Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Каждый раз, когда Бетховен садился писать музыку, он налил ледяной воды на голову.

Еще   [X]

 0 

Осторожно, триггеры (сборник) (Гейман Нил)

автор: Гейман Нил

«Вообще говоря, триггеры – это то, что выводит нас из равновесия.

Здесь под триггерами я подразумеваю скорее такие образы, слова или мысли, которые распахиваются у нас под ногами, как потайные люки-ловушки, и мы проваливаемся из своего безопасного рационального мира в какой-то другой, куда более мрачный и негостеприимный. Сердце у нас в груди пускается вскачь. Кровь отливает от щек, руки холодеют. И мы стоим, жадно хватая ртом воздух, запыхавшиеся, бледные и потрясенные до глубины души.»

Нил Гейман.

Новый сборник мастера магического реализма состоит из 25 рассказов и стихотворений, которые раскрывают всю силу и мощь воображения.

Жемчужиной сборника является история «Черный пес» – сиквел к культовому роману «Американские боги».

Год издания: 2016

Цена: 0.9 руб.



С книгой «Осторожно, триггеры (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Осторожно, триггеры (сборник)»

Осторожно, триггеры (сборник)

   «Вообще говоря, триггеры – это то, что выводит нас из равновесия.
   Здесь под триггерами я подразумеваю скорее такие образы, слова или мысли, которые распахиваются у нас под ногами, как потайные люки-ловушки, и мы проваливаемся из своего безопасного рационального мира в какой-то другой, куда более мрачный и негостеприимный. Сердце у нас в груди пускается вскачь. Кровь отливает от щек, руки холодеют. И мы стоим, жадно хватая ртом воздух, запыхавшиеся, бледные и потрясенные до глубины души.»
   Нил Гейман.
   Новый сборник мастера магического реализма состоит из 25 рассказов и стихотворений, которые раскрывают всю силу и мощь воображения.
   Жемчужиной сборника является история «Черный пес» – сиквел к культовому роману «Американские боги».


Нил Гейман Осторожно, триггеры

   Copyright © 2015 Neil Gaiman
   © А. Блейз, перевод на русский язык, 2016
   © А. Осипов, перевод на русский язык, 2016
   © ООО «Издательство АСТ», 2016

Предисловие

I. Маленькие триггеры

   ВООБЩЕ ГОВОРЯ, ТРИГГЕРЫ – это то, что выводит нас из равновесия. Но здесь речь пойдет немного не об этом. Здесь под триггерами я подразумеваю, скорее, такие образы, слова или мысли, которые распахиваются у нас под ногами, как потайные люки-ловушки, – и мы проваливаемся из своего безопасного рационального мира в какой-то другой, куда более мрачный и негостеприимный. Сердце у нас в груди пускается вскачь. Кровь отливает от щек, руки холодеют. И мы стоим, жадно хватая ртом воздух, запыхавшиеся, бледные и потрясенные до глубины души.
   И в такие мгновения, когда для нас срабатывает триггер, мы узнаем о себе кое-что важное. Мы понимаем: то, что было, не ушло безвозвратно. Древние чудовища терпеливо поджидают нас в темных закоулках нашей жизни. Мы полагали, что переросли их, выбросили из головы, оставили в прошлом, где они давно уже иссохли, сгнили и рассыпались в прах; но мы заблуждались. Чудовища по-прежнему ждут в темноте, набираясь сил и готовясь нанести нам самый коварный и безжалостный удар в самое беззащитное место.
   Монстры у нас под кроватью и монстры у нас в голове неистребимы: они вечно таятся во тьме, словно плесень под полом или за обоями. Где ночь – там и они, а ночи в этом мире – хоть отбавляй. Вселенная щедра на тьму.
   Так о чем же я хочу предупредить читателя этой книги? О том, что у каждого из нас есть свои личные триггеры.
   Выражение «Осторожно, триггеры!» мне впервые попалось в Интернете. Там его используют в основном для того, чтобы предостеречь читателя, что, кликнув по нижеследующей ссылке, он попадет на страницу с такими изображениями или текстами, которые могут вывести его из равновесия, огорчить, спровоцировать неприятные воспоминания, вызвать тревогу или страх. Соответственно, при виде такого предупреждения читатель может просто не пойти по ссылке или внутренне подготовиться к тому, что он там увидит.
   Потом предостережения о триггерах перекочевали из Интернета в мир осязаемых вещей, и у меня это вызвало живейший интерес. Я прочитал в новостях, что в нескольких колледжах собираются сопровождать такими предостережениями некоторые произведения литературы, изобразительного искусства и кино, чтобы студенты заранее знали, чего им ждать от той или иной книги или фильма. С одной стороны, это казалось неплохой идеей (потому что человеку с тонкой душевной организацией и вправду лучше заранее знать, что знакомство с тем или иным произведением может его травмировать), но с другой – вызывало серьезное беспокойство. Когда моего «Песочного человека» публиковали с ежемесячными продолжениями, на обложке каждого выпуска стояло предупреждение: «Для читателей со зрелым взглядом на жизнь». И, по-моему, это было разумно. Такое предупреждение не только сообщало потенциальным читателям, что эти комиксы – не для детей и в них могут попадаться эпизоды или изображения, способные напугать или вывести из равновесия, но и предполагало, что человек со зрелым взглядом на жизнь (сколько бы лет ему ни было от роду) способен сам принимать ответственные решения. Сам я не чувствовал себя вправе решать за зрелого человека, что именно может его обеспокоить, испугать, потрясти или заставить задуматься о чем-то таком, что ему еще никогда не приходило в голову. Если ты зрелый человек, ты сам решаешь, что тебе читать, а что – не читать.
   Короче говоря, я полагаю, что на книгах, которые мы читаем как взрослые люди, не должно быть никаких предупреждений, кроме, пожалуй, одного: «Входите на свой страх и риск». Понять, что представляет собой то или иное произведение литературы и что оно означает для нас лично, можно только на собственном опыте, а опыт восприятия какой бы то ни было книги у каждого человека особый, свойственный только ему.
   Все мы воссоздаем истории у себя в голове. Мы берем слова и вкладываем в них силу; мы смотрим на мир чужими глазами – и видим то, что видят другие, приобщаясь к их опыту восприятия. Я думаю об этом и задаюсь вопросом: «Интересно, насколько все эти выдуманные истории безопасны?» Но потом приходит следующий вопрос: «А, собственно, почему мы считаем, что они должны быть безопасными?» В детстве мне доводилось читать такие книги, после которых я думал, что лучше было бы вообще их не открывать: я был не готов к ним, и меня очень расстраивали все эти истории о людях, попавших в безвыходное или унизительное положение, о том, как одни люди мучили или калечили других, о мире, в котором взрослые оказывались беспомощными, как дети, а дети были вынуждены полагаться только на себя, не получая поддержки от родителей. Все это меня пугало и беспокоило, преследовало по ночам в кошмарных снах, занимало мои мысли, тревожило и огорчало до глубины души. Но благодаря этому я понял одну важную вещь: если я вообще хочу читать художественную литературу, надо смириться с тем, что пределы моей зоны комфорта иногда будут проясняться лишь после того, как я их покину. И теперь, когда я стал взрослым, я бы ни за что не согласился исключить этот детский опыт из своей жизни.
   Я и по сей день встречаю то в Сети, то в книгах, то в реальной жизни такие вещи, которые не на шутку меня расстраивают. И, сколько бы ни прошло времени, легче не становится: сердце мое снова и снова попадается в те же ловушки, выбраться из которых целым и невредимым ему не удается никогда. Но эти же самые ловушки учат меня важным вещам и открывают мне глаза. Пусть это и больно, но они заставляют меня думать, расти и меняться.
   И вот я прочитал об этой инициативе некоторых колледжей и подумал: интересно, будут ли когда-нибудь ставить предупреждение о триггерах и на мои книги? И если да, то насколько это будет оправданно? А потом я решил: сделаю-ка я это сам, не дожидаясь чужих решений!
   В этой книге, как и в жизни, может встретиться нечто такое, что выбьет вас из колеи. В ней есть и боль, и смерть, и слезы, и неудачи, и всевозможное насилие, жестокость и даже издевательства над слабыми. Но, смею надеяться, есть и доброта – хотя бы иногда. Есть даже несколько хеппи-эндов (ну, по крайней мере, рассказов, которые кончаются плохо для всех персонажей, не так уж много). И это еще не все. Я знаю одну даму по имени Рокки, которая очень боится щупалец, особенно с присосками. И о любом возможном столкновении с обладателями щупалец ее надо предупреждать: иначе, увидев на тарелке неожиданный кусочек осьминога или кальмара, она завизжит, задрожит и полезет прятаться за диван. К чему я это говорю? Да к тому, что где-то на страницах этой книги притаилось огромное щупальце.
   Многие рассказы кончаются плохо по меньшей мере для одного из персонажей. Я вас предупредил.

II. Предполетный инструктаж

   Иногда необыкновенно важные истины можно услышать там, где этого совсем не ждешь. Начну с того, что мне слишком часто приходится летать. Мне бы и в голову не пришло сказать или даже подумать подобное в детстве, когда каждое путешествие на самолете было волнующим и чудесным приключением и я смотрел из окошка вниз, на облака, воображая, что это город или целый мир, по которому можно разгуливать без опаски. Сейчас многое изменилось, но все равно перед каждым полетом я неизменно восхищаюсь теми великими словами, которые раз за разом повторяют бортпроводники, словно некий коан или крошечную притчу. Эти слова – вершина всей человеческой мудрости:
   «Сначала наденьте маску на себя и только потом помогайте другим».
   Когда я слышу это, я всякий раз задумываюсь о людях, обо всех нас и о масках, которые мы носим. О масках, за которыми мы прячемся, и масках, которые раскрывают миру нашу истинную суть. Я думаю о том, как люди порой пытаются выдавать себя за тех, кто они и есть на самом деле. О том, как до нас порой доходит, что другие люди не в пример больше или, наоборот, несравненно меньше того, кем они себя воображают или пытаются представить окружающим. И еще я думаю о потребности помогать другим людям и о том, как ради этого нам подчас приходится прятаться под масками, потому что, снимая маску, мы становимся слишком уязвимыми…
   Все мы носим маски. Этим-то мы и интересны.
   Рассказы, собранные в этой книге, повествуют о масках и о людях, скрытых под масками.
   Каждый из нас, писателей, зарабатывающих себе на хлеб сочинительством, – совокупность всего того, что мы видели, слышали и, главное, прочли за всю свою жизнь.
   Некоторые мои друзья негодуют, возмущаются и кипят праведным гневом, когда читатели не замечают аллюзий, не опознают скрытые цитаты, забывают авторов и выкидывают из головы истории и миры, о которых когда-то читали. Лично я смотрю на это под несколько другим углом: ведь когда-то я и сам был как чистый лист. Но я читал книги и узнавал из них о разных вещах и о людях. И в том числе о людях, которые написали эти книги.
   Из этой-то совокупности прочитанного за всю мою жизнь и вышли многие, если не все, рассказы в книге, которую вы держите в руках. Они появились на свет благодаря тому, что на свете уже существуют другие авторы, другие голоса, другие души. И я надеюсь, вы не будете в обиде, если здесь, в предисловии, я напомню вам о некоторых писателях и некоторых других книгах, которым мои истории в буквальном смысле слова обязаны жизнью.

III. Мне повезло!

   Короткие рассказы я любил и ценил с детства. Этот жанр казался мне самым чистым и совершенным из всего, на что способны писатели: если рассказ по-настоящему хорош, в нем нет ни единого лишнего слова. Меня завораживала мысль о том, как по одному мановению руки, держащей перо, возникает целый мир, населенный людьми и идеями, – и мы вступаем в него, и проносимся через всю вселенную, и возвращаемся домой в одно мгновение ока. И сборники рассказов я тоже обожал, причем самые разные: от антологий классических и современных историй о привидениях и прочих ужасах до собранных под одной обложкой коротких произведений какого-нибудь одного автора. Я читал и перечитывал их, а потом все эти истории крутились у меня в голове, переиначиваясь на все лады.
   Но больше всего я любил такие сборники, в которых были не только художественные рассказы, но и истории о том, как они сочинялись, и о ремесле писателя вообще. Авторов, печатавших свои книги без предисловия, я тоже уважал, но не мог полюбить их по-настоящему – так, как любил тех писателей, которые давали мне понять, что все до единого рассказы в этом сборнике сочинил и записал, слово за словом, какой-то живой человек. Человек, такой же, как я, – который тоже думал, дышал, ходил и, может быть, даже пел в душе.
   Опытные издатели знают, что сборники рассказов продаются неважно. Зачастую такие книги печатают маленькими тиражами и вообще относятся к ним несерьезно – не то что к солидным, толстым романам. Но для меня короткие рассказы – это возможность отдаться полету фантазии, место для игры и экспериментов, где я разрешаю себе ошибаться и переживаю маленькие приключения. И отдельное удовольствие – составлять из рассказов сборник наподобие этого, одновременно и страшный, и открывающий новые горизонты. Когда я располагаю свои рассказы в правильном порядке, некоторые темы начинают повторяться и перекликаться друг с другом, играть новыми красками и приобретать новый смысл. И я начинаю понимать, о чем на самом деле я писал последние лет десять.

IV. Извините, пожалуйста!

   Но здесь я сам нарушил свое же правило.
   Простите меня за это и не судите слишком строго! В оправдание себе могу сказать лишь то, что на страницах этой книги вам, быть может, попадется пара-тройка рассказов, которые вы никогда бы не прочли, если бы я не решился отступить от принципа однородности. Смотрите внимательно, и вы их не пропустите. Да что там далеко ходить! Один из них подкараулил вас прямо здесь, совсем коротенький.
Шеддеры
   Одни звери охотятся. Другие пасутся. А шеддеры сидят в засаде. Нет, конечно, иногда они все-таки выходят из укрытия, чтобы незаметно подкрасться. Но по большей части – сидят.
   Шеддеры не плетут паучьих сетей. Их паутина – весь мир. Шеддеры не роют ям-ловушек. Если ты здесь – значит, ты уже провалился в их яму.
   Есть на свете звери, быстрые, как ветер. Они будут гнаться за тобой без устали, чтобы повалить тебя наземь и вонзить в тебя свои клыки. Но шеддеры ни за кем не гоняются. Они просто идут туда, где ты окажешься под конец погони, и спокойно ждут тебя там, в этом месте, самом темном и смутном, самом последнем из всех, где ты стал бы искать их. Там они и живут – столько, сколько понадобится. До тех пор, пока ты наконец не переберешь все остальные места и не придешь искать их туда.
   Спрятаться от шеддеров невозможно. Они пришли сюда первыми. Убежать от шеддеров невозможно. Они ждут тебя в конце пути. Сразиться с шеддерами тоже невозможно, потому что они терпеливы и будут тянуть до последнего – до самого последнего дня, когда ты уже свое отвоюешь. Когда отгремит последняя битва, когда последний удар достигнет цели, когда нож в последний раз вонзится в плоть врага, когда будет сказано последнее жестокое слово – тогда, и только тогда, наконец, шеддеры выйдут на бой.
   Они едят только то, что готово стать пищей. Оглянись!

V. О рассказах, вошедших в эту книгу

Сделал стул
   Бывают дни, когда слова просто не идут на ум. Тогда я обычно перечитываю уже написанное и пытаюсь довести его до ума. Но в один из таких дней я просто взял и сделал стул.
Лунный лабиринт
   С Джином Вульфом я познакомился тридцать с лишним лет назад, когда мне было двадцать два. Я тогда работал журналистом, и мне довелось взять у него интервью о его тетралогии – «Книге Нового Солнца». За последующие пять лет мы подружились – и с тех пор так и остаемся друзьями. Он хороший человек и превосходный писатель, неизменно глубокий, мудрый и очень непростой. Его третий роман, «Мир», написанный, когда я был почти еще мальчишкой, – одна из моих любимых книг. А последний (на сей день) его роман, «Страна по ту сторону», понравился мне больше всех книг, которые я прочитал в этом году, – и могу вас заверить, что он ничуть не менее коварен и опасен, чем любая из предыдущих книг этого автора.
   Один из лучших рассказов Джина называется «Солнечный лабиринт». Эта история о лабиринте, сотканном из теней, – куда более мрачная, чем кажется на первый взгляд.
Кое-что о Кассандре
   Лет в четырнадцать казалось, что нафантазировать себе девушку куда проще, чем завести по-настоящему, – ведь для последнего нужно было как минимум с девушкой заговорить. И вот я решил: буду-ка я писать на своих школьных тетрадках какое-нибудь девчоночье имя, а когда станут спрашивать, кто это, скажу, что ничего знать не знаю, – и тогда все подумают, что у меня и вправду есть подружка. Насколько я помню, ничего из этого не вышло. Мне удалось придумать только имя – тем дело и кончилось.
   Этот рассказ я написал в августе 2009-го, на острове Скай, пока моя тогдашняя девушка, Аманда, болела гриппом и пыталась переждать болезнь во сне. Время от времени она, впрочем, просыпалась, – и тогда я приносил ей суп и чай с медом и читал вслух то, что успел написать. Не знаю, много ли она запомнила.
   Потом я предложил этот рассказ Гарднеру Дозуа и Джорджу Р. Р. Мартину для антологии «Песни любви и смерти» – и вздохнул с несказанным облегчением, когда узнал, что он им понравился.
В пучину сумрачных морей
   Газета «Гардиан» решила отметить Всемирный день воды неделей рассказов, посвященных воде. Это событие застало меня в Остине (Техас) на музыкальном фестивале «Зюйд-тень-зюйд-вест», где я записывал аудиокниги – «Океан в конце дороги» и свой первый сборник рассказов «Дым и зеркала».
   Я сидел и думал о театре «Гран-Гиньоль»[2], о душераздирающих монологах, читаемых шепотом перед завороженной, едва дышащей от страха публикой. Я вспоминал самые жуткие истории из Ньюгейтского календаря[3]. И Лондон, далекий Лондон за морями, за пеленой дождя…
Истина – это пещера в черных горах
   Бывают истории, которые строишь, как дом. Бывают истории, которые конструируешь, как машину. А бывают такие, которые вырубаешь из камня, отсекая все, что этой истории не принадлежит.
   Мне взбрело в голову составить антологию рассказов, которые хотелось бы читать, не отрываясь, – возможно, с фэнтезийным или с научно-фантастическим уклоном, но не это главное: главное, чтобы читатель все продолжал и продолжал перелистывать страницы. К проекту подключился Эл Саррантонио, и мы стали работать вместе. Свою антологию мы назвали просто «Истории» (название прямо как из древних догугловских времен!). Потом я понял, что мне мало просто составить антологию: я должен сам написать для нее рассказ.
   Надо сказать, что я побывал во многих странных местах – в таких местах, к которым душа и мысли прикипают навсегда. Какие-то из подобных мест – экзотические и необычные, какие-то – на первый взгляд совсем простые. Но самое странное из них, по крайней мере на мой взгляд, – это остров Скай у западного побережья Шотландии. Я знаю, что в этом своем пристрастии я не одинок. Некоторые люди, открыв для себя Скай, уже не могут расстаться с ним, но и тех из нас, кто все-таки уезжает, этот туманный остров по-прежнему держит за сердце. Для меня это место самого острого счастья – и самого глубокого одиночества.
   Отта Ф. Свайр в своих книгах о Гебридах и, в частности, об острове Скай описывает немало удивительных и малоизвестных поверий. (Вот, например, вы знаете, что дьявола изгнали с небес третьего мая, а потому преступление, совершенное в этот день, никогда не простится? Лично я узнал это из ее книги о легендах Гебридских островов.) И в одной из ее книг я как раз и прочел о пещере в горах Черный Куллин, куда можно войти, если хватит смелости, и набрать золота, – но всякий раз, как человек приходит туда, пещера пожирает часть его души.
   И эта проклятая пещера стала преследовать меня днем и ночью.
   Я взял несколько правдивых историй (или, по крайней мере, таких, которые считались правдивыми, но разница невелика), распределил их между двумя персонажами, поместил их в мир, почти такой же, как наш, хотя и не совсем, и рассказал сказку о мести и странствиях, о жажде золота и жажде тайн. Эта сказка удостоилась премии имени Шерли Джексон за лучшую короткую повесть (ту же премию в номинации «Лучшая антология» получили наши «Истории» целиком) и премии «Локус», и я был за нее невероятно горд и рад.
   Еще до того, как она была опубликована впервые, меня пригласили прочитать какое-нибудь из моих произведений со сцены Сиднейского оперного театра. Мне нужно подобрать что-то такое, что можно было бы соединить с выступлением австралийского струнного квартета «Форплей» (это удивительный, очень разносторонний в своем репертуаре культовый рок-ансамбль) и, возможно, с проекциями каких-нибудь картинок.
   Я сразу же подумал, что «Истина – это пещера в черных горах» – именно то, что надо: на ее прочтение ушло бы минут семьдесят. Что, если квартет сможет сопроводить мою декламацию каким-нибудь мрачным и торжественным саундтреком? И что, если шотландский художник Эдди Кэмпбелл (проиллюстрировавший графический роман Алана Мура «Из ада» и полностью создавший мой любимый комикс – «Алек: как стать художником») согласится нарисовать иллюстрации к этой самой шотландской из всех моих историй, чтобы во время чтения их проецировали на задник у меня над головой?
   Выходить на сцену Сиднейской оперы было очень страшно, но в итоге все прошло замечательно: публика аплодировала стоя, а в финале выступления я дал устное интервью (вопросы задавал художник Эдди Кэмпбелл) и прочитал одно свое стихотворение (тоже под аккомпанемент «Форплей»).
   Через полгода мы повторили этот спектакль, добавив новые иллюстрации Эдди, в Хобарте (Тасмания). Дело было на фестивале, и мы выступали в большом шатре перед трехтысячной аудиторией. Публика и на сей раз осталась очень довольна.
   И тут мы поняли, что у нас проблема. Коль скоро наша постановка так понравилась зрителям, ограничиваться одной Австралией казалось как-то нечестно: нужно было выступить и в других странах. Но в спектакле непременно должен был участвовать струнный квартет «Форплей» (о, что за блестящие музыканты! я влюбился в их вариант темы «Доктора Кто» еще до того, как познакомился с ними лично), а мы, естественно, не могли просто так взять и потащить за собой по миру культовую рок-группу. По счастью, Эдди Кэмпбелл создал уже столько иллюстраций, что с ними удалось составить нечто среднее между иллюстрированной повестью и графическим романом, и грядущая публикация этой книги в США (в издательстве «Харпер Коллинз») и Великобритании («Хэдлайн») дала нам оправдание для небольшого турне.
   И мы с «Форплеем» и Эдди отправились в путешествие. Мы побывали в Сан-Франциско, Нью-Йорке, Лондоне и Эдинбурге. Мы сорвали овацию в «Карнеги-холле» – можно ли мечтать о большем?
   Но я до сих пор думаю: интересно, написал ли я эту историю сам или она просто ждала меня, как эти серые камни, кости пологих холмов на острове Скай, – и дождалась?
Моя последняя хозяйка
   Я написал это для Всемирного конвента ужасов. В том году он проходил в Брайтоне. Современный Брайтон – многолюдный, шумный, суетливый, преуспевающий и эстетствующий приморский город. Но когда я был маленьким, мы однажды поехали в Брайтон не в сезон, и я запомнил его как холодный, мрачный и суровый.
   Разумеется, эта история произошла в том старом Брайтоне, которого больше нет. В наши дни в тамошних пансионах можно останавливаться без опаски.
Приключение
   Однажды Айра Гласс попросил меня написать рассказ для его радиошоу «Эта американская жизнь». Я написал. Глассу понравилось, а вот продюсерам – нет, так что мне пришлось сочинить другую историю – о том, что, мол, «приключения – это, конечно, хорошо, но нельзя же допускать, чтобы они вставали на пути к тихой, уютной жизни и четырехразовому питанию». Этот второй рассказ в итоге и был опубликован в «Ежеквартальнике Максвини»[4].
   Пока я сочинял этот рассказ, я много думал о смерти и о том, как люди уносят свои истории с собой в могилу. Таким образом, «Приключение» можно понимать как своего рода сайдстори к «Океану в конце дороги» – по крайней мере, в этом отношении.
Оранжевый
   Джонатан Стреган – славный парень и замечательный редактор. Он живет в Перте (Западная Австралия). У меня завелась дурная привычка: написать что-нибудь для очередной антологии, которую он составляет, а потом взять и отобрать. Это разбивает ему сердце. Но я всегда стараюсь загладить свою вину и написать взамен какой-нибудь другой рассказ. «Оранжевый» – как раз один из таких рассказов на замену.
   Способ, которым рассказана та или иная история, не менее важен, чем она сама, хотя обычно это не так бросается в глаза, как здесь. Собственно, сюжет вертелся у меня в голове довольно долго, но рассказ сложился лишь после того, как я понял, что его надо представить в форме ответов на вопросы. Я написал его во время перелета в Австралию, куда направлялся на Сиднейский литературный фестиваль, и всего через день или два после прилета прочитал его вслух перед большой аудиторией. Среди слушателей была моя крестная дочь Хейли Кэмпбелл, которую я, похоже, напугал до полусмерти, – а ведь она-то, пожалуй, и вдохновила меня на этот рассказ, когда однажды разворчалась из-за пятен автозагара на холодильнике.
Календарь сказок
   Работа над этим циклом стала одним из самых необычных и самых приятных моих занятий за последние несколько лет.
   В молодости я с огромным удовольствием читал сборники рассказов Харлана Эллисона. Мне нравились не только сами рассказы, но и его воспоминания о том, как сочинялись все эти истории. У Харлана я научился многому, но самое главное, что я вынес из его предисловий, – так это то, что если ты хочешь написать рассказ, то просто берешь и пишешь. Решился – и сделал.
   И лучше всего эта мысль доходила до меня тогда, когда Харлан начинал объяснять, как он написал какой-нибудь рассказ, сидя в витрине книжного магазина или, допустим, в прямом эфире на радио. Как окружающие люди невольно подбрасывали ему нужные слова или заголовки. Одним словом, Харлан показывал всему миру, что работа писателя – это ремесло, а не какое-то там чудотворство. Читаешь его и понимаешь: вот прямо сейчас где-то там сидит писатель и пишет. Когда я прочитал про витрину в магазине, мне тоже захотелось попробовать.
   Но с той поры мир изменился. Теперь у всех у нас есть огромная витрина, в которой можно усесться и писать на виду у сотен тысяч людей, с любопытством прижимающихся носом к стеклу.
   И вот когда компания «Блэкберри» предложила мне поучаствовать в каком-нибудь проекте на основе социальных сетей, я сказал, что мог бы написать «Календарь сказок», каждая история в котором будет развивать один из читательских ответов на заданные в Твиттере вопросы о месяцах года – такие, например, как «Чем опасен январь?», «Назовите самую странную вещь из всех, что вы когда-либо видели в июле?» (некто под ником @mendozacarla ответил: «Эскимосское иглу, сложенное из книг», – и я сразу же понял, о чем будет моя сказка июля) или «С кем бы вы больше всего хотели встретиться снова в декабре?».
   Я задал вопросы, получил десятки тысяч ответов и выбрал из них двенадцать.
   Потом я написал двенадцать сказок (мартовская стала первой, а декабрьская – последней) и предложил моим читателям самостоятельно их проиллюстрировать. В процессе было снято пять короткометражных фильмов, и все это выкладывалось в блогах, публиковалось в Твиттере и расходилось по Сети совершенно бесплатно. И до чего же это оказалось здорово – сочинять сказки прямо на глазах у публики! Харлан Эллисон недолюбливает Твиттер и тому подобные штучки, но когда проект закончился, я все равно позвонил ему и сказал, что это он всему причиной и что я надеюсь воодушевить еще кого-нибудь на нечто подобное – точно так же, как он, Харлан, вдохновил меня своей историей о витрине книжного магазина.
   (Дорогие @zyblonius, @TheAstralGypsy, @MorgueHumor, @_NikkiLS_, @StarlingV, @DKSakar, @mendozacarla, @gabiottasnest, @TheGhostRegion, @elainelowe, @MeiLinMiranda и @Geminitm! Примите мою сердечную благодарность за ваши ответы в Твиттере, вдохновившие меня на создание «Календаря сказок»!)
Дело о смерти и меде
   Наткнувшись еще мальчишкой на рассказы о Шерлоке Холмсе, я влюбился в них и с тех пор никогда не забывал ни о самом мистере Холмсе, ни о доблестном докторе Ватсоне, хронисте его расследований, ни о Майкрофте Холмсе, брате Шерлока, ни об Артуре Конан-Дойле, который придумал их всех. Мне импонировал их рационализм, их вера в то, что умный, наблюдательный человек способен выстроить целый мир из какой-то жалкой горстки намеков. Мне нравилось узнавать этих людей – все ближе и ближе с каждым очередным рассказом.
   Холмс скрашивал мою жизнь. Занявшись пчеловодством, я с самого начала отдавал себе отчет, что попросту подражаю Холмсу. Но однажды я задался вопросом: а почему же сам Холмс начать разводить пчел? Ведь это далеко не самое интеллектуальное из всех возможных хобби, которыми можно заняться в отставке. А между тем Шерлок Холмс не мог обходиться без пищи для ума: бездеятельность и праздность для него были смерти подобны.
   В 2002 году я впервые посетил собрание «Нерегулярных отрядов с Бейкер-стрит» и познакомился там с Лесом Клингером. (Кстати говоря, мне вообще понравилась тамошняя публика – взрослые люди, в свободное от работы юристами, журналистами, хирургами и обычными бездельниками время уверенно делающие вид, что в каком-то из миров на Бейкер-стрит 221-бис вечно стоит год тысяча восемьсот восемьдесят девятый и миссис Хадсон вот-вот войдет в комнату с чаем и новым многообещающим клиентом.)
   Именно для Леса Клингера и для Лори Кинга, составлявших антологию «Этюды о Шерлоке», я и написал этот рассказ. А вдохновил меня горшочек белоснежного меда, который мне однажды поднесли в Китае, на склоне какой-то горы.
   Написал его я за неделю, сидя в гостиничном номере, пока моя жена, младшая дочь и ее подруга отдыхали на пляже.
   «Дело о смерти и меде» номинировалось на премию Энтони, премию Эдгара и на «Серебряный кинжал» Ассоциации детективных писателей. Оно осталось без наград, но радости моей это ничуть не убавило: ведь ни один из моих рассказов до тех пор не выдвигали в кандидаты на премию в области детективной литературы, – и, боюсь, не выдвинут больше никогда.
Человек, который забыл Рэя Брэдбери
   Однажды я забыл своего друга. Точнее, я помнил о нем все – кроме того, как его звали. Он умер десять с лишним лет назад. Я помнил наши телефонные разговоры, помнил, как мы с ним встречались, как он говорил и размахивал руками; помнил книги, которые он написал. Я решил, что не стану искать его имя в Интернете. Я просто постараюсь вспомнить. Буду ходить взад-вперед и вспоминать, пока не вспомню. Мне почему-то взбрело в голову, что если я не смогу вспомнить, как его звали, то выйдет так, что его и вовсе на свете не было. Глупости, конечно, но все же…
   «Человека, который забыл Рэя Брэдбери» я написал на 90-летний юбилей Рэя Брэдбери – как способ объяснить, какое сильное впечатление Рэй Брэдбери произвел на меня еще в детстве, а потом – снова, когда я вырос, и по возможности сказать о том, какое важное дело он сделал для всего мира. Это было и любовное письмо, и благодарность, и подарок на день рождения – все сразу – невероятному писателю, который научил мечтать, открыл мне правду о словах и о том, на что они способны, и ни разу за всю мою жизнь не разочаровал меня ни как читателя, ни просто как человека.
   Брэдбери был тогда уже прикован к постели, но Дженнифер Брель, мой редактор из издательства «Уильям Морроу», навестила его и прочитала этот рассказ вслух. Он отправил мне видеосообщение со словами благодарности, и у меня нет слов, чтобы выразить, как это для меня было ценно и важно.
   Мой друг Марк Эваньер рассказал мне, что познакомился с Рэем Брэдбери лет в одиннадцать или двенадцать. Узнав, что Марк хочет стать писателем, Брэдбери пригласил его в свой кабинет и добрых полдня втолковывал ему одну очень важную вещь: если хочешь стать писателем, надо писать. Каждый день. В настроении ты или нет – неважно. И нельзя написать одну-единственную книгу и на том остановиться. Писать книги – это, конечно, тяжелая работа, но самая лучшая на свете. Потом Марк вырос и стал писателем – серьезным профессиональным писателем.
   Что я хочу этим сказать? Да то, что Рэй Брэдбери был способен уделить целых полдня едва знакомому ребенку, который заявил, что хочет стать писателем, когда вырастет.
   Рассказы Рэя Брэдбери я впервые открыл для себя еще в детстве. Первый его рассказ, который прочитал, назывался «Возвращение» – он был о человеческом ребенке, который живет в мире странных созданий вроде семейки Аддамс и изо всех сил пытается в него вписаться. И на моей памяти это был первый рассказ, от которого у меня осталось впечатление, что он обращен ко мне лично. Потом мне попалась «Серебряная саранча» – под таким названием в Великобритании были изданы «Марсианские хроники». Я прочитал ее, полюбил всем сердцем и скупил все книги Брэдбери, какие только нашлись в передвижной книжной лавке, посещавшей нашу школу раз в семестр. Из книг Брэдбери я узнал об Эдгаре По. В некоторых рассказах попадались стихотворные цитаты, и неважно, что они были без начала и конца: этих обрывков мне хватало.
   Некоторые писатели, любимые в детстве, разочаровали меня, когда я подрос. Но Брэдбери – не из их числа. Его страшные истории все так же леденят кровь, его мрачные фантазии все так же мрачны и фантастичны, а его научная фантастика (кстати, наука его интересовала куда меньше, чем люди, и потому-то эти рассказы получались такими сильными) все так же будоражит воображение, как и в детские годы.
   Он был хорошим писателем и мастерски владел разными жанрами. В свое время он стал одним из первых авторов научной фантастики, которым удалось вырваться из плена «макулатурных» журналов и переселиться на страницы «глянцевой» периодики. Он писал сценарии для голливудских фильмов. Прекрасные фильмы снимали и просто по мотивам его романов и коротких рассказов. Задолго до того, как я сам начал что-то писать, Брэдбери уже был одним из тех, кем мечтает стать любой начинающий писатель.
   Любая история, написанная Рэем Брэдбери, может оказаться о чем угодно, – но она неизменно несет в себе особую атмосферу и неизменно рассказывает кое-что о волшебстве, исподволь проникающем в этот мир. Детективный роман «Смерть – дело одинокое» – точно в такой же степени «брэдбериевский», как и «Что-то страшное грядет», или «451 градус по Фаренгейту», или любой другой из его романов и рассказов. И это совершенно не зависит от жанра, будь то научная фантастика, ужасы, магический реализм или реализм самый обычный. Я бы сказал, что Рэй Брэдбери – сам по себе особый жанр. Молодой человек из Уокигана, штат Иллинойс, который приехал в Лос-Анджелес, учился в библиотеках, начал писать и продолжал до тех пор, пока у него не стало получаться хорошо, – а потом преодолел ограничения жанра и сам превратился в свой собственный жанр, которому теперь часто подражают, но воспроизвести который на самом деле невозможно.
   Я впервые встретился с ним, когда уже был молодым писателем, а он приехал в Англию на свой семидесятый день рождения, по случаю которого в Музее естественной истории устроили большие торжества. Мы подружились удивительным образом – не так, как это происходит обычно, а в обратном порядке: как-то так получилось, что на всяких мероприятиях нас постоянно сажали друг с другом, на соседние места. С тех пор я старался не пропускать ни одного его выступления перед публикой. Иногда я приглашал его на собственные выступления. Я был распорядителем церемонии, на которой Рэю вручили премию «Гранд-мастер» Американской ассоциации писателей, работающих в жанрах научной фантастики и фэнтези; он тогда рассказал об одном ребенке, который хотел зайти в магазин игрушек, а друзья его дразнили – мол, он уже слишком большой для таких малышовых забав; и до чего же ему, Рэю, хотелось сказать этому мальчику: «Не обращай на них внимания – иди, играй в игрушки!»
   Он часто говорил о повседневной жизни писателя («Обязательно пишите! – повторял он. – Писать надо каждый день! Я до сих пор пишу каждый день!») и о том, что в душе надо оставаться ребенком (он утверждал, что у него фотографическая память, благодаря которой он помнит даже то, что было с ним во младенчестве, – и, скорее всего, это была правда). Он говорил о радости и о любви.
   Он был добрым и вежливым; особенная мягкость, свойственная многим уроженцам американского Среднего Запада, была присуща и ему – и вовсе не означала бесхарактерности. Он был полон энтузиазма, на котором, казалось, мог работать вечно. Он непритворно любил людей. Благодаря ему мир стал лучше – и лучше стало многое из того, что есть в этом мире: красные пески и каналы Марса, среднезападные Хэллоуины, и маленькие городки, и темные карнавалы. И еще: он продолжал писать.
   «Оглядываясь на прожитую жизнь, вдруг понимаешь, что единственным ответом на все была любовь», – сказал Рэй в одном из своих интервью.
   Он дал людям много такого, за что его можно любить. И мы пока что этого не забыли.
Иерусалим
   Этот рассказ я написал по заказу Би-би-си, для Недели Уильяма Блейка. Они попросили взять за отправную точку какое-нибудь стихотворение Блейка и написать рассказ, который потом можно будет прочитать на «Радио-Четыре».
   Я как раз недавно побывал в Иерусалиме и задумался о том, чего бы стоило на самом деле построить Иерусалим «в зеленой Англии родной». И что за человек мог бы этого захотеть.
   Я, конечно, многое сочиняю, но иерусалимский синдром – это не выдумка. Такая болезнь есть на самом деле.
Погремушка Стук-Постук
   А этот рассказ я написал, когда гостил в Суррей-хиллз (Мельбурн, Австралия) у моих друзей – Питера Николза и Клэр Кони. Дело было на Рождество. Несмотря на жару, Рождество, как ни странно, оказалось белым: стоило нам сесть за праздничный ужин, как за окном ударил град, и всю лужайку в минуту завалило крупными, размером с вишню, ледяными шариками. «Погремушка…» предназначалась для сборника о новых чудовищах, который составляла Кейси Лэнсдейл, но впервые этот рассказ увидел свет в форме аудиокниги, выпущенной компанией «Одибл» в США и Великобритании. На Хэллоуин эту аудиокнигу можно было скачать в Интернете бесплатно, а в остальное время часть выручки от каждой продажи переводили на благотворительность. Одним словом, всем было хорошо – кроме, пожалуй, тех, кто послушал эту историю на ночь глядя, а потом бегал по дому, везде зажигая свет.
   Прототипом дома, выведенного в этом рассказе, послужило жилище моего друга Тори в Кинсейле (Ирландия). Никаких чудовищ там, ясное дело, не водится, а если вам и почудится, что на втором этаже кто-то громко топает и двигает шкафы, когда вы сами сидите на первом и в доме больше никого нет, то это ничего страшного: старые дома часто так делают, когда им кажется, что все отвернулись.
Заклинание нелюбопытства
   Дети остро чувствуют всякую несправедливость, и хотя с годами это чувство притупляется, память о детских обидах продолжает жить. Вот уже почти сорок лет прошло, а я до сих не могу забыть, как в свои пятнадцать написал рассказ по заданию в школе, а учительница снизила за него оценку на два балла, пояснив внизу: «Слишком оригинально. Наверняка откуда-то списано». Прошли годы, и я взял основную задумку того рассказа (уж очень она мне нравилась) и вложил ее в этот, новый. Сама идея действительно была оригинальной, но я использовал ее для рассказа, посвященного Джеку Вэнсу, и поместил героев в мир его «Умирающей земли».
   Писатели живут в домах, построенных другими людьми.
   Эти люди, строители наших домов, были исполины. Они начали строить Дворец Фантастики на пустом месте – и продолжали, поколение за поколением, всякий раз оставляя здание недостроенным, чтобы те, кто придет после них, смогли добавить собственные комнаты или этажи. Фундамент для «Умирающей земли» заложил еще Кларк Эштон Смит – а следом пришел Джек Вэнс и возвел на этом фундаменте высокие и величавые чертоги: потрясающий мир, в котором из наук осталась только магия, мир в самом конце времен, где солнце совсем потускнело и вот-вот угаснет навеки.
   Впервые с рассказом из серии «Умирающая земля» я столкнулся в тринадцать лет, в антологии под названием «Сверкающие мечи». Рассказ назывался «Моррейон»; он взбудоражил мое воображение. Вскоре я раздобыл британское издание «Умирающей земли» в мягкой обложке (с кучей опечаток, но это неважно) и прочел другие рассказы, такие же волшебные, как «Моррейон». В какой-то мутной букинистической лавочке, где взрослые мужчины в пальто покупали подержанную порнографию, я отыскал вначале «Глаза чужого мира», а затем – тоненький пыльный сборник рассказов под названием «Лунная моль» (я до сих пор думаю, что с композиционной точки зрения это самый совершенный из всех научно-фантастических рассказов на свете). Примерно в это время книги Джека Вэнса начали печатать в Великобритании, и я вдруг обнаружил, что их уже не надо специально разыскивать – достаточно просто зайти в книжный и купить. И я покупал их, одну за другой, – «Принцев-демонов», трилогию «Аластор» и прочие. Мне нравились его отступления, мне нравилась игра его фантазии и, самое главное, мне нравилось, как он все это пишет: с мягкой иронией, с затаенной улыбкой, какой, должно быть, улыбаются боги, – но без малейшего высокомерия. Он ни единой интонацией не умалял того, о чем писал. Он походил на Джеймса Брэнча Кейбелла, но у него было сердце – а не только голова.
   Время от времени я ловлю себя на попытках написать фразу в стиле Вэнса, и когда это получается, всегда радуюсь, – но в целом он из тех писателей, которым я никогда не посмею подражать. По-моему, он просто неподражаем. Из тех писателей, которых я обожал в тринадцать, к тридцати трем годам любимых осталось немного. Но Джека Вэнса я буду перечитывать до конца своих дней.
   «Заклинание нелюбопытства» удостоилось премии «Локус» за лучший рассказ. Меня это очень обрадовало (хотя я считаю, что эта награда принадлежит Джеку Вэнсу не в меньшей степени, чем мне) – а мой внутренний подросток, так и не забывший о той несправедливо заниженной оценке, пришел в восторг и почувствовал, что полностью отмщен.
«И возрыдаю, словно Александр…»
   Меня давно уже удивляло, почему ни одно из тех чудесных изобретений, которые нам сулили, когда я был еще мальчишкой, так до сих пор и не появилось на свет, хотя все они должны были сделать нашу жизнь куда веселее и интереснее. Конечно, теперь у нас есть компьютеры и телефоны, способные делать все то же, что и компьютеры, – но, спрашивается, где наши летающие автомобили? Где космические корабли, способные в мгновение ока доставлять нас на другие планеты?
   Этот рассказ был написан для кампании по сбору средств в фонд премии имени Артура Кларка. Антология, в которую он вошел, называлась «Байки из паба “Фонтан”». Иэн Уэйтс составил ее по образцу кларковских «Сказок “Белого оленя”», которые, в свою очередь, строились по модели клубных рассказов начала XX века (мой любимый образец этого жанра – истории о мистере Джозефе Джоркенсе лорда Дансени). Имя «Обадия Полкингорн» я взял непосредственно из одного рассказа Артура Кларка – как дань уважения этому выдающемуся писателю. (С Артуром Кларком мне довелось встретиться лично в 1985 году. Я взял у него интервью; помню, как меня удивил его юго-западный картавый выговор.)
   Рассказ этот совершенно дурацкий – потому-то я и дал ему такое напыщенное название.
Абсолютный ноль часов
   Телесериал «Доктор Кто» я люблю всем сердцем, откровенно и беззастенчиво, еще с тех самых пор, когда мне было три года, а Доктора играл Уильям Хартнелл. Почти полвека спустя мне довелось писать сценарии для нескольких эпизодов возрожденного сериала, и это стало чуть ли не самым великолепным развлечением за всю мою жизнь (и к тому же один из этих сценариев получил «Хьюго»). К тому времени Доктора – уже одиннадцатого – играл Мэтт Смит. Затем издательство «Паффин Букс» предложило мне написать рассказ для сборника «Доктор Кто: 11 докторов, 11 историй», – и я решил поместить действие в обстановку первого из трех сезонов с Мэттом.
   Возможно, вы подумаете: «Если этот сериал шел больше полувека, наверное, надо знать о «Докторе Кто» очень много, чтобы получить удовольствие от рассказа?» Да ничего подобного! Достаточно знать лишь несколько вещей. Доктор – инопланетянин, Повелитель Времени, последний из своей расы. Он путешествует через пространство и время в синей будке под названием ТАРДИС, которая внутри больше, чем кажется снаружи. Иногда ему удается попасть туда, куда он и собирался. Если где-то что-то пошло не так, Доктор может все исправить. Он очень умный.
   Еще стоит добавить, что в Англии есть (или, по крайней мере, была во времена моего детства) игра под названием «Который час, мистер Волк?». Она довольно забавная. В ответ мистер Волк сообщает вам, который час. Иногда. А иногда говорит что-то другое – совсем не такое безобидное.
Жемчуга и алмазы: волшебная сказка
   Вот как я начал общаться с женщиной, которая потом стала моей женой: она решила издать книгу своих фотографий, на которых выглядела бы мертвой, – в дополнение к своему сольному альбому «Кто убил Аманду Палмер?». В мертвом виде она фотографировалась давно – еще с восемнадцати лет. Аманда написала мне о своем замысле и сказала: никто не будет покупать книгу с фотографиями мертвой женщины, тем более что она даже не умерла по-настоящему, – но если я придумаю хорошие подписи к фотографиям, то кто-нибудь, может, и купит.
   Мы встретились с Амандой и фотографом Кайлом Кэссиди в Бостоне и работали вместе несколько дней. Фотографии Кайла напоминали стиллы к каким-то несуществующим фильмам, и я написал к ним короткие сопроводительные рассказы. К сожалению, без фотографий большинство рассказов не производят должного впечатления (даже тот, который мне самому понравился больше всего, – детективная история, в которой женщину убивают пишущей машинкой).
   Но этот рассказ понятен и без фотографии (на которой, к слову сказать, молодая Аманда лежит с открытым ртом на ковре, усыпанном декоративной бижутерией).
Возвращение Тонкого Белого Герцога
   Название этого рассказа – цитата из песни Дэвида Боуи, а задумал я его несколько лет назад, когда один модный журнал предложил замечательному японскому художнику Ёситаке Амано сделать несколько зарисовок Боуи и его жены, Иман. Мистер Амано, в свою очередь, попросил меня написать сопроводительный рассказ к его иллюстрациям. Я написал половину, предполагая, что вторая часть будет опубликована в следующем номере журнала. Но журнал потерял к этому проекту интерес еще до публикации первой части, и рассказ остался недописанным. Работая над этой антологией, я вспомнил о нем и подумал: это будет неплохое приключение – дописать историю и выяснить, что же там должно было случиться и к чему все это привело. Возможно, я когда-то и знал, что случится в финале (то есть когда-то я наверняка знал, как же иначе?), но все равно мне казалось, будто я читаю написанную часть впервые – и делаю шаг в туман, чтобы узнать, что там, за туманом.
В женском роде
   Жизнь подражает искусству, но неуклюже: она лишь копирует его движения, когда думает, что оно на нее не смотрит.
   Бывают такие истории, переносить которые на бумагу кажется почти святотатством: а вдруг история начнет влиять на реальный мир, если ты ее запишешь?
   Однажды меня попросили написать что-нибудь для сборника любовных писем. Я вспомнил человека-статую, виденного на площади в Кракове – городе, у подножия которого стоит дракон, извергающий пламя и дым[5].
   Когда я познакомился с женщиной, которая потом стала моей женой, мы стали рассказывать друг другу о себе. Она сказала, что когда-то работала человеком-статуей. Я послал ей этот рассказ, и он ее не отпугнул.
   Вскоре после знакомства она сделала мне сюрприз на день рождения: когда я пришел в парк на условленное место встречи, она стояла там на ящике в облике человека-статуи. На ней было свадебное платье, купленное за 20 долларов. Ее называли «Восьмифутовой Невестой». То же самое платье она надела на нашу свадьбу. Потом оно куда-то подевалось, и никто его больше не видел.
Ведите себя прилично!
   Я не боюсь плохих людей. Не боюсь злодеев, чудовищ и порождений тьмы.
   А боюсь я тех, кто совершенно уверен в своей правоте. Тех, кто знает, как надо себя вести и как должны поступать их ближние, чтобы оставаться на стороне добра.
   Все мы – герои своих собственных историй.
   В данном случае – «Спящей красавицы». Которая – будучи представлена с другой точки зрения – послужила основой и для следующего рассказа.
Дева и веретено
   Этот рассказ был написан для антологии «Кости и лохмотья: Старые сказки на новый лад»[6]. Ее составители, Мелисса Марр и Тим Пратт, предложили нескольким писателям сочинить новые истории на основе книг, которые оказали на них большое влияние. Я решил взять за основу две волшебные сказки.
   Я люблю волшебные сказки. Самую первую в своей жизни сказку, «Белоснежка и семь гномов», я помню еще по прекрасно иллюстрированной книге, которую мама читала мне в два года. Мне нравилось все: и сама история, и картинки. Вскоре я уже начал читать эту книгу самостоятельно. И только потом, когда я стал постарше, мне пришло в голову, что в истории Белоснежки есть кое-что странное, – и я написал об этом рассказ под названием «Снег, зеркало, яблоки» (он вышел в сборнике «Дым и зеркала»).
   Спящая Красавица мне тоже нравилась с детства – во всех своих воплощениях. Став журналистом и прочитав с дюжину толстых бестселлеров, я сообразил, что мог бы пересказать историю Спящей Красавицы в форме огромного эротического блокбастера с участием какой-нибудь злобной многонациональной корпорации, благородного молодого ученого и юной девушки, по неким таинственным причинам впавшей в кому. Я подумал-подумал и не стал этого писать: такая книга получилась бы слишком искусственной и в итоге скорее помешала бы мне стать настоящим писателем.
   Когда Мелисса и Тим предложили мне поучаствовать в их антологии, я подумал – а что, если совместить два сюжета в одном? И что, если дать женским персонажам этих сюжетов больше простора для действия, более активные роли?
   Боюсь, этот рассказ нравится мне больше, чем он того заслуживает. (Теперь его можно приобрести в виде отдельного издания с замечательными иллюстрациями Криса Ридделла.)
Работа колдуньи
   Когда я в детстве читал поэзию, меня особенно интересовало, от чьего лица написаны те или иные стихи. Этот в чем-то нездоровый интерес сохранился и по сей день, даже применительно к собственным моим стихам. В данном случае у нас есть два действующих лица – колдунья и еще кто-то. «Работу колдуньи», как и рассказ «Оранжевый», я написал в качестве утешительного подарка Джонатану Стрегану, когда понял, что «Океан в конце дороги» превращается в большой роман.
На кладбище Святого Орана
   Это правдивая история. Ну, то есть, насколько вообще может быть правдивой история об ирландском святом шестого века. На острове Айона действительно есть кладбище Святого Орана. Его даже можно посетить.
   Вначале я не собирался делать из этой истории стихотворение, но потом у меня в голове зазвучал ритм – и тут уж стало понятно, что меня никто не спрашивает.
   В старину людей и вправду иногда хоронили живьем в основании или в стенах дома, чтобы тот стоял прочно. Даже святые так делали.
Черный пес
   С Бальдуром Луном по прозванию Тень мы впервые встретились в «Американских богах», где он помимо воли ввязался в войну между богами, обитающими в Америке. В рассказе «Повелитель Горной долины» из сборника «Хрупкие вещи» Тень попадает в странную компанию на севере Шотландии и снова вступает в бой против своей воли.
   После этого он пускается в обратный путь в Америку, но к моменту событий, происходящих в рассказе «Черный пес», успевает добраться только до Скалистого края в Дербишире. (Этот рассказ был написан последним из всех, вошедших в сборник, и пока что нигде больше не публиковался.)
   Я хочу сказать спасибо моим друзьям Колину Гринленду и Сюзанне Кларк, которые привели меня в паб «Три оленьих головы» в Уордлоу. Это заведение – с кошкой, ищейками и прочим – навело меня на мысль о том, как начать новую историю про Тень, а когда я спросил Колина о черных псах, он рассказал мне про Черного Черта, которого люди порой видят на Трот-лейн.
   Теперь нерассказанной остается лишь одна история – о том, что случится с Тенью, когда он доберется до Лондона. И если он переживет и это приключение, настанет время вернуть его в Америку. Ведь, что ни говори, за время его странствий там многое изменилось.

VI. Последнее предупреждение

   Здесь вы найдете и длинные истории, и рассказы покороче. Между ними попадаются стихи, о чем, пожалуй, следует отдельно предупредить тех читателей, которых поэзия пугает, тревожит или просто приводит в крайнее недоумение. (Во втором своем сборнике рассказов, «Хрупкие вещи», я уже пытался объяснить, что стихи – это бесплатное приложение. Это просто подарки для тех людей, которых не испугать случайным стихотворением, коварно прокравшимся под обложку сборника рассказов.) Ну так вот: считайте, что вы предупреждены. Даже здесь, в этом предисловии, полным-полно маленьких триггеров, притаившихся в темноте и выжидающих удобного случая. Название книги полностью оправдывает себя. Так что теперь нам совершенно не о чем волноваться… ну, не считая всех остальных книг на свете и, разумеется, самой жизни – а она огромная, ужасно сложная и бьет без предупреждения. Проходите, садитесь. Спасибо, что пришли. Читайте о том, чего на самом деле не было никогда. А когда дочитаете до конца, наденьте на себя маску – но потом не забудьте помочь другим.
Нил Гейман
Хижина в темном лесу, 2014

Сделал стул

СЕГОДНЯ Я НАМЕРЕН начать писать.
Сюжеты идут, как дальняя гроза —
Ворча и посверкивая в серой дали.
А есть еще письма, введения
И книга – целая чертова книга
О некой земле, о пути и о вере,
Которую мне осталось написать.

Но я сделал стул.
Открыл картонную коробку резаком
(Резак ведь еще собрал),
Вынул детали и отнес их осторожно наверх.

«Функциональное сиденье для современного
                                                      рабочего места».
Прицепил пять роликов к базе —
Узнал, что они вставляются в паз с приятным щелчком;
Посадил подлокотники на винты,
Подивившись на левый и правый,
Потому что винты были совсем не такие,
Как в инструкции. А потом еще база,
Которая под сиденьем —
К ней шли шесть сорокамиллиметровых винтов
(Оказавшиеся почему-то шестью
                                 Сорокапятимиллиметовыми).
Потом подголовник – к спинке,
Потом спинку – к сиденью, где проблемы
                                                  как раз и начались:
Средний винт с обеих сторон
Наотрез отказался входить.

На все это уходит время. Орсон Уэллс играет
                                                        Гарри Лайма
[7]
В старом радиоприемнике, пока я вожусь с креслом.
Орсон встречает даму,
И крюком согнутую гадалку, и толстяка,
И нью-йоркского мафиози в изгнании,
И успевает переспать с дамой, разгадать загадку,
Прочесть сценарий
И прикарманить деньги,
Пока я вожусь тут со стулом.

Написать книгу – почти как собрать стул.
Возможно, к ней тоже стоит давать предупреждения,
Вроде инструкций к стулу.
Такой сложенный листик бумаги, всунутый
                                                  в каждый экземпляр:
«Только один читатель зараз».
«Не садиться и не вставать на книгу».
«Пренебрежение этими инструкциями может
       привести к серьезным телесным повреждениям».

Когда-нибудь я напишу другую книгу, и когда я закончу,
Я взберусь на нее,
Как на табуретку или на стремянку,
Как на высокую старую деревянную лестницу,
Прислоненную к сливовому дереву в саду
По осени,
И только вы меня и видели.
Но пока что я буду следовать инструкциям,
И закончу уже этот стул.

Лунный лабиринт

   – Ну и как это все закончилось? – спросил я своего проводника.
   – Это никогда не кончится, – ответил он.
   – Но вы же сказали, он погиб! – удивился я. – В смысле, лабиринт…
   О лунном лабиринте я узнал из Сети, из маленького примечания на одном из тех веб-сайтов, что рассказывают обо всякой любопытной всячине по всему миру. Обожаю местные диковинки: чем вульгарнее, безвкуснее и искусственнее, тем лучше. Сам не понимаю, что я в них такое нахожу – во всех этих стоунхенджах из автомобилей или желтых школьных автобусов, гигантских сырных ломтиках из пенопласта и неубедительных цементных динозаврах, краска с которых отслаивается прямо под пальцами.
   Но, как бы там ни было, я их люблю – и они дают мне повод остановиться, выйти из машины и поговорить с людьми по-человечески. Люди радуются и приглашают меня зайти в дом, когда я от чистого сердца восхищаюсь их зверинцами из автозапчастей, домиками, собранными из консервных банок и каменных блоков и обшитыми алюминием, или магазинными манекенами в исторических костюмах и с облупленной краской на лицах. И эти люди, создатели придорожных аттракционов, принимают меня таким, каким я им кажусь.
* * *
   – Мы сожгли его, – сказал мой проводник. Он был уже немолод и ходил с тростью. Я познакомился с ним в городке – он сидел на скамейке перед магазином хозтоваров. Мы разговорились, и он согласился показать мне место, где когда-то стоял лунный лабиринт. Шли мы небыстро, и я воспользовался этим, чтобы его расспросить. – Так и настал конец лунному лабиринту, – добавил он. – Сгорел в два счета. Стенки-то из розмариновых кустов были. Разом все полыхнуло и пошло трещать, что твой фейерверк. И дыму вниз с холма нанесло целую тучу. Пахло так, что пальчики оближешь, – только жареного барашка не хватало.
   – А почему вы этот лабиринт назвали лунным? – спросил я. – Ради красного словца?
   Старик задумался.
   – Ну, я даже и не знаю, как вам сказать. Вроде и так, да не так. Мы-то между собой его звали просто дорожкой…
   – Да рожки, да ножки… – пробормотал я.
   – Тут были свои правила, – не обратив на меня внимания, продолжал старик. – По дорожке начинали ходить на другой день после полнолуния. То есть на другую ночь. Входишь, где положено. Идешь до самого центра, а там разворачиваешься и шагаешь обратно тем же путем. Только на полной луне мы никогда не ходили… а, ну да, это я уже сказал. На другую ночь после полной луны еще светло, так что ходить можно. А так-то ходили и в другие ночи, лишь бы света хватало. Парочки это дело очень любили. Входили, где положено… а, да, это я уже говорил. В общем, так и ходили, пока луна не состарится.
   – А в новолуние никто не ходил?
   – Кое-кто ходил. Да только не так, как мы. В безлунные ночи тут дети озорничали – приходили с фонариками. Шалопаи, дурное семя. Знаете, из тех, кого хлебом не корми – дай попугать друг друга. У них тут был Хэллоуин каждый месяц. Рассказывали потом всякое. Кое-кто вроде даже палача видел.
   – Какого еще палача? – изумился я. Нечасто в обычном разговоре услышишь такое слово.
   – Да просто палача. Ну, такого, знаете, что людей пытает. Сам-то я его не видал.
   С вершины холма потянуло ветерком. Я принюхался, но не учуял ни горелой травы, ни пепла, ничего такого. Пахло обычным летним вечером. Где-то цвели гардении.
   – Так вот, я говорю, в безлунные ночи сюда только ребятня шастала. А как народится новый месяц, тут уж наставало время для деток помладше. Родители их сюда приводили и вместе с ними ходили по дорожке. Дойдут до центра, встанут там и детишкам молодой месяц показывают – смотрите, мол, это небо вам улыбается. Смотрите, смотрите, какая большая желтая улыбка! А маленькие Ромул и Рем, или как там тех детишек звали, тоже улыбаются, смеются и ручонками машут, словно хотят месяц с неба стянуть и себе нацепить на личико.
   А потом, как луна прирастать начнет, наставало время для парочек. Молодые сюда ходили миловаться… да и старые ходили, хотя друг с другом пообвыклись и уж, казалось, забыли давно, как оно по молодости. – Старик тяжело оперся на свою трость. – На самом-то деле ничего не забывается, – вздохнул он. – Там, внутри, оно все по-прежнему живет. Голова забывает, но, может, зубы помнят. Или пальцы.
   – И что, они тоже с фонариками ходили?
   – Когда как. Бывало, что да, а бывало, что и нет. Чаще ходили в такие ночи, когда луна не пряталась за тучами. Но рано или поздно приходили все. Чем круглее луна, тем больше народу, и так день за днем… гм-м… то есть ночь за ночью. До чего же был прекрасен мир!
   Машины они оставляли внизу, вот там же, где вы свою оставили, и на холм поднимались пешком. Да-да, все непременно пешком шли – ну, не считая инвалидов на колясках да младенцев у родителей на руках. Потом, на вершине, парочки останавливались поласкаться. А потом шли в лабиринт. Там скамейки стояли, можно было остановиться и посидеть. Они и садились – еще чуток поласкаться. Вы небось думаете, это только молодые? Как бы не так. Те, что постарше, тоже. Плоть взывает к плоти. Бывало, услышишь через стенку, как они там сопят и возятся, ну чисто звери, так и поймешь, что торопиться не надо, а лучше так и вовсе в другой поворот заглянуть. Нечасто они мне там попадались, но бывало. И я тогда сердился даже, а теперь понимаю. Понимаю, каково это. Губы к губам. Под луной.
   – А сколько в точности лет этот лунный лабиринт простоял тут, пока его не сожгли? Что построили раньше – его или дом?
   Мой проводник презрительно фыркнул.
   – Раньше, позже… не все ли равно, когда это все уже в прошлом? О лабиринте Миноса вон до сих пор толкуют, хотя куда ему до этого. Десяток ходов под землей, да этот парень с рогами, что бродил там из года в год, одинокий, запуганный и голодный. На самом деле голова-то у него была не бычья.
   – А вы откуда знаете?
   – Да по зубам же понятно. Быки и коровы – они жвачные. Мяса не едят. А минотавр ел.
   – А мне и в голову не приходило.
   – Никому не приходит.
   Тропа становилась круче.
   «Нет больше никаких палачей, – подумал я. – И я не палач». Но вслух сказал только:
   – А эти кусты, из которых были стенки? Что, настоящая живая изгородь?
   – Настоящая, а то как же. И нужной высоты, все как положено.
   – Не знал, что в этих краях розмарин вырастает таким высоким.
   Я и вправду не знал. Далеко я забрался от дома.
   – Зимы у нас теплые. Розмарину тут хорошо.
   – Ну и почему вы его сожгли?
   Старик ответил не сразу.
   – Когда доберемся до вершины, вы поймете, как тут все устроено, – наконец сказал он.
   – И как же тут все устроено?
   – На вершине увидите.
   Между тем подъем стал еще круче. Прошлой зимой я повредил колено – поскользнулся на льду. Так что быстро бегать я теперь не мог, а крутой подъем в гору или даже просто по ступенькам стал сущим мучением. С каждым шагом колено простреливало болью.
   Другой на моем месте, обнаружив, что местная диковинка, которую он хотел посетить, вот уже несколько лет как сгорела, попросту вернулся бы в машину и поехал дальше. Но меня так легко не отвадить. Самые лучшие места, какие я в своей жизни видел, были мертвы: закрытый парк аттракционов, куда я пробрался ночью, дав сторожу на бутылку, или тот заброшенный сарай, где, по словам местного фермера, прошлым летом поселилось с полдюжины бигфутов. Фермер сказал, они завывали по ночам и страшно воняли. Почти уже год прошел с тех пор, как они снялись и двинули дальше, но в сарае все еще стоял густой звериный дух – хотя, возможно, это были просто койоты.
   – Когда луна шла на убыль, по лунному лабиринту ходили с любовью, – сказал мой проводник. – А на растущей луне – с вожделением, не с любовью. Я вам уже рассказывал, в чем разница? Ну, про овец и коз?
   – По-моему, нет.
   – И больных иногда привозили. Инвалидов, парализованных. Кого-то приходилось катить через лабиринт на коляске или нести на руках. Но даже и они всегда выбирали сами, куда повернуть, по какой тропе пойти. Не те, кто их вез или нес, – нет, они сами. Никто не выбирал за них. Когда я был маленьким, таких у нас называли калечными. Хорошо, что мы их больше так не зовем. И несчастные приходили. Покинутые влюбленные. Одинокие. Бывало, даже сумасшедших сюда привозили. Говорят, это луна людей с ума сводит – ну так пусть она же и вылечит.
   До вершины оставалось уже немного. Сгустились сумерки, и небо стало цвета вина, а облака на западе вспыхнули в лучах заходящего солнца, которое уже почти скрылось за горизонтом, если смотреть оттуда, где мы сейчас стояли.
   – Сейчас доберемся, и сами все увидите, – заверил меня старик. – Вершина там плоская, как стол.
   Мне захотелось тоже его развлечь, и я сказал:
   – Там, откуда я родом, лет пятьсот тому назад один деревенский дворянин приехал в гости к королю. И король показал ему свой огромный обеденный стол, и высокие свечи, и прекрасный расписной потолок в обеденной зале, но гость, вместо того чтобы восхищаться да нахваливать, знай себе повторял: «А у меня еще лучше, а у меня еще больше, а у меня еще краше». Король возмутился и назвал его лжецом, но дворянин сказал: «А вы, ваше величество, приезжайте ко мне на следующий месяц, и сами увидите, что стол у меня больше и краше вашего, и свечи в канделябрах – выше и лучше ваших, и потолок в обеденной зале разукрашен так, что ваш ему и в подметки не годится».
   Мой проводник подхватил:
   – И когда король приехал к нему, дворянин расстелил скатерть на вершине холма, и поставил вокруг двадцать отважных воинов со свечами в руках, и когда они с королем сели ужинать, небо у них над головами сияло россыпями Божьих звезд. Так? В наших краях тоже рассказывают такую историю, только там не король, а босс лондонской мафии.
   – Ну да, – кивнул я, слегка огорчившись, что мне не удалось его удивить. – И король признал, что дворянин был прав.
   И вот тут-то мой проводник удивился:
   – То есть как? Он не велел своей страже схватить его и отдать палачу?
   Я покачал головой.
   – А у нас говорят, что именно этим все и кончилось, – сказал старик. – Говорят, бедняга не успел даже попробовать десерт, а ведь его французский повар в тот вечер превзошел сам себя. Тело нашли на другой день. Руки у него были отрублены, язык аккуратно вложен в нагрудный кармашек, а во лбу зияла дыра – под конец его все-таки пристрелили.
   – И где его нашли? Здесь, в доме?
   – Господь с вами, конечно нет! Этот дурачок держал ночной клуб – там его тело и оставили. Это там, в городе, – старик неопределенно махнул рукой.
   Я поразился, как быстро кончились сумерки. На западе еще догорало зарево, но остальным небом безраздельно завладела ночь во всем своем иссиня-пурпурном великолепии.
   – Так вот, насчет лабиринта, – продолжал мой проводник. – Дни перед полнолунием отводились для больных и немощных. Моя сестра заболела – что-то у нее случилось по женской части. Ей сказали, что если не вырезать все подчистую, она умрет, да и если вырезать – тоже еще бабушка надвое сказала. Живот у нее разнесло, как будто там ребеночек рос, а не опухоль, хотя какой там ребенок, ей ведь уже под пятьдесят было. Она пришла сюда за день до полной луны и прошла лабиринт. Вошла, как положено, при луне, безо всяких там фонариков, и прошла всю дорогу до самого центра и обратно, ни разу не сбившись и не оступившись.
   – И что было дальше?
   – Она осталась жить, – коротко ответил старик.
   Мы вышли на вершину холма, но я ничего не увидел: было уже слишком темно.
   – То, что в ней росло, из нее вынули. И оно тоже еще пожило… какое-то время. – Старик помолчал, а потом тронул меня за плечо. – Гляньте-ка туда.
   Я обернулся. Такой огромной луны я сроду не видел. Я знал, что это обман зрения, что луна вовсе не становится меньше, когда поднимается выше. Но при виде этого гигантского диска, встающего над горизонтом, в памяти всплыли обложки старой фантастики с иллюстрациями Фрэнка Фразетты, где силуэты воинов с мечами чернели на фоне исполинских лун, и какая-то картинка с волком, воющим на вершине холма, – черная дыра в форме волка, прорезанная в круге белоснежной луны. Луна, что поднималась передо мною в небо, была такая же необъятная, только сливочно-желтая, как свежесбитое масло.
   – Полная? – спросил я.
   – Полная, полная, – довольным голосом подтвердил старик. – А лабиринт – вон там.
   Мы направились туда. Я ожидал, что увижу только груды золы. Или вообще ничего. Но в масляном свете луны передо мной и впрямь раскинулся самый настоящий лабиринт – изящный и замысловатый, сотканный из завитков и колец и заключенный в огромный квадрат. Оценить его размеры в точности при таком освещении я не мог, но прикинул, что сторона квадрата должна быть не меньше двухсот футов.
   Вот только стенки, разделявшие тропы лабиринта, были совсем низкие. Просто маленькие кустики, не выше фута. Я наклонился, сорвал игольчатый лист, в лунном свете казавшийся черным, и растер его между пальцами. Втянул ноздрями воздух – и тотчас мне на ум пришел разделанный барашек, аккуратно уложенный на противне, на подстилке из вот таких же веточек и игольчатых листьев.
   – А я думал, вы и вправду его сожгли, – сказал я.
   – Сожгли. Да вы и сами видите – изгородей больше нет. Но кое-что так просто не убьешь. Приходит срок – и оно вырастает снова. Розмарин живучий.
   – А где вход?
   – Вы на нем стоите, – сообщил он.
   Я посмотрел на него. Всего лишь старик с тросточкой, который ходит по городу и ведет чудные разговоры с приезжими. Никто его не хватится.
   – Ну так и что же здесь было по полнолуниям?
   – Мы в такие ночи по лабиринту не ходили. То была ночь расплаты – за все остальные ночи, когда ходить можно.
   Я шагнул в лабиринт. Это будет легко: кустики не доходили мне и до середины икры. Если я заплутаю, то просто переступлю через них и пройду насквозь. Но пока что нужды в этом не было, и я уверенно двигался по тропинке, уводящей в глубь лабиринта. Полная луна освещала мне путь, а проводник у меня за спиной продолжал говорить:
   – Кое-кто решил, что цена чересчур высока: пускай это всего одна ночь, но и этого слишком много. И мы пришли сюда и сожгли лабиринт луны. Мы поднялись на холм в безлунную ночь, с горящими факелами в руках, как в старом черно-белом кино. Пришли все до единого. Даже я. Но кое-что так просто не убьешь. Мы, конечно, попытались – но не тут-то было.
   – А почему розмарин? – спросил я.
   – Розмарин – трава памяти, – ответил старик.
   Масляно-желтая луна поднималась куда быстрее, чем я ожидал. Теперь она сияла в небесах призрачно-бледным ликом, безмятежным, полным сострадания и белым, белым, как кость.
   – Всегда есть надежда выбраться целым и невредимым, – сказал старик. – Даже в ночь полнолуния. Сначала нужно дойти до центра лабиринта. Там бьет источник. Вы увидите. Мимо не пройдете. Потом нужно повернуться и пройти от центра обратно. Только смотрите – ошибок быть не должно! Ни одного неверного шага, и храни вас Господь от тупиков! Сейчас, пожалуй, полегче стало, кусты-то совсем низкие. Так что шанс у вас есть. Не упустите его, а не то лабиринт примется исцелять вас от всех страданий. Тогда, конечно, придется бежать во весь дух.
   Я оглянулся – и не увидел своего проводника. Его больше не было. Но далеко впереди, по ту сторону лабиринта, маячила черная тень на четырех лапах. Она бесшумным шагом шла по периметру квадрата. И размером была с крупную собаку, но двигалась не так, как собаки.
   Потом она запрокинула голову и завыла на луну – весело и насмешливо. Огромная столешница холма откликнулась со всех сторон другими голосами, радостно подвывающими на все лады. Левая нога у меня подломилась в колене, натруженном долгой дорогой в гору, и я оступился.
   В этом лабиринте была своя система; я ее уже понимал. Полная луна сияла у меня над головой, и было светло как днем. В прошлом она всегда принимала мои дары. И теперь, в ночь расплаты, она меня не предаст.
   Раздался рык, и я разобрал в нем слово:
   – Беги!
   И под его раскатистый смех я побежал, как барашек.

Кое-что о Кассандре

   ВОТ ОНИ МЫ, я и Скалли, в париках а-ля Старски и Хатч[8] (плюс бакенбарды), в пять часов утра на берегу Амстердамского канала. В начале вечера нас вообще-то было десять, включая Роба (это собственно жених). Последний раз указанную личность мы видели прикованной к спинке кровати в квартале красных фонарей. Нижние ее регионы были обильно покрыты пеной для бритья, и над ними, помахивая опасной бритвой, нависала некая шлюха. Шлюху, давясь от смеха, похлопывал по крупу будущий Робов шурин. Где-то на этой минуте игрового времени я посмотрел на Скалли, Скалли посмотрел на меня, потом Скалли прошептал: «Решительно отказать?» – и я кивнул, потому что есть в жизни ряд вопросов, на которые совсем не хочется отвечать. Да на них даже ответов знать не хочется, и вопросы невесты по поводу того, как вы, парни, провели мальчишник и как вы теперь объясните вот это, безусловно относятся к их числу. Короче, мы потихоньку смылись, якобы за горячительным, благополучно оставив восьмерых джентльменов в париках а-ля Старски и Хатч (один из них при этом был практически гол и, как я уже говорил, прикован к кровати пушистыми розовыми наручниками – и, кажется, уже начинал сомневаться, так ли уж хороша была, в конце концов, вся эта затея) в комнате, благоухавшей дезинфектантом и дешевыми благовониями.
   И изошли они двое, и сели на берегах вод, и выпили изрядно светлого голландского пива, беседуя о днях, давно минувших.
   Скалли (на самом деле его звать Джереми Портер, и сейчас люди его так и зовут, но когда нам было по одиннадцать, его величали исключительно Скалли) и свежеиспеченный жених, Роб Каннингем, учились со мной в одной школе. Потом нас разнесло в более-менее разные стороны, потом мы лениво нашлись не то на Френдс Реюнайтед, не то на Фейсбуке, не то еще где-то, и вот мы со Скалли снова встретились – в первый раз с тех пор, как нам минуло девятнадцать. Парики а-ля Старски и Хатч были его идеей. Из-за них мы теперь выглядели братьями из какой-нибудь телекомедии: Скалли был короткий, толстый брат с большими усами, а я – длинный. Учитывая, что со школы я зарабатывал в основном модельным бизнесом, я бы еще уточнил: «Длинный и интересный», – но, увы, невозможно выглядеть интересно в парике а-ля Старски и Хатч, да еще с бакенбардами. К тому же от парика все ужасно чешется.
   Вот так мы и сидели у канала; пиво давно кончилось, но мы все говорили и говорили и смотрели, как потихоньку восходит солнце.
   Когда я видел Скалли последний раз, ему как раз исполнилось девятнадцать и он был по уши полон грандиозных идей. Он только что поступил курсантом в воздушный флот и намеревался освоить сразу две профессии: летать на самолетах и тайком перевозить наркотики – ну, чтобы и стране послужить, и самому внакладе не остаться. Такими великими планами он фонтанировал всю школу. Обычно у него все разваливалось еще на этапе реализации. Впрочем, несколько раз он успевал попутно втравить остальную часть компании в неприятности.
   К теперешней отметке «двенадцать лет спустя» (шестимесячная карьера в военно-воздушных силах безвременно оборвалась из-за неких неопределенных проблем с лодыжкой) Скалли подошел старшим менеджером в фирме по производству окон с двойными стеклопакетами и разведенным владельцем дома (куда более скромного, чем он, по собственному мнению, заслуживал) и золотистого ретривера (в качестве единственного спутника жизни).
   Нет, он спал с какой-то теткой из двойных стеклопакетов, но даже не надеялся, что она бросит ради него своего постоянного бойфренда – да и в общем-то считал, что так оно проще.
   – Конечно, я иногда просыпаюсь и реву. После развода-то, – признался он мне. – А кто бы на моем месте не ревел?
   У меня никак не выходило вообразить его в слезах, тем более что сказал он это с фирменной ухмылкой а-ля Скалли – от уха до уха.
   Ну, я, конечно, рассказал о себе: до сих пор работаю моделью, помогаю приятелю в антикварном магазинчике, все больше рисую. Мне везло – людям нравились мои картины. Каждый год я устраивал небольшую выставку в «Маленькой галерее» в Челси, и хотя поначалу на них что-то покупали только мои же знакомые – фотографы, прежние подружки и тому подобный люд, – теперь мои работы уже начали коллекционировать! Мы со Скалли говорили о тех временах, которые помнил уже, наверное, только он – когда мы с ним и с Робом были не разлей вода: неразлучная, непобедимая троица. Мы болтали о подростковых сердечных драмах, о Кэролайн Минтон (ныне Кэролайн Кин, замужем за викарием), о том, как в первый раз просочились на фильм «детям до 18» – хотя что это был за фильм, так никто и не вспомнил.
   А потом Скалли возьми да и ляпни:
   – Мне тут Кассандра на днях написала…
   – Кассандра?
   – Ну, твоя прежняя подружка. Кассандра. Не помнишь, что ли?
   – Нет…
   – Которая из Рейгейта. Ты еще ее имя писал на всех тетрадках.
   Я, должно быть, выглядел каким-то исключительно тупым или пьяным, а может, сонным, потому что он принялся терпеливо объяснять:
   – Ты с ней познакомился, когда катался на лыжах. Ох, ради бога! Твоя первая баба. Ну, Кассандра же!
   – А! – сказал я, вспоминая. – Кассандра!
   Вспомнил я, надо сказать, действительно все.
   – Ну да! – обрадовался Скалли. – Она мне написала коммент на Фейсбуке. У нее любительский театр где-то в Восточном Лондоне. Ты бы с ней сам поговорил.
   – Да ну?
   – Я подумал… ну, если читать между строк… она все еще к тебе неровно дышит. Она о тебе спрашивала.
   Созерцая воды канала в свете раннего утра, я задумался, насколько он пьян и насколько пьян я. Я что-то сказал, не помню что, потом спросил, не помнит ли Скалли, случаем, где наш отель, потому что я-то забыл, Скалли ответил, что он тоже забыл и что помнить должен Роб, у которого все где-то записано, и что нам бы хорошо пойти и найти его, и спасти, если нужно, из когтей той шлюхи (впрочем, довольно симпатичной) с наручниками и набором для бритья. Что, в свою очередь, было бы куда проще, если бы мы помнили, как попасть туда, где мы его бросили. Обшаривая карманы в поисках хоть какой-то подсказки, где сейчас томится Роб, я обнаружил в заднем карточку с адресом отеля, так что мы туда и отправились. И последнее, что я сделал, оставляя в прошлом гостеприимную набережную и весь этот странный вечер вместе с ней, – это стянул с головы чесучий парик а-ля Старски и Хатч и швырнул его в воду.
   Тонуть, зараза, отказался.
   – Между прочим, он был под залог, – кротко заметил Скалли. – Не хотел носить, дал бы мне, я бы его сдал… А ты бы написал Кассандре, – добавил он в заключение.
   Я потряс головой. Интересно, с кем он вообще там разговаривал, в Сети, учитывая, что это определенно не могла быть Кассандра?
   С Кассандрой, видите ли, есть одна закавыка. Я ее выдумал.

   Мне было пятнадцать, почти шестнадцать. Я был ужасно неуклюжий. Только что пережив подростковый скачок роста, я вдруг оказался выше большинства друзей – и в полном осознании собственной невыносимой дылдовости. Мама владела небольшой конюшней для проката лошадей, я ей, естественно, помогал, но девушки – уверенные в себе, рассудительные и, как правило, верховые – меня до крайности пугали. Дома я кропал плохие стихи и рисовал акварельки (по большей части пони в пейзаже); а в школе (в которой были только мальчики) играл в крикет (довольно хорошо), немного кривлялся в театре, но в основном тусовался с друзьями и крутил пластинки. Тогда как раз появились компакт-диски, но плееры для них были редки и дороги, зато почти каждый из нас унаследовал от родителей или старших братьев-сестер пластиночный проигрыватель с колонками. Когда мы не трепались о музыке и о спорте, мы трепались о девушках.
   Скалли был старше меня, Роб тоже. Им, в общем, нравилось, что я с ними тусуюсь, но и подразнить меня они тоже любили. Относились они оба ко мне как к ребенку, но ребенком я давно уже не был. У них обоих с девушками уже все случилось. Вернее, нет, не так: у них уже с девушкой все случилось – с одной и той же, по имени Кэролайн Минтон, щедро расточавшей свои милости и всегда готовой расточить еще немножко, особенно если у претендента имелся мопед.
   У меня мопеда не имелось. Я был слишком мал для него, и мама не могла нам позволить такую роскошь. Папа наш умер очень давно, от случайной передозировки анестетика, когда лег в больницу на мелкую операцию – какой-то, прости господи, абсцесс на пальце ноги. С тех пор я не люблю больницы. Кэролайн Минтон я встречал на всяких там вечеринках, но она приводила меня в такой ужас, что даже будь у меня мопед, я бы не решился в первый раз в жизни отправиться в постель именно с ней…
   Скалли с Робом могли похвастаться даже подружками. Та, что гуляла со Скалли, была выше его ростом, имела огромные груди и интересовалась футболом. Это означало, что Скалли усердно имитировал интерес к этой игре и даже болел за «Кристал Пэлэс». Девушка Роба считала, что у них непременно должны быть общие вкусы, так что Роб забил слушать электропоп середины восьмидесятых (который нравился нам всем) и взялся за хиппи-бэнды той дремучей эпохи, когда никто из нас еще и на свет не родился. Это было плохо. Зато он попутно сумел попастись в поистине крутой коллекции старого ТВ на видео-кассетах, принадлежавшей ее папаше, – а вот это уже хорошо.
   У меня же девушки не было.
   Даже мама уже начала потихоньку прохаживаться на этот счет.
   Должна же она была откуда-то взяться, эта Кассандра, хотя бы имя – да хоть сама идея! Но нет, этого память не сохранила. Помню только, как начал писать ее имя на всех своих тетрадях. И после этого специально, демонстративно молчать.
   – Кто такая Кассандра? – спросил Скалли в автобусе в школу.
   – Никто, – сказал я.
   – Ну, должна же она кем-то быть. Ты написал ее имя на тетради по математике.
   – Просто девушка. Встретил ее, когда катались на лыжах.
   Мы с мамой действительно ездили недавно в Австрию, к тете и кузинам, кататься на лыжах.
   – Ты нас с ней познакомишь?
   – Она из Рейгейта. Наверное, познакомлю. Рано или поздно.
   – Смотри у меня! И что, она тебе правда нравится?
   Я помолчал, выдержал приличную случаю паузу, потом сказал:
   – Ну, она реально хорошо целуется.
   Дальше Скалли ржал, а Роб настойчиво выяснял, был ли это французский поцелуй, с языками и всем прочим, или нет, но единственное, что я сказал: «А ты как думаешь?» – и к концу дня они уже оба верили в Кассандру.
   Мама тоже была чрезвычайно довольна, что я наконец-то кого-то встретил. На все ее вопросы – типа, чем занимаются ее родители, – я неопределенно пожимал плечами.
   Мы с Кассандрой три раза ходили на «свидания». Каждый раз я садился на поезд, ехал в Лондон и отправлялся в кино. Получалось в некотором роде даже волнующе!
   С первого рандеву я вернулся с новыми сказками о поцелуях и даже, не побоюсь этого слова, о грудях.
   На втором (в действительности это были «Чудеса науки»[9] в кинотеатре на Лестер-сквер) мы, согласно докладу маме, просто держались за руки и «смотрели картинки», как она до сих пор называла подобные мероприятия. Скалли же и Робу (а на протяжении недели и еще нескольким одноклассникам, которым разболтали эти два паразита – между прочим, поклявшиеся держать язык за зубами – и которые теперь желали лично удостовериться, что сенсация – правда) была неохотно выдана информация, что то был великий день – День, Когда Я Потерял Невинность. Случилось это в лондонской квартире Кассандриной тети. Тети дома, конечно, не было, зато у Кассандры имелся ключ. В качестве доказательства я предъявил упаковку из трех презервативов, один из которых загодя выбросил, и полоску черно-белых снимков, выловленную из мусорки при фотобудке на вокзале Виктория. На них красовалась девушка примерно моего возраста с длинными прямыми волосами, не совсем понятно какого цвета – темный блонд? рыжий? светлый шатен? – и приветливым, веснушчатым, довольно миловидным лицом. На занятии по ИЗО я сделал карандашный набросок третьей из картинок, которая нравилась мне больше всего: голова наполовину отвернута, словно она говорит с кем-то за занавеской кабинки. Мнимая Кассандра вышла такая классная… прямо жалко, что она не моя подружка.
   Рисунок я повесил на стену у себя в комнате, так, чтобы его было видно с кровати.
   После третьего свидания (показывали «Кто подставил кролика Роджера?»[10]) я пришел в школу с дурными новостями: Кассандра с семьей уезжает в Канаду (для меня это почему-то звучало убедительнее, чем Америка) – что-то там с папиной работой, – так что теперь мы не скоро увидимся. Мы не то чтобы прямо расстались, но нужно смотреть правде в глаза: трансатлантические звонки в те времена подросткам были не по карману. В общем, мир рухнул.
   Я ходил грустный. Все заметили, насколько грустный я ходил. Эти двое сказали, что очень хотели бы с ней познакомиться напоследок, и потом, вдруг она еще приедет, скажем, на Рождество? К Рождеству, я был в этом совершенно уверен, Кассандра будет забыта.
   Так и вышло. В конце декабря я уже гулял с Никки Блевинс, и единственной памятью о Кассандре и ее кратком визите в мою жизнь оставалось ее имя, накорябанное на паре школьных тетрадей, да карандашный скетч на стене моей комнаты, с надписью «Кассандра, 19 февраля 1985 г.» внизу, прямо под лицом.
   Потом мама продала конюшню, и рисунок при переезде потерялся. Я к тому времени уже поступил в колледж искусств и стеснялся своих старых почеркушек не меньше, чем того, что вообще по молодости выдумал себе подружку. Так что мне было наплевать.
   Выходит, что о Кассандре я не вспоминал целых двадцать лет.
* * *
   Мама продала конюшни, прилагавшийся к ним дом и выгон застройщику, автору квартала, где мы когда-то жили, и получила в счет сделки небольшой особнячок в конце Сетон-клоуз. Я навещал ее по крайней мере раз в две недели: приезжал в пятницу вечером, уезжал в воскресенье утром – регулярно, как по часам. Старым бабушкиным, до сих пор стоявшим в холле.
   Маме, естественно, очень хотелось, чтобы жизнь у меня сложилась счастливо. Ввернуть время от времени, что у таких-то друзей славная девочка на выданье – самое милое дело. Но на сей раз она сама себя переплюнула – хотя, казалось бы, куда уж! – когда осведомилась, не желаю ли я познакомиться с органистом из их церкви, весьма приятным молодым человеком примерно моих лет.
   – Мам, я не гей.
   – А что в этом такого, дорогой? Сейчас многие так живут. Даже иногда женятся. Не то чтобы это был настоящий брак… ну, да на самом деле все едино.
   – Я все равно не гей, мам.
   – Я просто подумала: до сих пор не женат, плюс твоя живопись, плюс модельная карьера…
   – Мамуль, у меня были подружки. Ты с некоторыми даже знакома.
   – Все меняется, дорогой. Вдруг ты о чем-то хочешь мне рассказать…
   – Я не гей, мам. Я бы тебе сказал, если что. Нет, я, конечно, целовался один раз с Тимом Картером на вечеринке в арт-колледже, но мы оба были пьяны, и дальше этого дело все равно не пошло.
   Тут уже она поджала губы.
   – С меня хватит, молодой человек!
   И тут же сменила тему, словно хотела избавиться от гадкого вкуса во рту.
   – Ни за что не угадаешь, кого я встретила в «Теско»[11] на прошлой неделе.
   – Да куда уж мне. И кого?
   – Твою прежнюю подружку. Твою первую подружку, между прочим.
   – Никки Блевинс? Погоди, она же вроде замужем… Никки Вудбридж?
   – Нет, не эту, а ту, что была до нее. Кассандру. Я стояла за ней в очереди в кассу. Должна была перед ней, но забыла взять сливки для ягод на сегодня и пошла за ними, так что она оказалась передо мной. Смотрю – лицо знакомое. Решила первым делом, что это, должно быть, младшенькая Джоанны Симмондс, у которой еще дефект речи был – раньше говорили запросто, «заикание», но теперь так вроде бы нельзя, неприлично, – а потом думаю: нет, дорогуша, я знаю, где я тебя видела. Пять лет она у тебя над кроватью висела, шутка ли. Конечно, я говорю: «Уж не Кассандра ли это?», – а она мне: «Она самая!» И я: «Ты будешь смеяться, милая, но я – мама Стюарта Иннеса», – а она: «Стюарта Иннеса?!» – и лицо у нее так и засветилось. Ну, она постояла рядом, пока я клала продукты в сумку, сказала, что уже нашла твоего друга, Джереми Портера, на Букфейсе, и они говорили о тебе…
   – На Фейсбуке, ты имеешь в виду? Они общались со Скалли на Фейсбуке?
   – Да, дорогой, вот это самое слово.
   Я отхлебнул еще чаю, гадая, с кем же на самом деле угораздило столкнуться мою маму.
   – Ты уверена, что это та самая Кассандра, которая висела у меня над кроватью?
   – Конечно, дорогой. Она рассказывала, как ты ее водил в кино на Лестер-сквер, и как это было ужасно, когда им пришлось переехать в Канаду. В Ванкувер. Я спросила, не встречала ли она там моего кузена Лесли, он как раз эмигрировал после войны, а она сказала, что вряд ли, потому что, как оказалось, город довольно большой. Потом я ей напомнила про твой карандашный рисунок. Она, по-моему, в курсе всех твоих последних дел. Ужасно обрадовалась, когда я напомнила, что у тебя выставка открывается на этой неделе.
   – Ты ей и об этом сказала?
   – Ну да, дорогой. Подумала, ей будет приятно узнать. Она очень хорошенькая, – добавила мама чуть ли не мечтательно. – Кажется, занимается любительским театром или вроде того.
   Потом мы благополучно перешли к доктору Даммингсу, который как раз вышел на пенсию (это наш семейный врач с незапамятных времен), а ведь он был единственный неиндус в околотке по этой специальности, и к тому, как это ужасно расстроило маму.
   Той ночью я лежал в кровати в моей маленькой спаленке в мамином доме и так и сяк вертел в голове разговор. На Фейсбуке меня больше нет, и я даже думал, не зарегистрироваться ли снова, чтобы поглядеть, что там за друзья у Скалли, и не может ли эта псевдо-Кассандра быть кем-то из них, – но на самом деле там такая прорва народу, с которым я был бы счастлив больше никогда в жизни не встречаться, что я решил, а ну его все к черту. Если объяснение найдется, оно наверняка будет проще некуда. На этом я и заснул.
* * *
   В «Маленькой галерее» в Челси я выставлялся на тот момент уже лет десять. Когда-то давным-давно у меня была всего четверть стены, а на ней – ничего дороже трехсот фунтов. Зато теперь – персональная выставка каждый октябрь и на целый месяц. Честно говоря, мне достаточно продать дюжину работ, чтобы обеспечить себя всем необходимым на год вперед, считая жилье и игрушки. Все непродавшееся оставалось в постоянной экспозиции, пока не продавалось, а продавалось оно стабильно к Рождеству.
   Хозяева галереи, сладкая парочка по имени Пол и Барри, все еще звали меня «красавчиком», как двенадцать лет назад, когда мы только познакомились… и когда это вполне могло быть правдой. Тогда они щеголяли в цветастых рубашках с открытым воротом и золотых цепях; теперь, в зрелые годы, переоделись в дорогие костюмы и болтали все больше об акциях и фондовой бирже – по мне, так с этим они малость перегнули. Но общаться с ними все равно было приятно, особенно если видеться всего три раза в год: в сентябре, когда они заваливались ко мне в студию, поглядеть, над чем я там работаю, и отобрать картин для галереи; на выставке в октябре – торжественное открытие, тусовки, фуршеты; и в феврале, когда расплачивались за проданное.
   Из них двоих Барри занимался непосредственно галереей. Пол владел ею в долю, устраивал вечеринки и приемы, а параллельно еще работал в костюмерном цеху Королевской Оперы. Предварительный просмотр перед открытием выставки назначили в пятницу вечером. Пару дней до того я нервно развешивал картины. Теперь, когда моя часть работы сделана, оставалось только ждать. И надеяться, что публике мое искусство понравится, а сам я не ударю в грязь лицом. В общем, я поступил, как в каждый из предыдущих двенадцати раз – доверился мудрым советам Барри.
   – Не налегай на шампанское, милый. Догоняйся водой. Ничего нет хуже для коллекционера, чем пьяный художник – если только он, конечно, не знаменит своим пьянством, а это не твой профиль. Будь любезным, но загадочным. Когда тебя станут спрашивать, о чем картина, что за история за ней стоит, говори что-нибудь типа: «Но на устах моих печать…». Только, ради бога, выгляди так, будто там и вправду есть история. Именно это они и покупают.
   Я редко когда приглашаю людей на превью, по крайней мере теперь. Некоторые художники считают это важной светской обязанностью, но я – нет. Я, конечно, серьезно отношусь к своему искусству – как к настоящему искусству, да, – и горжусь сделанным (последняя выставка называлась «Люди в пейзаже», что в общем-то достаточно полно характеризует мою работу), но при этом отдаю себе отчет, что смысл эта вечеринка имеет исключительно коммерческий – этакая заманушка для потенциальных покупателей и тех, кто сможет вовремя ввернуть словечко другим потенциальным покупателям. Я вам это специально говорю, чтобы вы потом не удивлялись, что списком приглашенных на такие мероприятия занимаются Барри и Пол, а не я.
   Начинается превью всегда в половине седьмого вечера. Весь день я довешивал картины и приглядывал, чтобы все было на уровне – в общем, занимался тем же, чем и все предыдущие годы. Единственное, что отличало этот раз от остальных, был жутко взволнованный Пол, так и пузырившийся от нетерпения, будто маленький мальчик, изо всех сил пытающийся НЕ СКАЗАТЬ, что он купил папе на день рождения. Это, и еще Барри, таинственно заметивший во время развески:
   – Ну что ж, сегодняшний вечер впишет тебя в историю.
   – У нас опечатка на «Озерном Крае». – (Жуткого размера полотно с озером Уиндермир на закате; двое детей потерянно таращатся на зрителя с берега.) – Там должно стоять три тысячи фунтов, а стоит триста тысяч.
   – Да неужто? – рассеянно отозвался Барри. – Ой-ой.
   Но исправлять не пошел.
   Я как-то даже растерялся, но тут начали прибывать первые гости – немного рано, да, но загадке волей-неволей пришлось подождать. Некое юное создание предложило мне поднос с грибными канапе. Я взял бокал шампанского-неналегайки со столика в углу и приготовился смешиваться с публикой.
   Цены на картинах значились непристойно высокие. Сомнительно, чтобы «Маленькая галерея» сумела продать меня за такие деньги… не пора ли начинать волноваться, что год грядущий мне готовит?
   Барри с Полом всегда сами буксировали героя вечера по комнате:
   – А вот и наш художник, красивый мальчик, который написал все эти красивые картины. Его зовут Стюарт Иннес…
   Мне оставалось только пожимать руки и улыбаться. К концу вечера я уже перезнакомился буквально со всеми, так что когда они выдавали что-нибудь вроде:
   – Стюарт, ты же помнишь Дэвида, он пишет об искусстве для «Телеграф»… – я, глазом не моргнув, отвечал:
   – Ну конечно! Как вы, Дэвид? Я так рад, что вы смогли прийти…
   Комната только что не трещала по швам, когда какая-то эффектная рыжеволосая женщина вдруг подняла крик.
   – Реалистический мусор! – ни с того ни с сего завопила она.
   Мы как раз беседовали с каким-то арт-критиком и оба повернулись на шум.
   – Ваша знакомая? – поинтересовался «Дейли телеграф».
   – Не думаю, – прищурился я.
   Все разговоры смолкли, но она продолжала разоряться.
   – Реализм! Никому это дерьмо давно неинтересно! Никому!
   После чего полезла в карман пальто, вытащила, представьте себе, пузырек чернил и со словами:
   – Попробуй теперь это продать! – плеснула содержимым на «Уиндермирский закат».
   Чернила оказались иссиня-черные.
   Рядом нарисовался Пол, быстро выхватив у нее пузырек.
   – Эта картина стоит триста тысяч фунтов, юная леди!!!
   С другой стороны возник Барри и, взяв ее под локоток:
   – Думаю, полиция захочет перемолвиться с вами словечком! – потащил в офис.
   Проплывая мимо меня, дама продолжала орать.
   – Да не боюсь я вас! Я горжусь, что сделала это! Такие художники только жиреют на легковерной публике! Овцы! Вы все – овцы!! Реалистическое дерьмо!!
   И вот ее уже увели, и все честное собрание принялось восторженно жужжать, обнюхивая залитое чернилами полотно и бросая на меня жадные взгляды, а «Телеграф» уже спрашивал, как я прокомментирую событие и что я чувствую теперь, когда картина стоимостью в триста тысяч фунтов уничтожена безвозвратно, и я в ответ что-то мямлил о том, как я горд быть художником, и о преходящей природе искусства, а он восхищался, что сегодняшнее происшествие – уже само по себе художественный хеппенинг; короче, мы пришли к заключению, что хеппенинг там или нет, а устроившая его девица явно не в ладах с головой.
   На сцене снова объявился Барри, перепархивая от группы к группе и объясняя всем и каждому, что Пол в этот самый момент разбирается с хулиганкой и что дальнейшая ее судьба будет зависеть исключительно от автора выставки. Как я решу, так и будет. Потихоньку выдавливая все еще взволнованно гудящую толпу через двери в ночь, Барри рассыпался в извинениях, соглашался, что мы живем в интересные времена, и обещал открыться завтра в положенное время.
   – Ну что ж, все прошло хорошо, – резюмировал он, когда в галерее мы остались одни.
   – Хорошо?! Да это же форменная катастрофа!
   – М-м-м. Ты только представь себе заголовки: «Стюарт Иннес, чья картина стоимостью в триста тысяч фунтов была на днях уничтожена…» Будь милосерднее, милый. Она – такая же художница, как и ты, пусть даже цели у нее другие. Иногда нужно, чтобы тебя вот так зашвырнули на качественно новый уровень, хотя бы и пинком.
   – И чья это, интересно, была идея? – осведомился я, входя в заднюю комнату.
   – Наша, – ответил Пол.
   Они с рыжеволосой девицей сидели там и пили белое вино.
   – Ну, в основном Барри. Но нам нужна была славная актрисочка, чтобы как следует все провернуть, и нашел ее я.
   Актрисочка скромно улыбнулась, умудряясь выглядеть одновременно сконфуженной и донельзя довольной собой.
   – Если это не даст тебе рекламу, которой ты заслуживаешь, красавчик, оставь надежду всяк… Ты теперь достаточно важная птица, чтобы на тебя охотиться.
   – Уиндермир это не спасет, – заметил я.
   Барри с Полом обменялись хитрыми взглядами и захихикали.
   – Он уже продан, милый. Весь в чернилах, как есть – за семьдесят пять тысяч фунтов, – сообщил мне Барри. – Я всегда говорил: люди думают, что покупают искусство, но на самом деле им нужна история!
   Пол наполнил бокалы.
   – И всем этим мы обязаны ей! – повернулся он к женщине. – Стюарт, Барри, я хотел бы поднять тост. За Кассандру!
   – За Кассандру! – отозвались мы и выпили.
   Растягивать шампанское я на этот раз не стал. Видит бог, не до того было.
   И пока имя камнем падало на дно, Пол продолжал:
   – Кассандра, дорогая, как тебе наверняка известно, сей до нелепого красивый и талантливый вьюнош – не кто иной, как Стюарт Иннес.
   – Известно-известно, – подтвердила она. – Мы на самом деле – давние друзья.
   – Так, а вот с этого места поподробнее… – вмешался Барри.
   – Ну, – скромно сказала Кассандра, – двадцать лет назад Стюарт имел обыкновение писать мое имя на тетрадках по математике.
   Она выглядела совсем как та девушка на моем карандашном наброске, что есть – то есть. Или как на фотографиях из будки на вокзале Виктория – только на двадцать лет постарше. Резкие черты. Интеллектуальная. Уверенная в себе.
   И я никогда до сих пор ее не встречал.
   – Ну, что ж… привет, Кассандра, – сказал я.
   Ничего лучше мне все равно в голову не пришло.
* * *
   Мы сидели в баре на первом этаже моего дома. Еду там, кстати, тоже подают, так что это не просто пивная.
   Я болтал с Кассандрой, словно знал ее с самого детства. А я, приходилось все время себе напоминать, не знал. Я познакомился с ней только сегодня вечером. У нее до сих пор все ладошки были в чернилах.
   Мы сунули нос в меню, заказали одно и то же (вегетарианское мезе[12]), и когда оно прибыло, оба начали с долмы, а потом перешли к хумусу.
   – Я тебя выдумал, – сказал я ей.
   Нет, это было не первое, что я ей сказал. Сначала мы поболтали о ее любительском театре, о том, как она подружилась с Полом, как он предложил ей тысячу фунтов за этот вечерний перформанс, о том, как ей были нужны деньги, но все равно она согласилась – в основном потому, что уж больно все это походило на такое забавное приключение. В любом случае, объяснила Кассандра, мое имя решило все. Наверное, это судьба.
   Вот тогда-то я это и сказал. Боялся, она подумает, что я совсем рехнулся, но все равно взял и сказал:
   – Я тебя выдумал.
   – Это вряд ли, – отвечала она. – Никто меня не выдумывал. Вот она я. Хочешь потрогать?
   Я поглядел на нее – на ее лицо, фигуру, глаза. Передо мной сидело воплощение всего, о чем я мечтал в женщине. Всего, о чем тосковал, обнимая других.
   – Да, – признался я. – Ужасно хочу.
   – Давай сначала съедим ужин, – возразила Кассандра. – Как давно ты последний раз был с девушкой?
   – Я не гей, – запротестовал я. – У меня были подружки.
   – Я знаю, – успокоила меня она. – Так когда была последняя?
   Я попробовал вспомнить. Бригитта? Или та стилистка из рекламного агентства, с которой мы вместе ездили на съемки в Исландию?
   – Года два назад, – сказал я. – Может, три. Я просто еще не встретил правильного человека.
   – Однажды встретил, – напомнила Кассандра.
   Она открыла сумочку – сумищу на самом деле, огромную малиновую торбу, – вытащила картонную папку и извлекла из нее лист бумаги, старый, побуревший по краям.
   – Видал?
   Еще бы я не видал! Рисунок не один год провисел у меня над кроватью. Девушка смотрела в сторону, словно разговаривала с кем-то за занавеской. «Кассандра, – значилось внизу, – 19 февраля 1985 г.». Даже подпись была: «Стюарт Иннес». Есть что-то неловкое и в то же время до крайности умилительное в собственном пятнадцатилетнем почерке.
   – Я вернулась из Канады в 89-м, – сказала она. – За это время родители успели расстаться, и мама хотела домой, в Англию. Мне было интересно, как там ты, что поделываешь, так что я просто взяла и поехала по твоему старому адресу. Дом стоял пустой, окна разбитые – в нем явно давно уже никто не жил. Конюшню снесли. Я ужасно расстроилась – в детстве любила лошадей, – но все равно прошла через весь дом и отыскала твою спальню. Это точно была она, даже несмотря на полное отсутствие мебели. Там все еще пахло тобой. И вот это до сих пор висело на стене. Вряд ли кто-нибудь его хватится…
   Она улыбнулась.
   – Да кто же ты такая?
   – Кассандра Карлайл. Тридцать четыре года. Бывшая актриса. Неудавшийся драматург. Сейчас веду любительский театр в Норвуде. Драма-терапия, помещения в аренду, четыре пьесы в год, плюс мастер-классы и представления для местных детишек. А кто ты такой, Стюарт?
   – Ты знаешь, кто я. И знаешь, что мы никогда раньше не встречались, так ведь?
   Она кивнула.
   – Бедняга Стюарт. Ты же живешь прямо над этим баром, да?
   – Ага. Временами тут чересчур шумно. Зато близко от метро. И стоит недорого.
   – Тогда давай спросим счет и поднимемся наверх.
   Я потянулся потрогать ее руку.
   – Погоди, – сказала она и руку убрала. – Сначала мы с тобой поговорим.
   Мы и правда поднялись наверх.
   – Славная квартирка, – сказала она, осмотревшись. – Вот в точности так я себе и представляла твое жилище.
   – Наверное, самое время приниматься за поиски чего-нибудь побольше, – развел руками я. – Но мне и тут неплохо. Очень хороший свет – правда, сейчас, ночью, этого не оценишь. Но для живописи просто здорово.
   Так странно приводить кого-то к себе домой… Сразу видишь место, где живешь, так, будто никогда тут раньше не бывал. В гостиной на стене – два моих портрета, маслом, еще из тех времен, когда я позировал в художественной студии (никогда не хватало терпения подолгу держать позу – крайне непрофессионально для модели, сам знаю); увеличенные рекламные постеры меня же в крошечной кухоньке и в туалете; книжки со мной на обложках (любовные романы по большей части) на полках над лестницей…
   Я показал гостье кабинет, потом спальню. Она внимательно изучила эдвардианское парикмахерское кресло, которое я спас из закрывавшейся древней цирюльни в Шордиче. Потом забралась в него и скинула туфли.
   – Кто был первым взрослым, который тебе нравился? – выдала она.
   – Странный вопрос. Мама, наверное. Понятия не имею. А что?
   – Мне было три, может, четыре. Он был почтальон и звали его мистер Почти. Он приезжал в таком маленьком почтовом фургончике и привозил всякие чудные вещи. Не каждый день – так, иногда. Бандероли, завернутые в коричневую бумагу, с моим именем, а внутри – игрушки или конфеты, или еще что-нибудь. У него было такое милое забавное личико и нос картошкой.
   – И он был всамделишный? Слишком похоже на персонажей, которых дети выдумывают себе в друзья.
   – Он ездил по дому в фургончике. Фургончик был не слишком большой.
   Она начала расстегивать пуговички на блузке. Блузка была сливочного цвета и все еще в брызгах чернил.
   – Что первое в своей жизни ты на самом деле помнишь? Не тебе сказали, что ты это делал, а помнишь сам, взаправду.
   – Поездку на море, когда мне было три. С мамой и с папой.
   – Ты ее правда помнишь? Или помнишь, как тебе о ней рассказывали?
   – Не понимаю, к чему ты клонишь…
   Она встала, повела бедрами и перешагнула через упавшую на пол юбку. Лифчик на ней был белый, а шортики темно-зеленые и даже довольно потрепанные. Очень естественно: явно не того рода белье, которое наденешь специально, чтобы впечатлить нового любовника. Не успел я задуматься о том, как, интересно, выглядит ее грудь, а лифчик уже полетел на пол. Хорошо она выглядела и хорошо весьма. Ее так и хотелось погладить, поднести к губам…
   Она дошла от кресла до кровати, на которой я сидел.
   – Теперь ложись. На ту сторону. Я лягу здесь. Не прикасайся ко мне.
   Я вытянулся, руки по швам. Она посмотрела на меня сверху вниз.
   – Ты такой красивый, – сказала она. – Не уверена, если честно, что ты – мой типаж. Но когда мне было пятнадцать – определенно был мой. Милый, сладкий, безопасный. Художник. Пони. Конюшня. Бьюсь об заклад, ты никогда не подойдешь к девушке, если не уверен, что она готова ответить, так?
   – Да, – отозвался я. – Не подойду.
   Кассандра легла рядом.
   – Теперь можешь прикоснуться.
* * *
   Снова думать о Стюарте я начала где-то в конце прошлого года. Стресс, надо полагать. На работе все было хорошо, до определенной, по крайней мере, степени. Правда, я порвала с Павлом, который был совсем никудышный актер… хотя, может, и не был, зато путался во всяких сомнительных восточноевропейских делишках, мне этого добра хватило. В общем, я уже подумывала о сайтах знакомств и даже потратила с неделю на разные социальные сети, которые помогают найти старых друзей. Оттуда уже было рукой подать до Джереми «Скалли» Поттера, а от него – и до Стюарта Иннеса.
   Не уверена, что мне снова все удалось бы, как в тот, первый раз. Не хватает концентрации и внимания к деталям. С возрастом все-таки что-то теряешь.
   Мистер Почти приезжал в своем фургончике, когда у родителей откровенно не было на меня времени. Он улыбался своей широченной гномьей улыбкой, подмигивал веселым глазом и вручал завернутую в коричневую бумагу посылку, на которой огромными печатными буквами значилось: «КАССАНДРА». Внутри обнаруживалась шоколадка или кукла, или книжка. Последним его подарком, как сейчас помню, был пластмассовый розовый микрофон, и я потом разгуливала по всему дому и пела в него или играла, как будто я выступаю на телевидении. Это был самый лучший подарок за всю мою жизнь. Родители про новые вещи не спрашивали. Кто их на самом деле посылал, я не интересовалась. Просто их привозил мой милый старый мистер Почти, ехавший по коридору в своем фургончике до самой двери в мою комнату и стучавший непременно три раза. Я была экспрессивного склада ребенком, и когда он явился в следующий раз, уже после микрофона, я подбежала к нему и обняла обеими руками за коленки.
   Что случилось дальше, описать не так-то легко. Он просто упал и рассыпался – как снег, как пепел. Вот я кого-то держу, а вот кругом уже только тонкий белый прах… – и ничего.
   Потом, после всего этого, мне ужасно хотелось, чтобы мистер Почти вернулся, чтобы все было как прежде, но я никогда его больше не видела. Он просто исчез, кончился. Через какое-то время мне даже стало неудобно об этом вспоминать – я, совсем большая девочка, и вдруг клюнула на такое!
   Странная все-таки комната…
   С чего я вообще взяла, что человек, сделавший меня счастливой в пятнадцать, сумеет повторить это сейчас? Что и говорить, Стюарт был само совершенство: конюшня с пони, живопись (значит, чувствительный), неопытный с девушками (чтобы я оказалась у него первой), а еще очень высокий, темноволосый, красивый… Имя мне тоже нравилось – такое, смутно шотландское, на мой, по крайней мере, вкус. Похоже на героя какого-нибудь романа.
   Я писала это имя на школьных тетрадках.
   Самого важного о Стюарте я, конечно, никому не сказала: что я его выдумала.
   А теперь я встаю с постели и гляжу на силуэт мужчины – не то мука, не то пепел, не то обычная домашняя пыль – на черных шелковых простынях.
   Я начинаю одеваться.
   Фотографии на стене словно бы тают. Этого я, признаться, не ожидала. Интересно, что останется от его мира через несколько часов… И как бы все повернулось, если бы я оставила его тем, чем он был – фантазией для одиноких девичьих забав, такой утешительной, милой, надежной? Возможно, он так бы и прожил свой век, ни разу никого по-настоящему не задев, не коснувшись – картинка, рисунок, туманное воспоминание горстки людей, которые вряд ли подумают о нем еще хотя бы раз.
   Я выхожу из квартиры. Внизу, в баре, еще сидят поздние бражники. Тот столик, в углу, где я недавно сидела со Стюартом, занят. Свечка на нем почти догорела… Это вполне могли бы быть мы – мужчина и женщина за разговором. Скоро они встанут и уйдут, свечку задуют и выключат свет, и все будет кончено – до завтрашнего вечера. На улице я поднимаю руку, рядом останавливается такси. Забравшись внутрь, я в последний – надеюсь! – раз понимаю, что скучаю по Стюарту Иннесу.
   И тогда я откидываюсь на спинку сиденья и отпускаю его. На такси у меня, скорее всего, хватит. Интересно, наутро в сумочке будет чек на тысячу фунтов или просто пустой клочок бумаги?
   Кажется, я все же довольна. Закрываю глаза и думаю о том, что скоро буду дома.

В пучину сумрачных морей[13]

   ТЕМЗА – ГРЯЗНОЕ ЖИВОТНОЕ: она ползет на брюхе через Лондон, как червяк, как морская змея. Все реки впадают в нее: Флит, и Тайберн, и Некингер. Они несут отбросы, грязь и помои, трупы кошек и собак, овечьи и свиные кости. Отбросы вливаются в бурые воды Темзы, и Темза несет их дальше, на восток, до самого устья, где они канут в Северное море и в небытие.
   В Лондоне дождь. Дождь смывает грязь в сточные канавы, и ручьи разбухают и становятся реками, а реки – могучими тварями. Дождь шумит без умолку: хлюпает, плещет, барабанит по крышам. Если даже вода и падает с неба чистой, это ненадолго: стоит ей коснуться Лондона, и она мешается с пылью и превращается в грязь и слякоть.
   Ее никто не пьет – ни дождевую воду, ни речную. Ходят шутки, что вода из Темзы убивает на месте, но это неправда. Уличные мальчишки прыгают в реку за монетками и выныривают живыми, отплевываясь, дрожа и сжимая в кулаке свой улов. Если они и умирают потом, то не от этого, хотя ныряльщиков старше пятнадцати не найти.
   Женщина, похоже, не замечает дождя.
   Она идет через Ротерхитские доки, как ходит уже не первый год и не первый десяток лет, – никто не знает, сколько в точности, потому что никому нет до нее дела. Она бродит по докам или смотрит в сторону моря. Разглядывает корабли, покачивающиеся на якорях. Ей надо чем-то занимать себя, чтобы душа ее оставалась в ладах с телом, но в доках никто и малейшего понятия не имеет, что с ней не так.
   Ты прячешься от ливня под брезентовым тентом – его, должно быть, натянул какой-то парусный мастер. Поначалу тебе кажется, что ты здесь один: женщина стоит неподвижно, как статуя, и смотрит вдаль, за реку, хотя за пеленой дождя ничего не разглядеть. Дальний берег Темзы исчез.
   Но потом она сама тебя замечает. Она видит тебя и начинает говорить – не с тобой, о нет, а с серой водой, что рушится с серого неба в серую реку.
   – Мой сын хотел стать моряком, – говорит она, и ты не знаешь, что и как на это ответить. Тебе пришлось бы кричать, чтобы она услышала тебя за грохотом дождя, но женщина продолжает говорить, и ты просто слушаешь. А потом ловишь себя на том, что вытянул шею и вслушиваешься изо всех сил, стараясь не упустить ни слова.
   – Мой сын хотел стать моряком. Я сказала ему: «Не ходи в море. Я твоя мать, – сказала я. – Море не полюбит тебя так, как люблю я, оно жестоко». Но он сказал: «Ах, мама, я так хочу повидать мир! Я хочу увидеть, как солнце восходит в тропиках и как в небе Арктики пляшут полярные огни, но больше всего я хочу разбогатеть. И тогда я вернусь к тебе и построю тебе дом, и у тебя будут слуги, и мы с тобой будем танцевать, мама, – ах, как мы будем танцевать…»
   – «И что я буду делать в богатом доме? – спросила я. – Ты дурачок, хотя и говоришь так складно». И я напомнила ему об отце, который так и не вернулся из плавания, – одни говорили, что он погиб и покоится где-то на дне морей, а другие клялись и божились, что видели его в Амстердаме, где он содержит бордель.
   Но какая разница? Море забрало его.
   Мой мальчик сбежал из дома, когда ему исполнилось двенадцать. Он пришел сюда, в доки, и нанялся на первый попавшийся корабль, шедший на остров Флориш на Азорах, – так мне сказали.
   Бывают корабли, несущие на себе проклятье. Нехорошие корабли. Их перекрашивают после каждого несчастья и дают им новое имя, чтобы одурачить неосторожных.
   Моряки суеверны. Каждому рот не заткнешь. Капитан посадил этот корабль на мель по приказу судовладельцев, чтобы обманом получить страховку; потом его отремонтировали, он стал как новенький, но тут же попал в руки пиратов; потом на борт приняли груз одеял, и на корабле вспыхнула чума: единственные трое выживших чудом довели его до Гарвича…
   На этот-то проклятый корабль и нанялся мой сын. Он уже возвращался домой, вез мне заработанные деньги – потому что был слишком молод, чтобы спустить их на женщин и грог, как делал его отец, – когда разразилась буря.
   На спасательной шлюпке мой мальчик был самым младшим.
   Они сказали, что тянули жребий честно, но я им не верю. Он был меньше всех. За восемь дней в открытом море они, должно быть, страшно изголодались. Если даже они и впрямь тянули жребий, то наверняка сжульничали.
   Они обглодали кости дочиста, одну за другой, и отдали его новой матери – морской пучине. Она не пролила ни слезинки и взяла их молча. Она жестокая.
   Ночами я порой жалею, что он сказал мне правду. Мог бы и солгать.
   Они отдали кости моего мальчика морю, но помощник капитана сохранил одну косточку на память. Он знал моего мужа, и меня тоже знал – куда лучше, чем думал мой муж, если уж по правде.
   Когда они вернулись, все клялись, что мой сын погиб во время бури, потопившей корабль. Но помощник капитана пришел ко мне ночью и рассказал правду – и дал мне эту косточку во имя нашей былой любви.
   Я сказала: «Что ты наделал, Джек? Это ведь был твой сын – тот, кого ты съел».
   Той же ночью море забрало и его. Он зашел в воду, набив карманы камнями, и продолжал идти и идти. Плавать он не умел.
   А я повесила кость на цепочку, чтобы вспоминать их обоих поздно ночью, когда ветер крушит океанские волны и швыряет их на песок, и вой его так похож на плач младенца.
* * *
   Дождь понемногу стихает, и ты думаешь, она закончила, но тут, впервые за все время, она смотрит прямо на тебя и как будто хочет что-то сказать. Она вытащила из-под воротника что-то висящее на шее и теперь протягивает это тебе.
   – Вот, – говорит она. Глаза ее встречаются с твоими, и они темно-бурые, как воды Темзы. – Хочешь потрогать?
   Ты хочешь сорвать это с ее шеи и швырнуть в реку, на поживу ныряльщикам – или чтобы оно пропало навеки. Но вместо этого ты, спотыкаясь, выходишь из-под тента, и дождевая вода течет у тебя по лицу, словно чьи-то чужие слезы.

Истина – это пещера в черных горах

   ВЫ СПРОСИТЕ, смогу ли я простить себя? Я за многое могу себя простить. За то, где я его оставил. За то, что сделал. Но за тот год, когда я ненавидел свою дочь, когда верил, что она и вправду могла убежать из дома – наверняка в город, – я себя никогда не прощу. Тогда я всем запретил упоминать ее имя, и если оно ненароком все же проникало в мои молитвы, то лишь затем, чтобы в один прекрасный день она поняла, что натворила, какое бесчестье навлекла на нашу семью, поняла, почему у ее матери такие красные глаза.
   Я ненавижу себя, и ничто этого бремени не облегчит – даже то, что случилось в последнюю ночь на склоне горы.
   Я искал почти десять лет, хотя следы давно простыли. Можно сказать, я нашел его случайно, да только в случайности я не верю. Если идти по тропинке, рано или поздно дойдешь до пещеры, это всякий знает.
   Но до этого еще далеко. Сначала была долина на большой земле и беленый домик на славном лугу, через который плескался ручей. Домик сидел эдаким кубиком белого неба среди неистовой травяной зелени и вереска, едва-едва подернутого пурпуром.
   И был мальчик возле дома, обиравший шерсть с куста колючего боярышника. Он не видел, как я подошел, и глаз не поднимал, пока я не сказал:
   – Я тоже этим занимался. Собирал шерсть с колючек. Мама мыла ее, а потом делала мне из нее разные штуки – то куклу, то мячик.
   Малец обернулся. Мордочка у него была потрясенная, будто я свалился с ясного неба. А я – не с неба. Я прошел много миль и еще столько же собирался пройти.
   – Не бойся, я просто тихо хожу, – сказал я ему. – Не это ли будет дом Колума Макиннеса?
   Мальчишка кивнул и выпрямился в полный рост – пальца на два выше моего.
   – Я и есть Колум Макиннес.
   – А других с таким именем тут не водится? Потому что Колум, которого ищу я, точно будет взрослый.
   Парень ничего не сказал, только отмотал крупный пук шерсти со стиснутых когтей боярышника.
   – Может быть, твой отец? – продолжал допытываться я. – Вдруг он у вас тоже Колум Макиннес?
   Мальчик окинул меня подозрительным взором.
   – Ты вообще… что такое?
   – Я – маленький человек, – ответствовал я. – Но я все равно человек и пришел повидать Колума Макиннеса.
   – Зачем?
   Он поколебался, но все же спросил:
   – И почему ты такой маленький?
   – Затем, что мне нужно кое о чем спросить твоего отца. Взрослые дела.
   В уголках губ у него затеплилась улыбка.
   – Совсем не плохо быть маленьким, юный Колум, – сказал ему я. – Как-то ночью Кэмпбеллы пришли стучаться ко мне в дверь – все, в полном составе, двенадцать человек мужиков с ножами и дубьем. Они потребовали, чтобы моя жена, Мораг, тут же на месте им меня и предъявила, потому как им очень надо меня убить в отместку за какое-то оскорбление, которое они сами себе придумали. А она и говорит: «Молодой Джонни, беги на дальний выгон, скажи отцу, пусть идет домой. Он мне, дескать, нужен». Ну, малец и выбегает, а Кэмпбеллы смотрят. Они знали, что я – человек жутко опасный. А вот что маленький – нет, никто им того не сказал. А если и сказал, так они не поверили.
   – Так мальчик тебя позвал? – заинтересовался юный Колум.
   – Да не было никакого мальчика, – терпеливо объяснил я. – Я это был, собственной персоной. Они меня, можно сказать, взяли, да только я у них на глазах вышел в дверь да и утек, что твоя вода сквозь пальцы.
   Мальчик расхохотался.
   – А почему Кэмпбеллы за тобой охотились?
   – Скотину не поделили. Они говорили, что коровы ихние, а я – что у Кэмпбеллов права на них, может, и были, да все вышли, в ту самую ночь, когда коровы перемахнули со мной через холмы.
   – Ты подожди здесь, – сказал Колум Макиннес.
   Я уселся у ручья, глядеть на дом. Приличного размера был дом – я б сказал, лекарю впору или стряпчему, никак не головорезу с границ. На земле валялась галька, я собрал ее в кучку да и пошвырял, одну за другой, в ручей. Глаз у меня хороший, кидаться люблю – что через луг, что в воду. Камешков сто, наверное, покидал, пока малец не вернулся в сопровождении высоченного дядьки с размашистым таким шагом. В гриве у него седина проглядывала, а физиономия была длинная и волчья. Эх, нет больше волков в этих холмах, да и медведи давно повывелись.
   – Добрый вам день, – говорю.
   Он ничего в ответ не сказал – стоит да таращится во все глаза. Да мне все едино, я к таращунам привык.
   – Ищу Колума Макиннеса, – говорю. – Если вы – он, так и скажите, я поздороваюсь, как полагается. Ежели нет – тоже скажите, и я пойду своей дорогой.
   – Что у тебя за дело к Колуму Макиннесу?
   – Хочу его нанять. В проводники.
   – А куда тебя надобно отвести?
   Я посмотрел на него внимательно.
   – Трудный вопрос, – говорю. – Потому как некоторые бают, такого места вовсе не существует. Есть одна пещера на Мглистом острове…
   Он не ответил.
   Потом:
   – Иди-ка в дом, Колум.
   – Но па…
   – Скажи матери, она тебе конфету дать хотела, какую ты любишь. Давай, вали отсюдова.
   По мальчуганову личику пронеслась череда выражений – удивление, голод, счастье, – после чего он развернулся и поскакал к белому домику.
   – Кто тебя сюда послал? – грозно вопросил Колум Макиннес.
   Я ткнул пальцем в ручей, плескавшийся промеж нас вниз по холму.
   – Что это? – спрашиваю.
   – Вода, – ответил он.
   – Говорят, за водой есть король, – сообщил я ему.
   Я тогда совсем его не знал, а хорошо – так никогда и не узнал, не успел, но глаза у него тут же сделались настороженные, а голова склонилась на сторону.
   – Откуда мне знать, что ты тот, за кого себя выдаешь?
   – Лично я ни на что и не претендую, – говорю. – Просто есть такие, кто слыхал, будто бы на Мглистом острове имеется пещера, а тебе ведома туда тропинка.
   – Я не скажу тебе, где та пещера, – говорит.
   – А я у тебя не дороги спрашиваю. Мне нужен проводник. Вдвоем путешествовать безопаснее, чем в одиночку.
   Он смерил меня взглядом, сверху вниз и снизу вверх; я уже ждал было шутки о своих размерах, но он промолчал, и за то я был ему благодарен. А сказал он только:
   – Когда доберемся до пещеры, я внутрь не пойду. Золото вынесешь сам.
   – Мне все равно, – отозвался я.
   – Брать можно только то, что унесешь на себе. Я ни к чему не притронусь. Но да, я тебя отведу.
   – Тебе хорошо заплатят за беспокойство, – сказал я, полез за колет и протянул ему кошелек, который там прятал. – Этот – за то, что отведешь. Второй, раза в два больше, – когда вернемся.
   Он высыпал монеты из кошелька себе в лапищу, посмотрел и кивнул.
   – Серебро, – говорит. – Хорошо. Пойду, попрощаюсь с женой и сыном.
   – А с собой тебе ничего не понадобится?
   – Я в молодости был разбойником, а разбойники ходят налегке. Вот веревку возьму – чай, в горы идем.
   Он похлопал рукой по кинжалу, висевшему на ремне, и ушел в белый домик.
   Жену его я так никогда и не увидел, ни тогда, ни потом. Не знаю даже, какой масти у нее волосы.
   Пока ждал, успел еще полсотни камешков в ручей побросать, а потом он вернулся, с мотком веревки через плечо, и мы пошли прочь по дороге от дома, слишком важного для простого разбойника, и взяли курс на запад.
* * *
   Между всем остальным миром и побережьем лежат горы – но выглядят они на самом деле как постепенно нарастающие холмы, видные издали, отлогие, пурпурные, туманные, похожие на облака. Довольно приветливые собой. Это ленивые горы, подняться на такую не труднее, чем на холм, только вот взбираться на этот холм ты будешь целый день, а то и больше. Мы и взбирались, и к вечеру первого дня изрядно продрогли.
   На вершинах над нами сияли снега, хотя лето стояло в разгаре.
   В тот первый день мы не сказали друг другу ни слова. Да и чего было говорить? Оба знали, куда направлялись.
   Под ночь мы развели костер из сухого овечьего навоза да мертвого боярышника. Мы вскипятили воды и заварили кашу: каждый бросил в котелок, который я тащил с собой, по пригоршне овса да по щепотке соли. Его горсть была громадная, а моя – маленькая, все по руке. Он ухмыльнулся и молвил:
   – Надеюсь, ты не претендуешь на половину котла.
   Я сказал, что не претендую, и так оно и вышло, потому что аппетит у меня будет поменьше, чем у рослого мужика. Но это, я думаю, и к лучшему, потому что под открытым небом мне впору прокормиться на орехах да ягодах, которые вряд ли спасут человека побольше от голодной смерти.
   Худо-бедная тропка бежала через холмы. Нам почти никто не попадался – разве что лудильщик с ослом, нагруженным старыми горшками, да девицей, ведшей его в поводу, которая приняла было меня за ребенка и улыбнулась, а потом разглядела хорошенько, кто перед ней, и нахмурилась, поглядела сердито и – еще бы немного, швырнула бы в меня камнем, если б лудильщик не огрел ее по руке той же самой хворостиной, какой подгонял в путь осла. Позже нам повстречалась старуха и с нею здоровый мужик – она сказала, ейный внук, – возвращавшиеся через холмы домой. Мы с ней потрапезничали; она сказала, что ходила принимать своего первого правнука и что роды прошли хорошо. Еще она сказала, что может прочитать нам судьбу по линиям на руке – если найдется, чем позолотить руку ей. Я дал старой бабе щербатый долинный грош, и она уставилась на мою правую ладонь.
   – Вижу смерть у тебя в прошлом и смерть у тебя в будущем, – сказала она, помолчав.
   – В будущем всякого ждет смерть, – пожал плечами я.
   Она снова замолчала и молчала долго – там, на высочайших высотах, где летние ветра дышат зимней стужей и воют, и хлещут, и режут воздух, будто ножами.
   – Была женщина в дереве, – сказала она. – А потом в дереве будет мужчина.
   – А для меня какой в этом смысл? – спросил я.
   – Будет какой-то. Однажды. Быть может, – ответствовала она. – Золота берегись. Серебро – вот твой друг.
   И на этом со мной было покончено.
   Колуму Макиннесу она сказала:
   – Твоя ладонь обожжена.
   Он подтвердил, что так оно и было.
   – Другую руку дай мне, левую.
   Он сделал, как ему велели. Она вперила в нее настойчивый взор.
   – Ты возвращаешься туда, откуда начинал, – говорит. – Ты поднимешься выше других. И там, куда ты идешь, нет для тебя могилы.
   – Ты говоришь, что я не умру? – спросил у нее Колум.
   – Это все судьба левой руки. Я знаю только то, что тебе сказала, и не больше.
   О, она знала больше. Я понял это по ее лицу.
   Вот и все из важного, что случилось с нами на второй день.
   Заночевали мы на открытом воздухе. Ночь выдалась ясная и студеная. Небо было увешано звездами, такими яркими да близкими, что, кажется, протяни только руку – и сгребешь их горстью, будто ягоды.
   Мы лежали бок о бок под звездами, и Колум Макиннес молвил:
   – Смерть тебя ждет, так она сказала. А меня – нет. Выходит, моя судьба получше твоей будет.
   – Может, и так.
   – А ну его, – говорит. – Все это бредни. Болтовня старой бабы. Неправда это.
   Проснулся я на заре и увидал в тумане оленя-рогача, который с любопытством нас разглядывал.
   На третий день мы перевалили через горы и начали спускаться по склону.
   – Когда я был мальчишкой, – сказал мне мой спутник, – у моего отца кинжал как-то выпал из-за пояса прямо в очаг. Я вытащил его, но рукоять оказалась горячей, как само пламя. Я такого не ожидал, но нельзя же было ножу пропасть. Я выхватил его из огня и кинул в воду. Получилось много пара. Я до сих пор помню это. Ладонь мне обожгло, а руку скрутило, словно ей предназначено держать меч до самых концов времен.
   – Вот они мы, – сказал я в ответ. – Ты с твоей рукой, да я, всего лишь полчеловека. Великие герои, что отправились пытать счастья на Мглистом острове.
   Он хохотнул, как пролаял, коротко и невесело.
   – Великие герои, – вот и все, что он сказал на это.
   Потом начался дождь и прекращаться не желал. К ночи мы прошли мимо небольшого фермерского домика. Из трубы вилась струйка дыма, так что мы подошли и позвали хозяев, но нам никто не ответил.
   Тогда я толкнул дверь и позвал снова. Внутри было темно, но я учуял запах сала, словно свечка горела и ее только что погасили.
   – Нет никого дома, – проговорил Колум, но я только покачал головой.
   Пройдя внутрь, я встал на карачки и сказал во тьму под кроватью:
   – Выходи, а? Мы – просто путники, ищущие крова, тепла да гостеприимства. Мы поделимся с тобой овсянкой, солью и виски, они у нас есть. А вреда никакого не причиним.
   Сначала укрывшаяся под кроватью женщина долго молчала, а потом и говорит:
   – Мой муж сейчас в горах. Он сказал, если чужие придут, чтобы я спряталась, потому как мало ли что они могут со мной сделать.
   – Я – маленький человек, моя добрая леди, ростом не больше ребенка. Ты сама можешь зашвырнуть меня на гору одним пинком. Мой спутник побольше будет, с обычного человека, но я клянусь тебе всем, чем захочешь, что ничего он тебе не сделает – разве что воспользуется твоим любезным гостеприимством да обсушится, и я с ним за компанию. Пожалуйста, выходи.
   Вылезши, она вся оказалась в пыли и паутине, но даже и такая – лицо сплошь в саже – отличалась поистине великой красотой, а волосы ее – перепутанные и припорошенные подкроватной пылью – были густые и длинные, и цветом – что твое красное золото. На один удар сердца она напомнила мне мою дочь, но если та бесстрашно смотрела человекам в глаза, то эта глядела испуганно в землю, словно ожидала, что ее станут бить.
   Я дал ей нашей овсянки, а Колум извлек из кармана несколько полосок сушеного мяса. Хозяйка наша вышла в поле и, возвратившись с парочкой тощих репок, приготовила нам троим еды.
   Я наелся от пуза. У нее аппетита не было. Колум, покончив с едой, наверняка остался голодным, зато налил нам всем виски. Она взяла совсем немножко и намешала его с водой. Дождь грохотал по крыше и капал в углу с потолка, а я грелся и радовался, что хоть незваный, зато сижу сейчас внутри.
   Вот тогда-то в дверь и вошел человек. Он ничего не сказал, только воззрился на нас, недоверчиво и зло. Плащ свой из овечьей шкуры и шапку он снял и кинул, как были, на земляной пол в углу. Вода текла с них так, что тут же сделала лужу. Тишина воцарилась гнетущая.
   – Когда мы нашли ее, твоя жена предоставила нам гостеприимство, – сказал, наконец, Колум Макиннес. – А найти ее было непросто.
   – Мы попросили дать нам кров, – вставил я. – Как просим этого теперь у тебя.
   Тот ничего не сказал, только рыкнул.
   В горах люди словами не разбрасываются, будто те и вправду на вес золота. Но обычай в этих местах силен как нигде: если путник просит ночлега, он его получит, будь у тебя хоть кровная вражда с ним или с его кланом или со свойственниками.
   Женщина – да что там, девчонка, хотя у ее мужа борода была серо-белая; я даже задумался, уж не дочь ли она ему чего доброго, но нет, в доме была лишь одна кровать, да и в той места едва бы хватило двоим, – вышла наружу, в пристроенную к дому овчарню, и вернулась с овсяными лепешками и вяленым окороком, которые, видать, там припрятала. Мясо она порезала тонко и поставила на деревянном подносе перед мужчиной.
   Колум налил ему виски.
   – Мы ищем Мглистый остров, – сказал он. – Не знаешь ли, он на месте?
   Тот поглядел на нас. Ветра жестоки в этих высоких землях, они умеют вырвать слова с твоих губ. Свои он поджал, но потом все же ответил:
   – Да. Видал его утром с вершины горы. Он там. Но будет ли там и завтра, о том сказать не могу.
   Спали мы на твердом земляном полу их хижины. Огонь погас, никакого тепла очаг не давал. Горец с женой легли в кровати за занавеской. Он взял ее по-хозяйски, под покрывалом из овечьей шкуры, а перед тем хорошенько вздул за то, что накормила и пустила нас в дом. Я слушал их – никак не мог не слышать – и сон в ту ночь шел ко мне неохотно.
   Мне доводилось ночевать и в бедняцких лачугах, и во дворцах, и под холодными звездами, и до этой ночи я бы вам честно сказал, что все они для меня равны. Но тут я проснулся до света, уверенный, что нам нужно поскорей убираться из этого места, хотя и не зная почему, и разбудил Колума, приложив ему палец к губам. Мы тихо покинули сей неприветливый кров на склоне горы, ни с кем не обмолвившись словом прощанья, и я в жизни так не радовался, что ушел.
   Мы уже удалились на милю, когда я сказал:
   – А остров-то. Ты спрашивал, там ли он, на месте. Уж конечно, остров будет на месте – иначе какой же он остров.
   Колум помолчал. Он словно бы взвешивал то, что хотел сказать – и, наконец, сказал:
   – Мглистый остров не такой, как прочие места. И туман, что его окружает, не такой, как другие туманы.
   Мы спускались по тропинке, сотнями лет хоженной лишь оленями да овцами – и очень мало кем из людей.
   – Его еще зовут Крылатым островом, – поведал мне Колум. – Некоторые говорят, это потому, что, если поглядеть на него сверху, он будет похож на бабочку с крыльями. Мне неведомо, правда то или нет.
   И вдруг:
   Вниз-то идти потруднее будет, чем вверх.
   Я поразмыслил о сказанном.
   – Иногда я думаю, что истина – это такое место. Я вижу ее похожей на город: может быть сотня дорог и тысяча троп, и все они в конечном счете приведут тебя туда, в одно и то же место. Неважно, откуда ты вышел – важно, куда идешь. И если путь твой лежит к истине, ты дойдешь до нее, какую бы дорогу ни избрал.
   Колум Макиннес поглядел на меня сверху вниз, но ничего не сказал. Потом:
   – Не прав ты. Истина – это пещера в черных горах. Туда ведет только один путь, и другого нет. Путь этот опасен и труден, а если ты ошибешься тропинкой, то умрешь один, среди скал.
   Мы перевалили через кряж и устремили взоры вниз. Под нами расстилался берег. Там, далеко, виднелись деревеньки у самой воды. А на другой стороне моря из тумана выступали черные горы.
   – Вон там твоя пещера, – сказал Колум. – В тех горах.
   Кости земли, подумал я, глядя на них. Потом при мысли о костях мне стало неуютно, и, чтобы отвлечься, я спросил:
   – А ты-то сам сколько раз там бывал?
   – Только однажды, – он смолк. – Я искал этот остров весь мой шестнадцатый год, потому что наслушался сказок и думал, что если ищешь, то обязательно найдешь. Мне минуло семнадцать, когда я нашел его и принес оттуда столько золота, сколько смог унести.
   – А проклятия ты не боялся?
   – По молодости я не боялся вообще ничего.
   – И что же ты сделал с тем золотом?
   – Часть зарыл, и только я знаю где. Остальное пустил на выкуп за женщину, которую любил, и на то, чтобы построить хороший дом.
   И замолчал, словно и так сказал слишком много.
   На молу перевозчика не оказалось – только утлая лодчонка валялась на берегу, привязанная к дереву, сплошь перекрученному и почти мертвому (в такую трое взрослых нормального роста и то едва влезут), да колокол рядом с нею.
   Я позвонил в колокол, и вскоре к нам по берегу пришел какой-то толстяк.
   – С тебя шиллинг за переправу, – обратился он, естественно, к Колуму. – И три пенни за мальчонку.
   Я выпрямился во весь свой невеликий рост. Пусть я не такой большой, как другие мужчины, но гордости у меня уж точно не меньше.
   – Я тоже взрослый, – сказал я ему. – И заплачу тебе шиллинг.
   Лодочник внимательно меня осмотрел, потом поскреб в бороде.
   – Вы уж меня извините. Глаза уже не те. Я вас переправлю на остров.
   Я протянул ему шиллинг. Он взвесил его на ладони.
   – Пусть будет девятипенсовик, раз уж вы меня его не лишили. По нынешним темным временам большие деньги – девять-то пенсов.
   Море было аспидного цвета, а небо над ним – синее. Пенные барашки гоняли друг друга по поверхности вод. Перевозчик отвязал лодку и с тарахтеньем потащил ее по гальке к прибою. Мы ступили в ледяную воду и забрались внутрь.
   Под весельный плеск лодка легкими рывками шла вперед. Я оказался ближе к лодочнику.
   – Девять пенсов – плата хорошая. Но я слыхал, будто бы в горах на Мглистом острове имеется пещера, битком набитая золотыми монетами. Древние клады, так люди говорят.
   Он пренебрежительно мотнул головой.
   Колум таращился на меня, так сильно сжав губы, что они побелели. Наплевав на него, я снова пристал к перевозчику.
   – Пещера, полная золота… Дар не то от норвежских северян, не то от южан, не то от тех, кто, говорят, был задолго до любого из нас – кто бежал на запад, когда люди пришли в эти земли…
   – Да слыхал я о ней, – отозвался тот. – И об ее проклятии тоже. Вот пусть оно за ней и приглядывает.
   Он сплюнул в море.
   – Ты – человек честный, гном, я по лицу твоему вижу. Не ищи этой пещеры. Никакого добра из этой затеи не выйдет, помяни мое слово.
   – Уверен, ты прав, – отвечал я без тени лукавства.
   – Уж точно я прав, – подхватил он. – Не каждый день доведется везти головореза и гнома на Мглистый остров. В этих краях, – добавил он, помолчав, – считается к несчастью говорить о тех, кто ушел на запад.
   До цели мы доплыли в безмолвии. По пути море успело на что-то обозлиться и принялось шлепать волнами о борт лодки, так что мне пришлось держаться обеими руками – вдруг, чего доброго, смоет!
   Полжизни прошло, пока мы, наконец, пристали к длинной косе из черного камня и двинулись по ней к берегу. Волны ярились и грохотали вокруг, соленые брызги целовали в лицо. На пристани какой-то горбун торговал овсяным печеньем и сливами, высушенными до состояния гальки. Я дал ему пенни и набил карман колета сомнительным лакомством.
   Так мы вступили на Мглистый остров.
   Я уже стар… по крайней мере, не юн, и все, что я вижу, напоминает о том, что я уже видел, так что я ничего больше не вижу впервые. Красотка с волосами цвета огня приводит на память еще добрую сотню таких же девиц и их матерей – и какие они были, когда вырастали, и какими стали, когда умерли. В этом проклятие возраста: все – лишь отражение чего-то другого.
   Так-то оно так, но то, что произошло на Мглистом острове, который мудрые зовут еще и Крылатым, было похоже только на самое себя и ни о чем ином не напоминало.
   Путь от прибрежной косы и до черных гор занимает один день.
   Колум Макиннес поглядел на меня, ростом в половину его, а то и меньше, и припустил вперед такой размашистой рысью, словно хотел посмотреть, скоро ли я сдохну, поспешая за ним. Голенастые ноги так и несли его по сырой земле, сплошь убранной папоротниками и вереском.
   Над головой плавно неслись низкие облака, серые, белые и черные – то прячась друг за дружкой, то снова показываясь.
   Я дал ему вырваться сильно вперед, дал затеряться в дожде, пока его совсем не поглотило сырое серое марево. Тогда и только тогда я побежал.
   Это моя тайна, одна из них, неведомых никому, кроме Мораг, моей жены, и Джонни с Джеймсом – моих сыновей, и дочери, Флоры (да упокоят Тени ее горемычную душу): я могу бегать и бегаю хорошо, и, если надо, бегу быстрее, дольше и тверже на ногу, чем любой человек нормального роста. Вот так я тогда и побежал, сквозь дождь и туман, держась возвышенностей и лезущих из земли костей черного камня, но все же пониже горизонта, чтоб не бросаться в глаза.
   Он был сильно впереди меня, но я вскоре увидел его, и нагнал, и незамеченным промчался мимо, оставив между нами бровку холма. Внизу текла река. Я могу бежать целыми днями, не останавливаясь, не уставая. Это первый из моих секретов, но есть среди них и такой, который я не открывал до сих пор никому.
   Мы уже решили, где встанем лагерем в первую ночь на Острове Туманов. Колум сказал, что под скалой, прозывающейся Человек-с-Собакой, потому что выглядит она точь-в-точь как старик и пес рядом с ним. Этой скалы я достиг ближе к вечеру. Под ней обнаружился грот, хорошо защищенный, сухой; в нем те, кто ходил этой дорогой до нас, оставили кучу растопки – хворост, палочки-сучочки. Я развел костер и хорошенько у него просушился – разогнал из костей холодрыгу. Дым так и стелился наружу и дальше, по вереску.
   Уже совсем стемнело, когда Колум ввалился в пещерку и уставился на меня так, будто и не ожидал встретить по эту сторону полуночи.
   – Что так тебя задержало в пути, Колум Макиннес? – невинно осведомился я.
   Когда он ничего не ответил, я продолжал:
   – Вот форель, сваренная в горной водице, и огонь, погреть кости.
   Он ограничился тем, что кивнул. Мы съели форель и выпили виски, чтобы согреться. У дальней стенки грота громоздилась куча папоротника и вереска, сухая, коричневая, высоко взбитая, и той ночью мы спали в ней, поплотней завернувшись в сырые плащи.
   Проснулся я в темноте. Горло мое холодила сталь – плоская сторона лезвия, не край.
   – С какой стати тебе убивать меня посреди ночи, Колум Макиннес? – поинтересовался я. – Путь наш неблизок, и до цели еще далеко.
   – С такой стати, гном, что я тебе не доверяю, – ответствовал он.
   – Это не мне ты должен доверять, – возразил я, – а тем, кому я служу. А ежели ты ушел со мной, да без меня возвратишься, найдутся такие, кто знает имя Колума Макиннеса и кто пустит его по устам. Хочешь ли ты, чтобы имя твое трепали в Тенях?
   Холодное лезвие никуда не делось.
   – Как так вышло, что ты опередил меня?
   – И как так вышло, что я отплатил тебе добром за зло, разведя огонь и приготовив еду? Меня не так-то легко потерять, Колум Макиннес, и негоже проводнику поступать так, как ты поступил сегодня. А теперь убери свой кинжал от моего горла и дай мне поспать.
   Он, по обыкновению, ничего не сказал, но клинок спустя несколько мгновений исчез. Я заставил себя не вздохнуть и не выдохнуть, надеясь, что ему не слыхать, как у меня колотится сердце. Больше до рассвета я глаз не сомкнул.
   На завтрак я сварил нам овсяной каши и покидал в нее несколько слив, чтобы хоть как-то их размяг-чить.
   Горы высились перед нами, черные и серые на фоне небесной белизны. Над ними кругом ходили орлы, огромные, с истрепанными крыльями. Колум взял шаг поумереннее, так что я просто шел рядом – хоть и на один его приходилось по два моих.
   – Далеко еще? – спросил я.
   – День. Может быть, два. От погоды зависит. Если тучи спустятся – два дня, а то и все три…
   Тучи спустились к полудню. Мир оказался закутан в одеяло тумана, которое было похуже, чем дождь: капли воды висели в воздухе, промокая нам одежду и самую шкуру. Камень стал скользким, так что мы с Колумом замедлили подъем и стали ступать осторожней. Теперь мы карабкались в гору – вверх, по козьим стежкам и крутым, утесистым тропкам. Камни кругом были черные и гладкие как стекло; мы шли и лезли, взбираясь, цепляясь за гору, скользили, качались, спотыкались, но даже в тумане Колум знал, куда идет, а я поспевал за ним.
   У плескавшегося поперек дороги водопада шириною с добрый дубовый ствол он остановился и, сняв с плеч веревку, обмотал вокруг скалы.
   – Этого водопада тут раньше не было, – сказал он мне. – Я пойду первым.
   Другой конец веревки он привязал себе за пояс и двинулся осторожно вперед, вдоль по тропе и в воду, льня телом к мокрому телу скалы, шаг за шагом продвигаясь через бурлящий поток.
   Я боялся за него, боялся за нас обоих. Задержав дух, я смотрел, как он идет сквозь воду, и выдохнул, только когда он уже был на том берегу. Он проверил веревку, подтянул ее, сделал мне знак идти следом за ним, как вдруг под ногой у него подался камень, он поскользнулся на мокрой скале и ухнул в пенную бездну.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →