рюмке коньяка и мороженому мы употребить успеем. Делаем заказ на всю компанию, – произнес Острогин.
   – Коньяк и вино военным не подаем, – строго заявила буфетчица.
   – Но они ведь такие же военные, как и мы, по крайней мере, большинство из них.
   – Ну и что, у них на лбу это не написано, а кто вы такие, я вижу.
   – Тогда шампанского! Три бутылки! – царственным жестом произнес «граф» Острогин.
   – Никакого спиртного. Кофе, лимонад, сок, чай. Мне из-за вас неприятности не нужны.
   – Что ж, раз кутеж не удается, милая девушка, каждому стакан сока, кофе и по две порции мороженого, – вздохнул Ветишин.
   – Всегда так! Штабным и тыловым – радости и прелести жизни, а пехоте – одно дерьмо и грязь!
   – Вот-вот, со свиным рылом и в калашный ряд полезли. Не в свои сани сесть пытаемся, – подвел я итоги. – Нам же сказано было полковником из штаба армии, что в «воюющей армии выходных не бывает»! А тут не армия, а глубокий тыл. Мы чужие на этом празднике жизни.
   На нас, действительно, многие косились и бросали хмурые почти презрительные взгляды, никто из женщин нам не улыбался.
   – Очень хочется драки. Желаю кому-нибудь набить физиономию, еще лучше, чтоб не лицо было, а «морда»!
   Ох, как я зол! Как я замечательно зол! – прорычал Острогин.
   – Да! И чтоб с выбитыми витринами, поломанными столами и стульями, визжащими тетками, – восторженно поддержал его Ветишин.
   – Ну просто вестерн! Дикий запад, – усмехнулся Марасканов. – Ребята, вы что, охренели, у меня замена на носу, дайте уехать спокойно через два месяца. Потом опять приходите и все вокруг крушите.
   Скушав по четыре порции мороженого, залив его чашечкой кофе, множеством стаканов сока и лимонада, трезвые и злые, мы отправились к выходу, где столкнулись лицом к лицу с патрулем.
   – Здравствуйте, товарищи офицеры! – остановил нас майор, начальник патруля. – Предъявите, пожалуйста, документы.
   Все машинально похлопали себя по карманам, переглянулись и дружно засмеялись. Документов ни у кого не оказалось. Как правило, удостоверения и партбилеты лежали в сейфе у ротного, а служебные загранпаспорта по прибытию в полк сдавали в строевую часть.
   – Могу показать жетон с личным номером, – улыбнулся я самой приятной улыбкой.
   – Что ж, покажешь его коменданту. Следуйте за мной.
   – За что? – угрюмо спросил Грымов.
   – За нарушение формы одежды, самовольное убытие из своего гарнизона и отсутствие документов. Вы из какого полка сюда прибыли?
   – Да нет, мы не из полка, мы марсиане, – усмехнулся Острогин. – Вдобавок завербованные ЦРУ, а еще и Ахмад Шахом.
   – Ну-ну. Шутить будете в другом месте. Я же сказал: на выход! – строго приказал майор.
   – А мы и так выходим, – успокоил его Игорь. – Шли себе, не скандалили, не шумели, скромненько так. Ведь, правда, ребята, хотели по-хорошему?
   – Правда, он нас даже уговаривал, что драки не нужно, – кивнул я в сторону Марасканова.
   – Вы это на что намекаете? – Высокий лоб майора покрылся легкой испариной. – Патрульные, постойте тут, не выпускайте их, я сейчас.
   И начальник патруля метнулся к телефону у стойки бара.
   Мы молча вытеснили обоих солдат из кафе, и Эдуард обратился к ним:
   – Ребята, отойдите в сторону и не дергайтесь, а то замолотим. Стойте молча пять минут, ведь ни нам, ни вам лишний шум ни к чему.
   Солдаты были растеряны и явно напуганы. Два щупленьких бойца против пяти офицеров, среди которых трое выглядели громилами. Силы были не равны.
   – Да мы ничего, понимаем, конечно, это все майор.
   – Вот и хорошо, что такие понятливые, челюсти, руки ломать не придется. Счастливо оставаться, привет начальнику.
   Зайдя за угол, Эдик рявкнул:
   – Ходу! Бежим, а то облаву устроят и КПП перекроют. А по тропам ночью не пройти: либо часовые подстрелят, либо на минное поле наткнемся.
   Пробежав триста метров, мы приблизились к первому посту. Дневальный сидел на камне и задумчиво курил, глядя куда-то вдаль, в сторону Кабула. Спокойно пройдя мимо него, мы побежали вновь. У второго поста маячил дежурный и весь состав наряда. Темнота сгущалась с каждой минутой. Прапорщик-азиат попытался преградить нам дорогу:
   – Товарищи офицеры, ви куда пошоль?
   – Не лезь, уйди в сторону, а то опоздаем на трамвай, тогда на твоем топчане спать будем, – пообещал ему Острогин, отодвигая его в сторону, и мы вошли в приоткрытые ворота.
   – А-а-а, – задумчиво почесал затылок прапорщик и затем заорал нам вслед – Какой-такой трамвай, тут и рельсы нет. Пошутили, понимаешь, да?
   – Нет, не пошутили, сейчас рельсы проложим, и он придет. Только никому не говори, особенно тем, кто нами будет интересоваться. А то как-то нехорошо: выпустил ночью к «духам» за пределы гарнизона неизвестных офицеров. Не порядок! – ответил Серж.
   – Стой! Стрелять буду! Мать вашу!
   – Я те стрельну! И маму не трогай! Гранату сейчас брошу – всю жизнь на аптеку работать будешь! Не было никого! Понял? У, ишак бухарский… – рявкнул Грымов.
   – Чего ж не понять? Ясно… – притих прапорщик.
   И мы, весело смеясь, убежали вниз, к кишлаку. У поворота дороги сидел торговец с лотком и при свете керосиновой лампы спорил с покупателем. Он очень удивленно посмотрел на нас и что-то прокричал.
   – Что ему надо, чего орет? – спросил Ветишин. – Хоть бы кто-нибудь их язык понимал. В следующий раз Арамова нужно взять.
   – В другой раз автомат нужно брать с собой. Тогда и патруль можно пугнуть, и «духов» завалить, если что, – резко оборвал его я. – У кого-нибудь, кроме меня, есть что-либо с собой?
   – А что есть у тебя? – поинтересовался удивленно Грымов.
   – У меня – две РГО в боковых карманах штанов, по костям очень больно стучат. Сейчас запалы вверну – и уже вооружен. – И с этими словами я принялся вкручивать запалы.
   – Вооружен! Только себя и нас подорвать сможешь, – усмехнулся Марасканов.
   – Что-то о возвращении мы не подумали, – задумчиво почесал «череп» Острогин. – Я даже гранату и ту не захватил. Но кто же знал, кто мог предположить, что мы досрочно вернемся. Такой огромный штаб, обширный женский контингент, и так бесславно возвращаемся. Мне даже стыдно за себя, а за вас тем более.
   – Мужики, я вижу, как Острогин действительно краснеет, – объявил Ветишин. – Ему и вправду стыдно.
   – Хватит болтать, быстрее идите и молчите, накличете беду, – забурчал Грымов. – Как бы «торгаш» этот «духов» за нами не послал.
   Неожиданно со стены, которая возвышалась вокруг афганского музея, кто-то громко окликнул нас.
   – Тохта (стой)!
   – Бача, дуст! Салам, шурави командор буру (друг, здравствуй, русские командиры идут), – крикнул Острогин.
   – Салам алейкум! Буру-буру (идите). Сигарет? Сигарет?
   – Нист, нист (нет)! Не курим, – ответил я ему.
   – На, друг, кури. У меня есть. – И Ветишин бросил пачку сигарет солдату.
   – Спасиба, карашо, командор.
   Весело помахав «сарбосу» руками, вытирая выступивший холодный пот, кинулись мы бежать дальше по дороге к полку.
   – А ведь если бы был сволочью, парой очередей нас мог завалить! Самое интересное, что прокричали набор слов, но друг друга поняли! – воскликнул Острогин, когда мы отошли подальше.
   – Мог перестрелять… хороший солдат попался, душевный. Просто повезло, – согласился я. – Нечего по ночам шастать по большой дороге.
   Почти бегом мы проскочили развилку на торговую базу и направились дальше.
   – Ребята, а может, завернем к работницам советской торговли. Вдруг нас ждут и скучают, – предложил Ветишин.
   – Тебя ждет твой любимый сейф и матрас, на котором ты время от времени спишь, если в женский модуль не пускают. И твой доблестный взвод, они-то по лейтенанту наверняка соскучились, – усмехнулся я.
   – Ох, и не говори, замполит мой дорогой. Как они мне надоели, этот Исаков толстомордый, этот Алимов хитрожопый, этот Таджибабаев ленивый. А Кайрымов, Керимов, Эргалиев, Тетрадзе, Васинян. Чертов «интернационал». У всех во взводах какой-нибудь «луч света в темном царстве», а моя пехота как на подбор – одни мамбеки и бабуины.
   – Прекрати жаловаться, я тебе Сомова выделил, отличный парень, – возмутился Грымов.
   – Парень хороший, но не серьезный, будет ли толк с него. Москвич – он всегда москвич. С ним, правда, весело, не соскучишься: фокусы, шутки, анекдоты, пантомимы. Мимика у парня – классная.
   – Что-то вы разболтались, – зашипел Острогин. – Идите молча, а то пальнет кто-нибудь на звук разговора из Даруламана.
   – Не только афганцы, но и свои могут, даже более вероятно. Как через КПП-то пойдем? На подходе пулеметчик от перепуга из ДШК очередь даст, вот будет хохма! Потом собирай нас по кускам и сшивай для отправки домой, – вздохнул я. – Короче молчим и идем.
   Мы ускорили шаг и миновали полк зенитчиков. У ворот стоял прапорщик и молча курил.
   – Дружище, звякни на наше КПП, чтобы не стреляли. Скажи, что свои, родные офицеры идут, домой возвращаются.
   – Хорошо, позвоню. Опасаетесь?
   – Еще как! Жить хочется все больше и больше, особенно перед заменой, – ответил ему Игорь.
   – Перед заменой нечего по ночам шататься, нужно чемоданы паковать и надеяться на мастерство летчиков, чтоб хорошо долететь.
   Мы уже подходили к полку, навстречу вышел дежурный Боря Стремянов, окликнув нас с опаской издалека:
   – Кого черти носят? Кто тут своими называется? А-а, первая рота! Ваше счастье, что позвонил дежурный из зенитного полка, а то я бы попрактиковался в стрельбе по движущимся мишеням.
   – Борис! Тихо в полку, никого не разыскивают? – поинтересовался Грымов.
   – Вроде да. Шагайте быстрее к себе, считаем, что я вас не видел, если что, вернулись по тропе, через минные поля.
   – А мы никуда и не ходили, – улыбнулся Ветишин…
   Никуда не ходили, как же… Кто-то комбату в уши надул про экскурсию буквально через час после нашего возвращения. Утром следующего дня все мы получили по выговору, кроме Эдуарда. Интересно, почему?
   Мне строгий выговор, как организатору похода. А еще говорят, что если пьянка во главе с замполитом, то это уже мероприятие…
   – Обещаю первой роте, так как энергия в них кипит и выплескивается, самую трудную задачу в «зеленке», – объявил майор Подорожник. – «Зеленка» большая, и дерьма там много, на вас всех хватит!
   Спасибо, вам, «добрый» товарищ комбат, но Баграм-ка – такая дрянь, что смерть может ждать везде. Там нет ни фронта, ни тыла, нет линии обороны, нет вероятных секторов обстрела. Там есть только сплошная бескрайняя ненависть к нам, которую ощущаешь, едва приблизишься к любому кишлаку. С каждым разом все труднее выбираться оттуда. Все больше потерь. Боже, помоги нам! Хоть я и не верующий…
   Комбат наказать наказал, но не сдал полковому начальству, хотя Ошуев после звонка из комендатуры рвал и метал. Дело пахло гауптвахтой: угроза патрулю, нарушение режима комендантского часа…

«Охота» на ежей

   В армию прибыл новый командующий, а в афганском руководстве сменился президент. Чувствовалось, что грядут большие перемены. Пошли разговоры о возможном выводе войск, сокращении числа боевых операций.
   Но эти разговоры оставались разговорами, как всегда, была спланирована операция по легкой зачистке территории вокруг постов у Баграма. Летом туда зайти будет практически невозможно, а пока что ранняя весна и редкая зелень позволяли попугать «духов». Заставы изнывали от недостатка продовольствия, топлива и боеприпасов, шла весенняя замена солдат и сержантов.
   Командир полка предупредил, что намечается что-то очень серьезное возле границы с Пакистаном. Чтобы армии спокойно уйти в рейд, необходимо возле зимних квартир навести порядок.
   Легкая перестрелка завязалась у первых же дувалов. Танкисты прямой наводкой крушили стены заброшенных домов, артиллерия заваливала металлом подступы к дороге и окрестные виноградники. Штурмовики и вертолеты, как хищные птицы, высматривали добычу на земле и по очереди сбрасывали смертоносный груз вниз, на бесконечную вереницу кишлаков. Столбы дыма поднимались высоко в небо, а пыль клубилась и постепенно застилала всю долину.
   Редкие группы прикрытия мятежников вели огонь из автоматов, но в основном они предпочитали укрываться в кяризах, уходя по ним в сторону Джабаль-Уссараджа. Мощные глубинные бомбы продавливали почву, и тот, кто не успел убраться побыстрее, находил свою смерть под землей в осыпавшихся ходах-лабиринтах.
   Наконец-то двинулась и наша пехота.
   Предстоящая неделя не обещала легкой жизни. Бойцов не хватало. Многие болели. Часть сержантов уволились и уехали домой. Молодежь, как всегда, прибыла из Союза совершенно не обученной и не подготовленной ни к войне в горах, ни к боям в «зеленке». Опять они в учебке подметали дорожки, красили бордюры, строили дома туркменам и узбекам, работали в полях. Одна и та же история из года в год. Большинству командиров в Союзе глубоко безразлично, как они будут тут воевать.
   Три мины разорвались за арыком среди толпы местных зевак и возле наших тыловых машин.
   Какой-то мальчуган схлопотал осколок в живот. Айзенберг и Томилин бросились на помощь, но рана была смертельна.
   Комбат скомандовал по связи срочно входить в кишлак и зачистить развалины. Необходимо было как можно быстрее рассредоточиться, вытянуть скопление машин из зоны обстрела.
   Я бежал вдоль длинной стены, прикрываясь за бортом БМП. Пушки и пулеметы строчили по сторонам, бронетехника с лязгом пробиралась все дальше. В ушах стоял сплошной гул, в горле пересохло, к маскировочному халату налипли острые комочки. Изредка стреляя одиночными и короткими очередями, я расстрелял два магазина, пока добрался до долгожданной заставы. Здесь Ветишина обступили знакомые офицеры, прапорщики и солдаты, обрадованные появлению старого приятеля.
   Сережка и Бодунов со своими группами остались на подступах к заставе с обеих сторон, Грымов и взвод Острогина заняли большое строение на берегу канала, а я присоединился к третьему взводу. За месяц мы крепко сдружились с Игорем Мараскановым, и поэтому я пошел вместе с ним дальше вглубь кишлака. Постреляв для острастки из пушек, пулеметов, автоматов по виноградникам и развалинам, мы заняли круговую оборону между двух дувалов.
   Сзади – кишлак, впереди – канал, за которым повстанцев как блох на бродячей собаке. По сторонам – сады, руины.
   Мы в самом центре этой «черной дыры» под названием Баграмская долина. Сюда можно ввести еще целую армию, посадить по взводу в каждый дом – и все равно полного контроля над ней не добьешься. Днем мужик – крестьянин-дехканин с мотыгой и киркой, а ночью он же достал автомат, гранатомет – и уже «моджахед», лупит по заставе из виноградника.
   Наш участок обороны – четыре стены вокруг небольшого сада, завалившийся сарай, неглубокий арык. Начинаем обживаться.
   С криком «кия!», толкнув стенку в прыжке, Игорь неловко приземлился. Часть стены завалилась, а Марасканов подвернул левую ногу, которая распухла на глазах.
   – Ну вот, воевать еще толком не приступили, а уже несем не боевые потери, – ухмыльнулся я. – На хрена тебе был этот сектор обстрела? Даже не знаю, докладывать о тяжелой травме, полученной офицером роты, или нет. Нарушение мер безопасности, как никак.
   – Морда ты неблагодарная, – воскликнул Игорь. – И этого человека я укрывал от холода в своем спальном мешке! Делил кров и стол, отдавал ему последний сухарь, фотографировал. А он издевается.
   – Ты глубоко заблуждался: не того прикормил.
   – Не дам больше ни одной фотографии, можешь не просить.
   – Никогда и не попрошу. Когда Остроган или Ветишин снимки напечатают и обсушат, всегда потихоньку смогу реквизировать самые хорошие, особенно те, на которых меня запечатлели. У тебя таким же путем сопру.
   – Прикажу Якубову, чтоб не кормил тебя сегодня за это.
   – Якубов! – крикнул я солдату. – Гурбон, вот скажи мне такую вещь: командиру взвода до замены месяц, а мне – чуть больше года, будешь ты кормить замполита или нет?
   – Трудная задачка, – расплылся в широкой улыбке солдат. – Приказ не выполнить нельзя, но и если вы умрете от голода, тоже ничего хорошего. Кормить буду тайком, но самыми вкусными, отборными кусками.
   – Э-эх, Гурбон! Идешь на поводу у лейтенанта. Этих замполитов отстреливать нужно, а ты ему самое лучшее обещаешь.
   – Зачем отстреливать? Лейтенант Ростовцев – очень хороший человек, пулемет помогал нести в горах, разговаривает часто по душам, к медали представил, значком наградил, в гости собирается приехать. Нет, не надо другого, он еще и в партию принять обещал.
   – Вот видишь, Игорь, как дела обстоят! Не получится.
   – Гурбонище! За значок продался?
   – Нет, не продался, а сагитирован!
   – Ник, ты что творишь? Из «басмачей» коммунистов лепишь? А зачем тебе, Гурбон, в партию нужно?
   – Как зачем? Денег у меня нет, папы богатого нет, калыма нет. Вернусь домой с медалью или орденом, да еще партийным, очень быстро директором ресторана стану, – и, довольный, он заулыбался еще шире.
   Плотно пообедав и слегка вздремнув, мы принялись усовершенствовать оборону. Вокруг БМП вырыли ячейки для стрельбы лежа, насыпали брустверы спереди и по бокам, пушки развернули в разные стороны.
   Я взял Якубова-младшего, и в сумерках мы отправились устанавливать «растяжки». К двум РГО привязал ниточки и протянул их через тропу, идущую к каналу. Хорошая граната для «сюрприза» сразу взрывается при падении, без всякого временного замедления.
   Такой же «сюрприз» поставил и на тропе, ведущей в сторону кишлака, метрах в ста от него. Лишняя предосторожность не помешает. Надо было и в винограднике «сюрпризы» понатыкать, но какой-нибудь наш засранец еще голой задницей зацепится, вот будет неприятность-то!
   Ночь стояла прекрасная: теплая и тихая. В десанте спать очень душно, и я лег под яблоней, разглядывая свои любимые звезды. В темноте кто-то возле самых ног пробежал, шурша листвой, и осторожно подошел к моему лицу, громко фыркая и любопытно принюхиваясь.
   – Кыш, брысь, зараза! – испуганно заорал я, и дремота мгновенно улетучилась.
   Существо испуганно метнулось в сторону, за ним побежал Свекольников.
   – Что случилось? – продирая глаза, спросил из БМП Игорь. – Чего орешь?
   – Ужас, привидится же такое сквозь сон! Только чуть-чуть задремал, а перед глазами стоит рожа черта. Большие уши, длинный нос, глазища черными пуговками, и обнюхивает мою физиономию.
   – У тебя, наверное, крыша поехала. Скажешь тоже, черт. Наверное, крыса хотела поужинать кусочком твоего длинного носа.
   – Жаль, что ты свой большой шнобель на траву не положил.
   Тем временем Витька метался по кустам, с громким шумом и треском ломая ветки.
   – Поймал, поймал! – заорал радостно солдат.
   – Витька, на кой хрен нам крыса, шашлык из нее делать будешь? – поинтересовался Марасканов.
   – Это не крыса, а ежик, товарищ старший лейтенант.
   – Какой еще ежик? Я что, ежей никогда не видал? Нос у зверя длинный, как у дятла, урод какой-то, – удивился я.
   – Это, товарищ лейтенант, пустынный ежик. Я таких зверьков у нас в Самарканде видел.
   С этими словами солдат протянул мне панаму, в которой лежал колючий комок сантиметров двадцать в диаметре.
   – Гляди-ка, какой большой! – восхитился я. – А ну, Витек, давай его выпустим в коробку из-под сухих пайков.
   Ежик полежал минут пять, осмелел и потихоньку начал разворачиваться из клубка, затем встал на ножки, которые оказались довольно длинными. Чудной! Большие уши, длинный нос, тонкий хвост, как у крысы. Вот так еж! Ну и ну, пародия! Как в анекдоте про верблюда: «Это кто так лошадь излупил?»
   – Свекольников, зачем он тебе, выпусти! – простонал, потирая распухшую ногу, взводный.
   – Пусть в казарме крыс и мышей ловит. Хор-ро-ший! Е-е-ежик! – произнес восторженно солдат, протягивая зверьку кусочек сахара, но тот сразу свернулся и угрожающе зашипел.
   – Ты к нему со всей душой, а он пока не понимает. Дикий, неукрощенный. Клоун у нас в роте есть, теперь еще дрессировщик ежей будет. Цирк «Шапито», – подвел итог Игорь и добавил – Всем спать! Кто не на постах, конечно!
* * *
   Ночью зверек бегал по коробке и пытался найти выход. Чавкал, пережевывая кусочки мяса и каши, сопел, тяжело и грустно вздыхал.
   Игорь тем временем мучился от сильной боли в ноге.
   Утром Грымов приехал для осмотра наших позиций в сопровождении саперов. С ним был Томилин, который наложил Игорю тугую повязку. Сержант глубоко вздохнул, укладывая свою сумку после оказания помощи.
   – Уеду до дому, кто вас лечить буде? Пропадете зовсим.
   – Степа, свято место пусто не бывает, найдем еще лучше, не бурчащего и не философствующего, – улыбнулся я. – Еще попросишься обратно.
   Ребята-минеры ушли за канал, поколдовали часа два и, избавившись от «сюрпризов», вернулись обратно.
   – Что там, «духов» не видно? Оставили «подарки» врагам? – спросил Марасканов.
   – Ага, заминировали выходы из кяризов. Им неприятно, а вам будет спокойнее, – ответил сапер, лейтенант Васин.
   Эдуард попил чайку, почти не разговаривая с нами, и вернулся в машину. И вновь взвод дремлет в тишине и одиночестве.
* * *
   Вечером Витька, вновь ползая в кустарнике, поймал ежика. Но другого, обыкновенного, как в России. Этот был с нормальными носом и ушками, короткими ножками и без длинного хвоста.
   – Витька, ты что, собрался всех ежиков переловить? Зачем тебе это надо? – удивился Игорь.
   – Прикормлю, будут жить у нас в роте. Они хорошие, интересные. Я их люблю.
   – Ежелов! Ты, главное, связь не проспи с командиром роты. А не то ежа, любого из них на выбор, в задницу засуну!
   Свекольников, грустно и тяжело вздыхая, поправил наушник радиостанции и продолжил наблюдать за зверьками. Вскоре он принес в коробку листьев, травы, набросал сухих груш, вишен и айвы.
   – Витька, ты бы лучше так заботился о больном командире. Я ни айву сорвать не могу, ни к костру лишний раз сходить чаю попить. Нога ноет просто жутко. А ты угощенье несешь ежам. Нужно тебя, наверное, уволить из связистов и отправить часовым к «братьям» Якубовым.
   – Нет, нет. Я буду заботиться о вас. Я и так беспокоюсь о вашем здоровье.
   – Это в чем, интересно, выражается? – спросил Игорь.
   – Переживаю.
   – Переживаешь – это уже хорошо. А то я тебя на Гришку Рожкова поменяю, будешь его пулемет носить. Он хотя и «тормоз», но про чай не забудет. Намек понял?
   – Понял, отчего же не понять.
   Солдат сорвался с места и потрусил в сторону костра. Вскоре Свекольников вернулся с двумя глубокими мисками плова и голубцами в виноградных листьях.
   – Кушайте на здоровье, товарищи офицеры!
   – Черт, а мы совсем про обед забыли. Молодец! Ладно, оставайся при радиостанции, но не расслабляйся.
   Голубцы были замечательными, но по поводу качества плова Игорь высказал ряд замечаний:
   – Рис перетомили, не хватает морковочки, и суховат.
   – Игорек, не гурманствуй. Ешь и радуйся, что это не перловка из банки.
   – Ем и радуюсь. Но как сын этой восьмой дивизии и коренной «азиат», разбираюсь в этом блюде и сам отменно готовлю его.
   – Как это понимать – сын дивизии? Сын полка – знаю, сын дивизии – не слышал. Да и староват ты для этого звания.
   – Понимаешь, я родился в этой дивизии. Отец был замначальника дивизионной автошколы в Термезе – учебке автомобилистов. Вот тогда, в шестидесятых годах, там стояла наша дивизия, оттуда ее в Афган позднее перебросили. Так что мы с ней родственники, а я – настоящий сын дивизии.
   – Ну а я, выходит, пасынок. Довелось два месяца служить на ее руинах, на базе того, что осталось после ее ухода «за речку». В гарнизоне позднее сформировали центр подготовки «пушечного мяса». Находился я там после окончания училища в пехотном полку, в степи, возле «моста дружбы». Офицеров в каждой роте было по два человека на должность, и в течение этих двух месяцев половину выпускников послали воевать, а остальных разбросали по округу. Пришлось почти год еще в Туркменской глуши гнить, «комара-пиндинку» кормить.
   – Знаю, слышал про эту гадость. Ох, и дрянь! В Кандагаре от этих комариков сам малярию заработал. Такая неприятная вещь, скажу я тебе.
   – Верно. Прививки не ставил случайно от нее?
   – Делали, и много, но кто его знает, от чего.
   – То-то и оно, ставят уколы, а чего прививают – неизвестно. У меня твердое убеждение, что прививки – это основная причина заболевания. Только оно проходит в легких формах. Не делаю уколы – и здоров. Тьфу-тьфу-тьфу, – и я суеверно сплюнул три раза через левое плечо.
   Тем временем по связи передали приказ быть готовыми к проходу колонны. На блокпостах БМП и пехота постреляли за канал из всех стволов, для морального успокоения руководства и собственного тоже. В ответ – только молчание, слишком много огня, на рожон никто лезть не хочет, это ведь не одинокая застава в центре зеленого моря, тут можно и по шее схлопотать.
   Мимо прополз, коптя отработанной соляркой, танк с командиром танкового батальона на башне, затем в замыкании – пять грузовых машин и БМП с Лонгиновым. Бронежилет, как всегда, в каске и тяжелом «панцире».
   Все солдаты нашего блока тотчас надели каски на головы и броники на тело. Семен Николаевич притормозил и рявкнул в мою сторону:
   – Почему вы, товарищ лейтенант, без «защиты»? Это что за нарушение приказа командира?
   – Так у меня его нет, без этой обузы по канавам и арыкам прыгать и от пуль уворачиваться легче.
   – Опять нарываетесь на взыскание. Разберемся в Баграме, когда выйдем из кишлака, обещаю.
   – Воля ваша, только железо таскать на себе я не буду все равно. У меня столько здоровья, как у вас, нет.
   – А как же солдаты одевают, а как же личный пример для них?
   – Я еще и всех умирающих, выбившихся из сил подгонять должен и пулеметы за них нести. Поэтому мне нужно быть легким, свободным и мобильным.
   – Вот влепит комбат выговор, будешь и свободным, и мобильным, – и он уехал на пост.
   – Черт! Все настроение испортил, монстр! – рявкнул я.
   – Что ты так на Семена? Хороший мужик, мне он нравится.
   – А что в нем хорошего?
   – Мы с ним учились в ЛенВОКУ, только в разные года, ко мне он не придирается.
   – О! Вот и первый любимчик Бронежилета нашелся!
   Поздно вечером Витька поставил коробку с ежами в левый десант БМП, предварительно поинтересовавшись, не лягу ли я туда, свободно ли место?
   – Нет, Свекольников, не лягу. Тут свежо, небо, звезды, ветерок. А что там? Броня над головой и запах мазута да пороховой гари, да вонь от портянок Кобылина.
   – А чего это вонь именно от моих портянок? – обиженно поинтересовался стоящий рядом механик-водитель. – Может, это Сидорчука?
   – Да нет, дорогой, это твои портянки, твои. Такой специфический запах не спутать ни с чем другим во взводе. Ноги нужно мыть почаще! Когда мыл в последний раз?
   – Я и так их мою. Каждый раз, когда в баню хожу, – произнес солдат протяжно, почти нараспев.
   Стоящие вокруг бойцы дружно рассмеялись над незадачливым бывшим сельским трактористом.
   – Кобылин, слушай приказ! Умываться каждый день, регулярно чистить зубы, портянки стирать! Ноги мыть не только раз в неделю в бане, а каждый вечер.
   – Уф-ф, – выдохнул солдат. – Постараюсь, очень уж много наговорили, главное – не забыть.
   – Якубов-большой! Назначаю тебя над ним старшим и закрепляю за этим балбесом.
   – Есть быть старшим! Кобылин, каждый день будешь со мной вместе в умывальник ходить, я из тебя, неандерталец, цивилизованного человека сделаю.
   – Ну ты, повар, даешь! Какие слова умные знаешь, – удивился я.
   – Обижаете, товарищ лейтенант, я ведь техникум закончил. Еще и не такое заумное могу сказать, – улыбнулся Якубов.
* * *
   Таким образом, ежики стали жить в БМП. Но однажды что-то им не понравилось, и зверюшки принялись бегать, прыгать, скакать по всей коробке. Особенно старался длинноухий. Не понятно, каким образом – может, он забрался на маленького ежа и высоко подпрыгнул, – но «пустынник» выскочил из ящика. Свекольников вернулся с поста и обнаружил зверька, обнюхивающего край сиденья и испуганно глядевшего вниз. Все-таки было довольно высоко, даже для длинноногого.
   – Ежик! Ты куда? Иди в коробку, глупенький мой, не бойся. Я тебе киш-миш принес, – ласково заворковал солдатик.
   – Свекольников, негодяй! – взвыл проснувшийся Игорь. – Нога ноет страшно, еле-еле заснул, и тут ты разбудил. Воркуешь все с ежами. Надоел! Пойди прочь с глаз долой. Теперь всю ночь мучиться.
   – Я не виноват, ежик сбежать хотел, а я ему еды принес.
   – Ты не его, а меня изюмом угости.
   – А тут на всех хватит: и вам, и лейтенанту Ростовцеву.
   – Слушай, «студент-недоучка», ты явно готовишься вместо философского факультета перейти на биофак. От гнева взводного тебя может спасти только огромное количество изюма. Где взял-то? – поинтересовался я у солдата.
   – Да Якубов в сарае обнаружил. Целый мешок, соломой присыпанный.
   – А «Стингер» случайно в сарае не нашли или китайские эрэсы? За «Стингер» орден Красного Знамени дают, знаешь или нет? – спросил Игорь.
   – Знаю, но там еще только орехи лежали. Больше ничего.
   – Жалко, ну что ж, неси орехи, будем лечить старшего лейтенанта Марасканова. Ему бы еще водочный компресс и коньяк для смазки сосудов и внутренностей.
   Свекольников принес «деликатесы» и вытащил из отсека коробку с живностью. Игорь, постанывая, выбрался из машины, и мы занялись орехами и изюмом. Кое-что перепадало зверькам, которые, пугливо и осторожно принюхиваясь, поедали угощенье.
   – Слушай меня, юный натуралист, – строго произнес командир взвода. – Можешь хоть спать вместе с ними в коробке, можешь пыхтеть и фыркать дружно с ежами, но только уйди от меня куда-нибудь подальше. Разрешаю лечь рядом с замполитом, но «клубки колючие» эти, бегающие, с собой забери и не мешай человеку спокойно болеть. Понял?
   – Так точно! Ухожу.
   Центр шума и суеты переместился в мою сторону. Около полутора часов, пока была моя очередь бодрствовать и проверять посты, я терпел этот зоосад. Но затем пришло время моего отдыха, и я возмутился. Зверюшки вздыхали, пыхтели, чихали…
   – Витька! Свекольников! Уйми их, ради бога, или уйди с ними. Не надо буквально дословно воспринимать приказ Марасканова. Вокруг БМП места много, отойди под яблоню, что ли.
   Мучающийся Игорь радостно прокричал из спальника:
   – Вот, теперь понял, как я тут страдал и мучался, а ты еще защищал этого ботаника-биолога. Все издеваются над раненым львом…
* * *
   – Вначале тропы минируешь от нечего делать, ищешь приключения на свой зад, а теперь снимать идешь. Рисковать-то зачем, все-таки граната – вещь очень опасная, – сморщил нос Игорь.
   – Все будет хорошо! Не писай кипятком! Якубов, за мной!
   – Ну-ну, посмотрим, как ты ее снимешь, – вздохнул взводный.
   На лице бывшего повара не было заметно никакого желания идти, но, глубоко вздохнув, сержант двинулся следом.
   Мы пошли вдвоем с Гурбоном в виноградник. Ловушку в саду я снял легко и без проблем, но из второй гранаты при первом же прикосновении вылетела в траву чека из запала. Хорошо, что еще сама граната из руки не выскользнула. Перебросив ее через дувал, я пригнул голову Якубова к земле. Ба-бах! За стеной раздался взрыв, и комочки земли и глины ударили по спине и голове. Что ж, неприятно, но не смертельно, осколки застряли в стене.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →