Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Казанова (1725–1798) служил библиотекарем.

Еще   [X]

 0 

Золотые слёзы последнего Инки (Запольская Нина)

Приключенческий роман-серия из 6 книг с элементами детектива, фантастики и магического реализма. Англия, ХVIII век, а также Африка, Канада, Колумбия, острова Карибского моря. Герои разыскивают сокровища последнего Инки Атауальпы, сражаясь с пиратами, контрабандистами, работорговцами и индейцами и переживая приключения, в которых главным оказывается уже сохранение самой жизни. Роман написан современным языком, все географические, исторические и этнографические сведения в романе – реальные.

Год издания: 0000

Цена: 32 руб.



С книгой «Золотые слёзы последнего Инки» также читают:

Предпросмотр книги «Золотые слёзы последнего Инки»

Золотые слёзы последнего Инки

   Приключенческий роман-серия из 6 книг с элементами детектива, фантастики и магического реализма. Англия, ХVIII век, а также Африка, Канада, Колумбия, острова Карибского моря. Герои разыскивают сокровища последнего Инки Атауальпы, сражаясь с пиратами, контрабандистами, работорговцами и индейцами и переживая приключения, в которых главным оказывается уже сохранение самой жизни. Роман написан современным языком, все географические, исторические и этнографические сведения в романе – реальные.


Золотые слёзы последнего Инки Книга 1. Достояние Англии Нина Запольская

   «Австралийская правозащитная организация Walk Free Foundation
   опубликовала результаты своего исследования современного рабства,
   согласно которому сегодня в мире насчитывается почти 30 млн рабов.
   По результатам был составлен рейтинг Global Slavery Index 2013,
   место страны в котором определяется отношением количества рабов
   к численности населения. В России, по данным австралийской
   организации, более 500 тысяч рабов – в рейтинге наша страна занимает
   49-е место, соседствуя с Нигерией, Узбекистаном и Грузией. Благополучнее
   всего в этом рейтинге выглядят страны Скандинавии».
Журнал «Русский репортёр»
№42 октябрь 2013
   «…ежегодно более 800000 человек погибают в результате самоубийств
   и многочисленное множество других совершают суицидальные попытки.
   …каждые 40 секунд где-то в мире умирает человек, совершая самоубийство,
   и ещё чаще кто-то предпринимает попытку свести счёты с жизнью».
«Предотвращение самоубийств. Глобальный императив»
Всемирная организация здравоохранения.
Европейское региональное бюро.
(«Preventing suicide: a global imperative»
Geneva: World health organization)
2014
   © Нина Запольская, 2015
   © Константин Николаевич Софиев, дизайн обложки, 2015

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пролог

   Руки, схватившие капитана из-за спины за горло, не могли быть руками человека, потому что в той силе и в той беспощадности, с которой они душили его, не было ничего человеческого. Ощутив в первый момент взрыв ошеломляющей паники, капитан всё же сумел среагировать. Изо всех сил он ударил правой ногой назад, надеясь попасть в душителя, но тот оказался проворнее: сокрушительный удар подкованного сапога обрушился на опорную ногу капитана, и её словно разорвало пополам.
   Голова капитана уже кружилась от недостатка кислорода, но он всё же постарался угадать место на палубе, чтобы ударить душителя пяткой по носку его правой ноги. Когда пятка капитана со всей силы рухнула вниз, ноги душителя в том месте не оказалось. Капитан был босой, поэтому боль от удара пяткой по доскам палубы пронзила всё его тело – теперь он не чувствовал обеих своих ног, словно бы их у него не было.
   Капитан попытался вцепиться в мизинцы душителя, чтобы выломать их, но руки того сплелись на его горле в мёртвую нерасторжимую петлю. Капитан чувствовал, что гибнет и что это чувство может легко оказаться последним: его лёгкие теряли остатки кислорода, в глазах уже плясали огоньки. Изо всех сил он рванулся вперёд.
   Часть веса душителя пришлась капитану на плечи. Душитель дёрнулся, ожидая от капитана попытки схватить его за ноги, и в ту же секунду потерял равновесие. Капитан воспользовался этим: он развернулся кругом и, оказавшись к борту спиной, откинулся назад. Один их совместный шаг, второй, потом третий – и спина душителя под общей тяжестью двух тел вломилась в дерево борта. Раздался вскрик, и шея капитана оказалась свободна.
   Всхлёбывая воздух всей грудью, капитан обернулся и потрясённо замер.
   – Джонс?.. – сипло выдохнул он.
   Джонс уже достал свой нож, – тот слабо блеснул в лунном свете – и, спрятав его за ладонью вытянутой руки, пошёл на капитана. Капитан отступил к грот—мачте и упёрся спиной в чьё-то тёплое тело, на ощупь – привязанное к гроту тросом.
   И тут за спиной кто-то с угрозой сказал:
   – Капитан, отдай нам шкатулку… Или мы снесём штурману голову…
   Капитан покосился. В ясном свете луны он увидел, как из—за грота вышли матросы. Скоро уже пять человек с ножами и саблями стояли перед ним. Капитан достал из—за пояса пистолет и выстрелил в них, не целясь. Четверо противников упали замертво, пятый со стонами стал кататься по палубе.
   Капитан настороженно глядел на тела на палубе.
   – Пендайс, вы как? – наконец, спросил он, чуть повернув голову и быстро скосив глаза, чтобы не выпустить противников из вида.
   Штурман, привязанный к гроту и с кляпом во рту, смотрел на него страшными глазами. Капитан убрал пистолет. Через минуту он освободил штурману рот.
   – Что вы так долго не стреляли, сэр?.. – невнятно и хрипло вскричал штурман. – Он же чуть не задушил вас!..
   Капитан усмехнулся.
   – Не хотел тратить попусту заряд «утиной лапы», Пендайс, – ответил он. – Заряжать её – сущее мучение, ты же знаешь…
   Подстреленный матрос перестал стонать.

Глава 1. Шхуна входит в бристольский порт, или Мистер Трелони убит

   Ранним апрельским, ничем не примечательным утром 1738 года в бристольскую гавань вошла шхуна «Архистар» – самый обыкновенный корабль, пришедший сейчас с Ямайки. Впервые появившись то ли в Англии, то ли Голландии ещё в ХVII веке такие корабли имели небольшую осадку и две или три мачты с косыми парусами, что позволяло им ходить круто к ветру. И хотя шхуны не являлись военными кораблями, большая грузоподъёмность и возможность обходиться немногочисленной командой сделала их весьма популярными, как у негоциантов, так и у пиратов всех морей.
   Шхуна «Архистар» встала на рейде среди других кораблей, и с пристани было видно, как её матросы тяжело, рывками затопали вокруг шпиля, отпуская якорный канат. Конечно, если бы человечество знало, какое влияние на его историю окажет прибытие «Архистар», открывшее собой череду смертей и приключений, длиной в целую жизнь, то встречать шхуну в порт, разумеется, прибыли бы хроникёры от местной газеты, а, может быть, даже от лондонской. Сейчас же из посторонней публики корабль ожидали только мальчишки. Эти быстроногие оборвыши встречали в порту каждый корабль в надежде заработать пенни, и порой эта маленькая монетка составляла дневной заработок целой семьи.
   Суматоха по разгрузке шхуны продолжалась весь день. Матросы таскали грузы с места на место, шлюпка то и дело привозила на берег новый груз, слышались крики, команды, изредка раздавалось дружное ритмичное пение. Почти все портовые мальчишки разбежались с поручениями, с трудом пробираясь сквозь толпу народа, толкавшегося на пристани среди тюков и фургонов. Скоро матросы, получившие расчёт, потянулись кто – домой, кто – в таверну, а кто в бордель. День угасал, но на шхуне кроме вахтенных оставался ещё капитан.
   Капитан «Архистар», молодой человек лет двадцати пяти, роста был скорее среднего, ближе к высокому. Поджарый, жилистый, широкоплечий, он производил впечатление сжатой пружины. Глаза имел голубые, и были они того отчаянного цвета, который опытному человеку показался бы двумя пистолетными выстрелами или двумя ударами ножа – выбирайте себе сравнение по душе. Сейчас же глаза эти, с воспалёнными от недосыпания и морского ветра веками, особенно выделялись на смуглом лице, поражая окружающих голубизной до оторопи: ну, не могут люди иметь глаза такого цвета. Двигался по палубе он мягко, с какой—то особенной морской грацией.
   Капитан не носил парик, и его гладкие светлые волосы были сзади стянуты в хвост. Его брови, выгоревшие, как и ресницы, в южных морях, ложились над глубокими глазными впадинами широкими белёсыми дугами. В общем, капитан «Архистар» не был красавцем. Звали его Дэниэл Линч. Полным именем Дэниэл Джозеф, данным ему при рождении, его никто никогда не называл.
   Сейчас капитан легко сновал по палубе, время от времени посматривая на пристань: он ждал владельца корабля, но тот, уже давно извещённый о прибытии «Архистар», что—то задерживался. Наконец, ближе к вечеру, на борт не без труда поднялся владелец шхуны Джон Трелони, сквайр.
   Это был высокий мужчина более шести футов ростом, дородный, в дорогом парике—аллонж, с толстым суровым лицом. У него были чёрные подвижные брови и выпуклые умные глаза, выдававшие не злой, но явно властный и вспыльчивый нрав. Мистер Трелони обменялся с капитаном рукопожатием и сразу прошёл с ним в его каюту.
   – Ну, что?.. – приглушённо спросил мистер Трелони, едва разворачиваясь в тесноте каюты и вглядываясь в полумраке в лицо капитана. – Привезли?..
   – Да, сэр, – с готовностью ответил капитан.
   Он достал небольшой свёрток, развернул его и протянул мистеру Трелони шкатулку.
   Это была самая обыкновенная шкатулка: деревянная, простая по исполнению, без каких—либо дорогих деталей. Даже наоборот, на верхней доске этого скромного ящичка среди простой геометрической резьбы виднелось пыльное углубление, как будто там изначально был вставлен камень неправильной овальной формы, который потом выпал.
   Мистер Трелони жадно схватил шкатулку и потряс её – внутри что-то глухо застучало.
   – Ах, капитан Линч, как я вам благодарен!.. – вскричал он. – Вы меня просто вернули к жизни!..
   Потом, словно что-то вспомнив, мистер Трелони посмотрел на капитана и настороженно спросил:
   – Всё обошлось без сложностей?..
   – Почти, сэр, – ответил капитан. – От испанских кораблей я чудом увернулся… Шкатулку на корабль принёс посыльный. Но на обратном пути чуть не вспыхнул мятеж. Почему-то кое-кто из команды мечтал завладеть шкатулкой…
   – И что? – вскричал сквайр, выпуклые глаза его испуганно выкатились. – Надеюсь, вы приняли меры?..
   – Конечно, сэр, – коротко ответил капитан.
   Мистер Трелони опустил глаза и кивнул, словно бы своим мыслям.
   – Отлично, отлично, – пробормотал он, задумчиво поглаживая шкатулку, потом вдруг сказал, словно решившись. – А знаете, капитан Линч, подержите-ка эту вещицу у себя ещё одну ночь. Я что-то боюсь брать её с собой на ночь глядя… И принесите её ко мне завтра к обеду… Вы же ещё не знакомы с моей дочерью?..
   Тут мистер Трелони впервые позволил себе улыбнуться.
   – Нет, сэр, не знаком, – подтвердил капитан.
   – Ну, так вот и приходите, – сказал мистер Трелони.
   И, поговорив немного о делах, джентльмены попрощались.
   Под утро, ещё было темно, капитану приснился сон. Снился ему незнакомый охотник: то, что это был именно охотник, капитан знал почему-то совершенно определённо. И этот охотник, одетый во всё снежно-белое, стоял, ни на что не опираясь и как бы даже ногами не касаясь пола, в комнате с ослепительно белыми стенами без мебели и буравил взглядом белый пол. Потом он поднял глаза и сказал:
   – Пришло твоё время… Ты должен сделать это… Иди!..
   Сон был такой яркий и реалистичный, что капитан в испуге проснулся. Он ошарашенно полежал, обдумывая увиденное, потом повернулся на другой бок и пробормотал:
   – Ну, конечно… Сейчас я пойду неизвестно куда только потому, что кто-то что-то сказал мне во сне…
   После этого капитан спокойно заснул: он был материалист и читал «Философские записки» – научный журнал, который «Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе» издавало с 1665 года. И пусть вас не смущает, дорогой читатель, слово «философские» в названии журнала-долгожителя, издаваемого и поныне – в ХVII веке это слово обозначало натурфилософию, то есть, естественные науки… Поэтому, что там какой-то сон? Бабские бредни, на которые взрослому мужчине, прошедшему суровую морскую выучку, не стоит обращать внимание.

   ****
   На следующее утро капитан проснулся рано и сразу же занялся делами, а когда подошло время, стал приводить себя в порядок – ведь ему предстоял визит. Достав из рундука парадную одежду, он оделся, засунул за пояс пистолет (в то время мужчины никогда не выходили из дома без оружия) и положил шкатулку в сумку. Спустя какое—то время капитан был у пристани.
   Причалить ему помог старичок по прозвищу Папаша. Уж так прозвали старичка в порту: возможно, он напоминал морякам родного родителя, а скорее потому, что старикан, особенно в подпитии, любил распевать песенку о красотке Мэри:
   – Мой папаша очень злобный,
   дочки честь он бережёт —
   Как приду домой под утро,
   он с поленом стережёт…
   Казалось, что Папаша так и родился в порту таким вот юрким и зорким старичком. Маленький, щупленький, как воробышек, в обтрёпанной, но, как ни странно, чистой одежде, Папаша был местной знаменитостью. Он был также неотделим от порта, как бушприт от носа корабля. Когда матросы, вернувшись из рейса, сходили на берег, Папаша их встречал первым, рассказывал новости, балагурил, бежал рядом мелкими шажками. Из-под его седых бровей удивительно задорно посверкивали выцветшие глазки. Сухая морщинистая кожа обтягивала выступающие скулы, а во рту был только один зуб… Ну, может быть, два…
   Вот и сейчас, принимая причальный канат от капитана, Папаша суетился, заглядывал к нему в глаза и явно что-то хотел сказать, но капитан, занятый своими мыслями, сунул в руку старика двухпенсовую монету и быстро зашагал по пристани несколько вразвалку.
   Светило солнце, и идти вдоль доков мимо множества кораблей самых различных размеров, оснасток и национальностей было удивительно приятно. На одном корабле работали и пели, на другом матросы висели высоко на вантах, которые снизу казались не толще волоса. Капитан всё своё время проводил в море, но здесь, в порту, оно удивляло его так, будто он увидел его впервые: казалось, что от моря шёл острый запах дёгтя и соли. Он разглядывал носовые фигуры кораблей и жалел, что эти чудесные, но тяжёлые скульптуры были исключены из украшения других мест корпуса, он проходил мимо моряков с серьгами в ушах, с пушистыми выгоревшими бакенбардами, с просмоленными косичками и неуклюжей морской походкой, его обгоняли быстроногие мальчишки, и окликали портовые девки… Это был шумный и привычный мир, его мир… И жизнь была прекрасна…
   До дома мистера Трелони капитан добрался довольно быстро, перешагивая через завалы мусора, сточные канавы и поминутно опасаясь угодить под выливаемые из окон помои…
   Город Бристоль, дорогой читатель, во время царствования Георга II был невелик. Основанный англами на месте римского военного лагеря Абона ещё во времена Римской империи, Бристоль постепенно превратился в основной порт, через который осуществлялась торговля Англии с Ирландией. Впоследствии от его причала отходили суда, увозившие в Португалию и Испанию отечественную шерсть, а назад привозившие заморские вина – херес и портвейн.
   В период работорговли, процветавшей в XVII веке, на бристольских кораблях «живой товар» транспортировался от Западной Африки к Центральной Америке. Чёрные рабы в течение столетий были самым выгодным товаром. Приблизительно в это же время за Бристолем закрепилась слава столицы шоколадной промышленности. Сюда в огромных количествах поступали с Ямайки какао-бобы, сахар-сырец и тростниковая патока. И в течение всего XVIII века Бристоль развивался и богател, сохраняя за собой славу ведущего порта Британии…
   Семейство мистера Трелони, судовладельца, проживало недалеко от порта. По мере того, как бристольский порт рос и расширялся, прилегающие к нему улицы отодвигались от моря, а дома сносились. Так что дом мистера Трелони не сохранился до нашего времени, но читатель вполне может составить о нём представление на примере других домов континентальной Британии.
   Капитан, нанятый на корабль мистера Трелони совсем недавно, уже бывал в доме сквайра по долгу службы. Был он знаком и с его супругой, которая, вопреки властному характеру своего мужа, сама вела все дела по дому. Именно она нанимала прислугу, оплачивала счёта зеленщика, бакалейщика и мясника, следила за модой, заказывая портным одежду для семейства и слуг. Именно она обставляла свой дом модной мебелью и, как сейчас бы сказали, предметами интерьера, чутко реагируя на все новые веяния, что поступали из Франции. Однако если бы миссис Трелони узнала, что живёт в эпоху рококо, она бы очень удивилась.
   Конечно, ничего про стиль рококо наш капитан тоже не знал. Впущенный в дом мистера Трелони величественным дворецким, он сел в гостиной и стал рассматривать новомодный столик-консоль, стоящий у стены на козлиных ножках… Как такая мебель вообще стоит, как только у неё ножки не разъезжаются, думал капитан, в который раз оглядывая диковинный предмет.
   Наконец, в комнату, шелестя юбками, вплыла миссис Трелони.
   Это была высокая женщина лет сорока, с умными зелёными глазами и со следами былой красоты на лице. Безмятежность этого лица говорила, что миссис Трелони получила отменное английское воспитание. Казалось, что она безоговорочно поверила наставлениям своей няни, что если морщить лоб и щурить глаза, то можно остаться такой на всю жизнь. И, надо сказать, с самого детства лицо Гертруды Трелони, благородной по рождению и по праву, полученному от мужа, ни разу не исказилось хотя бы мимолётным чувством. Жизнь у неё была ровная, приятная, без каких-либо происшествий, способных омрачить её чело.
   – Здравствуйте, капитан Линч, – сказала миссис Трелони спокойным голосом, отчётливо выговаривая слова. – Муж сообщил мне о том, что пригласил вас к обеду… Сам он с самого утра закрылся в кабинете, но просил, как только вы придёте, сразу же позвать его… Я уже послала за ним дочь…
   Капитан склонился перед хозяйкой в поклоне. Потом они сели и стали говорить о погоде…
   А, как известно, дорогой читатель, непредсказуемость английской погоды является для британцев нескончаемой темой ежедневных разговоров. Великобритания имеет умеренно океанический климат с большим числом дождей на протяжении всего года. Частые облака над Британскими островами осложняют погодные явления, и порой даже в самый жаркий летний день через облака можно не увидеть солнца, что создаёт очень влажную атмосферу. Тем не менее, британцы почему-то склонны считать, что они живут в более мягком и комфортном климате, чем на самом деле…
   Поэтому капитан и хозяйка дома говорили о погоде довольно долго. Но всё же, когда миссис Трелони перешла к обсуждению количества солнечных дней на территории королевства Великобритания по регионам, капитан испытал лёгкое недоумение. Впрочем, спустя какое-то время хозяйка дома смолкла.
   – Что-то мужа нет, и дочь куда-то пропала, – величественно произнесла она, поднимаясь. – Я пойду, схожу за ними…
   Капитан тоже встал и поклонился. Миссис Трелони двинулась из гостиной. Капитан, повинуясь какому—то неясному порыву, последовал за ней по коридору.
   К его удивлению, дверь в кабинет мистера Трелони оказалась открытой. Войдя следом за миссис Трелони в кабинет, капитан тут же и наткнулся на неё, потому что та упала на колени перед девушкой, лежащей на полу без признаков жизни… Бледна, как статуя, и так же прекрасна, успел подумать о девушке капитан, пробираясь вглубь кабинета к лежащему у окна сквайру.
   То, что хозяин дома был убит, капитан понял сразу. Сквайр лежал на боку, слева от письменного стола. Из затылка его, из того места, где начинают расти волосы, торчала рукоять ножа. На первый взгляд нож был самый обычный, складной, матросский, какой можно было купить в любом порту. На столе, возле опрокинутой чернильницы, виднелась лужа пролитых чернил, рядом лежало перо. Никаких бумаг на столе не было. Распахнутые дверцы стола зияли тёмными провалами. Два парных секретера у стены были также раскрыты и основательно выпотрошены: рядом с ними на полу валялись книги и какие-то бумаги.
   Окно в кабинете было поднято, ветерок гулял по занавескам. Стараясь не вступить ненароком в лужу крови, капитан подошёл к окну и выглянул в сад. Затем он приблизился к секретерам, бегло осмотрел их и удивлённо поднял брови, отчего кожа на лбу у него пошла частыми поперечными морщинами. Потом он повернулся к миссис Трелони, которая молча держала в объятиях бесчувственную дочь и, как безумная, смотрела на тело своего мужа, распростёртое на полу.

   ****
   Конец дня пришёлся на суматоху: слуги бегали за доктором для молодой мисс, потом для миссис, приходили констебль, священник, близкие и соседи. Всё это время капитан находился в доме своего нанимателя. О сумке со шкатулкой он вспомнил только к вечеру: она стояла там же, где капитан её оставил днём – в прихожей. С тяжёлыми мыслями, какие у каждого из нас вызывает чья-то внезапная смерть, он возвратился на корабль… Он думал о конечности бытия и бренности всего сущего… А ещё о бледности юной мисс Трелони…
   Изменчивая английская погода снова сменила галс1 – небо заволокло, с моря дул пронзительный ветер. На пристани капитан нашёл свою шлюпку, причаленную железной цепью к столбу, и притянул её поближе. Только темнота и мрачное расположение духа ни позволили ему заметить тёмную фигуру, жавшуюся за одну из пушек, врытых в землю на пристани и служивших для причала небольших кораблей.
   Вооружившись багром, капитан стал выводить шлюпку из лабиринта окружавших её судов. На открытом месте он заработал вёслами, и шлюпка пошла быстрее. Вода была чернее чёрного…
   На следующее утро было так сыро и туманно, что, казалось, насилу рассвело. На кабельтов2, справа и слева, с борта шхуны трудно было разглядеть что-либо, а иззябшая команда имела бледно-жёлтые лица, под цвет тумана. Капитан первым делом послал узнать в дом мистера Трелони, теперь, увы, покойного, о состоянии здоровья мисс и миссис Трелони. Посыльный вернулся и рассказал, что миссис Трелони плачет, а юная леди всю ночь была в горячке, но сейчас ей лучше. Капитан занялся своими делами.
   Ближе к обеду к шхуне «Архистар» причалила шлюпка, в которой, кроме гребца, сидел молодой человек в простой, даже бедной одежде. Матросы доложили о нём капитану.
   Капитан выбежал на палубу в некотором замешательстве: приехал Томас Чиппендейл, его друг детства из небольшого йоркширского городка Отли. Не то, чтобы капитан забыл о нём, нет, он ждал его с нетерпением, у него для Томаса был важный груз, но просто последние события заслонили собой всё остальное. Вновь прибывшего подняли на палубу.
   Это был юноша лет двадцати – двадцати двух, небольшого роста, с тёмными, почти чёрными волосами и тёмными пристальными глазами. Лицо он имел круглое, приятное, лоб его был высок и хорошо сформирован, а красные полные губы, казалось, беспрестанно складывались в лёгкую рассеянную улыбку. Во взгляде молодого человека было что-то страстное, почти до страдания, и это что—то ужасно не гармонировало с его странной улыбкой.
   Капитан любил друга. У Томаса была замечательная черта, которая с самого детства подкупала в нём капитана до ошеломления – он никогда не помнил обиды. Случалось, что через пять минут после ссоры он сам заговаривал с капитаном или даже подходил к нему и с доверчивым, ясным видом говорил: «Слушай, Дэн, а давай помиримся». И они мирились, и заговаривали сейчас же с прежним жаром о чём-то своём, мальчишеском, хотя с другими Томас был малоразговорчив, и не от недоверия и не от робости даже, а от чего-то другого, от какой-то своей, кажется, внутренней заботы. Казалось, что ему другие люди были малоинтересны.
   – Здорово, дружище!.. – вскричал капитан и схватил Томаса в объятия. – Рад, что ты приехал!..
   Томас смотрел на друга несколько снизу, восторженно.
   – Как я мог не приехать, Дэн?.. – сказал он. – Ведь я так ждал тебя!..
   – Как доехал? – спросил капитан.
   Томас обстоятельно стал рассказывать улыбающемуся капитану, как возле постоялого двора в Отли, когда уже смеркалось, он сел в наёмную карету и, несмотря на тряскую езду и холодную ночь, он сразу заснул, и проспал все станции – а карета его мчалась и мчалась, то вверх, то вниз, и разбудил его удар в бок, когда уже совсем рассвело, а когда он открыл глаза, то увидел, что карета встала перед большим зданием на улице Бристоля.
   Друзья представляли собою контрастную пару – быстрый и гибкий капитан и полноватый Томас Чиппендейл. Казалось, что капитан и старше, и умнее, и опытнее Томаса. Да это так и было: капитан рано покинул Отли, он много где бывал и много чего видел, и стал капитаном. Тогда как Томас всё также жил в Отли, почти деревне, учился чему-то, наблюдая за работой отца – простого мастерового—столяра, а теперь помогал ему. Семья Томаса трудилась с утра до вечера, но жила бедно, кое-как сводя концы с концами, мечтая, что ещё осталось чуть-чуть потерпеть, поднатужиться – и жизнь наладится… Но время шло, а денег в семье всё не было…
   А сейчас капитан, по просьбе друга, привёз ему с Ямайки «подлинное красное дерево», или, как его тогда ещё называли, «американское красное дерево». Причём привёз совершенно случайно, в последний момент погрузки взяв несколько стволов больше для балласта – его подвели контрабандисты, отказавшиеся продать груз копчёного мяса.
   Открыв люки, капитан зажёг два фонаря, чтобы было светлее, и друзья спустились в трюм. Трюм на шхуне был широкий. Пробираясь в щели между не выгруженными ещё тюками и ящиками, обходя бочки с водой и мешки с оставшейся провизией, огибая ящики из-под вина, бочонки джина, пустые бочки и почти израсходованные запасы угля, друзья спустились до внутренней обшивки, до самого днища. Здесь лежали небольшие прямые, покрытые корой и почти без боковых ветвей стволы, испускающие приятный аромат, похожий на запах специй… В Англии древесина махагони появилась относительно недавно и была ещё диковиной, поэтому Томас был несказанно рад, что теперь у него тоже будет красное дерево.
   – Ах, Дэниэл!.. Как я тебе благодарен! – воскликнул он: казалось, что Томас сейчас расплачется.
   – Да ладно, что ты, – пробормотал капитан, он вспомнил предысторию подарка и явно смутился. – Извини, я не стал вытаскивать стволы на палубу…
   – И не надо, и очень хорошо, – быстро ответил Томас, нежно гладя деревья по тёмной коре. – Я сам их подготовлю для сушки…
   Друзья поднялись на палубу. Томас с тихой страстью стал рассказывать капитану, что стволы нельзя сразу выносить на воздух, а уж тем более на солнце – это может погубить древесину, и она пойдёт трещинами, что стволы надо ещё обработать, очистить от коры, а концы стволов обвязать мокрыми верёвками туго натуго и их торцы закрыть вощёной бумагой, что бумагу, и воск, и верёвки, и все инструменты он привёз с собой, и что завтра же с утра он начнёт работу…
   Капитан смотрел на друга, как завороженный – он любил, когда тот вот так, всегда неожиданно, начинал рассказывать о чём-то своём, и тогда обычно молчаливый Томас вдруг удивительным образом преображался. Вот и сейчас лицо друга в лучах заходящего солнца показалось капитану почти красивым.
   Спать друзья легли за полночь.

   ****
   Утром непостижимая английская погода опять переменилась. Только какая она была на этот раз, я сказать вам не берусь, уж не обессудьте – никто этого не помнит за давностью лет. День этот примечателен был тем, что за капитаном прислали слугу с извещением, что погребальная проповедь и похороны безвременно усопшего мистера Трелони, сквайра, состоятся в приходской церкви Сент—Мэри—Редклифф.
   Похороны мистера Трелони, несомненно тягостные для любого чувствительного сердца, я описывать вам не буду, потому что они не интересны для нашей истории. Скажу только, что счёт, который потом пришёл миссис Трелони из похоронной конторы, кроме пункта «прочный гроб из вяза с двойной крышкой, покрытый чрезвычайно тонким чёрным крепом, хорошо подогнанный лучшими медными гвоздями и обитый двойными панелями, с металлической пластинкой с надписью и двойной окантовкой», состоял ещё из таких позиций, как роскошный шарф из армозина для священника, шесть пар мужских простых лайковых перчаток, три шёлковые ленты на шляпу, пара простых женских перчаток, три плаща для кучеров, услуги шести человек в чёрном, шёлковые ленты и шесть пар перчаток для этих людей, прокат трёх плащей для «скорбящих» и многое, многое другое…
   После похорон родственники и близкие покойного проследовали на поминальный обед. Вот о них-то и надо сказать несколько слов…
   Общество собралось внушительное, и среди этих господ только капитан был не в парике, поэтому он ясно чувствовал на себе недоуменные взгляды. Но нашего капитана было не так просто смутить какими-то взглядами… Я не боялся ещё и не таких взглядов, не стушуюсь и теперь, подумал он и принялся, как ни в чём не бывало, незаметно разглядывать собравшихся.
   Мистер Джордж Трелони, младший брат покойного, сидел во главе стола, уставленного цветами и серебром, между миссис Трелони и мисс Трелони. Пожалуй, трудно было бы найти себе окружение более прекрасное: родственницы фланкировали его подобно двум розам – зрелой и едва расцветающей. Сам же дядя Джордж был невысок, поджар и тщедушен, не в пример своему покойному брату. Кудрявый светлый парик-аллонж, казалось, был ему велик и тяжёл.
   Рядом с юной мисс Трелони находилась её подруга Мэри Уинлоу, которая делала круглые глаза, поднимала вверх бровки и старалась держать спину прямо. Жесты её были резки и порывисты, и видно было, что это её саму смущает.
   По правую руку от хозяйки, миссис Трелони, сидел высокородный Джон Грей из рода самого Генри Грея, английского государственного деятеля эпохи королей Тюдоров, впрочем, казнённого кем-то из них (с конфискацией имущества) ещё в 1554 году. Невозмутимость, свойственная белокожей расе английских аристократов, леденела в холодных и прекрасных, как ясное зимнее небо, голубых глазах лорда Грея, казалось, ещё с самого его рождения. Сейчас ему было около тридцати лет, он был морской офицер и состоял на службе во флоте Его Величества.
   Рядом с ним сидела восхитительная миссис Меган Белью, на чьи зелёные глаза все без исключения присутствующие джентльмены взирали с инстинктивным одобрением. Миссис Белью отвечала им взглядами, в которых читалось: «Да, я —хороша, ничего тут не поделаешь». Напротив неё, на другой стороне стола, сидел её муж, морской капитан в отставке, который с неодобрением наблюдал за этими перекрёстные взглядами и про которого можно было сказать только, что он был мужем своей жены.
   Справа от миссис Белью сидел Александр Саввинлоу, банкир (Банк Британского Льнопрядильного кредитного общества), занимавший видное положение в финансовом мире и имевший четырёхэтажный дом в городе, два поместья и корабль для очень прибыльной транспортировки «живого товара» в американские колонии.
   Лицо банкира Саввинлоу было бритое, круглое, рот – сладкий. Роскошный парик банкира спереди спускался двумя пушистыми прядями почти до самого живота, который он старательно, но тщетно пытался втянуть. Его небольшие голубые глаза беспрестанно оглядывали собравшееся общество с целью выяснить, производит ли он на них должное впечатление. Банкир буквально олицетворял собою истину, что в нас не так смешны качества, которыми мы обладаем, чем качества, на которые мы претендуем.
   Напротив него поместили его супругу, женщину лет на пятнадцать моложе. Её умные быстрые глаза с интересом перебегали со стола на лица собравшихся и обратно. Встречаясь взглядом с глазами мужа, она отворачивалась.
   Рядом с банкиром Саввинлоу возвышалась миссис Батлер, жена преподобного Уильяма Батлера – очень достойная женщина и своего рода выдающаяся личность, которая прославилась своими обедами для бедняков, сбором пожертвований и другой благотворительность.
   На попечении миссис Батлер постоянно были какие—то дети, больные старики и дальние родственники, но она никогда не позволяла себе проявлять раздражение или усталость. На её лице всегда было тихое выражение трогательной кротости, а сейчас она с нежностью смотрела на своего мужа, который сидел за столом напротив неё.
   Преподобный Батлер был невысокого роста, а широкое лицо его с квадратным лбом и гладко выбритым массивным подбородком отличалось завидной свежестью. Щеки его были полные, брови густо кучились над выпуклыми блестящими глазами. Многолетняя привычка проповедовать с кафедры придавала властность его манерам и звучность его голосу, который он и не собирался, впрочем, понижать даже сейчас. Чувствовалось, что он ни минуты не сомневается, что говорит исключительно умные вещи, которые остальным не грех и послушать.
   Слева от преподобного Батлера, жадно внимая ему, сидела миссис Сара Уинлоу, давнишняя приятельница хозяйки. Глаза её, обычно тёмно-серые, теперь были чёрные от расширившихся от волнения зрачков. Её верхняя чуть короткая губка приподнималась время от времени и приоткрывала ряд жемчужных зубок. В выражении глаз миссис Уинлоу было любопытное ожидание, словно она ждала от преподобного исключительно интересные новости. На её груди вздымались и опадали старинные алансонские кружева. На них, как завороженные, смотрели сидящие рядом другие приглашённые, описывать которых я уже не берусь.
   Юная мисс Трелони, которую капитан рассмотрел только теперь, уже несколько раз за вечер бросала на него пристальные взгляды. Она была замечательно хороша собою – почти высокая, стройная, сильная. Эта сила читалась во всяком её жесте, впрочем, не лишённом мягкости и изящества. Она была похожа на мать, только глаза её – чёрные, сверкающие, гордые, выдавали силу характера, который со временем обещал усилиться, также как и её красота. Она была бледна и по моде того времени нарумянена. Нижняя её губка, свежая и алая, чуть-чуть выдавалась вперёд, придавая лицу некоторую надменность.
   Мать юной леди, миссис Гертруда Трелони, была женщиной начитанной, а натурой романтической, и когда пришла пора дать имя своей дочери, она, после некоторого смятения, обратилась к великой английской литературе. А надо сказать, дорогой читатель, что великие английские писатели не только способствовали популяризации ряда женских имён, но и сами создавали новые имена.
   Например, Джонатан Свифт подарил миру два женских имени – Ванесса и Стелла, а великий Уильям Шекспир – имена Джулия, Джессика, Офелия и Виола. В просвещённом XVIII веке в связи с модным тогда увлечением готическим романом происходит возрождение многих древнеанглийских и средневековых имён – Эмма, Диана, Матильда… Юную мисс Трелони звали Сильвия, так же как героиню шекспировской пьесы «Два веронца».
   Вот такое прекрасное общество, достойное кисти самого Антуана Ватто, собралось по воле злого случая в доме возле бристольского порта. А уж великий Ватто – основоположник и крупнейший мастер живописи стиля рококо – был создателем жанра, который теперь принято называть «галантные празднества». Он первый открыл художественную ценность хрупких нюансов человеческих чувств, неуловимо сменяющих друг друга. В его полотнах главное – не сюжет, а та поэтичность, которой проникнуты позы и жесты героев, отмеченных печатью меланхолической грусти, словно они вдруг впервые ощутили трагический разлад прекрасной мечты и жестокой реальности…
   Между тем слуги, одетые во всё чёрное и чинно скользившие за спинами господ, уже внесли зажжённые канделябры. В их неровном, трепещущем свете не только дамы, но и кавалеры стали выглядеть моложе и изящнее. Этот мерцающий свет время от времени выявлял то чей-то медальный профиль, то склонённую головку, то рассеянный взгляд. Мягкие тени неясным флёром ложились по стенам. Говорили о лучших сторонах характера покойного, причин смерти никто не касался. Отсидев положенное правилами время, общество стало постепенно расходиться.
   Капитан подошёл попрощаться с миссис Трелони, хозяйкой дома.
   – Капитан Линч, я прошу вас задержаться, – неожиданно прошептала ему та. – Мне надо с вами поговорить…

   ****
   Слуга проводил капитана в другую комнату, оставил свечу и вышел, притворив за собою дверь. Неясные голоса за дверью постепенно смолкали. В гостиной пробило двенадцать, и тот же час по всем комнатам часы одни за другими прозвонили полночь. Капитан стоял, прислонясь к холодному камину, терзаемый смутными, неясными ему самому чувствами. Время шло удивительно медленно…
   Наконец, за дверью послышался шелест платья, и двери отворились. В тёмном проёме капитан с изумлением увидел юную Сильвию Трелони со свёртком в руках.
   – Мама сейчас будет, мистер Линч, – сказала девушка спокойно. – Она провожает дядю Джорджа…
   Юная мисс замолчала, грустно улыбнулась капитану и пригласила его садиться. Улыбка у неё была чудесная. Они сели на резные, морёного дуба стулья, стоявшие здесь, в дальней, которую гостям не показывают, комнате, наверное, со времён самих королей Тюдоров. Это была тёмная, почти чёрная мебель, сделанная на века: во времена английского Средневековья люди не гнались за модой. Стулья, на которые присели молодые люди, были обиты кожей и с прямыми спинками, сплошь покрытыми искусной старинной резьбой. Сидеть на них было неловко.
   Наконец, вошла миссис Трелони.
   – Спасибо, что остались, капитан Линч… Мы хотели с вами поговорить, – тихо сказала она и, обратившись к дочери, добавила. – Показывай, дорогая…
   Все трое придвинулись к столу, и девушка развернула из шали, на которую капитан невольно поглядывал с самого её прихода, небольшой мешочек.
   – Папа… – произнесла девушка, тут же запнулась, сглотнула, сдержалась и продолжила. – Папа перед прибытием «Архистар» взял с меня слово выполнить одну просьбу… Он просил меня, что если с ним что—либо случится, передать вам это и сказать, что вы найдёте, как это применить…
   Тут рассказ мисс Сильвии неожиданно оказался прерван – капитан быстро встал и жестом попросил тишины. Затем он осторожно пересёк комнату и, резко распахнув дверь, втащил внутрь невысокую полную женщину, пойманную им за плечо. Та неуклюже сопротивлялась, словно крупный нескладный карась, протестующий, что его силой вырывают из родной стихии. Это была горничная миссис Трелони. Горничная испуганно поводила глазами, силясь вырваться из железных рук капитана, но положение её было неутешительное.
   – Ах, Мэри, ты подслушивала под дверью, – сказала миссис Трелони поражённо. – Никак я от тебя этого не ожидала… Сейчас же иди к себе, я завтра с тобой поговорю…
   Капитан отпустил служанку – та, едва не упав, бросилась со всех ног из комнаты. Двери опять были закрыты. Тут капитан рассказал про шкатулку, которую он по просьбе мистера Трелони приносил в дом в тот страшный день. Женщины пришли в смятение. Капитан, между тем, сломал печать на шнурке мешочка, распустил петлю, которая стягивала его горловину, и вытащил на стол его содержимое. Это были моток старинных кружев, затейливый кованый ключ и целая горсть незатейливой морской гальки.
   Капитан и дамы какое—то время недоумённо смотрели на эти предметы. Потом миссис Трелони развернула кружева – кружева оказались брабантские, из льняных нитей. Капитан в это время рассматривал гальку – горсть обкатанных волнами камушков, которые обычно собирают на берегу дети, первый раз увидевшие море. Потом он взял в руки кованый ключ.
   – Ключ я возьму с собою… Попробую, не подойдёт ли он к шкатулке, – сказал капитан, повертел ключ и добавил. – Я приду завтра, сейчас уже поздно, да и день был тяжёлый, вы, конечно, устали… Разрешите откланяться…
   Капитан встал, поклонился, оправил манжету и двинулся к двери. Он уже не мог более вынести глаз мисс Сильвии, такой в них был глубокий и таинственный мрак: девушка была ужасно бледна и, – как ни странно, – ещё больше хороша от этого.
   – Ах, не туда! – почти вскричала встрепенувшаяся миссис Трелони, до этого сидевшая в каком-то оцепенении. – Не надо, чтобы вас кто—нибудь увидел так поздно у наших дверей!..
   И она протянула капитану ещё один ключ, объяснив, как ему выйти на улицу: надо было пройти в дверь, скрытую за портьерой, что неясно темнела в дальнем углу комнаты. Капитан вышел и попал на лестницу. Под лестницей он нашёл ещё одну дверь, которую он отпёр данным ему ключом, и очутился на тёмной улице.
   На улице не было ни души. Неясная луна кралась за капитаном по пятам всю дорогу до порта. Он уже подходил к пристани, когда чья-то смутная тень вдруг мелькнула на земле впереди него. В тот же миг, не успев сам даже осознать этого, капитан сделал шаг в сторону и присел. Лезвие ножа промелькнуло над его головой. Капитан выпрямился, как отпущенная пружина, и ударил, потом ещё и ещё раз… Потом он склонился над телом, вгляделся в лицо убитого и подумал, что он где-то видел его… Хотя все бродяги всегда кажутся на одно лицо…
   Капитан до того был сбит и спутан, что, даже попав к себе в каюту и бросившись на койку, он какое-то время сидел, стараясь хоть сколько-нибудь собраться с мыслями. Почему-то ему казалось, что это было не обычное ограбление… Потом он взял фонарь и спустился в трюм. По всему трюму разносился запах пряностей и чего-то влажного, свежего и такого не похожего на обычную трюмную затхлость.
   – Значит, Томас работает – отлично, отлично… А главное, это так вовремя, – пробормотал капитан и вдруг улыбнулся, и настороженное до этого лицо его удивительным образом преобразилось.
   Он приблизился к неприметному ящику, накрытому какой-то ветошью, осмотрел его, успокоено выдохнул и вышел. На палубе было тихо. Капитан проверил вахтенного и пошёл к себе.
   Ночью ему приснился всё тот же английский охотник. Он был точь-в-точь, как и в прошлом сне, та же фигура, так же одет, но в лице и во взгляде его произошло сильное изменение: он смотрел теперь как—то пригорюнившись, совсем по-бабьи. Постояв немного, охотник глубоко вздохнул, приложив при этом ладонь к щеке, а голову скривив на сторону, что уж совершенно стал походить на удручённую горем рыночную торговку…
   – Вот привязался, – пробормотал капитан, проснувшись.
   Потом он подумал о фантастических глазах мисс Сильвии и крепко заснул.

   ****
   Утром ничего, казалось, уже не напоминало капитану о давешнем. Он и Томас позавтракали, разговаривая о чём—то общем, но как будто каждый о своём: при этом взгляд Томаса был рассеян и выдавал, как всегда, обычную мечтательность, а капитан хмурил свои белёсые брови.
   – Я сейчас тебе что-то покажу, – сказал вдруг капитан и вышел.
   Вернулся он со свёртком в руках, а развернув его, поставил на стол шкатулку, про которую какой—нибудь прозорливый читатель, уж верно, думает, не переставая, с самого начала моего повествования. Вынув из-за пояса тот самый, из мешочка мисс Сильвии, затейливый ключ, капитан поспешил открыть шкатулку.
   В шкатулке, в крышке которой изнутри было вставлено зеркало, лежали курительная пенковая трубка и что-то тяжёлое, завёрнутое в какой-то свиток, который капитан поспешно размотал. В свитке оказалась латунная подзорная труба старинного образца, по виду, впрочем, совсем новая. Капитан раздвинул её и, нацелив переднюю часть на стол, посмотрел. Брови его удивлённо поползли на лоб. Капитан перевернул трубу линзой вверх и осмотрел – линза была совершенно мутная… Вот это да! Довести деликатный прибор до такого состояния – это надо суметь, подумал капитан и взял в руки свиток.
   Томас, не отрываясь, напряжённо следил за ним.
   – Он на испанском, – вчитавшись, сказал капитан. – Я не всё понимаю… Разбираю только: «Диего де Альмагро … Сын Солнца… Атауальпе… Сундуки…» А потом идёт перечисление… «Серебряные и золотые земляные орехи… Нагрудное украшение мочика… Ожерелье из перламутра… Канители… Рельефные бляшки потолка… Височные кольца… Лунная носовая подвеска… Слитки в количестве… Большой кондор… Малый кондор…» Конца текста нет. Посмотри сам…
   Томас развернул протянутый ему свиток. На тонком старом пергаменте, точнее на его более качественной разновидности, которая называлась «велень», полувыцветшей, но всё ещё заметной тушью, явно неопытной рукой были выведены неровные строчки. По краям велень была в разводах, словно подмоченная когда-то давно. Томас отложил свиток и взял в руки шкатулку. Лицо его приняло ещё более удивлённое выражение, и было от чего: вставленное в крышку зеркало было металлическое. Томас покачал в руках шкатулку, словно взвешивая, потом постучал по ней согнутым пальцем.
   – Знаешь, Дэниэл, – задумчиво сказал он. – А ведь эта вещица с секретом – у неё, как будто бы, есть второе дно… И стенки такие толстые… И, я думаю, должен быть механизм, это дно открывающий… Это явно не наша, не английская работа… Уж я в этом толк знаю…
   Капитан молчал и угрюмо смотрел на Томаса.
   – Ах, Дэниэл, – произнёс вдруг Томас, заметно воодушевляясь. – Здесь есть какая-то тайна! Не иначе здесь пахнет сокровищами!.. И ты, конечно, отправишься на их розыски!.. Как это интересно!..
   Губы капитана сжались в тонкую нить, а складки у рта вдруг стали ещё резче – он никуда не хотел отправляться…
   А чему вы удивлены, дорогой читатель? Это только в романах герои сразу норовят собраться и уехать, куда глаза глядят, только в руку им попадёт какой пустяк, какая—нибудь бессмыслица, нелепица последняя, но с тайною. И ищут, и скитаются неизвестно где, подвергая себя всем немыслимым опасностям. В жизни всё совершенно не так, поверьте…
   В жизни люди заняты своими делами, заботами о добывании хлеба насущного, и порванная обувь сына, которому не в чем будет завтра выйти со двора, волнует иного отца гораздо больше, чем какие-то тайны. Ну, помилуйте, ну зачем капитану надо бросаться на разгадку каких—то там загадок и тайн? Он был человек целеустремлённый, со своими идеалами, а поиски сокровищ – это, знаете, дело щекотливое. Поиски сокровищ вообще были не по его части – капитан не чувствовал совершенно никакого влечения к подобного рода занятиям. И, наконец, у него была своя мечта, которая потихоньку, но приближалась к нему во всём своём красочном великолепии… Нет, нет и нет! Это совершенно не его дело, подумал капитан и встал.
   Время приближалось к назначенному часу, и он принялся собираться с визитом к миссис Трелони.

   ****
   В доме покойного судовладельца был переполох – пропала Мэри, та самая горничная, которую капитан поймал вчера ночью под дверью. Утром служанки нигде не было, постель её была не смята, вещи остались на месте: в доме забеспокоились.
   Когда Мэри не появилась и к полудню, миссис Трелони сказала:
   – Ах, на современных слуг, ну, ни в чём нельзя положиться!.. А, между тем, время такое тяжёлое… По дорогам ходят толпы бродяг без определённого места жительства… Ах, если бы только был жив муж!..
   В гостиной миссис Трелони капитан увидел других визитёров, а точнее визитёрш – восхитительную миссис Меган Белью (без мужа) и приятельницу хозяйки дома миссис Сару Уинлоу (без дочери). Шкатулка тревожила капитана, сумку с нею он поставил рядом с собою. Досадуя, что никак не может поговорить с миссис Трелони о деле, капитан сел, твёрдо поставив мускулистые ноги, обтянутые новомодными бриджами-кюлотами, и улыбнулся дамам. И тот час же комнату словно пронзило электрическими эманациями, словно движение какое пошло по земному эфиру. А как писали научные светила в ХVIII веке: движение не может произойти без материи. Миссис Белью вся подобралась под корсетом, у миссис Уинлоу глаза опять стали чёрного цвета от расширившихся зрачков, а миссис Трелони горестно подумала:
   – Ах, почему мы не можем быть вечно молоды?.. И почему мы с возрастом становился так некрасивы?.. Зачем эти ужасные мешки под глазами, зачем эта сетка морщин на веках?..
   Глядя на капитана Линча, она страдала, понимая, что её молодость прошла безвозвратно. Потом, немного успокоив себя тем, что молодые, но некрасивые женщины страдают не меньше, чем красивые, но немолодые, миссис Трелони, чтобы скрыть своё замешательство, заговорила о погоде.
   – Скажите, пожалуйста, – начала она. – То всё дождь, дождь, а летом вон опять засуху предсказывают…
   Дамы тему погоды радостно подхватили.
   – Ну, что вы хотите?.. Ну, всё как всегда!.. – отвечала ей миссис Белью, которая как всякая настоящая англичанка считала: природа вещей такова, что ничто никогда не идёт так, как надо.
   – Страна рушится, – вторила им миссис Уинлоу. – А что вы ещё ожидали?..
   Потом они поговорили ещё о чём-то, точнее о ком-то…
   – Стоит мне только открыть рот, как в ней просыпается то ли ненависть, то ли презрение, – сказала миссис Трелони.
   – С таким-то происхождением, – скептически заметила миссис Белью, обмахиваясь веером.
   – Эта чванливая зазнайка воображает, что знает всё лучше всех, – вторила им двоим миссис Уинлоу.
   Потом дамы ещё что-то обсудили, и миссис Трелони в ответ на чью-то фразу сказала:
   – Это сразу было ясно…
   – Ах, как это не изящно, – ответила ей миссис Белью, складывая веер и откидывая головку.
   – А что ещё можно было ожидать от выбившейся в люди дочери лавочника, – вторила им миссис Уинлоу.
   Капитан только и успевал поводить глаза на дам, выслушивая фразы типа:
   – Боюсь, что он не сможет…
   Или типа:
   – Не думаю, что она сможет…
   Или вроде:
   – Вы не находите, что это несколько странно?..
   Пару раз он слышал:
   – Не могли бы вы просветить меня на эту тему?..
   И раза три он внимал печальному:
   – Мне очень жаль, но в этом всё и дело…
   – Да, в самом деле, – вторила всем этим высказываниям миссис Уинлоу, потому что была со всем вышесказанным согласна.
   Улыбающийся неясно капитан уже десятый раз рассмотрел наддверное пейзажное панно-дессюдепорт по последней французской моде. Сюжет был пасторальный: на фоне хрупкой декоративности кущ и нив блеклых, серебристо-голубоватых тонов сидели в изысканных позах пастухи и пастушки, рядом паслись овечки. Капитан встал, извинился и вышел. Он хотел справиться про оставленный вчера в прихожей пистолет – он не смог его забрать, когда уходил ночью через дверь под лестницей.
   Слуга сказал ему, что пистолет на месте. И сию же минуту в прихожую несколько боком из-за пышной юбки, вошла, явно торопясь, восхитительная миссис Белью. Она придвинулась к капитану, опалила его взором бездонных зелёных глаз и, сунув ему в руку записочку, быстро ушла. Капитан вложил записку за отворот обшлага и пошёл назад в гостиную.
   Дамы в гостиной говорили о современной прислуге. Капитан опять сел, и в ту же минуту доложили о констебле мистере Эбони. Миссис Уинлоу, у которой от любопытства дрожал кончик носа, засобиралась домой. Капитана хозяйка попросила остаться.

   ****
   Приходской констебль мистер Эбони имел небольшие седые бачки и живое морщинистое лицо. Был он человек основательный, а эффектнее всего выглядел сидя, ибо ноги его были несколько коротковаты, а поэтому он, как советовал всем великий Овидий, старался побольше сидеть. Вот и сейчас, выдержав время, положенное правилами хорошего тона, он сразу же сел и приосанился, оглядывая модную обстановку гостиной с заметным интересом, но стараясь при этом всё же не нарушить этикета.
   – Я к вам с плохими известиями, миссис Трелони, – начал он, прокашлявшись и тут же выложил. – Нашли вашу служанку Мэри… В порту… С горлом, я извиняюсь, перерезанным от уха да уха… Хм… Страшное зрелище, скажу я вам…
   Он постучал пальцами по подлокотнику кресла.
   Миссис Трелони сидела, как громом поражённая. В её глазах читался тот же ужас, как и в день смерти её мужа. И пока миссис Трелони пребывает в этом состоянии, я коротко расскажу вам, дорогой читатель, об английской полиции того времени…
   Раньше в Англии правоохранительная деятельность почти целиком оставалась в руках частных лиц и местных общин – поддержание порядка и охрана имущества считалось делом самих граждан, и они с этим были согласны. В каждом приходе имелся, по крайней мере, один выбираемый констебль, он осуществлял обычные функции наружной полиции: арест нарушителей порядка, надзор за подозрительными лицами, доставка обвиняемых в суд и другие. При этом констебли назначались на один год и, как большинство чиновников в тот период, исполняя свои функции, не получали за это денег. На деле они играли роль помощников у частных лиц. Основные же обязанности по расследованию преступлений, а особенно по привлечению виновных к суду, возлагались на саму пострадавшую сторону.
   Судебный процесс в то время обходился весьма дорого, особенно после того, как в начале XVIII века участие в них адвокатов превратилось в общепринятую практику. Причём преступников привлекали к суду, только когда сами пострадавшие брали на себя роль обвинителей. Государственные чиновники подобной деятельностью не занимались. Поэтому без инициативы со стороны пострадавших и их родных расследовать правонарушения было просто невозможно.
   Это породило появление профессиональных доносчиков и так называемых «ловцов воров» – неких самоназначенных детективов, которые занимались этим ради наживы, из мести или просто из жажды приключений. Они, переодевшись для маскировки, сидели в притонах, подслушивали и подглядывали для того, чтобы потом перепродать сведения пострадавшим за соответствующую плату…
   Между тем молчание затянулось. Тишину прервал капитан, который спросил:
   – А скажите, мистер Эбони, а не находили ли сегодня в порту трупа мужчины?..
   – Трупа мужчины, простите?.. – переспросил констебль. – Нет, не попадался… А зачем он вам, сэр?
   Мистер Эбони слыл остряком и очень гордился этим.
   – Так… К слову, – ответил капитан, двинув плечом. – Просто служанка, в порту, ночью – так странно… Что делала Мэри ночью в порту?..
   Вопрос повис в воздухе плотной субстанцией. Присутствующие посмотрели друг на друга. Потом констебль Эбони, с поднятыми в раздумье бровями, опять стал барабанить пальцами по подлокотнику, и это ужасно раздражало миссис Трелони. Она наморщила нос.
   Впрочем, констебль скоро ушёл. Тогда миссис Трелони повернулась к капитану и, несколько понизив голос от внутренней какой—то деликатности, сказала:
   – Вы же понимаете, Дэниэл, что Эбони никого не найдёт и ничего не сможет сделать?.. Ему не найти даже убийц бедняжки Мэри…
   Миссис Трелони опять горестно поморщилась: она чувствовала вину, что была несправедлива к служанке после того, как та пропала.
   – А знаете, что я сделаю? – вдруг сказала она. – Я найму ловкого человека искать убийц мужа! А главное – я дам объявление в лондонские газеты и в нашу местную бристольскую!..
   Миссис Трелони была очень горда своей предприимчивостью. Мысль была замечательная: объявления с предложением награды за сведения, помогающие вернуть похищенное имущество или наказать преступника, в то время ещё никто не публиковал.
   Капитан одобрил намерения миссис Трелони и спросил, нельзя ли пригласить мисс Сильвию, потому что у него есть, что показать дамам. За Сильвией послали, и она пришла довольно скоро. Капитан вгляделся в неё, стремясь проверить прежнее впечатление, и это необычное по красоте лицо ещё сильнее поразило его. Как будто необъятная гордость была в нём, и в то же время что-то удивительно простодушное. Эта странная красота бледного лица, чуть-чуть впалых щёк была даже непереносима, на неё долго нельзя было смотреть.
   Капитан отвёл глаза, достал шкатулку, открыл и продемонстрировал дамам содержимое – старинную пенковую трубку, латунную подзорную трубу и свиток. После того, как манускрипт был рассмотрен – будем называть свиток названием, к которому все больше привыкли, – капитан, в пояснении, рассказал дамам очень занимательную историю, которую я, несколько расширив с позиций современной исторической науки, и привожу далее.

Глава 2. «Комната выкупа» последнего Инки

   Империя инков Тауантинсуйу была одной из самых мощных и богатых культурой государств Южной Америки на протяжении 3,5 тысяч лет. На пике своего процветания империя простиралась от западного Эквадора до Чили и от высокогорного плато Анд до пустынного побережья Тихого океана. Этому предшествовали кровавые и ожесточённые войны более десяти разных индейских цивилизаций, которые объединяла большая любовь к драгоценным металлам. Это и погубило империю инков после того, как испанские конкистадоры установили контроль над большей её частью.
   Когда в 1532 году испанский завоеватель Франсиско Писарро с малочисленной группой солдат высадился на территории современного Перу и поднялся с побережья в Анды, центральную часть государства, ему удалось пленить правителя индейцев Атауальпу – Верховного Инку, божественного сына бога Солнце. И за своё освобождение Атауальпа, незадолго до этого узурпировавший трон у своего сводного брата Уаскара, предложил Писарро беспримерный в истории выкуп. Он обещал наполнить изделиями из золота и серебра комнату на высоту своей вытянутой вверх руки. Потрясённый Франсиско Писарро пообещал Верховному Инке жизнь и свободу…
   Здесь надо сказать, что у Франсиско Писарро во всех экспедициях по завоеванию государства инков было два компаньона. Первый – безграмотный и жестокий воин Диего де Альмагро, который, пожалуй, был всё же честнее и порядочнее других конкистадоров. Второй – хитрый, но одарённый организаторским талантом священник Эрнандо де Луке. Он заготавливал в Панаме для экспедиций провиант и защищал интересы «общества» перед испанскими колониальными властями. Эти трое, организовывая ещё в 1525 году на свои собственные средства первую экспедицию на юг континента, договариваются поделить обнаруженные сокровища поровну и даже нотариально заверяют это.
   Экспедиций по разведыванию и завоеванию новых земель было несколько. Каждый раз Писарро и Альмагро, возглавлявшие свои собственные военные отряды, возвращаются в Панаму к патеру Луке за подкреплениями и припасами. В ходе первой экспедиции Альмагро, раненный индейской стрелой, лишается глаза. После второй экспедиции, добившись определённых успехов, Писарро на деньги своих компаньонов едет в Испанию к королю Карлу V, которому он преподносит кучу индейского золота и даже живых лам.
   В награду от короля Писарро с компаньонами не получает ничего. Но счастье всё же улыбается конкистадорам: после отъезда короля королева даёт Писарро, Альмагро, Луке и другим военачальникам патент на завоевание Перу. В этом патенте Писарро, подсуетившись, оговаривает себе пожизненную должность вице-короля Новой Кастилии и множество других титулов. Альмагро получает (на бумаге от королевы) неизмеримо меньше – всего лишь губернаторство в городе Тумбес. Патеру Луке достаётся ничего не значащий титул «охранителя перуанских индейцев» и небольшая ежегодная пенсия в тысячу дукатов. Когда Писарро с патентом и четырьмя своими братьями, дерзкими и жадными до наживы, возвращается из Испании в Панаму, между завоевателями-компаньонами начинаются трения…
   В январе 1531 года Писарро с двумя сотнями солдат в третий раз отправился завоёвывать Тауантинсуйу. И когда Альмагро, первый соратник Писарро, появился в Кахамарку, чтобы привести к Писарро долгожданное подкрепление, фантастический, небывалый золотой выкуп за жизнь и свободу Атауальпы был уже почти собран. Инки полностью внесли выкуп за своего вождя, хоть и не сразу.
   Но Писарро готовил планы по дальнейшему захвату страны. Уступая нетерпению подчинённых, он решает выступить в поход сразу после раздела выкупа. На городской площади запылали костры: предметы, представлявшие огромную художественную ценность, переплавляли в одинаковые слитки золота и серебра. Сокровища были столь велики, что их переплавка в золотые песо заняла месяц, при этом индейские ремесленники-ювелиры работали днём и ночью.
   Пятую часть добычи сразу отложили королевской казне, а всё остальное разделили между офицерами и солдатами согласно рангу и боевым заслугам. В дневниках конкистадоров сохранились достаточно подробные сведения о том, кто сколько получил. Например, каждый конник стал обладателем 40,45 кг золота и 81 кг серебра, пехотинец должен был довольствоваться половиной этого. Писарро и Альмагро получили огромные состояния, правда, Альмагро и его людям досталось гораздо меньше золота.
   Между тем по городу поползли слухи, что индейцы готовятся к восстанию, чтобы освободить Атауальпе. Писарро поспешил привести свои войска в полную боевую готовность: город день и ночь охранялся сторожевыми дозорами, лошади стояли под сёдлами, солдаты спали в полном вооружении. В таком напряжении прошло несколько дней. Солдаты теряли терпение: они требовали казнить Атауальпу, который доставляет им столько хлопот. Не зная, как поступить дальше, Писарро собрал офицеров на военный совет.
   После военного совета Писарро «почувствовал себя вынужденным» создать судебную комиссию. Для сохранения видимости работы трибунала были назначены прокурор, защитник и свидетели. Обвинительный акт готовился в невероятной спешке. Атауальпу обвинили, что он узурпировал трон, убил своего родного брата Уаскара, был многоженцем и мужеложцем, пытался подбить народ на восстание против испанского короля и разбазаривал государственное имущество, щедро одаривая своих родственников и фаворитов.
   Назначенный защитник только просил о милосердии для Верховного Инки. Был вынесен смертный приговор – сожжение на костре этим же вечером. Но судьи, не желая брать на себя ответственность за смерть Атауальпы, созвали собрание солдат для утверждения приговора. К чести испанцев, надо сказать, что небольшая их группа отчаянно протестовала против приведения приговора в исполнение. Однако большинство голосов высказалось за немедленное приведение приговора в исполнение.
   26 июля 1533 года посреди городской площади сложили костёр из поленьев и хвороста со столбом в центре, к нему и привязали Атауальпу. Звуки фанфар возвестили о начале казни. Увидев божественного сына Солнца, индейцы рухнули на землю, их била суеверная дрожь. На глазах Атауальпы выступили горькие слёзы – он вдруг осознал, что никто из его подданных не шевельнул и пальцем, чтобы вырвать его из рук бородатых чужеземцев. Но самым ужасным будет то, что его поглотит огонь, что никогда его набальзамированное тело не будет посажено на трон в храме бога Солнца, и что он никогда не обретёт бессмертие.
   И когда священник отец Вальверде в последний раз призвал Верховного Инку отречься от своих богов и принять крещение, обещая, что сожжение будет заменено гарротой, тот согласился. Доминиканец, счастливый, что спас заблудшую душу из когтей дьявола, окропил Атауальпу святой водой и окрестил Хуаном, в честь дня Иоанна Крестителя. Палач накинул на шею приговорённому петлю и стал сноровисто затягивать петлю железной палочкой.
   Вопреки просьбе Атауальпы его похоронили на только что заложенном в Кахамарке католическом кладбище. Однако уже на следующий день индейцы выкрали останки правителя и в торжественном шествии унесли в Кито. Тело Атауальпы было спрятано от испанцев, его не удалось найти и поныне. Индейцы верят, что Атауальпа, осыпанный драгоценностями, сидит на золотом троне в одной из андийских пещер и ждёт время, когда он снова сможет вернуться на престол своих предков…

Глава 3. Капитан огорчает дам

   – Но надо сказать, что судьба наказала всех участников этих событий… В 1534 году испанский король разделил завоёванные земли на два губернаторства: Новую Кастилию3 он отдал Писарро, а Новое Толедо4, земли которого ещё предстояло завоевать – Диего де Альмагро. Кстати, золота в своём губернаторстве Альмагро так и не нашёл.
   В это время в Тауантинсуйу поднимается антииспанское восстание под руководством законного наследника престола Манко Инки Юпанки. Вернувшийся из своих земель ни с чем Диего де Альмагро воспользовался тяжёлой для Франсиско Писарро ситуацией, захватил Куско и провозгласил себя новым губернатором. В ходе сражения он предательски попал в плен и был приговорён к смерти. Больного старика, которому к тому времени было почти 70 лет, сначала задушили в темнице, а потом публично обезглавили. Произошло это в 1538 году.
   Достопочтенный монах Висенте де Вальверде, который осенял крестом все преступления испанских авантюристов, был убит на острове Пуна. Эрнандо Писарро, брату самого Писарро, пришлось предстать перед королём, чтобы отвести обвинения, выдвинутые против него сторонниками Альмагро. По приговору королевского суда Эрнандо Писарро провёл 20 лет в испанской тюрьме.
   В 1541 году сын Альмагро – молодой Диего де Альмагро – и ещё несколько заговорщиков в рукопашной схватке убивают сначала Мартина Писарро, а затем и самого завоевателя Перу Франсиско Писарро. Но молодой Диего де Альмагро, убийца убийц своего отца, был схвачен новыми властями, обвинён в «мятеже против королевства» и казнён. Затем его торжественно похоронили рядом с отцом.
   Ну, и остальные авантюристы или пали от рук индейцев, или были казнены, или убиты в междоусобных распрях.
   Золото, доставшееся королю Испании, было потрачено на множество военных кампаний в Европе, на покупку оружия и уплату долгов банковским домам других государств. И всё равно бюджет Испании не переставал испытывать вечного дефицита и нехватки средств. Сам же приток драгоценных металлов в Европу вызвал небывалую инфляцию. Жажда наживы, в конечном итоге, обернулась против самих испанцев.
   А самое интересное, что у переселившихся в Анды завоевателей-испанцев не родилось ни одного потомка в течении 53 лет. Утрата плодовитости наблюдалась и у домашнего скота, перевезённого испанцами в горы. В то же время рождаемость местного индейского населения оставалась нормальной, в их семьях нередко было по 5—8 детей. Отсутствие деторождаемости привело к тому, что испанские конкистадоры вынуждены были перенести столицу из высокогорья в находящуюся на уровне моря Лиму…
   – Какая грустная история, – сказала миссис Трелони. – И как жестоки испанцы – я всегда это говорила. Взять хотя бы этот последний вопиющий случай с ухом капитана Дженкинса…
   Капитан не знал, что на это ответить. А поскольку, дорогой читатель, этот «случай с ухом» будет иметь дальнейшее упоминание в нашей истории, то я осмелюсь сделать ещё одно небольшое отступление…
   В марте 1738 года морской капитан Роберт Дженкинс появился на заседании Палаты общин английского парламента со стеклянной бутылью в руках. В бутыли, наполненной спиртом, плавало человеческое ухо. Капитан рассказал, что 9 апреля 1731 года его бриг «Ребекка» (кстати сказать, нелегально торговавший ромом в карибских владениях Испании) на обратном пути в Англию был остановлен для таможенного досмотра испанским военным кораблём «Ла Исабела». Капитана Дженкинса под дулами мушкетов заставили встать на колени, а когда он попытался протестовать, испанский офицер отрезал ему ухо, посоветовав отвезти этот «трофей» королю Георгу и сказать, что то же самое случится и с ним (то есть, с королём), если он (то есть, король) будет пойман на контрабанде.
   Сразу по прибытии в Англию капитан Дженкинс подал на имя короля официальную жалобу по поводу этого инцидента. Однако история долго не получала никакого развития, а ухо долго ждало своего часа в бутыли со спиртом, пока, наконец, Дженкинс не решился поведать о своём несчастье британским парламентариям.
   Его выступление перед Палатой общин вызвало бурную реакцию депутатов. Ухо Дженкинса потрясло воображение политиков, а особенно оппозиции, и стало символом негодования всей передовой английской общественности. Было ли это в действительности ухо капитана, и потерял ли капитан своё ухо действительно в ходе испанского обыска, так и осталось невыясненным, однако влияние этого сморщенного объекта на Историю оказалось невероятно велико…
   – Но это что же получается? – вдруг спросила миссис Трелони, она неожиданно успокоилась и перестала возмущаться жестокости испанцев. – Значит, где-то эти сокровища инков есть?.. Так много золота…
   И точно новая идея загорелась у неё в мозгу и нетерпеливо засверкала во всегда холодных глазах.
   – Боюсь, что должен вас огорчить, – сказал капитан мягко, – Слухи о высоком качестве инкского золота сильно преувеличены. Чисто золотых изделий было мало, украшения больше делались из низкопробного сплава золота и других металлов – я видел подобную технику у японских мастеров…
   И капитан стал рассказывать дамам, что индейцы использовали сочетания разных металлов в одном изделии, создавая сложные сплавы, дающие богатство цветовых оттенков.
   – Для серовато-белого оттенка индейцы брали сплав меди с серебром, – сообщил капитан. – Для чёрного с фиолетовым оттенком – сплав меди, олова и свинца с золотом. Для ярко-красного цвета – сплав меди с золотом, при этом медь повышала твёрдость золотого сплава, сохраняя его ковкость и тягучесть. Серебро же придавало сплаву с золотом мягкость, понижало температуру плавления и тоже изменяло цвет золота: по мере добавления серебра цвет золотого сплава зеленел, переходя в жёлто-зелёный. Когда серебра было больше, чем две трети – цвет сплава становится белым.
   Перуанские ремесленники того периода, а особенно индейцы чиму и инки, были куда искуснее мастеров Старого Света. Они, умело работая со сплавами, чередовали их так, что цвета плавно переходили из одного в другой, без заметных и явных границ. Этот чрезвычайно эффектный художественный приём, сослужил, однако, плохую службу многим прекрасным творениям ювелирного искусства доколумбовой эпохи.
   Ещё в 1519 году испанский король Карл V издал указ, предписывающий отправлять подобные изделия, поступающие к испанцам в счёт уплаты податей, вознаграждений и доходов от торговли, на переплавку. Все эти медальоны, ожерелья, канители, узкие полоски, браслеты, нагрудные и другие украшения индейцев в былые времена называли не иначе, как низкопробным золотом. А без того, чтобы не расплавить, нельзя было узнать пробу золота и определить его стоимость… Вот так…
   Капитан смолк. Миссис Трелони смотрела на капитана во все глаза, и ему почему-то стало понятно, что миссис Трелони теперь уж точно от него не отстанет.
   – И всё же, Дэниэл, что вы думаете об этой шкатулке? – со всей настойчивостью спросила она.
   Капитан молчал, его вдруг неприятно поразила эта настойчивость. Потом он, вроде, как очнулся, как будто вспомнил о чём-то и обратился к Сильвии:
   – А что, мисс Трелони, не дадите ли вы поглядеть мне на давешние камушки…
   Морскую гальку достали. Капитан взял её в горсть, подошёл к окну, ближе к свету, и стал перебирать камушки один за другим. Выбрав один, по одному ему известной примете, он подошёл к столу, на котором стояла шкатулка. Покрутив гальку, он вставил её в пустое отверстие на крышке шкатулки, с самого начала так заинтересовавшее его.
   Тотчас же раздался металлический звон, и шкатулка вдруг на глазах у всех рассыпалась. Углы шкатулки распались, крышка с зеркалом отскочила и перед потрясёнными или даже испуганными героями на столе очутилась деревянная плоская геометрическая фигура. В наше время бы сказали – деревянная выкройка шкатулки, состоящая как бы их двух слоёв, лежащих друг на друге и скреплённых с одной стороны металлическими петлями, как книжным переплётом. Капитан взял верхний слой и перевернул его, как книжную страницу.
   С внутренней стороны «выкроек» такой неприметной с виду шкатулки было нечто. Капитан присвистнул, быстро глянул на дам, заметно смутился и проговорил:
   – Нам нужен Томас Чиппендейл…
   Тут же послали за Томасом, а чтобы скрасить ожидание, миссис Трелони пригласила капитана обедать. Но наслаждалась обедом только она одна. Капитан почти не ел, он что-то рассказывал дамам, и лёгкая усмешка иногда растягивала его губы, от чего в суховатом его лице отчётливо проступало что-то неизъяснимо печальное. Мисс Сильвия переводила глаза, полные какой-то ненавистью или обидой, от тарелки на мать, потом на капитана и опять на тарелку. Миссис Трелони ничего не замечала.
   Пришёл Томас, нескладный, полноватый, в старенькой своей одежде, с исцарапанными руками и обвязанным пальцем. Он посмотрел на выкройки шкатулки, – будем для простоты так называть эти деревянные фигуры, – и попросил лупу. Лупа нашлась в кабинете покойного сквайра, и тотчас была принесена. Томас рассмотрел развёрнутые выкройки и сказал заинтересованно:
   – Это явно две части одного рисунка, выполненного в технике маркетри5
   Он ещё раз внимательно посмотрел на выкройки и продолжил:
   – И, посмотрите, этот мозаичный набор украшен ещё перламутровыми круглыми вставками… А поверху поверхности маркетри, что интересно, сделан ещё один небезынтересный приём – «графьэ»… Это когда металлическими штихелями вырезают шрифт или другой рисунок, а потом в резные желобки втирают чёрную мастику. И вот это уже что-то любопытное и из ряда вон выходящее, потому что здесь не один шрифт, а несколько. Да ещё они так затейливо перемешаны, что прочитать, конечно, ничего нельзя… Смотрите сами…
   И Томас с чрезвычайным удовольствием принялся разъяснять склонившимся к нему слушателям:
   – Вот это старинный испанский шрифт явно монастырского происхождения. Тогда писали очень старательно и искусно!.. А вот тут, сбоку, другой шрифт: это круглый, крупный французский шрифт ХIV столетия, шрифт площадной. Здесь иные буквы даже иначе писались, чем у публичных писцов… Вот он, рядом – публичный писарский… Написано плотно, но с замечательным чутьём… Просто прелесть!… Э, да вот, просто необыкновенный и чистейший английский шрифт: здесь всё изящество, буковки – точно бисер! А вот явная вариация, но уже французская, и тут вдобавок есть росчерк… А уж росчерк – это такая вещь, что такой шрифт ни с чем не сравнить… Так что, кажется, душу бы за него отдал!..
   Глаза Томаса Чиппендейла сияли, он, вроде, как и ростом стал выше. Женщины глядели на Томаса изумлённо, а капитан улыбался. Он знал за другом такую особенность, когда тот молчит-молчит, да вдруг, как заговорит… И тогда уже и в звуке его голоса, и в глазах, и во всём его облике заключено было не меньше красноречия, чем в словах. И откуда он только слова-то такие брал?..
   Тут же миссис Трелони, явно воодушевившись, заказала Томасу реставрацию двух стульев эпохи королей Тюдоров, которые запомнились капитану своим великолепием и своими неудобными прямыми спинками. У одного стула кое-где местами утратилась резьба, что было очень странно, зная его прочность, и обоим стульям явно требовалась перетяжка сидения… Поэтому завтра же Томас с инструментами должен прийти в дом работать!
   Капитан улыбнулся и подумал, что страсть – это единственный фактор, доводы которого всегда убедительны… И человек бесхитростный, но увлечённый страстью, может воодушевить скорее, чем красноречивый, но, увы, равнодушный…
   Выкройки стали крутить снова, то раскладывая, то опять складывая. Потом все принялись за подзорную трубу, опять вертели и вытягивали её по разному, только что не нюхали и не тёрли, да и то потому, что никому это и в голову не приходило – труба и так была чистая, как новенькая.
   Затем капитан взял пенковую трубку, – все смотрели за его сильными руками как зачарованные, – и стал рассказывать:
   – Пенка (ударение тут ставится на первый слог) – один из самых пористых минералов в природе, а пенковые трубки – самые удивительные трубки среди всех курительных трубок мира. Существует поверье, что пенка, а по—другому «афродит» или «сепиолит» – это застывшая белая морская пена… На самом же деле, это всего лишь окаменелые раковины мельчайших морских созданий, упавшие на дно много миллионов лет назад. Залежей пенки на земле совсем не много, издавна её достают в определённых местах с большой глубины, и размер блоков сырой пенки не больше головы младенца. Добытое сырье промывают, сортируют по качеству и колют на заготовки, которые резчик затем ненадолго погружает в воду. Когда материал станет по мягкости подобен сыру, резчик вырезает из заготовки форму, после чего форма идёт в печь с высокой температурой для того, чтобы высохнуть… А потом после тщательной полировки пенку покрывают воском…
   Материал этот в силу своей пористости впитывает из табака влагу и дёготь, делая дым прохладным и сухим. Из-за этих свойств со временем пенковые трубки окрашиваются в насыщенные медово-коричневые тона, делая трубку красивее и при этом улучшая её вкусовые качества… А из этой же трубки, судя по всему, совсем не курили… Мне кажется, эта трубка не предназначена для повседневного курения…
   С этими словами капитан стал рассматривать трубку внимательно, оглядывая её резьбу со всех сторон – резьба была бессюжетная, просто какие-то изогнутые, извилистые арабески. Потом он разъединил чашку трубки с её чубуком, и всё осмотрел, даже потряс чубук и мундштук и заглянул внутрь чашки – ни печатей, ни надписей на трубке не оказалось. Так и не обнаружив ничего примечательного, он положил трубку на стол и тяжело вздохнул.
   После этого все опять взялись за манускрипт. Капитан, зная, что на пергаменте можно писать с обеих сторон листа и, кроме того, его можно использовать повторно, предложил манускрипт рассмотреть со всех сторон в лупу досконально. Потом документ смотрели на просвет над пламенем свечи, потом нагревали у камина. Потом капитан, вспомнив, что где—то читал, попросил принести лимон и молоко – манускрипт со всех сторон, по выборочным местам, тёрли лимонным соком, потом смачивали молоком, а потом опять грели у камина. Всё было тщетно.
   И тогда Томас, до этого бесстрастный, вдруг вскричал:
   – Ах, Дэниэл!.. Ну, сделай же ещё что—нибудь!..
   – Что?.. – воскликнул капитан, он едва сдерживал раздражение. – Что мне ещё сделать?.. Постоять на голове, помахать руками, попрыгать?.. Точно – сейчас мы все попрыгаем!..
   Атмосфера в комнате накалилась. И тогда мисс Сильвия, всё время молчавшая, вдруг сказала:
   – Надо начать всё сначала… Давайте посмотрим, что мы имеем…
   И она достала мешочек покойного отца.
   На свет опять были извлечены кружева, забытые всеми, как явная безделица. Моток развернули и тщательно рассмотрели. Это были самые обычные довольно широкие брабантские кружева длиною чуть более фута. Искусной рукой юной кружевницы в вязь кружева была вплетена золотая площёнка – тонкая нить из золота, которую отбили ювелирными молоточками, отчего она поблёскивала не одинаково. Но площёнка была только в середине кружевной ленты, а по краям плетение площёнки вдруг обрывалось, будто золото здесь осыпалось. К тому же кружево было безнадёжно испорчено: в середине кружевного полотна, среди площёнки, виднелись разновеликие дырочки, словно сожжённые искрами треснувшего от невыносимого жара полена. Что же, очень естественное дело, когда сидишь рядом с камином…
   Кружево покрутили ещё немного и так, и сяк, а потом капитан и Томас Чиппендейл распрощались с дамами. Капитан был задумчив и сосредоточен. Томас уходил, весь переполненный мыслями о завтрашней работе: он перебирал в уме список инструментов и материалов, которые ему понадобятся. Миссис Трелони пошла к себе явно под впечатлением новых фактов и каких-то своих соображений.
   А мисс Сильвия была просто в отчаянии, белый свет ей был не мил: она совершенно определённо заметила, что капитан Линч разговаривал всё время только с матерью и за весь вечер не посмотрел на неё ни разу…
   Томас и капитан молча шли к порту по тёмным улицам. Потом капитан, не говоря ни слова, остановился, подошёл к светящемуся окну таверны и вытащил из-за обшлага записку восхитительной миссис Белью. Записка была написана лёгким изящным почерком и надушена. У капитана от этого щемящего аромата что-то сжалось внутри. Содержание записки было такое: «Мой сказочный! Ты вернулся, а между тем даже не написал мне ни строчки, ни словечка… Я начинаю сердиться… Если ты хочешь загладить свою вину, приходи завтра ко мне. Муж уезжает в имение на несколько дней, с собою берёт всю прислугу. Со мною останется только Сьюзен, моя горничная… Надеюсь, твои оправдания будут такими же весомыми и пылкими, как всегда. Твоя М.»
   Прочитав записку, капитан грустно улыбнулся и, скомкав бумагу в тугой шарик, бросил её на замусоренную землю под окна. Томас по своему обыкновению ничего у друга не спросил. Не то, чтобы Томас был невнимателен к делам капитана, нет. Просто всё внимание его всегда будто было поглощено чем-то, чем-то таким, что и сказать, право, затруднительно. Да и он сам – проси его, не ответил бы на это ничего.
   Когда друзья прилично отошли от таверны, из уличной тьмы появился кто—то, закутанный в чёрный плащ, подошёл под окна, наклонился и, подобрав с земли что—то, в тот же миг опять растворился в темноте.

   ****
   Ночью капитану приснился сон: он стоял во дворе какого-то дома и смотрел на большой котёл с водой, на цепях подвешенный к деревьям. Под котлом не было огня, но Дэниэл знал, что вода в нём давно уже кипит: низкий белый пар широкой вуалью поднимался над чёрной поверхностью. Дэниэл собрался поправить цепь и дотронулся до неё, но цепь вдруг оборвалась, опрокинув котёл и вылив кипящую воду на землю. И тогда на земле, прямо под котлом, Дэниэл увидел голенького младенца – мёртвое тельце девочки лежало, всё скорченное. В ужасе от того, что он наделал, Дэниэл бросился на колени, заплакал, завыл по-звериному, стискивая руками голову, словно хотел раздавить, словно хотел оторвать её, и проснулся…
   Капитан лежал на постели, по щекам его текли слёзы.
   Он встал, утираясь, и вышел на палубу. Рассветало, и наступало такое время, когда над землёю вот-вот должно было взойти солнце. Встретившись со спокойным взглядом вахтенного матроса, капитан очнулся от сонного наваждения, как-то сразу успокоился и пошёл к себе.
   Утром он первым делом послал матроса к прекрасной миссис Белью с запиской такого содержания:
   – «Очаровательница, прости, прости! Я всё время занят неотвязными делами и не смогу прийти к тебе. С трепетом склоняюсь к земле и целую кончики твоих туфель, хотя мой взгляд, и мои губы, и само моё сердце хочет подняться выше… И ещё чуть выше… Д. Л.»
   Да-а, мужчины ХVIII века умели писать письма. А вы думаете почему, дорогой читатель, в то время появились и моментально вошли в моду секретеры, бюро и столы с многочисленными закрывающимися ящичками и отделениями? Да всё для того, чтобы хранить все эти любовные письма и записочки, которыми сентиментальные люди в то время беспрестанно обменивались, как мы сейчас обмениваемся смс. Чтобы хранить, а потом бесконечными зимними вечерами перечитывать их спустя много-много лет, перечитывать и вспоминать, улыбаясь…
   Днём миссис Трелони опять пригласила капитана в свой дом. Как она ему объяснила, чтобы познакомиться с «ловким человеком», которого посоветовал ей любезный банкир Саввинлоу для розысков убийц покойного мужа. Ну, и чтобы дать совет, разумеется… Но если бы даже миссис Трелони ничего капитану ему не объяснила, он всё равно бы пришёл, потому что его неудержимо влекло в этот дом, а почему – он и сам не понимал, настолько смутны и неясны были его чувства.
   Когда капитан появился в доме, он и миссис Трелони, обмениваясь своими впечатлениями о погоде, присели в гостиной в ожидании «ловкого человека». Скоро к ним присоединилась мисс Сильвия, которая была в очень простом и милом платье. Она сухо поздоровалась с капитаном и села подле матери.
   Ждали недолго, ровно в назначенное время этот господин появился. Это был высокий мужчина с тонкой талией, узким и длинным лицом, крепкими белыми зубами и глубоко посаженными колючими глазами. Голос его был тихий, вкрадчивый, с хрипотцой. Парика он не носил. Звали господина Роберт Эрроу…
   Мистер Эрроу был «ловкий человек». И не потому, что он отличался своей особой сноровкой, а потому ловкий, что от слова «ловить». Так мы и будем его называть – «ловкий человек»: он же не полицейский, и не судейский, и не детектив, в самом деле, хотя бы потому, что детективов в ХVIII веке ещё не было…
   Мистер Эрроу сразу поразил миссис Трелони своим профессионализмом – он спросил, кто обнаружил тело несчастного. Узнав, что тело несчастного обнаружили все трое собравшихся, но только в разное время, а первой – мисс Сильвия, он захотел побеседовать со всеми. Ответы на свои вопросы он записывал в маленькую книжечку маленьким графитным нюрнбергским карандашиком, которые начали производить в Германии не так уж и давно. И этим карандашиком он поразил миссис Трелони ещё больше – она сразу поняла, что дело поимки убийц мужа находится в надёжных руках.
   Первой мистер Эрроу расспрашивал мисс Сильвию. Он пристально посмотрел на девушку и тихо спросил:
   – Скажите, мисс Трелони, когда и где вы обнаружили тело своего отца?..
   – Я нашла его лежащим на полу в кабинете в среду на этой неделе, – ответила Сильвия, голос её был едва слышным и ровным.
   – А зачем вы пошли к нему в кабинет? – спросил мистер Эрроу.
   – Я должна была позвать его… Отец просил позвать его сразу же, как придёт капитан Линч, – ответила Сильвия и посмотрела на капитана своими тёмными бездонными глазами: её глаза, казалось, молили капитана о чём-то.
   – Дверь в кабинет была закрыта или открыта? – спросил мистер Эрроу.
   Его хриплый мерный голос начинал наводить на присутствующих какой-то ужас или сонную оторопь, он словно погружал их всех опять в кошмар недавнего прошлого. Миссис Трелони судорожно хрустнула стиснутыми пальцами и заметно сжалась в своём кресле.
   – Сначала она была закрыта, потом открыта, – ответила Сильвия уже шёпотом, она была белее снега.
   – То есть, вы приходили к кабинету несколько раз? – мистер Эрроу вопросительно возвысил голос.
   Тут в гнетущей тишине раздался твёрдый голос капитана, и это разрядило, наконец, атмосферу.
   – Мистер Эрроу, вы пугаете женщин! – сказал капитан. – Оставьте ваши судейские штучки для бродяг, воров и нищих… Вас пригласили в приличный дом, где недавно потеряли отца и мужа, причём пригласили специально, как раз для того, чтобы во всём разобраться. И все присутствующие с охотой вам всё расскажут без ваших допросов…
   Мистер Эрроу смешался, опустил глаза и кисло улыбнулся – улыбка была виноватая. Он развёл руками и проговорил:
   – Ах, простите, капитан Линч, забылся… Люблю, понимаете, встречаться с противником лицом к лицу, брать за грудки и лично определять, из какого он материала сделан…
   – Вот и любите в каком-нибудь другом месте, – ответил капитан, которого не просто было пронять какими—то там улыбками.
   Он стиснул челюсти, немного помолчал, прикрыв голубые глаза белёсыми ресницами, потом посмотрел на Сильвию ободряюще и спросил:
   – Мисс Сильвия, так вы приходили к отцу несколько раз?.. Вы нам про это ещё не рассказывали!..
   И столько заботы было в его голосе, что мисс Трелони, казалось, ожила, её глаза странным образом засияли, и она сказала, явно приободрённая:
   – Я совсем забыла, да и разговора не было… И потом… Это так ужасно! Папа лежал там такой брошенный, такой одинокий… А потом у меня потемнело в глазах… Да, я приходила к отцу несколько раз. Первый раз дверь была закрыта, но он всегда разрешал мне стучать к нему, он не сердился… Я постучала, он крикнул, что он сейчас занят, что у него дядя Джордж, который сейчас уходит… А второй раз, когда я толкнула дверь…
   – Как дядя Джордж? – вскричала, не выдержав, миссис Трелони, она была, казалось, в ужасном недоумении. – А почему Джордж не сказал нам потом?.. И как он вошёл?.. Надо сейчас же допросить слуг!..
   Вызвали слуг, всех по одному – разговаривал с ними капитан, не доверяя уже мистеру Эрроу. Тот молча сидел на стуле и только быстро записывал что-то в свою книжечку.
   Первым вошёл дворецкий Диллон, благообразный, как архиепископ. Он величаво прошествовал от двери и остановился точно посередине гостиной. Это был мужчина лет шестидесяти, ростом не меньше шести футов, крепко сбитый, с густыми бакенбардами. Он производил впечатление внушительного и солидного слуги, но это впечатление немного портили его голубые глаза – они очень умно и оживлённо поблескивали. Отвечал он неторопливо и с большим достоинством.
   Капитан спросил его:
   – Скажите, любезнейший, вы помните утро того дня, когда умер хозяин?..
   – Да, сэр, очень хорошо помню, – ответил дворецкий и добавил. – У меня превосходная память, сэр…
   Капитан улыбнулся и спросил:
   – Расскажите, пожалуйста, чем вы занимались в тот день?.. Это вы обычно открываете дверь посетителям и впускаете их в дом?..
   – Да, сэр, – согласился дворецкий Диллон. – Это моя обязанность. Если, конечно, я не занят по дому где—нибудь наверху и не проверяю, всё ли готово в столовой к столу.
   Капитан приподнял брови.
   – А когда вы заняты, кто открывает двери? – спросил он.
   – Тогда открывает лакей Джим Эверсли, – ответил дворецкий.
   – А если и он занят и не может открыть двери? – спросил капитан.
   – Тогда экономка миссис Сиддонс или горничная, сэр, – ответил дворецкий.
   Капитан негромко хмыкнул и спросил, наконец:
   – А в тот день вы открывали кому-нибудь?..
   – Да, сэр, – согласился дворецкий. – Сначала я открыл мистеру Саввинлоу, банкиру, и проводил его в кабинет хозяина, а ближе к обеду пришли вы, сэр… А потом я был занят в столовой и на кухне…
   И тут миссис Трелони опять вскричала:
   – Как мистеру Саввинлоу? Так мистер Саввинлоу был у нас в тот день?.. Что-же он ни словом не обмолвился?..
   Миссис Трелони была явно шокирована. Капитан ожидающе посмотрел на неё.
   – Надо спросить его при случае, – не могла успокоиться хозяйка. – И почему он не зашёл ко мне?.. Целый день у нас были посетители, а я об этом ничего не знаю…
   Капитана, казалось, волновали сейчас совсем другие вещи.
   – А кто закрывал за банкиром? – с интересом спросил он.
   – Я уже не закрывал, сэр, – ответил дворецкий. – Закрывал уж, верно, Джим… Меня позвала миссис Сиддонс, экономка, она спрашивала меня про столовое серебро…
   Позвали экономку миссис Сиддонс – женщину внушительных размеров лет пятидесяти, кряхтевшую при ходьбе, но, тем не менее, олицетворяющую собой образец здоровья: у неё были превосходные, чуть тронутые сединой чёрные волосы и розовые щеки. Голос у неё был тихий, уважительный, как раз такой, таким и должна обладать идеальная прислуга. На ней были надеты передник и чепец, поражающие белизной.
   Экономка сообщила, что вниз не спускалась, что целый день занималась делами по дому и что увидела мёртвого хозяина вместе со всеми.
   Лакей Джим Эверсли был довольно симпатичным молодым человеком лет двадцати пяти, крупным и немного неловким от застенчивости, с приятным лицом и честными карими глазами.
   – Джим, кажется, это ты закрывал за мистером Саввинлоу, банкиром, в день смерти мистера Трелони? – спросил капитан, он решительно избегал произносить словосочетание «в день убийства».
   – Да, я, сэр, – согласился слуга. – Закрыл и не успел отойти и двух шагов из прихожей, как в дверь позвонил лорд Джон Грей и попросил доложить о себе хозяину… Потом вышел хозяин, то есть покойный мистер Трелони, и сам проводил посетителя к себе в кабинет…
   Миссис Трелони на это уже ничего не сказала – она замкнулась в отрешённом и обиженном молчании. Брови её остались поднятыми, губы скорбно поджались… Теперь ещё и сэр Джон, горестно думала она, не приличный дом, а проходной двор какой-то…
   Лакей Джим ничего интересного больше не сообщил, кроме того, что за лордом Греем он уже не закрывал, и что хозяин, надо думать, выпустил посетителя, верно, через дверь под лестницей.
   Следом вошла приятная семейная пара Тредуэлл – садовник с кухаркой, чувствовалось, что они всегда и везде ходят вместе. Садовник был невысокий простоватый мужчина, он переминался с ноги на ногу и виновато моргал глазами. Его жена, круглолицая и опрятная женщина, спрятав под передником пухлые руки, добродушно улыбалась во весь рот. Садовник сказал, что он целый день был в саду, особенно с утра, что ничего не видел и не слышал, и говорил он с такой искренностью, что ему поверил бы даже лондонский судья.
   И тут капитан спросил у него с удивлением:
   – А как оказалось, почтеннейший, что под окнами кабинета хозяина в тот день была помята и подавлена клумба?.. И когда её помяли?.. Может, накануне?..
   Садовник крякнул и заморгал глазами пуще прежнего.
   – Дык… Стал быть, – забормотал он. – Дык, её ж помяли в тот же день, стал быть… И какая собака успела подсуетиться, не пойму… Только-только я вернулся из лавочки – глядь, все цветы дочиста истоптаны…
   – Так, значит, вы отлучались из сада, милейший? – капитан улыбнулся.
   – Дык я же на минутку, за табачком, – сказал садовник, он ни капельки не смутился и не потерял искренности в голосе. – Табачок ведь у меня кончился-то…
   – А вы кого—нибудь видели в лавке? – почему—то спросил капитан.
   – Дык, конечно ж, видал… Старого знакомого видал, моряка с «Фортуны», – садовник явно обрадовался тому, что кто-то сможет подтвердить его слова. – Ну, мы с ним, стал быть, и перекинулись парой слов об ухе Дженкинса… А потом подошла соседская горничная за нитками – хозяйки вышивать хотели, да нужной нитки не окажись, а рисунок вышивки сложный, затейливый… Цвету разного много, да вот, как на грех, то есть, нужной нитки у них, да и не окажись… Мы потом все вместе эту проклятущую нитку выбирали – до чего же цвет непонятный, стал быть…
   – Понятно, Тредуэлл, спасибо, – сказал капитан, улыбаясь.
   Жена садовника – добродушная толстуха, обладавшая истинно девонширским хладнокровием и невозмутимостью, сообщила, что с кухни не отлучалась, а когда начался переполох в доме, она выбежала вместе со всеми так быстро, что не сняла с плиты молочко, которое совсем дочиста выкипело к тому времени, когда она опять воротилась на кухню… Пропало молочко-то…
   Глэдис – новая горничная миссис Трелони была существом, обладающим своеобразным обаянием. Оно заключалось в отсутствии каких бы то ни было ярких черт в её облике. Внешность у неё тоже была незаметной: пушистые тёмные волосы, бледные голубые глаза и улыбчивый рот. Казалось, что всем своим видом она мягко сливается с окружением. Дворецкий вызвал её в гостиную скорее для порядка. Она ничего не могла сказать по существу и вскоре ушла, бросив заинтересованный взгляд на капитана, что было замечено даже миссис Трелони. Мисс Сильвия проводила служанку в спину недобрым взглядом.
   Миссис Трелони, между тем, сочла своим долгом пояснить:
   – Это моя новая горничная, мистер Эрроу… Старую горничную, Мэри Сквайерс, нашли убитой на утро после похорон мужа. Это было ужасно, я была привязана к бедняжке. В доме она не ночевала, постель её осталась не тронутой … Утром все сбились с ног, её разыскивая – Мэри была очень порядочной женщиной и не позволяла себе отлучаться по ночам.
   – Интересно, – пробурчал себе под нос мистер Эрроу, что—то записывая в книжечку.
   Потом все – капитан, обе леди и мистер Эрроу – прошли в кабинет с тем гнетущим чувством, которое вселяет в людей присутствие смерти. В кабинете было душно, как в любой комнате, окна которой долго не открывали. Остановившись в дверях, стали вспоминать, как всё было. В кабинете, в общем-то, ничего не убирали с тех пор, – миссис Трелони не позволила, – только затёрли кровь возле стола. Рассказывал капитан, дамы по ходу рассказа вставляли свои замечания.
   – Мистер Трелони был убит ударом ножа в затылок, – начал капитан. – Смерть после такого удара наступает очень быстро, вы же знаете, а если попасть в нужную точку, то мгновенно… Удар был сильный, мастерский, нож – самый обычный складной, матросский – его можно купить в любом порту. Такой нож есть у всех, и у меня тоже есть, да и у вас, мистер Эрроу, я думаю, тоже найдётся. Нападавший, на мой взгляд, подошёл к сквайру сзади – через открытое окно… Но на подоконнике следов не было… А вот на полу – не знаю, я тогда не вглядывался…
   При этих словах капитана ловкий человек мистер Эрроу вдруг достал из кармана жюстокора6 футляр, вытащил из него лупу, быстро подошёл к окну и присел на корточки.
   – Да, следы есть, – скоро пробормотал он, аккуратно перемещаясь на корточках вдоль подоконника. – Следы сапог, кованых, с квадратными носками… Правая подковка стёсана слабее, чем левая… А впрочем, от окна нападавший шёл на цыпочках, а вот уже потом стал наступать на всю ногу…
   Он так увлёкся, что, казалось, совсем забыл о присутствующих, которые слышали то его бормотанье, то лёгкий свист, то одобрительные восклицания. И всем на ум невольно пришло, что мистер Эрроу сейчас похож на чистокровную охотничью собаку, которая рыщет взад-вперёд по лесу, повизгивая от нетерпения… От окна мистер Эрроу переместился к столу.
   Тут капитан счёл нужным пояснить:
   – Сквайр лежал слева от стола… Очевидно, он что-то писал в это время…
   – Очевидно, – невнятно, как эхо, отозвался ловкий человек и добавил. – Я вижу вытертую лужу на столе…
   Он замолчал, потом спросил вдруг:
   – А бумаги были?..
   Ответил ему капитан, дамы потрясённо молчали.
   – Нет, – сказал капитан. – Бумаг на столе не было, только перо…
   – А шум не слышали?.. – спросил мистер Эрроу, поворачиваясь к миссис Трелони.
   – Видите ли, сэр, у кабинета толстые двери, – ответила та.
   Минут десять, если не больше, мистер Эрроу продолжал свои поиски, тщательно измеряя расстояние между какими-то совершенно незаметными для всех следами на полу тряпочным портняжным метром, который он также выудил из кармана. Потом он перешёл к стене с секретерами, жестом остановив присутствующих, когда они потянулись, было, за ним от двери. Бумаги из секретеров всё ещё валялись на полу, часть ящиков всё ещё была выдвинута.
   – А что, всё-таки, пропало? – спросил мистер Эрроу, осматривая секретеры.
   – Да, кажется, ничего, – недоумённо ответила миссис Трелони. – А впрочем, я не берусь судить о бумагах мужа…
   – А мистер Трелони держал в кабинете деньги?.. – спросил мистер Эрроу, не оборачиваясь.
   – Нет, наши деньги лежат в банке… Ну, может он и держал что-то для деловых расчётов, но это были, как правило, мелкие суммы, – ответила миссис Трелони.
   – А были ли у него в кабинете какие-нибудь драгоценности? – опять спросил мистер Эрроу, продолжая упорно сверлить глазами выпотрошенные секретеры.
   Тут миссис Трелони не выдержала.
   – Ах, нет!.. Конечно же, нет… Говорю вам – ничего не пропало, – она повысила голос и подняла надменно одну бровь. – Вы можете сказать, в конце концов, что-нибудь по существу?..
   Тут мистер Эрроу, наконец, повернулся к присутствующим.
   – По существу? – переспросил он и тонко улыбнулся. – Могу, извольте… Убийца – невысокий человек, обут в подкованные сапоги с квадратными носами. Говорит эмоционально, с богатыми интонациями, сильно жестикулируя при этом, хотя в речи нет особой связности – он может запинаться, издавать лишние звуки и даже слова… Пишет плохо, а скорее, вообще не умеет… По натуре – открыт, наивен, доверчив и очень внушаем, быстро утомляется… Способен тонко чувствовать и переживать, легко огорчается и приходит в состояние ярости, и тогда уж действует по настроению. Умён и ловок… Искал в кабинете вашего покойного мужа что—то большое, похожее на толстую книгу, или шкатулку… Спит на левом боку…
   Сказав всё это тихим, размеренным голосом, мистер Эрроу сразу же откланялся. Приглашение потрясённой хозяйки отобедать он отклонил, сославшись на срочные дела.

   ****
   Сказать о том, что «ловкий человек» мистер Эрроу поразил всех, а особенно дам, своей основательностью, значит не сказать вообще ничего – весь обед женщины потрясённо молчали. После обеда, войдя в гостиную, миссис Трелони, наконец, изумлённо выговорила:
   – Но как он узнал?..
   Капитан с удовольствием улыбнулся.
   – Это, кажется, было довольно легко, – ответил он. – Но чистому стечению обстоятельств убийца вашего мужа оказался левшой. Я сразу это понял, когда обнаружилось, что левая подкова на сапоге преступника оказалась более стёсанной, чем правая…
   – Но речь и жестикуляция? – почти вскричала миссис Трелони. – А то, что не умеет писать?..
   Капитан потёр переносицу.
   – Ну-у, – сказал он задумчиво. – Это всё проистекает от предположения, что преступник левша… Если, конечно, мистер Эрроу правильно всё рассмотрел в свою лупу. Левши более эмоциональны, открыты, импульсивны… У меня одно время на корабле был плотник-левша, мистер Эрроу описал его портрет, один к одному… К тому же, у таких людей плохо получается с письмом, а при повальной безграмотности нашего народа легко предположить, что преступник писать уж точно не умеет вообще…
   – Да, но что он спит на левом боку?.. – не сдавалась миссис Трелони.
   Капитан широко улыбнулся, отчего его челюстные складки проступили явственнее, а глаза заблестели.
   – О, я думаю, это мистер Эрроу перед нами покрасовался… Хотя, конечно, левша должен чаще спать на левом боку, поджимая под себя левую, более сильную ногу…
   И тут мисс Сильвия, оживившаяся после улыбки капитана, спросила:
   – А почему убийца искал толстую книгу или шкатулку?..
   – Потому что были распахнуты только большие ящики секретеров и стола, – ответил капитан. – Убийца явно искал что—то большое, например, шкатулку… Я сразу обратил на это внимание ещё в тот день…
   Тут все вспомнили о шкатулке и о дяде Джордже, который был в тот злополучный день в доме, но ничего об этом не сказал. Немедленно за младшим братом покойного мистера Трелони был послан слуга, с наказом сей же час, если не раньше, явиться в дом.

   ****
   Наконец, Джордж Трелони пришёл: ему было явно не по себе от столь неожиданного приглашения. Словно желая укрыться от глаз присутствующих, он поспешил сесть. Капитан опять удивился, как нелепо сидит на нём модный парик – он словно придавил собой тщедушную фигуру младшего Трелони.
   – Джордж, – сказала миссис Трелони, отчётливо выговаривая и пристально глядя на деверя. – Мне стало известно, что ты был последним в кабинете несчастного Джона… Зачем ты к нему приходил?..
   Если бы родственница зачитала Джорджу Трелони смертный приговор, то и тогда он, кажется, не был бы так напуган, как сейчас. Джордж Трелони побледнел, уменьшился в размерах ещё больше, глаза его забегали, пальцы заметались по вышитым полам жюстокора. Наконец, собравшись, он выдавил:
   – Твои претензии, Гертруда, однако, странные… Я заходил к брату поговорить…
   Он замолчал, потом добавил поспешно и словно бы даже с радостным облегчением:
   – И вообще, после меня у Джона ещё был преподобный Уильям Батлер… Я сам его видел, когда уходил через дверь под лестницей…
   Сказав это, дядя Джордж явно оправился от испуга и пришёл в себя.
   И тогда миссис Трелони, слегка сбившаяся, впрочем, при упоминании о преподобном Батлере, громко спросила, нависая над щуплой фигурой родственника:
   – А что тебе известно об испанском пергаменте?.. А?..
   Дядя Джордж тихо ойкнул и начал быстро рассказывать, только спустя минуту он опять вдруг остановился.
   Рассказ его начинался, как какая-нибудь сказочная история – с трёх братьев Трелони. Старший брат Генри Трелони умер года два тому назад, средним братом был недавно убитый Джон, младшим братом был Джордж Трелони. Будем называть его для краткости дядя Джордж, ведь должны же мы как-то различать братьев.
   Вот на него-то теперь и смотрели собравшиеся напряжённо – дядя Джордж крутился, ёрзал на стуле, потел под тяжёлым париком, ему явно не нравился весь этот момент. Камзол свой он уже расстегнул, открыв взорам собравшихся великолепные кружева, прикрывавшие его грудь. Молчание становилось тягостным…
   – Папаша под старость совсем сбрендил! – вскричал вдруг дядя Джордж, разозлившись. – Он владел такими сокровищами и всю жизнь хранил эту тайну, он хотел её нам завещать, видите ли!.. Думал порадовать, старый идиот! И перед смертью он отдал нам троим дурацкие вещи, какие-то предметы, в которых он спрятал приметы клада, чтобы мы все трое, сообща, этот клад разыскивали… У него были мушиные мозги – такой глупости я не встречал за всю свою жизнь!..
   Дядя Джордж застыл. Рот его остался зиять темным отверстием, глаза тупо бегали по лицам собравшихся. Он тяжело дышал, лицо налилось обидой и кровью.
   Чуть успокоившись, он стал рассказывать дальше:
   – Старший брат Генри, бывший тогда холостяком, сразу после смерти родителя уехал в Новый Свет… Кажется, Генри там женился, но связь мы с ним практически потеряли, а потом пришло известие о его смерти…
   – Покойный мистер Трелони не потерял, – вдруг сказал капитан.
   Все повернулись к нему, а дядя Джордж от резкости своего движения чуть не потерял равновесие, чудом задержавшись на стуле.
   – Покойный посылал меня к семье Генри Трелони… Впрочем, вдову я не видел, – капитан был скуп на слова.
   И тогда миссис Трелони спросила, повернувшись к деверю:
   – Джордж, а что есть у тебя?.. Какие вещи дал тебе отец?..
   Дядя Джордж молчал, сжавшись и уставившись в одну точку, он словно что-то силился сообразить. Наконец, он сдавленно выговорил:
   – А что есть у тебя?..
   – Джордж, не пори ерунду, – нетерпеливо сказала миссис Трелони, казалось, её навсегда покинуло её английское хладнокровие. – Никто тебя не намерен обмануть. Сокровище большое – всем хватит…
   Дядя Джордж заломил руки: казалось, он сейчас лишится чувств.
   – Ах, если бы это знать наверное! – воскликнул он и уже спокойнее добавил. – У меня только середина манускрипта… Я его перевёл, по кусочкам отдавал текст разным людям… Там только описание сокровищ, которые ещё больше меня раздразнили… Начало и конец документа остались у моих братьев…
   Сильвия встала и подала дяде воды. Всё время, пока он жадно пил, она стояла возле него и смотрела с жалостью. Потом забрала стакан и поставила его на подоконник.
   – А ещё у меня есть кусок гобелена, – сказал дядя Джордж, вытерев рот кружевным платком: было видно, что он на что-то вдруг решился.
   – Это всё? – спросила миссис Трелони строго.
   – Почти, – ответил дядя Джордж и потупился.
   – Сейчас ты у меня получишь пощёчину, – голос миссис Трелони был суров.
   Дядя Джордж сложил умоляюще руки, он чуть не плакал.
   – Ах, Труда, поверь, я же и сам не знаю! – вскричал он. – Говорю же тебе – папаша перед смертью совсем сбрендил, что твой ребёнок… Нёс какую—то чепуху, подмигивал, метался по постели… Он надавал нам кучу всякой ерунды, Джону – какие—то морские камушки, кружева, мне всучил две свечки. При этом он мерзко хихикал так, что я готов был убить его на месте тут же!.. Он точно был доволен собой!
   – Где эти свечки? – почти в один голос вскричали собравшиеся. – Они сохранились?..
   Дядя Джордж приосанился.
   – Конечно, сохранились, – сказал он. – Я берег эти два ничтожных подсвечника, как нищий не бережёт свою последнюю монету. Даже свечек не зажигал… Сохранились… Они у меня дома… Я их принесу…
   Услышав это, собравшиеся, почти хором, в чисто английской манере, сказали всего одно слово, а вернее всего одну букву:
   – О!..
   И, договорившись встретиться завтра утром, они разошлись.
   Однако же, каковы братья, думала миссис Трелони, готовясь ко сну. И муж-покойник… Таким тихоней прикинулся…
   Она нанесла себе под глаза смесь розового масла. Миссис Трелони, как истинная женщина, конечно же, пользовалась всякими эссенциями и ароматическими смесями. Особенно она любила свой собственный бальзам с эфирным маслом розы: состав этого бальзама она не сообщала никому из подруг, даже Саре Уинлоу, но кожа миссис Трелони после этого бальзама, – прямо на следующее утро, – становилась упругая и гладкая, как у младенца.
   Что? Вы мне не верите?.. Так попробуйте сделать что-нибудь сами с маслом болгарской розы!..
   Убаюканная благоуханием розы миссис Трелони сладко заснула. Ей снились далёкие дивные страны, роскошные сады и то, о чём она наяву никогда не давала себе смелости подумать…

   ****
   На следующий день все собрались опять, даже дядя Джордж не опоздал и ничего с ним не случилось. Он принёс с собой обещанные «дурацкие вещи»: пергамент, кусок гобелена и два подсвечника. Сначала капитан развернул гобелен, все сгрудились вокруг капитана, всматриваясь.
   На куске гобелена, явно прерванном со всех четырёх сторон, словно это был фрагмент чего-то большого, были изображены две горы или две скалы, называйте их, как хотите. С правой горы, где-то с её середины, падал водопад. Водопад особенно удался гобеленному мастеру: был он полноводным, пенистым, и шум его, казалось, слышно было даже неискушённому зрителю. У подножия этих скал росла трава, кое-где виднелись деревья, лежали камни, текла небольшая речушка – пейзаж, как пейзаж, ничего особенного. И все занялись подсвечниками, а гобелен отложили.
   И совершенно напрасно, подумала Сильвия… Почему—то мужчины склонны рассматривать, как что-то значимое, исключительно твёрдые предметы – железо, золото, дерево… Ну, например, деревянный сундук, обитый железом и набитый золотом, а ткани для них словно не существуют. Женщины же всегда относятся к тканям с трепетом, считая, что в ткани заключается душа той, которая сделала её своими руками. Ткань связывала живых с мёртвыми, а умершая родственница была хранительницей и заступницей рода Там, куда она ушла… И этот гобелен, верно, не так прост, как кажется…
   Но сейчас все занялись подсвечниками.
   Это были две парные горгульи7 из олова, именно парные, а не одинаковые. Они, казалось, смотрели на собравшихся и злобно посмеивались, причём одна смотрела направо, вторая налево. Когтистые лапки этих химер, которые всегда по канону сидели на крышах готических соборов и зданий, тоже были подняты не одинаково, а обязательный их атрибут – крылья – струились за спиной, как демонические плащи. Особенно мастеру удалось выразить их бесовскую сущность – ну просто твари, причём твари явно себе на уме.
   Капитан подумал, что подсвечники эти, конечно, не ничтожные, как изволил вчера выразиться дядя Джордж, а высокого мастерства предметы, хоть и сделанные из олова… Потому что из олова делалась, в основном, посуда, которую не нагревали на огне, а здесь из олова были отлиты подсвечники, которые в любую минуту могли расплавиться от догорающей свечки. Они явно были предназначены не для каждодневного пользования… Здесь было о чём задуматься…
   И все задумались, и в задумчивости принялись разглядывать новую часть манускрипта, ещё раз удивившись тонкости материала. В новой части манускрипта они увидели тот же неясный шрифт, те же потеки по краям – больше рассматривать было, собственно, нечего. Дяде Джорджу дали для рассмотрения часть документа, принадлежавшую убитому брату Джону. А пока дядя Джордж жадно рассматривал, а потом крутил пергамент своего среднего брата, капитан попросил у Сильвии шкатулку и все остальные «дурацкие вещи».
   Потом капитан продемонстрировал дяде Джорджу то, что они до него успели обнаружить. Рассыпавшаяся шкатулка потрясла воображение дяди Джорджа, подзорная труба, в которую ничего нельзя было разглядеть, озадачила, а кружева новый член «розыскного общества» небрежно отложил в сторону, вопросительно посмотрев на капитана.
   В это время капитан раскрыл на столе деревянные «выкройки» шкатулки мозаичным набором вверх, пристально их рассматривая. Затем он взял подсвечники и поставил их на круглые большие украшения из перламутра. У него получились две крестообразные, скреплённые между собой «выкройки», в самых крайних точках которых – справа и слева – стояло по подсвечнику. Капитан прищурился: горгульи смотрели на него насмешливо.
   – И что удивительно, основание подсвечников пришлось точно по размеру перламутровых вставок, – пробормотал он задумчиво.
   Капитан развернул химер от себя спинами, потом опять крутанул к себе бесовскими харями – хари взирали на него и ухмылялись.
   – Что такого сложного мог придумать старый джентльмен, каких нагородить тайных шифров? – с досадой проговорил капитан. – Ведь не тамплиер же он, в самом деле!..
   И все с капитаном согласились.
   – Ну, конечно же, не тамплиер, что тут говорить, – сказали присутствующие на разные голоса и посмотрели на капитана с надеждой.
   И тогда капитан всё так же задумчиво спросил у миссис Трелони:
   – И где, хотел бы я знать, та часть документа, которая предназначалась вашему покойному супругу?..

Глава 4. Томас находит странный предмет

   Первую часть манускрипта, ту, что принадлежала когда-то старшему из трёх братьев, капитан привёз в шкатулке, чтобы передать покойному мистеру Трелони. В ней, как все поняли по беглому взгляду, было начало испанского документа. Середина текста, с описанием сокровищ, которая довела дядю Джорджа чуть ли не до умопомрачения, была сегодня передана им в руки «розыскного общества». А третья часть, возможно, самая важная, возможно, с описанием места, где эти сокровища спрятаны – где она? И почему покойный, чувствуя опасность, отдал своей дочери только мешочек, без манускрипта? В этом была загадка.
   Содержимое мешочка опять перебрали. Опять достали моток старинных брабантских кружев, пенковую трубку, затейливый кованый ключ и целую горсть морской прибрежной гальки. Стали недоумённо перебирать гальку на столе, ещё раз осмотрели ключ и, в который раз, развернули кружева, увы, безвозвратно испорченные.
   И тут в гостиную заглянул Томас, о котором все забыли и который в дальней комнате дома всё это время занимался реставрацией стульев. А поскольку реставрация мебели во все времена была процессом крайне трудоёмким, то Томас с самого утра только этим и занимался с упоением. Он начал с восстановления утраченных деталей резьбы спинки одного из двух стульев, которые, как вы, может быть, помните, были из морёного дуба.
   А морёный дуб, дорогой читатель, – это самая редкая в мире древесина, точнее, это древесина дуба, минерализованная в воде солями металлов, благодаря чему древесина дуба приобретала благородный вид и прочность, не уступающую камню. Поэтому Томас очень удивился, как могла быть разбита резьба на стуле – словно кто сделал это нарочно. Потом он занялся перетяжкой сидений стульев. Изначально старинный мастер в качестве наполнителя сидений выбрал шерстяной ватин, который со временем свалялся, примялся, а кое—где и прогнил от старости. Томас решил заменить его на более современный материал – конский волос…
   …каждый обойщик знает, что устройство обивки из конского волоса – дело трудоёмкое и требует определённого мастерства. Как известно, с течением времени конский волос не расслаивается, не рассыпается в пыль и, упруго реагируя на нагрузки, сам не подвергается деформации.
   Каждый обойщик знает, что конский волос создаёт сидению отличную вентиляцию, впитывает влагу от обивочной кожи или ткани, не допуская попадания её в слои, находящиеся ниже, и, что интересно, сам не подвергается гниению. Для этого конский волос шилом прокладывают под петли, которые делают обойной иглой с помощью шпагата и обойных гвоздей. При этом волос нужно каждый раз распушать, делая однородным и формируя тем самым определённую форму сидения…
   Поэтому Томас усердно трудился над сидением, прокладывая его конским волосом в несколько слоёв, зная, что самый первый слой, положенный на белёный холст, должен быть и самым тонким, в то время как конечное прошивание волоса придаёт обивке стула законченную форму – она становится крепче, рельефнее. Поэтому Томас тщательно прошивал, вколачивал мебельные гвоздики, подтягивал, делал петли и стежки, распушал волос, продвигаясь от задней части сиденья к передней.
   Если вы уже устали читать про это, дорогой читатель, то представьте, каким кропотливым был труд Томаса, потому что это ещё не всё. Ведь в конце обивки стула конским волосом по передней части рамы сидения, называемой «царговый пояс», надо было прошить ещё петли и подложить под них ещё распушённый волос, чтобы получились так называемые «усы»… О, это вообще очень важный элемент сидения стула!.. Впрочем, я умолкаю, чтобы не утруждать вас излишними подробностями…
   Вот так, очень терпеливо, Томас сделал сидение одного стула и приступил уже ко второму, к тому самому с отбитой резьбой. Он снял с сидения старую кожу, поднял верхнюю холстину, убрал промятый ватин и обомлел… В углублении, сделанном во внутреннем деревянном сидении стула, он увидел плоский предмет. С этим-то предметом, сбросив рукавицы обойщика, он и поспешил, как был, в фартуке, в гостиную к миссис Трелони…
   Члены «розыскного общества» были потрясены: капитан быстро подошёл к Томасу, женщины поднялись со своих мест и застыли с юбками в руках, а дядя Джордж подбежал и стал суетиться вокруг капитана, заглядывая то с правого, то с левого его бока. Потом дядя Джордж выхватил находку у капитана и поспешил к окну. Там он стал крутить предмет, явно ничего не понимая, потому что это было настольное зеркало в оловянной рамке, которое стоит на столе, если отставить сзади его ножку.
   – Джордж, да дай же и нам посмотреть, в конце концов! – выговорила миссис Трелони и, шелестя юбками, боком стала выбираться из-за стола.
   Подойдя к окну и покрутив зеркало по всякому, она понесла его к Сильвии, которая всё это время стояла у стола и почему—то смотрела на капитана. Капитан тоже подошёл к столу, потом туда же подтянулся и дядя Джордж. Томас Чиппендейл, забытый всеми, продолжал стоять в дверях.
   – Ну, капитан, что вы об этом думаете? – спросил нетерпеливо дядя Джордж.
   – Я думаю, что этот предмет сделал тот же мастер, который сделал и подсвечники, – ответил капитан и повернулся к Томасу. – Том, посмотри… Что ты на это скажешь?..
   Томас Чиппендейл шагнул к нему, рассмотрел подсвечники, рассмотрел ещё раз зеркало и сказал с воодушевлением:
   – Да, это явно одна рука, один и тот же мастер. Это видно и по сюжету, – и там, и там изображены горгульи, – и по манере исполнения, а она великолепна… А сами подсвечники – просто чудо, что такое!.. А горгульи с задней стороны зеркала – видите? Это та же манера, только плоская, в виде низкого барельефа…
   И Томас рассказал, что Горгулья – это драконовидная змея, которая в Средние века обитала во французской реке Сене. Она с огромной, неистовой силою извергала из своей чудовищной пасти потоки воды, устраивая наводнения. Святой Роман, архиепископ Руана, своею хитростью и беспримерной отвагой заманил её, усмирил с помощью креста и отвёл в город, где Горгулью растерзали разгневанные горожане. С тех пор мастера всегда вырезали каменных горгулий на водостоках: из их пастей низвергалась красивым потоком ливневая вода.
   И опять все, как зачарованные, смотрели на Томаса, даже дядя Джордж перестал суетиться. Потом капитан взял со стола гобелен, развернул его и сказал всем задумчиво, показывая на изображение водопада:
   – А знаете, а ведь этот гобелен совсем не пустяк, этот гобелен здесь явно не просто так… Он же тоже низвергает воду…
   И все оживились, зашевелились и согласились с капитаном, а дядя Джордж даже приосанился, искоса на всех поглядывая. Капитан спросил у хозяйки:
   – Миссис Трелони, а откуда в вашей семье эти замечательные стулья?
   – Ах, стулья… – миссис Трелони запнулась, вспоминая, и ответила. – Так ведь стулья достались нам после кончины матери покойного Джона, старой миссис Трелони…
   И все опять посмотрели на дядю Джорджа, а капитан спросил:
   – Мистер Трелони… А не припомните вы, как происходила передача вам, всем трём братьям, этих «дурацких вещей» вашим батюшкой… И не было ли в тот момент в комнате, случайно, этих двух стульев?..
   – Джордж, вспоминай сейчас же! – воскликнула миссис Трелони, она, казалось, первая уловила мысль капитана. – Вспоминай немедленно, слышишь!..
   – А мне не надо вспоминать про эти стулья, – ответил дядя Джордж тихо, вдруг помрачнев. – Я и так всё прекрасно помню… На этих двух стульях в тот вечер сидели два моих старших брата, а я один стоял…
   Джордж Трелони прекрасно помнил это обстоятельство, потому что это было ещё одно унижение, которому его подверг отец перед своей смертью. Тот позвал троих сыновей и, посадив старшего Генри и среднего Джона на стулья из морёного дуба, стал рассказывать про сокровище, искоса, с усмешкой поглядывая на младшего сына, который всё это время стоял. И в этом не было ничего нового для Джорджа Трелони… Он знал, что отец его не любит и им пренебрегает… Но разве он виноват, что получился таким маленьким и тщедушным?.. Это не его вина, он и сам этому не рад!.. Тут претензия больше к отцу с матерью, что такого родили, или скорее к самому Создателю, что он не потрудился сообразить сделать что-нибудь приличнее…
   Сильвия нежно тронула дядю Джорджа за руку, посмотрела ему в глаза и проговорила:
   – Дядя, голубчик, а какие ещё предметы были в комнате?.. Что ты ещё помнишь?..
   – Что я ещё помню?.. – переспросил дядя Джордж, он отвлёкся от своих мыслей и в конце стал говорить даже с каким—то воодушевлением. – Я ещё помню большой дубовый сундук, стоящий рядом с кроватью. Этот сундук потом забрал к себе Джон…
   – Ах, это верно тот сундук, что стоит в гостевой спальне! – миссис Трелони всплеснула руками. – Мы складываем туда летние вещи!..
   Немедленно крикнули лакея Джима, чтобы он втащил в гостиную сундук. Капитан вызвался помочь. Скоро сундук, вместе со всем содержимым, был доставлен в гостиную. Женщины принялись вытаскивать содержимое из сундука – содержимого было много, оно завалило всю комнату. Дядя Джордж нервно ходил туда-сюда в стороне, капитан с Томасом стояли у окна. Наконец, сундук был освобождён и готов для осмотра.
   Это был дубовый сундук всё той же эпохи королей Тюдоров. Сундук был мощный, основательный, весь покрытый богатой резьбой—арабеской8. «Розыскное общество» стало медленно приближаться к сундуку, как вдруг, совершенно неожиданно для них, из прихожей донёсся звон дверного колокольчика.
   Все замерли и посмотрели друг на друга испуганно, а дядя Джордж даже присел на согнутых коленях от неожиданности. Спустя некоторое время вошёл дворецкий и доложил, что к миссис Трелони пришла её подруга миссис Сара Уинлоу и ожидает в прихожей.
   Все засуетились, бесчисленное содержимое сундука стало опять запихиваться в сундук: содержимое словно надулось и запихиваться не хотело. Миссис Трелони, принимая невозмутимый вид, пошла к гостье в прихожую. Мужчины лихорадочно стали собирать со стола «дурацкие вещи» и помогать Сильвии рассовывать их среди содержимого сундука. Наконец, крышку сундука захлопнули, и на неё, для верности, сверху сел дядя Джордж, раскрасневшийся, с лихорадочно блестящими глазами.
   Тут в гостиную вошла явно взволнованная миссис Уинлоу, за ней в дверях показалась недоумевающая миссис Трелони.
   Миссис Уинлоу подняла брови над круглыми бездонными глазами и сказала высоким резким голосом:
   – Ах, господа, вы ничего ещё не знаете!.. Сегодня ночью в своём доме была убита Меган Белью!..

   ****
   Произнеся эту фразу, миссис Уинлоу обвела собравшихся тёмными глазами, пытаясь прочесть в их лицах эффект от своей новости. Потом, заметив сундук с сидящим на нём взбудораженным мистером Трелони, она от удивления спросила прямо:
   – А чем вы тут занимаетесь?..
   – Да вот я хочу отдать молодому человеку сундук для реставрации, – ответила миссис Трелони через силу и добавила. – Томас, вы можете идти…
   – И заберите с собой сундук, – поспешно проговорил дядя Джордж, вставая.
   Тотчас же все зашевелились: Сильвия встала и подошла к гостье, а Томас с капитаном понесли сундук вон, причём дядя Джордж сначала было потянулся за ними, потом повернул назад, успев многозначительно посмотреть на Томаса, пятящегося задом в двери. Томас ответил ему коротким утвердительным кивком.
   Молодые люди втащили сундук в дальнюю комнату, которую Томасу отдали под мастерскую, и остановились. Томас посмотрел на друга и ахнул.
   – Дэн, да на тебе лица нет, – воскликнул Томас испуганно. – Что с тобой?..
   – Подожди… – выдавил капитан и упал в одно из кресел, которые составляли меблировку комнаты.
   Капитан был белее полотна. Услышав о смерти миссис Белью, он ощутил сильное и острое чувство, очень похожее на вину, полоснувшее его, как ножом… Если бы он в тот вечер был с Меган, она бы не умерла… Меган, нежная, страстная Меган… Такая очаровательная, такая манящая… Если бы он был с ней… Но он не пошёл, неизвестно почему не пошёл, хотя всё тело его стремилось к ней, жаждало её… Да, конечно, у него не было времени, у него не было ни минуты свободной, но он ведь сразу решил, что не пойдёт, он даже не колебался ни минуты, хотя раньше также никогда ни минуты не колебался, что пойдёт, и будь у него побольше настойчивости, он мог бы отыскать возможность и найти это время! Но он почему-то не отыскал… Ах, если бы он только знал… Если бы он только знал…
   Томас занялся обтяжкой второго стула морёного дуба, методически накручивая петли и вытягивая иглу. Он больше ничего не спрашивал у друга, только иногда искоса посматривал в его сторону. Капитан ссутулился, наклонился вперёд, спрятав лицо в ладонях.
   На полу, рядом с табуретом Томаса, стоял ящик с инструментами, Томас иногда нагибался и брал нужный ему инструмент сильными руками. Ящик доверху был наполнен разными приспособлениями, каждое из которых имело своё простое назначение, ведь инструменты обойщика мебели очень просты, не занимают много места и стоят недорого. Конечно, некоторые из инструментов имеют узкоспециальное назначение, но большинство всё—таки универсальны, и их можно использовать от начала и до конца обивки.
   Вот обойный молоток «ванька-встанька» и молоток-«гарнитурщик», они лежат на рашпиле по дереву. Головка «ваньки-встаньки» снабжена «когтем» для удаления гвоздей. Эти оба молотка можно использовать и для других целей, не связанных с обивкой мебели.
   Вот циркуль для измерения и стягиватель ремней, последний снабжён зубцами, которые прокалывают ремень и позволяют натягивать его. Другой конец стягивателя обёрнут куском кожи и надёжно закреплён. Это нужно для того, чтобы во время стяжки ремня не происходило касание деревянных частей стула и инструмента.
   А вот прямые обойные иглы, иглы с одним острым концом и игла с двумя острыми концами – она может насквозь проходить через обивку. Вот изогнутые иглы и обойная булавка со стальной головкой… Обойные иглы – это иглы для шитья, они прокалывают ткань не повреждая её, то есть, не оставляя в ней отверстий. Эти иглы бывают разных размеров. Самую маленькую называют «сатиновой», а игла, лежащая сразу за ней, – «кривая игла»…
   Томас замер с поднятым инструментом и в который раз покосился на капитана – тот, наконец-то, шевельнулся в своём кресле.
   Капитан был очень благодарен Томасу, что тот не лез сейчас к нему с расспросами, а дал спокойно посидеть и забыться – сейчас он не мог разговаривать, и Томас сразу почувствовал это… Томас настоящий друг, думал капитан… Молодчина Томас, умница!.. Как он усердно скорчился на своём табурете, даже не глянет в сторону… Сколько деликатности в этом простом на вид парне!..
   Капитан встал и растянул губы в улыбке – улыбка вышла такая горькая, словно за время сидения в кресле у капитана парализовало лицевые мускулы. Проглотив мешающий комок в горле, он сказал:
   – А что, Том, не пойти ли нам домой? Надо только отдать миссис Трелони все её вещи…
   И словно услышав это, в комнату, шелестя юбками, вошла хозяйка дома.
   – Ах, в какое страшное время мы живём, – запричитала она. – Я сейчас вам расскажу, что сообщила нам Сара Уинлоу… Она узнала от констебля Эбони…
   – Не надо, миссис Трелони, – остановил её капитан. – Уже поздно и вы, наверное, устали… Я сам завтра поговорю с констеблем – так будет вернее, вы не находите?.. А сейчас давайте подумаем, куда мы сложим все вещи и поставим сундук…
   Миссис Трелони замолчала, поджала губы и посмотрела на капитана недоумённо. Потом она сказала:
   – Мы уже обсуждали это с Джорджем… Пусть все вещи так в сундуке и останутся – он тяжёлый, его так просто не унести, и я сейчас его запру на ключ. А сундук надо поставить ко мне в спальню – я сплю чутко, к тому же моя комната расположена среди комнат прислуги…
   Капитан охотно согласился, и они с Томасом опять взялись за сундук, и, наверное, за много-много лет никто этот сундук так часто не носил туда и обратно. В спальне миссис Трелони достала ключ от сундука, на который капитан как-то пристально посмотрел, впрочем, ничего не сказав, и замкнула сундук на ключ. Капитан и Томас Чиппендейл, не прощаясь с мисс Сильвией и дядей Джорджем, пошли к себе на корабль.
   А миссис Трелони подумала, что мужчины, даже самые лучшие из них – ужасно бесчувственные существа… Ну, просто ужасно!.. Даже не узнать подробностей смерти миссис Белью!..
   Но мы-то с вами знаем, дорогой читатель, что это не так. Просто, как писали великие умы ХVIII века, «всё, что нам кажется холодным, лишь менее тёпло, чем наши органы чувств»…

   ****
   Ночью капитану приснился совсем короткий сон, что он тонет в морской пучине цвета глаз Сильвии Трелони. Это он, даже находясь в смертной, мучительной тоске почему-то знал совершенно определённо. Он чувствовал, что тонет, даже с каким-то нестерпимым, болезненным наслаждением чувствовал, но не мог пошевелить ни ногой, ни рукой, да и не хотел этого делать почему-то. Вода затягивала его, обволакивая, вбирая в себя, и была она тёмная, бездонная и манящая…
   В ужасе он проснулся: для моряка тонуть в море во сне – это что-то особенное. Он сел на койке, тяжело дыша, и сидел так какое-то время, силясь прийти в себя. Сердце его колотись, как загнанное…
   На следующее утро, даже не позавтракав, капитан пошёл разыскивать констебля Эбони. Настроен капитан был решительно – как обычно, а не так, как вчера.
   Все последние годы своей недолгой жизни капитан сражался с невзгодами с отчаянной весёлостью, как бы говоря судьбе: «А-а, теперь ещё и это…» Давно прошло то время, когда он, будучи юнцом, заламывал руки при всякой обиде или насмешке Фортуны, думая, что так жестоко жизнь обращается только с ним одним. Нет, жизнь такая была у всех, и бесплатных пудингов ни у кого не было, это он знал теперь точно… Теперь он только хлопал себя по ляжкам, хмыкал и улыбался, отчего на его лице ещё резче проступали жёсткие складки у рта, а весь его облик становился, как бы «кусачее». Не-ет, думал капитан, его теперь так просто не прошибёшь…

   ****
   Этим же утром к Сильвии пришла её подруга Мэри Уинлоу, и они сели за декупаж.
   Эта техника декорирования мебели и других предметов обихода, мой читатель, в эпоху рококо была очень популярна, наряду с вышиванием, среди юных леди и даже дам. Зародившись то ли в Италии, то ли во Франции в конце ХVII века на волне увлечением китайским и японским искусством, страсть к вырезанию бумажных узоров с последующим их наклеиванием на всевозможные безделушки и ширмы вскоре охватила всю Европу.
   Страсть к вырезанию была такой пылкой, что мастерские производили специальные гравюры на бумаге для последующей их продажи прекрасным рукодельницам. Но не надо думать, что эта техника существовала только для досуга скучающего высшего сословия, нет. В этой технике работали и мебельные мастера эпохи, создавая подлинные шедевры изысканной обстановки.. Сюжеты были самые разнообразные – от дальневосточных пагод и гуляющих японских красавиц до цветов, херувимов, музыкальных инструментов и гирлянд.
   Сейчас юные подруги трудились над шкатулками. Они вырезали ножничками картинки из довольно тонкой бумаги и приклеивали их на хорошо подготовленную, покрашенную однотонной краской, основу. Гравюра Сильвии была с типично японским сюжетом «цветы и птицы»: над ветками распускающейся сливы невесомо порхали миниатюрные птички. Мисс Мэри понравилась пасторальная тема: грациозные пастушки пасли овечек, нежных и белых, как весенние облачка. Работа была кропотливая. Иногда девушки спрашивали что-то друг у друга, одалживали кисточку, смеялись. Но надо сказать, что смеялась больше, почему-то, мисс Мэри, и её довольно заурядному лицу улыбка добавляла пикантности: девушка была очаровательна своей юностью.
   – Нет, ты только посмотри, Сильвия, что за чудо эта овечка! – сказала Мэри и подняла восхищённо тонкие брови, что сделало её саму похожей на маленькую пастушку. – У неё такая мордочка, что хочется смеяться…
   – А мне больше нравится моя птица, та, что летит за бабочкой, – ответила Сильвия, она была бледна по обыкновению, что, впрочем, делало её ещё интереснее.
   Мэри покосилась на работу подруги.
   – Да, хорошенькая птичка, – согласилась она. – И та, что сидит на ветке – тоже славная… Они все восхитительные…
   – Мэри, подай мне тот лист, что рядом с тобой, – попросила Сильвия.
   – Возьми, дорогая, – ответила ей Мэри и продолжила в увлечении. – Как жаль, что мужчинам не нравится декупаж, и что им занимаются исключительно только девушки… Мужчины, наверное, в этом просто ничего не понимают…
   – Настоящие мужчины, я думаю, понимают, – ответила Сильвия, начиная вырезать деталь.
   Мэри сосредоточенно приглаживала юбку приклеенной пастушке.
   – А ты не знаешь, сколько лет капитану Линчу? – вдруг спросила она.
   – А причём здесь капитан Линч? – воскликнула Сильвия, и её голос неожиданно стал ледяным и звенящим.
   Юная Мэри обмерла. Она откинулась на спинку стула, открыла рот, силясь ответить хоть что-то, но ничего не могла, как назло, придумать. Её лицо залилось краской: все любят разгадывать других, но никто не любит быть разгаданной. Бедняжка Мэри не заметила, как выдала себя, потому что с самых похорон, с того самого дня, она только и думала, что о голубых глазах капитана Линча.
   Конец дня был безнадёжно испорчен: девушки удручённо молчали. Расстроенная Мэри не осталась на чай и вскоре ушла. Сильвия её не задерживала. У неё ныло сердце и хотелось с кем-то перемолвиться словом. За чаем миссис Трелони, не замечая состояния дочери, всё говорила и говорила, как всегда, впрочем, о чём-то своём. Сильвия её почти не слушала и отвечала невпопад. Пикантная нижняя губка девушки выдавалась вперёд всё больше и больше, на щеках появился лихорадочный румянец. Дворецкий Диллон, пришедший проверить, не нужно ли чего, исподтишка посмотрел на Сильвию и, опустив глаза и сжав губы, чинно удалился.
   А между тем миссис Трелони говорила дочери об очень серьёзных вещах, она говорила о своей ушедшей молодости – тема весьма болезненная для женщин, да и для мужчин тоже, перешагнувших уже определённую возрастную черту.
   Впрочем, Гертруда Трелони, несмотря на свои сорок четыре года, всё ещё сохраняла в себе остатки былой красоты, да и выглядела моложе своих лет. Это бывает почти всегда с женщинами, сохранившими ясность духа, чистоту сердца и свежесть впечатлений до старости – и это один из секретов не потерять красоты даже с возрастом. Волосы её уже начинали редеть и седеть, возле глаз давно появились маленькие лучистые морщинки, и всё-таки лицо это было прекрасно, как только может быть прекрасно лицо женщины в возрасте. Но она этого не замечала: так уж получается всегда, что мы в своих мыслях, создавая себе идеал, равняемся почему-то на себя двадцатилетних.
   Покончив с чаем, Сильвия ушла к себе. Миссис Трелони осталась сидеть одна в столовой, покусывая ноготь большого пальца левой руки. Несчастье – великий учитель, и у неё в последнее время появилась эта дурная привычка. Вошёл дворецкий Диллон. Миссис Трелони словно очнулась и велела убирать посуду со стола. Она пошла в гостиную: сейчас должен был подойти молодой джентльмен, которого милейший банкир Саввинлоу рекомендовал ей в качестве управляющего. Ведь после смерти мужа как-то надо было вести дела…
   А Сильвия пришла к себе в комнату, решительно взяла недоделанную шкатулку-декупаж, несколько листов японских гравюр и направилась к Томасу, который с самого утра трудился в «мастерской».
   Увидев Сильвию, Томас поспешно вскочил, так что с его колен на пол упал какой-то инструмент, и поздоровался. Он казался сбитым с толку: его полные красные губы смущённо улыбались, славное круглое лицо залилось застенчивым румянцем.
   – Я пришла к вам посоветоваться, мистер Чиппендейл, – начала Сильвия чопорно и немного запинаясь. – Возможно, вы мне поможете доделать это… Я не знаю, что и куда ещё приклеить…
   И Сильвия протянула Томасу шкатулку.
   То ли в силу простого стечения житейских обстоятельств, то ли из-за природного чувства прекрасного Сильвия приобрела в лавке японские гравюры с очень простым, но удивительно гармоничным изображением весенней сливы. Шкатулку девушка ещё не закончила, и та была обклеена картинками только наполовину.
   Томас пристально посмотрел на шкатулку и сказал со своей доброй улыбкой:
   – Я осмелюсь рекомендовать вам, мисс Трелони, не обклеивать эту шкатулку полностью… Она сейчас – уже прелесть, почти совершенство…
   Томас поднял глаза и увидел, как красивые брови мисс Сильвии удивлённо взлетели наверх. Он поспешил объясниться:
   – Понимаете, в дальневосточных законах прекрасного понятию «пустота» всегда отводится особое место… Древние китайские мудрецы считали, что только в пустоте заключена истинная сущность, потому что только в пустоте возможно движение. Ведь полезность пустого кувшина состоит в том, что туда можно налить воду, ведь правда же?.. И этим пустой кувшин прекрасен… Пустота всемогуща, потому что она содержит всё…
   – Да, но шкатулка сейчас получилась однобокой, – неуверенно попыталась возразить Сильвия, хотя слова Томаса ей чем-то понравились.
   – Ой, а разве в природе всё строго симметрично? – спросил Томас и снова улыбнулся, и заговорил снова, всё больше и больше увлекаясь. – У японцев роспись всегда несимметрична, она даже подчёркнуто однобока и обрывочна – как в природе, как в жизни… Зарисованные места у них всегда чередуются с пустыми, но эти пустоты как раз очень нужны. Они дают простор и даль, и ощущение воздуха, в который погружено всё вокруг… Но эта однобокая роспись на самом деле создана внутренним равновесием. У японцев гравюры строятся совсем не так, как у нас… Предметы у них располагаются не на горизонтали, а на пересекающихся диагоналях – сверху вниз и справа налево.
   Томас чуть отодвинул от себя шкатулку и, прищурившись, посмотрел на неё.
   – Знаете, мисс Трелони, – задумчиво проговорил он. – В японском искусстве всегда особенно ценятся переходные состояния… Что-то такое зыбкое, неуловимое… Что-то, что замерло на миг, но вот-вот произойдёт… Давайте приклеим вот сюда, в угол, маленькую птичку… Нет-нет, вот ту, которая порхает перед веткой, словно выбирает, куда ей сесть. Она даст нам равновесие и заодно недосказанность…
   Томас сел за свой рабочий стол, взял нож и стал вырезать птицу. Вырезая, он говорил:
   – И вырезать надо, конечно, не ножницами, а ножом. И нож ставить не прямо, а как можно в бок, наклоняя ручку ножа в центр вырезаемого изображения. Тогда срез бумаги будет сходить как бы «на нет», и лак по контуру птички будет ложиться незаметнее…
   Томас вырезал птицу и протянул её Сильвии, которая вдруг, даже неожиданно для себя самой, спросила:
   – А скажите, Томас, а капитан Линч – хороший друг?..
   – Да, очень хороший, – словно обрадовавшись, быстро ответил Томас, но он, кажется, даже не удивился вопросу.
   Он спокойно смотрел на Сильвию своими тёмными пристальными глазами и улыбался.
   – Вы родились с ним в одном городе? – спросила девушка, глаз она не поднимала, разглядывая птицу, и её голос при этом был едва слышен.
   – Да, в Отли… Это совсем маленький городок в Йоркшире, – всё так же доброжелательно и охотно ответил Томас.
   – А сколько вам лет? – спросила Сильвия, казалось, она уже совсем оправилась от робости.
   – Мне – двадцать, – ответил Томас, и, словно догадавшись о причине такого интереса, добавил. – А капитану Линчу – двадцать пять… Он на пять лет меня старше…
   – А капитан Линч женат? – вдруг вырвалось у Сильвии, она подняла глаза на Томаса и тут же опустила их опять к шкатулке.
   Томас вдруг увидел, что руки у девушки дрожат, да и вся она, словно, была не в себе даже, и дрожала, как в лихорадке.
   – Нет, не женат, с чего вы взяли?.. – поспешил он разубедить девушку. – Дэн всегда смеётся, что он никогда не женится потому, что у него уже есть жена – его шхуна…
   И тут двери открылись, и несколько боком из-за пышной юбки в комнату вошла миссис Трелони. Она увидела Сильвию и сказала:
   – Как хорошо, что я тебя, наконец, нашла, дорогая… Пришёл капитан Линч. Пойдём, ты поможешь мне перенести вещи из сундука в другое место… Я уже послала за дядей Джорджем – я думаю, он тоже сгорает от нетерпения… Мы опять собираемся.
   И повернувшись к Томасу, она добавила чопорно:
   – Мистер Чиппендейл, вас я тоже приглашаю, разумеется…

   ****
   Когда капитан вошёл в гостиную, все заметили, что вид его несколько изменился за прошедшие сутки – он стал как бы жёстче, не улыбчивее и ещё решительнее. Капитан поздоровался со всеми и предложил собираться теперь не в гостиной, а в какой-нибудь другой комнате, которую все, сразу согласившись с ним, тут же назвали «потайной комнатой». Хватит им того конфуза, решили они, который все испытали, когда вчера неожиданно с визитом пришла миссис Уинлоу. Тотчас же в новую комнату мужчины перенесли сундук, заранее освобождённый от одежды, но со всеми «тайными» предметами внутри. То есть, переносили капитан с Томасом, а дядя Джордж шёл рядом и давал указания.
   Когда все расселись вокруг стола, миссис Трелони задала вдруг вопрос, который со вчерашнего дня волновал её необычайно. Она даже ночью долго не могла уснуть, а потом спала плохо, впрочем, как всегда в последнее время. Она просыпалась и вставала пить, а потом долго сидела на постели в темноте, глядя перед собой пустыми глазами.
   – Скажите, Дэниэл, что вы узнали о смерти миссис Белью? – спросила миссис Трелони и добавила. – Бедняжка была такая красавица…
   Потом нос её покраснел, а глаза налились слезами: сказать, что все эти смерти на неё сильно подействовали, значит, ничего не сказать – она была сама не своя всё последнее время.
   – Служанке перерезали горло в хозяйской спальне, – помолчав, ответил капитан сдержанно. – А на теле мисс Белью никаких видимых повреждений не было. Её нашли в той же спальне, сидящей на стуле и привязанной к нему. Констебль Эбони говорит, что узлы на верёвке были морские… Вещи в комнате все перерыты – возможно, что-то и пропало, но сказать пока точно нельзя. Горничная мертва, а хозяин, мистер Белью, на вопросы не отвечает, только смотрит в одну точку и ни на что не реагирует… Преподобный Уильям Батлер даже тряс его за плечи… Конечно, что-либо утверждать ещё рано, но соседский доктор предполагает, что миссис Белью умерла от разрыва сердца… Он взялся сделать вскрытие… Констебль решил задержать мужа миссис Белью, чтобы тот в суде или признался в совершенном преступлении или доказал свою невиновность…
   – Но почему? – поражённо спросили все в один голос.
   – На основании того, что мистер Белью, уехав со всеми слугами за город, в своём загородном доме не ночевал, как показали те же слуги, а приехал откуда-то только под утро, – сказал капитан и добавил. – А ещё потому, что узлы на верёвке были морские… Вы ведь знаете, что муж миссис Белью – морской капитан в отставке. Только мне почему-то кажется, что мистер Белью здесь не при чём…
   – Но почему? – спросила теперь одна только миссис Трелони.
   – Потому что вашей бывшей горничной Мэри Сквайерс тоже перерезали горло в порту аналогичным способом, если помните, – сказал капитан. – Констебль говорит, что удары, на первый взгляд, очень похожи. А представить, что мистер Белью отсутствовал дома и в ночь убийства горничной уже как-то сложно. Да и это очень легко проверить, опросив тех же слуг… Я ещё хочу поговорить с ловким человеком мистером Эрроу – возможно, он что—нибудь слышал…
   Некоторое время в комнате стояло тяжёлое молчание, которое никто, казалось, не хотел прерывать. Когда вот так неожиданно из жизни уходит молодое и красивое существо, все потрясены, во-первых, а во-вторых, потом все непроизвольно мыслями оборачиваются на себя.
   Молчание нарушил капитан. Он оглядел собравшихся и сказал:
   – Итак, господа, давайте ещё раз разберёмся, что же мы имеем?..
   И он стал выкладывать и перебирать, называя по одному, все предметы, пока не дошёл до зеркала. Взяв его в руки, он пододвинул к себе горящий канделябр и посмотрел на пыльную зеркальную поверхность внимательно. Потом он потёр зеркало пальцем в нескольких местах и удовлетворённо сказал:
   – А между тем это не стеклянное зеркало, а металлическое, и относится оно, возможно, к тем временам, когда стеклянных зеркал ещё не знали, а изготавливали зеркала из специальных металлических сплавов, секрет которых теперь почти что утерян… Миссис Трелони, а нельзя ли помыть это зеркало?.. Только под присмотром, конечно…
   Отдать служанке помыть зеркало вызвалась Сильвия, которая как зачарованная смотрела на капитана всё это время своими бездонными глазами, а впрочем, на капитана все сейчас так смотрели, и если не зачарованно, то с надеждой. Сильвия взяла зеркало и пошла искать служанку.
   Скоро она вернулась: зеркало было чистое, блестящее и, как не странно, без всякой патины от окислившегося за столько лет металла. Вот только отражение его могло бы быть и лучше – в этом убедились все присутствующие, когда поочерёдно, друг за другом, взяли зеркало и посмотрелись в него.
   – А что же вы хотите? – спросил капитан, взяв зеркало в руки в свою очередь. – Ведь оно же сферическое…
   – Какое?.. – ахнули собравшиеся почти в один голос.
   – Сферическое, – повторил капитан, опять повертел зеркало и добавил. – Или даже эллипсоидное… Проще говоря, это зеркало вогнутое, а вогнутые зеркала чаще всего – но не всегда, конечно, – концентрируют энергию пучка света, собирая его… А вот выпуклые – наоборот, рассеивают…
   Оторвавшись на минуту от созерцания зеркала, капитан увидел четыре пары глаз, которые недоумённо—вопросительно смотрели на него.
   – Что?.. – переспросил ка питан удивлённо и пояснил. – Я читал об этом в «Философских записках»…
   И все тотчас же удовлетворённо заулыбались… Ну, если в «Философских записках»…
   Потом капитан вдруг отложил зеркало и без всякого перехода стал, опустившись на корточки, осматривать сундук, тот самый, который стоял в комнате Трелони-отца в день изъявления им последней своей воли. Осмотрев и даже ощупав резьбу сундука со всех сторон, капитан попросил миссис Трелони дать ему ключ от сундука.
   Потом капитан несколько раз открыл и закрыл крышку сундука в задумчивости, потом вдруг повернул, с некоторым усилием, сундук к себе тыльной стороною, встал перед ним на колени и вставил ключ в самом низу сундука куда-то, куда все собравшиеся потянулись шеями посмотреть. Потом он повернул ключ по часовой стрелке, и ещё раз повернул ключ по часовой стрелке, и потянул его на себя. И тут капитан вытащил из сундука… Давайте назовём это поддоном, потому что больше всего эта деревянная часть сундука напоминала поддон.
   Собравшиеся ещё больше вытянули шеи: в этом поддоне лежало что-то, по виду очень похожее на манускрипт. И все тут же решили, что это, верно, та последняя часть испанского манускрипта с описанием и координатами места, где зарыто, или спрятано, или положено сокровище… Боже мой!.. Капитан стремительно, пружинисто поднялся, подошёл с поддоном к столу и поставил его на стол.
   Все ринулись к поддону посмотреть.
   – Позвольте мне, капитан, – вдруг сказал скороговоркой дядя Джордж, оттесняя капитана боком и нетерпеливо выхватывая манускрипт из поддона. – Я знаю испанский…
   И дядя Джордж жадно проглядел манускрипт со всех сторон, потом резко отодвинул поддон на столе, – причём все кинулись ему помогать, – а на освободившееся место положил пергамент и рывком пододвинул к себе канделябры так, что свечи затрещали, брызнули и чуть не погасли.
   Да, это была третья часть испанского документа, только ещё больше повреждённая водой. Это бросилось собравшимся в глаза сразу: они увидели кривые, все в пятнах, строчки знакомого текста, который к концу документа становился всё более неразборчивым от потёков, а местами и совсем пропадал. Дядя Джордж склонился к манускрипту, стараясь прочитать в нём что-нибудь и загородив тем самым его от окружающих локонами своего длинного парика.
   – Сначала тут идут описания сокровищ, – выдавил он, наконец, и снова умолк.
   – Ну и что, Джордж?.. Говори!.. Ты измучил меня!.. – вскричала миссис Трелони, которую покинуло её истинно английское спокойствие – она заколотила деверя по спине.
   – Труда, мне больно!.. Ты меня убьёшь!.. – взвизгнул дядя Джордж и прокричал вдруг отчаянным, истошным голосом. – Тут нет координат!..
   – Как нет?.. Не может быть!.. Этого просто не может быть!.. – закричали собравшиеся на разные голоса, и даже капитан, стоявший всё это время с тихой улыбкой, подался вперёд.
   – Ну, то есть, они есть, конечно, но я не могу их разобрать! – наконец, выдохнул раскрасневшийся дядя Джордж, он отшвырнул пергамент, сбросил с себя на пол парик, схватился руками за голову и завопил. – Рукопись размыло!..
   И тут все закричали, причём закричали каждый своё, не слушая один другого и стараясь перекричать. Они кричали всё громче и громче, и всё отчаяннее, как вдруг…
   – Мол-чать! – вдруг разнёсся громовой голос капитана, который, казалось, забыл в эту минуту, что перед ним не матросы. – По местам стоять!.. Слушать мою команду!.. Рукописи не размывает!..
   Все застыли от изумления, а капитан приказал внести больше свечей и подать ему лупу. Дамы засуетились, Томас бросился за лупой к себе в мастерскую, а дядя Джордж со стиснутой руками головой стал качаться на своём стуле вперёд-назад, как будто он бил поклоны. Иногда он поднимал глаза к потолку и беззвучно шептал что-то, может быть, молился, а может быть, проклинал кого-то – было не разобрать.

   ****
   Когда требуемые лупа и свечи были доставлены, капитан повернулся к дяде Джорджу и спросил его удивительно спокойным и как бы совершенно не к месту и не к ситуации тоном:
   – А когда вы успели изучить испанский, мистер Трелони? Ведь для своей части документа вы искали переводчиков?.. Вы нам сами рассказывали…
   Дядя Джордж перестал раскачиваться и посмотрел на капитана отсутствующим, остекленевшим взглядом. Потом глаза его прояснились, взгляд стал осмысленнее, и он, улыбнувшись, тоже удивительно спокойно ответил:
   – Так ведь за эти годы я, разумеется, выучил испанский… Я сразу понял, что мне это понадобится… У меня даже дворецкий испанец…
   – Ну, тогда давайте посмотрим рукопись ещё раз… Я уверен, что все вместе мы сумеем что—нибудь обнаружить, – сказал капитан и приглашающе показал рукой на стол.
   Дядя Джордж решительно встал и подошёл к капитану. Парик он уже не надел и выглядел с короткими волосами почему—то ужасно беззащитным – дамам захотелось его приласкать, как ребёнка.
   Все склонились к документу, а точнее к третьей его части.
   Да, документ был основательно подмочен. Капитан предположил, что это, видно, получилось от того, что в свёрнутом свитке эта часть манускрипта была самой наружной. Все с ним согласились.
   Сначала в манускрипте, как и говорил дядя Джордж, шли перечисления сокровищ, какие—то названия и имена, ничего не говорящие нашим героям. Они отмечали только с удовлетворением слова «золото», «серебро», «чеканный», «чернёный», «с изумрудами», «с камеями» и прочие термины из ювелирного дела. И ещё радовало, что слов «золотой», «золочёный», «литого золота», «крупинчатого золота» было гораздо больше, чем прилагательных от слова «серебро». Это завораживало и кружило голову.
   Потом с текстом рукописи начались трудности, то есть пошли пятна, затеки туши, иногда совершенно пустые, размытые места. И то, что можно было прочитать под лупой, явно указывало на какое-то место…
   Но координаты всё же имелись. Да были же они, чёрт их возьми!.. Но не полностью…
   В градусах долготы плохо читалась одна, самая первая, цифра – от неё осталась одна вертикальная палочка. И «розыскное общество» долго спорило, что это было – «1», «4» или «7». Походило и так, и эдак. В градусах широты были почти совсем размыты обе цифры. Причём от первой цифры осталась вертикальная палочка с верхним хвостиком, которая указывала то ли на «1», то ли на «4». А вторая цифра широты могла читаться или как «0», или как «9»… Но что самое удивительное: минуты и градусы координат были целёхонькие… Ну как вам это нравится?
   А что же вы хотите, дорогой читатель? Это только в романах все координаты у героев всегда наличествуют – прямо бери и сразу плыви на остров сокровищ. В жизни совсем не так, поверьте…
   И собравшиеся помрачнели. Но тут капитан сказал:
   – Ничего, на самом деле, страшного…
   Он сел за стол и некоторое время что—то сосредоточенно писал, обводил и подчёркивал. Наконец, он поднял глаза на присутствующих и сказал бодрым голосом:
   – Даже с учётом того, что некоторые цифры размыло, мы имеем, если я не ошибся, вот такое их сочетание, составляющее предполагаемые наши координаты. Таких сочетаний получается не так уж и много. Причём некоторые, я уверен, придутся на места вполне уже изученные, а некоторые – на места совсем не подходящие. Поэтому методом исключения мы выберем координаты, самые оптимальные для нас.
   Тут все заулыбались, зашевелились и стали изучать таблицу капитана, которую я и привожу ниже:
   Таблица капитана

   Таблица капитана

   Изучали долго. Потом капитан расправил широкие плечи, аккуратно свернул лист с таблицей, положил его за обшлаг рукава и сказал, что в координатах он разберётся сам, а сегодня, поскольку всё равно уже поздно, им лучше раскланяться. Все, скрепя сердце, с ним согласились.
   Провожая капитана, миссис Трелони сказала ему:
   – Вы только подумайте, Дэниэл, я даже представить себе не могла, что сзади сундука есть ещё одна замочная скважина – ну стоит себе сундук у стены, и стоит… Ах, скажите пожалуйста!..
   Когда капитан и Томас вышли на улицу, капитан сказал другу:
   – Мы сейчас с тобою ненадолго зайдём к мистеру Эрроу, я договорился с ним о встрече… Мне с ним надо поговорить…

   ****
   Ловкий человек мистер Эрроу жил в самом центре Бристоля на улице Дейкер—стрит. Идти было недалеко, и друзья быстро отыскали квартиру, которую мистер Эрроу снимал у одной пожилой леди. Открыл им сам хозяин. В гостиной он показал на свою дымящуюся трубку и спросил гостей скрипучим голосом:
   – Не помешает ли вам мой дым, джентльмены?..
   – Нет. Я и сам курю, а Томас терпеливый, он привык, – ответил капитан за обоих и сразу перешёл к делу. – Я к вам по поводу недавнего двойного убийства – миссис Белью и её служанки… Я полагаю, вы что-то слышали об этом, а если даже не слышали – в любом случае я намереваюсь вас нанять для расследования этих убийств. И конечно, вы сами понимаете – дело это совершенно конфиденциальное…
   Увидев на длинном и узком лице мистера Эрроу поднимающиеся в недоумении брови, капитан добавил:
   – Я думаю, что эти два убийства как-то связаны с убийством Мэри Сквайерс, горничной миссис Трелони. А оно, в свою очередь, я уверен, тесно связано со смертью мистера Трелони, моего нанимателя.
   Немного покурив, как бы в задумчивости, ловкий человек поднял на капитана холодные колючие глаза и тихо произнёс:
   – Представьте, у меня тоже сложилось такое впечатление. По роду своей деятельности я всегда стараюсь быть в курсе всех происшествий в городе. Видел я и тело горничной Сквайерс… Я считаю, что убил её человек, прекрасно владеющий левой рукою. Видите ли, несмотря на то, что такой удар ножом, как разрез трахеи, принято считать горизонтальным – это не совсем так. При ближайшем рассмотрении некоторые отличия в правом и в левом ударе всё же есть. Это прекрасно может нам пояснить ваш спутник… Вы ведь, если не ошибаюсь, художник, мистер Чиппендейл?..
   И мистер Эрроу с интересом посмотрел на Томаса, который, несколько смутившись, ответил:
   – Вы совершенно правы, сэр… Горизонтальные движения руки по полотну или бумаге очень трудно сделать ровными. Правша, при быстром горизонтальном движении карандаша слева направо, обязательно уведёт руку вниз, а левша при движении справа налево точно так же опустит линию… И диагонали на полотне картины считаются неравнозначными… Правша диагональ «слева направо и сверху вниз» проведёт быстро и стремительно – эта диагональ считается нисходящей. По этой линии художники всегда рисуют падение тел или удары копьём… А диагональ по направлению «слева направо и снизу вверх» правша нарисует медленно и как бы поднимаясь. По этой восходящей линии в картинах старых мастеров торжественно и плавно возносятся в небо ангелы … Скорее всего, что вы правы, сэр…
   Всё время, пока Томас говорил, мистер Эрроу с улыбкой смотрел на него, не отрываясь, а в конце сказал, как прокаркал:
   – Режущий удар по горлу обычно приводит к смерти из-за сильной кровопотери и травмы гортани, трахеи и пищевода… При рассечении сонной артерии, смерть наступает очень быстро, так как мозг лишается питания кровью. Удар нашего убийцы был мастерский, ниже кадыка. И хотя этот разрез на шее, конечно, небольшой, но рука убийцы всё равно непроизвольно пошла вниз, и в первый, и во второй раз. И пошла она вниз справа налево.. А соответственно, мы имеем дело, опять же, с левшой…
   Капитан задумчиво покивал головой.
   – Больше вы ничего не обнаружили?.. – спросил он.
   – Нет, – ответил мистер Эрроу так быстро и так прямолинейно, словно бы он не был англичанином, склонным, как и все истинные англичане, всеми силами избегать категоричных утверждений и отрицаний.
   Капитан внимательно вгляделся в мистера Эрроу и спросил, несколько сбившись, что Томас сразу же уловил своим чутким ухом:
   – А скажите, мистер Эрроу, не было ли надето на миссис Белью каких-нибудь украшений?
   – Насколько я знаю, никаких украшений ни на самой женщине, ни в комнате не было, – ответил мистер Эрроу уже без прежней категоричности. – Возможно, украшения были похищены… Только непонятно, зачем надо было привязывать миссис Белью к стулу?.. Может преступник или, я допускаю даже, преступники хотели от неё что-либо узнать?..
   И тут капитан сказал, твёрдо посмотрев мистеру Эрроу в глаза:
   – На миссис Белью должен был быть браслет. На ней самой или в спальне – она с ним никогда не расставалась. Серебряный браслет с чернью и канителью, очень пышный и витиеватый, с тремя крупными уральскими негранёными изумрудами под цвет её глаз…
   Брови мистера Эрроу опять, но только слегка, удивлённо пошли вверх. Заметив это, капитан добавил:
   – Этот браслет подарил ей я…
   Мистер Эрроу ответил не сразу.
   – Мне кажется, такого браслета в доме не было, – медленно сказал он, затянулся трубкой и выпустил изо рта дым. – И его не могли украсть слуги – тело, то есть тела, были обнаружены самим мистером Белью… Но этот браслет, конечно, может быть ниточкой… Я поспрашиваю у городских ювелиров, может быть им кто-нибудь и принесёт на продажу такую заметную вещь. Конечно, было бы правильнее о пропаже браслета дать объявление в газете, но… Учитывая всю деликатность дела…
   Мистер Эрроу сдержанно развёл длинными руками.
   – Да, поспрашивайте, – согласился капитан. – Я уверен, что где-нибудь что-нибудь да всплывёт… Во всей природе только океан не хранит следов…
   Потом капитан договорился с мистером Эрроу о цене и заплатил вперёд, не взяв расписки. Вскоре друзья ушли. Но даже после их ухода мистер Эрроу не позволил себе расслабиться. Он походил какое-то время в задумчивости по комнате, потом потёр рукой бритый подбородок и пробормотал:
   – Однако, капитан Линч – очень умён, с ним надо быть поосторожнее…
   Тут он резко, словно внезапно на него нашло озарение, остановился и воскликнул:
   – Но, боже мой!.. Мне-то что теперь делать?..
   Мистер Эрроу рухнул в кресло, положил ногу на ногу и закрыл глаза.
   Перед ним стояла непростая дилемма: сегодня ему надо было сделать два доклада о встрече с капитаном Линчем – два доклада разным своим нанимателям, причём противоположного содержания. Одному, бристольскому нанимателю – устный доклад, другому, дальнему нанимателю – письменный. В одном докладе мистер Эрроу должен был сообщить о серебряном браслете с тремя уральскими изумрудами, а в другом – нет. И сейчас мистер Эрроу мучительно соображал, какого нанимателя выбрать. Он побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, внезапно распахнул глаза и передёрнул плечами от ужаса, вспомнив хищное, страшное лицо своего дальнего нанимателя. Ему-то мистер Эрроу и решил, в конце концов, доложить о браслете.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →