Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Слов, которые ежедневно пишутся в «Твиттер», хватит на книгу в 10 миллионов страниц.

Еще   [X]

 0 

Ловушка для вершителя судьбы (Рой Олег)

На одном из кинофестивалей знаменитый писатель вынужден был признать, что лучший сценарий, увы, написан не им. Картина, названная цитатой из песни любимого Высоцкого, еще до просмотра вызвала симпатию Алексея Ранцова. Фильм «Я не верю судьбе» оказался притчей о том, что любые попытки обмануть судьбу приводят не к избавлению, а к страданию, ведь великий смысл существования человека предопределен свыше. И с этой мыслью Алексей готов был согласиться, если бы вдруг на сцену не вышла получать приз в номинации «Лучший сценарий» его бывшая любовница – Ольга Павлова. Оленька, одуванчиковый луг, страсть, раскаленная добела… «Почему дал ей уйти?! Я должен был изменить нашу судьбу!» – такие мысли терзали сердце Алексея, давно принадлежавшее другой женщине.

Год издания: 2011

Цена: 79.9 руб.



С книгой «Ловушка для вершителя судьбы» также читают:

Предпросмотр книги «Ловушка для вершителя судьбы»

Ловушка для вершителя судьбы

   На одном из кинофестивалей знаменитый писатель вынужден был признать, что лучший сценарий, увы, написан не им. Картина, названная цитатой из песни любимого Высоцкого, еще до просмотра вызвала симпатию Алексея Ранцова. Фильм «Я не верю судьбе» оказался притчей о том, что любые попытки обмануть судьбу приводят не к избавлению, а к страданию, ведь великий смысл существования человека предопределен свыше. И с этой мыслью Алексей готов был согласиться, если бы вдруг на сцену не вышла получать приз в номинации «Лучший сценарий» его бывшая любовница – Ольга Павлова. Оленька, одуванчиковый луг, страсть, раскаленная добела… «Почему дал ей уйти?! Я должен был изменить нашу судьбу!» – такие мысли терзали сердце Алексея, давно принадлежавшее другой женщине.


Олег Рой Ловушка для вершителя судьбы

   Памяти моего сына Женечки посвящается

Пролог

   Как давно я не сидел за этим столом и не держал в руках перо! Точнее, конечно, не перо, а самую обыкновенную шариковую ручку. Признаться, после той странной ночи, разделившей мою жизнь на «до» и «после», я перестал считать себя писателем, вернее, окончательно понял – я никогда им не был. И ничто в мире не заставило бы меня сесть за эту последнюю, возможно, самую важную в моей жизни книгу, если бы не чувство долга, уверенность, что я просто обязан донести до людей правду и раскрыть им глаза на многовековые заблуждения.
   Чего только не придумал человек, пытаясь найти ответ на извечный вопрос, волнующий его на протяжении всего существования: «А что будет потом, после смерти?» Райские кущи и адское пекло, вечное блаженство и муки неуспокоенной души, реинкарнация, свет в конце тоннеля и увиденное со стороны собственное тело… Однако все это не имеет ничего общего с реальностью. И мне довелось убедиться в том лично.
   Однажды в хмурый августовский вечер мое сердце остановилось. Потом врачи говорили – инфаркт, но, по-моему, это неверно. Тогда я просто устал. Устал жить. Смертельно устал. И не имел никакого желания возвращаться обратно к жизни. Я пробыл без сознания пятьдесят одну минуту, четыре из которых продолжалась клиническая смерть. Узнав это из истории болезни, я был невероятно удивлен, потому что Там время течет совсем по-другому. За те мгновения, пока реаниматологи колдовали над моим несчастным телом, я успел заново прожить все основные вехи своей судьбы и услышать несколько занимательных, удивительных, невероятных историй. Я был на Суде… Да, да, на Высшем Божьем суде, правда, это был Суд не надо мной, грешным, а над моим ангелом-хранителем. И то, что я там узнал, те картины судеб, которые прошли перед моими глазами, позволили мне совсем иначе взглянуть на прожитое и начать все сызнова.
   Как и все смертные, я повидал на своем веку взлеты и падения, встречи и разлуки, любовь и ненависть, радость и печали. Меня, случалось, предавали, да и сам я, увы, небезгрешен. От большинства людей меня отличает только одно – я пережил свою собственную смерть. Я знаю, каково это – умирать, знаю, что чувствует человек, вновь получивший в подарок жизнь.
   Я и сейчас не забыл ни одного эпизода из того красочного действа, ни одного слова, произнесенного моим небесным покровителем. И все это будет описано мною в этой книге без малейших изменений. Книге, которая станет самым убедительным доказательством, решительным ответом всем тем, кто мне не верит, кто смеется над моими словами, кто считает меня сумасшедшим.
   С недоверием я столкнулся уже в палате реанимации, когда резко, в единый миг, пришел в себя и осознал, что вернулся в этот мир. Находясь под впечатлением от только что пережитого, я попытался рассказать свою историю врачам, но понимания не встретил. Мне объясняли что-то про генетическую память, частые в медицинской практике галлюцинации и активацию каких-то зон головного мозга в подобных обстоятельствах, но я-то знал, что врачи, такие умные, опытные и циничные в своем стремлении свести все к физиологии, не правы! Во всяком случае, в том, что касается лично меня.
   Их реакция и реакция других людей, с которой я столкнулся впоследствии, не обижала меня. Скорее удивляла и вселяла угрюмую тоску. Хотелось крикнуть: «Люди, как вы живете? Очнитесь! Каждый из вас жаждет чуда и готов отправиться за ним куда угодно – поклоняться лжемессиям, искать исцеления у магов-шарлатанов, пачками скупать сонники и приходить в восторг от каждого «нового» учения (словно в этом мире еще возможно изобрести нечто новое!). А ведь желанное чудо совсем рядом! Вы готовы удивляться жалким экспериментам по оживлению бренного тела, тогда как сотни подобных мне спасенных душ оставляют вас абсолютно безучастными!»
   Некоторое время я пытался найти собеседника, который меня поймет, задумается и, быть может, изменит что-то в своей короткой жизни. Но тщетно. Люди мне не верили. Многие хотели бы, но не могли. Они слушали с интересом, ахали, задавали вопросы, но… через некоторое время после моего рассказа, поразмыслив, приходили к выводу, что это всего лишь красивая сказка. И робко предлагали мне те же варианты объяснений, что и врачи: галлюцинации, память предков, расторможенные участки мозга. Меньшие скептики говорили, что я видел свои прошлые жизни, а один именитый психоаналитик заявил, что голосом ангела со мной разговаривало мое собственное подсознание. Со временем я понял, что настоящая вера очень сильно отличается от состояния, когда человеку кажется, что он во что-то верит. Первая не требует доказательств, и ей не нужны подтверждения.
   Поэтому я решил никому и ничего больше не объяснять, а просто написать книгу, в надежде, что найдется хотя бы один человек, который прочтет ее и поймет меня. Очень надеюсь, что на Земле существуют и другие люди, пережившие нечто подобное. Но даже если это не так и я оказался единственным в своем роде, я все равно верю в читателя, которому случившееся со мной покажется важным, значимым, а главное, правдивым.
   Не скрою, есть еще одна причина, по которой я взялся за этот труд. Предполагаю, у моей книги будет один совершенно особенный читатель. Тот, рядом с которым я провел сорок с лишком лет своей жизни. Сыгравший такую неоднозначную роль в моей (и не только моей) судьбе и так жестоко за это поплатившийся. Где бы ты сейчас ни был, я пишу эту книгу прежде всего для тебя, мой ангел-хранитель!
С уважением, бывший Писатель

Глава 1
Алексей. Перед Судом

   «Но это же все совсем не так! Тут все иначе!» – примерно такой была первая мысль человека, когда он оправился от потрясения, сладил наконец с охватившими его эмоциями и смог более или менее трезво рассуждать. Человека звали Алексей Ранцов. Совсем недавно он был талантливым писателем, но поскольку несколько мгновений назад он умер – у себя дома, в собственном кабинете, – то теперь имел все шансы стать писателем гениальным. Так уж повелось, что известность, признание и эпитет «гениальный» обычно приходят к литераторам, художникам, композиторам и другим творцам лишь после смерти. Особенно если эта смерть происходит рано, внезапно и как-нибудь трагически. Правда, ничего подобного в финале биографии Алексея Ранцова не было – он умер от банального сердечного приступа. Зато возраст оказался подходящим: сорок три года. Не зеленая молодость, но самый пик жизненной активности, самый расцвет творчества. Так что шанс попасть в классики все-таки имелся.
   Впрочем, к чести Алексея надо отметить, что в тот момент он совсем не думал ни о чем подобном. Представ перед обителью Творца Небесного, земной творец лишь растерянно, в полном недоумении озирался по сторонам.
   Как любой мыслящий человек, тем более писатель, Алексей, конечно, нередко размышлял о том, как происходит переход души в другой мир и что этот самый другой мир собой представляет. Если бы при жизни его спросили: «А что, по-твоему, нас ждет там?», он, скорее всего, ответил бы:
   «Наверно, там все примерно так, как у Эльдара Рязанова в «Забытой мелодии для флейты».
   Этот фильм он смотрел десяток раз, именно из-за последних эпизодов, когда у не выдержавшего напряжения героя Леонида Филатова отказывает сердце. Он умирает – и перед ним предстает мрачная обстановка чистилища. Темные комнаты, в которых гуляет сквозняк, переполнены душами, ожидающими Страшного суда. Усталая измученная очередь – этот характерный признак социализма, ставший особенно актуальным в конце восьмидесятых и начале девяностых. Очередь из душ! Сейчас, спустя два десятка лет, это кажется нелепым и даже смешным, а тогда выглядело очень убедительно. Какая-то особенно жестокая и беспощадная ирония виделась Алексею в том, что даже вечное человек может воспринимать лишь через призму своего времени. Но это все, конечно, теория, однако каждый раз, как только затрагивалась тема жизни и смерти, перед глазами так и возникал эпизод из фильма. Неуютный, выстуживающий душу, полумрак и люди, люди, люди… Люди, словно лишенные красок, люди разных национальностей, профессий, возрастов… Кто-то пойдет в рай, большинство в ад. Но это потом. А пока праведники и грешники одинаково неприкаянны. И это ощущение безысходности и одиночества, неопределенности и полного неведения того, что ждет тебя впереди, гораздо страшнее холода и дискомфорта. Наверное, там, у порога, действительно позволяют увидеться с родными, дают краткие минуты свидания, за которые хочется успеть сказать все и не получается сказать ничего. А дальше… Дальше герой Филатова, спасенный любовью, возвращался к жизни, и на этом картина заканчивалась. Что его ожидало, если бы Суд состоялся, и какой он, этот Суд, – в фильме об этом ничего сказано не было.
   Созданная богатым воображением режиссера и сценариста обстановка чистилища еще в юности, во время первого просмотра фильма, произвела на Алексея столь сильное впечатление, что поглотила все другие представления о смерти, не только осознанные, но даже подсознательные. Он боялся смерти – такой, какой увидел ее в фильме. Однако при этом – хотя это и может показаться парадоксальным – Алексей не верил в загробное существование. Конечно, очень хотелось верить в потустороннюю жизнь, неважно, будет ли она в форме реинкарнации или в каком-то другом виде, но крепко вбитые в сознание материалистические догмы были значительно сильнее этих робких надежд. В глубине души Ранцов не сомневался: «отдав концы», мы действительно «умираем насовсем» – отключается сознание, перестает функционировать не только тело, но и душа. Или?.. Или все-таки нет?
   «Когда-нибудь мое любопытство будет удовлетворено. Я умру и сам все узнаю, а сейчас незачем без толку гадать», – говорил он сам себе с напускной бодростью. Так, впрочем, делают многие. Это когда-нибудь кажется им таким далеким и потому менее страшным. Но оно, увы, неминуемо.
   Сегодня оно наступило и для известного писателя Алексея Ранцова. Он все узнал, все увидел своими глазами – и был весьма удивлен тем, что ему открылось.
   То, что он умер, точнее, что его душа покинула тело, Алексей осознал сразу. Но при этом, как ни странно, в ощущениях ничего не изменилось, способность чувствовать, как и способность мыслить, осталась прежней, он знал и помнил все, что знал и помнил несколько минут назад – до сердечного приступа, не больше и не меньше. Алексей, как и раньше, мог двигаться, ощущал свое тело и видел, опустив взгляд, свою одежду, свои руки, живот и ноги, утопающие по щиколотку в легкой голубоватой дымке. К тому же писатель отлично себя чувствовал, был бодр и полон сил; невыносимая боль, совсем недавно раскаленной спицей пронзавшая сердце, отпустила мгновенно, словно ее никогда и не было. Ему не было страшно, не было ощущения страдания, потери, печали или отчаяния. Но и ничего похожего на блаженство, которое, судя все по той же литературе, должна испытывать душа, освободившаяся от земных скорбей, он тоже не чувствовал. Единственное отличие от обычного состояния было в том, что он словно стал легче в десятки раз, однако совсем не парил где-то наверху, наблюдая со стороны себя же самого, точнее, собственное бренное тело.
   «Я умер, – понимал Алексей, – и нисколько об этом не жалею. Разве что немного обидно, что это случилось именно сейчас, когда в моей жизни все только-только стало налаживаться. И близких жалко, особенно детей, они, бедные, расстроятся… Но, видно, такая уж моя судьба… Впрочем, все это правильно. Рано или поздно детям все равно приходится хоронить своих родителей. Это закон жизни, и он справедлив. Несправедливо, когда случается наоборот… Но хватит думать об этом. Все равно я уже ничего не могу изменить. Прошлое – жизнь земная – закончилось окончательно и бесповоротно, и теперь неплохо бы разобраться с настоящим… Интересно, где это я? Как я сюда попал? Что мне сейчас делать? И что, очень хотелось бы знать, будет со мной дальше?»
   Однако дать ответы на эти вопросы было значительно труднее, чем задать их. Алексей лишь осознавал, что практически мгновенно, почти без всякого перехода, загадочным образом покинул свой кабинет и оказался в некоей незнакомой обстановке. Ничего подобного он никогда раньше не видел, но тем не менее откуда-то твердо знал: это – тот свет, другой, не земной мир. И Ранцов с любопытством принялся осматриваться вокруг. Отсутствие на пороге апостола Петра с ключами от врат царства небесного и ангелов с простертыми десницами его не удивило, а вот то, что тут не оказалось мрачных коридоров с длинными очередями, принесло немалое облегчение. Как и то, что увиденное не походило ни на одно из известных описаний. Будучи опытным литератором и, как ему казалось, неплохо владея словом, Алексей тем не менее не в силах был подобрать подходящих эпитетов для того, что видел вокруг. Место, где он находился, не было открытым пространством, пожалуй, его можно было бы назвать большой комнатой или округлым, без углов, залом, если бы стены не были сотканы из туманной дымки, а потолком не служило голубое небо с плывущими по нему пышными облаками. И никакого намека на темные коридоры со светом в конце тоннеля, райские врата, котлы с кипящей смолой и прочие картины, которые человеческая фантазия упорно приписывает потустороннему миру.
   Однако особо удивительным для Алексея была не окружающая обстановка, а то, что в этом странном зале он находился совершено один. Вокруг не было ни души – как в прямом, так и в переносном смысле этого слова. Почему-то вдруг, совершенно некстати, вспомнилась шутка приятеля Борьки Звягинцева. Когда кто-то при нем цитировал известную остроту «в аду хуже климат, зато интереснее общество», Боря всегда добавлял: «Да в аду и веселее, там народу гора-аздо больше». «Интересно, – размышлял Алексей, – раз людей нет, значит, я в раю?»
   Внезапно за своей спиной он… нет, не услышал шум, скорее, почувствовал чье-то приближение. Повернувшись в ту сторону всем корпусом, он увидел высокую фигуру, которая медленно выплыла из тумана, точно соткалась из полупрозрачной голубоватой дымки. Не прошло и нескольких мгновений, как Алексей узнал, что перед ним не кто иной, как его собственный, персональный ангел-хранитель.
   – Да, но… – от растерянности писатель не мог подобрать слов. – Но что все это значит? Я ведь умер, правда? Я на том свете?
   – Да, это так, – отвечал необыкновенный собеседник.
   – Как это все странно, как удивительно… – разводил руками Алексей. – Все произошло так быстро… Я сам не понял, что случилось… Просто р-раз – и оказался здесь.
   Теперь, когда они стояли рядом посреди просторного и абсолютно пустого помещения, писатель долго еще не мог отвести взгляда от своего спутника. В первый миг Алексея изумило и разочаровало, что внешний облик его хранителя практически полностью соответствовал образу ангела, в котором их на протяжении многих веков представляли художники, поэты, а позже и кинематографисты: обычный человек, несколько выше среднего роста, стройный, хорошо сложенный, только за спиной – пара крупных белоснежных крыльев. Его, пожалуй, нельзя было назвать красивым в классическом понимании этого слова, во всяком случае, набившее оскомину выражение «прекрасен, как ангел» никак к нему не подходило. Тем более что выглядел он усталым и подавленным, взгляд казался потухшим, а по лицу ни разу не проскользнула даже тень улыбки. И все-таки лицо это было настолько незаурядным и выразительным, что хотелось смотреть на него снова и снова. Что Алексей и делал, поражаясь еще одной странности: по его земным представлениям ангелы должны были быть существами бесполыми, а его хранитель выглядел очень мужественно и обладал низким, богатым оттенками голосом, звучавшим красиво и даже завораживающе.
   – Что ж, меня это не удивляет, – покачал головой ангел. – Скорее всего, тебя сопроводил сюда кто-то из молодых ангелов, иногда им поручают такие дела. Судя по тому, что он бросил тебя посреди холла, ничего не объяснив, он еще совсем юный, неоперившийся… Или наоборот – уставший настолько, что ему уже ни до чего нет дела. В любом случае он поступил некрасиво. Переход из одного мира в другой – это непростое испытание. Обычно ангел-хранитель, который оберегал человека в течение его жизни, берет все тяготы этого путешествия на себя. А поскольку я не имел права сопровождать тебя на Небеса, то это сделал… хм, скажем так, дежурный ангел. Так всегда бывает, когда у души по каким-либо причинам нет своего хранителя[1].
   – А почему вы не имели права сопровождать меня? – удивленно спросил писатель, хотя в сознании его в этот момент теснились, отталкивая друг друга, точно второклассники у клетки с диковинным животным, множество совсем других вопросов: и о собственной судьбе, и об устройстве того мира, в котором он теперь оказался, и обо всем, что будет теперь с ним…
   – Говори мне «ты», – попросил в ответ ангел, и впервые нечто напоминающее улыбку скользнуло по его печальному лицу. – Все-таки мы с тобой не чужие… Я неотлучно находился рядом с тобой все сорок три года твоей жизни.
   – Почему сорок три? Мне пока только сорок два.
   – Сорок два года и десять месяцев назад ты родился, – терпеливо, как ребенку, объяснил ангел. – Но жизнь твоя началась на девять месяцев раньше.
   – Да, я понимаю… – забормотал писатель. – Беременность… Подумать только! Мне бы и в голову не пришло, что ангелы охраняют нас с первых мгновений жизни, еще в утробе матери!
   – Что ж, теперь ты это знаешь.
   – Но как многое мне еще хотелось бы узнать!
   – Понимаю, – слегка кивнул ангел. – Но очень прошу тебя: подожди немного. Скоро… или не очень скоро, но ты все узнаешь. А пока еще не время.
   – Тогда хотя бы один вопрос, – взмолился Алексей. – Вы… Ты сказал, что не имел права сопровождать меня. Почему? Я согрешил… То есть сделал что-то не так? И меня наказали, лишив хранителя?
   Лицо ангела сделалось очень печальным.
   – Нет, Алеша, – мрачно, словно через силу, отвечал он. – Это наказание не тебе, а мне. Это я согрешил, нарушив вселенские законы, правила, которые существуют для ангелов испокон веков.
   Это было сказано с такой болью, с таким отчаянием, что Алексей невольно проникся сопереживанием к собеседнику.
   – И что теперь будет? Тебя ждет Божий суд? – сочувственно поинтересовался он.
   – Да, надо мной будет Суд, – подтвердил ангел. – Но не Высший, не Божий, как ты говоришь. Сам Создатель присутствовать на нем не будет – у него есть дела поважнее, чем судьба проштрафившегося ангела.
   – Но за что тебя будут судить? Что ж ты такое сделал?
   – Что сделал? – Ангел горько усмехнулся. – Я убил тебя, Алеша, вот что я сделал. Нет-нет! – Движением руки он остановил поток вопросов, уже готовый сорваться с губ писателя. – Повторяю, сейчас не время для объяснений. Рассказывать слишком долго… Ты все узнаешь на Суде. А он вот-вот начнется.
   Ангел изящным жестом обвел вокруг себя. Недоумевающий Алексей проследил за ним взглядом и вдруг увидел, что помещение вокруг него начинает преображаться. Местами голубая дымка загустела, и из нее стали проступать очертания предметов. Первым «проявился» большой, точно парящий в воздухе шар, напоминающий объемные часы со странным циферблатом – много-много делений и четыре стрелки.
   – Какие интересные часы! – воскликнул писатель.
   – Обычные, – пожал плечами его собеседник. – В вашем мире четыре измерения, точнее, три измерения плюс время. Не знаю, почему вы, люди, отделяете время от остальных трех координат… Нам здесь это кажется странным и неудобным.
   – Четыре стрелки – это длина, ширина, высота и время, да? – заинтересовался Алексей.
   – Совершенно верно. По расположению стрелок мы узнаем, когда и где произойдет или уже произошло то или иное событие. Например, когда на Земле родится наш следующий подопечный и когда его будут судить.
   – Понятно… А как будет проходить этот Суд над тобой?
   – Скоро, как выражаются у вас на Земле, с минуты на минуту, здесь появятся участники процесса – судьи и свидетели. Мы увидим жизнь каждого из моих подопечных…
   – Значит, и я тоже увижу всю свою жизнь с начала и до конца? – Это сообщение так взволновало писателя, что он перебил собеседника.
   – Не беспокойся, не совсем уж всю, – покачал головой ангел. – Конечно, мы не будем просматривать, как ты принимал душ или чистил зубы. На Суде будут показаны только те моменты твоего существования, которые были важны для души. У кого-то из людей таких моментов всего-то два или три на всю судьбу. А у иных получается длинная, красивая и поучительная история. Ты не просто увидишь себя и людей, с которыми встречался, ты заново переживешь все эти мгновения, также четко, как переживал их тогда. Понимаешь, тут есть один важный нюанс… Ты, возможно, давным-давно забыл этот эпизод или совершенно искренне считаешь, что в нем нет ничего значительного, но если он повлиял на твою жизнь в дальнейшем, мы обязательно его увидим. Иногда такое бывает: плачущего младенца не взяли на руки – и вся его судьба переменилась. Или школьник не дал списать соседу – все, в один день его жизнь резко меняет русло. Или совсем просто – на перекрестке человек свернул не в ту сторону. Казалось бы, что такого – свернул и свернул. Но теперь его ждет совершенно иной набор событий – другие люди, другой путь, другие трудности, другое счастье. А ведь он и не вспомнит никогда тот день. Но чаще это все-таки крупные, значительные события.
   – А если это что-то очень плохое, неприятное? – Алексей понял, что ему не слишком-то хочется смотреть эту ретроспективу.
   – Нет плохих событий. Есть испытания. Или неправильный выбор, – ангел немного помолчал. – Это закон.
   – Закон? Но что мне закон? Я не хочу снова переживать боль и любоваться на свои ошибки, даже если это было испытанием! – возмутился писатель.
   Его хранитель лишь пожал плечами и ничего не ответил. Он выглядел задумчивым – похоже, погрузился в свои мучительные мысли, что, собственно, нисколько не удивительно накануне Суда… А, может, просто не знал, что сказать.
   «А ведь ему сейчас гораздо тяжелее, чем мне», – запоздало устыдился Алексей и притих. Он отвернулся от ангела, посмотрел в другую сторону и увидел, что из дымки появились огромные весы с двумя чашами.
   «Ну точно, зал суда, – подумал он. – Как в кино. Сюда б еще статую Фемиды с повязкой на глазах…»
   – Это чтобы взвешивать дела? – поинтересовался он, указывая на весы. – Хорошие и плохие, что перевесит?
   – Да, – отвечал ангел. – Только взвешивают тут не одни деяния, но и мысли, желания, стремления. Ты, наверное, удивишься, но для души человека не так уж важны его поступки… Зато каждое его устремление, каждый помысел, каждое намерение, пусть даже не реализованное, имеют принципиальное значение для того, кто создал нас и вас. Впрочем, эти весы используются не так уж часто. В большинстве случаев и так ясно, какого рода мысли преобладали в душе.
   – А?.. – Писателю хотелось расспросить своего хранителя еще об очень многих вещах, но он не успел этого сделать.
   Ангел снова остановил его.
   – Понимаю, тебе так много хочется узнать… Я обязательно удовлетворю твое любопытство, но чуть позже – они уже собираются.
   Алексей повернулся в ту сторону, куда указывал его хранитель, и с изумлением увидел, как из туманной стены понемногу стали проявляться человеческие фигуры – о том, что это были именно люди, а не ангелы, он догадался по отсутствию крыльев за плечами.
   Первой вплыла невысокая и очень полная блондинка в платье из голубого шелка явно старинного покроя, который носили во времена Шекспира, а может, и еще раньше – Алексей был не слишком силен в истории моды. Пожалуй, эту женщину можно было бы назвать хорошенькой, если бы не второй подбородок, расплывшаяся талия, жирные складочки на шее и прочие приметы излишней тучности.
   Вслед за ней, сутулясь, появился худой мужчина с неподвижным лицом, одетый во что-то серое и мешковатое. Он двигался медленно, словно каждый шаг давался ему с большим трудом, и упорно не поднимал глаз, глядя только себе под ноги.
   Третьим был смуглый человек лет шестидесяти с мелкими чертами лица, одет он был в темную старинную куртку, такие же штаны и башмаки с пряжками. Его руки подрагивали, и он непрерывно что-то бормотал.
   Следом возник статный красавец с гордым взглядом завораживающих карих глаз и в цилиндре, синем сюртуке и узких брюках. При взгляде на его одежду Алексею сразу вспомнились картины импрессионистов. Мужчина часто оглядывался, словно надеясь кого-то увидеть.
   Последней прошествовала пожилая женщина в православном монашеском одеянии, у нее была царственная осанка, взгляд ее серых глаз напряженным.
   – Кто это? – почему-то шепотом поинтересовался писатель и услышал в ответ:
   – Мои бывшие подопечные. Те, кого я охранял до тебя. Я их очень любил – каждого по-своему, но тебя… Тебя я любил сильнее остальных. Все мои надежды, все мои ожидания были связаны с тобой…
   С изумлением и любопытством вглядываясь в своих предшественников, Алексей заметил, что они сильно отличаются плотностью облика. Худой мужчина и кареглазый красавец выглядели как обычные люди, разве что казались очень бледными, тогда как третий мужчина и обе женщины походили скорее на призраков. Были прозрачны, едва различимы, и казалось, вот-вот исчезнут.
   – А почему они такие разные? – вполголоса спросил Алексей.
   Ангел ответил недоуменным взглядом, и писатель торопливо пояснил свой вопрос:
   – В смысле – одни совсем прозрачные, а другие хорошо видны?
   – Ах, это… – кивнул собеседник. – Не забывай, что перед тобой души людей, которые умерли очень давно. Кто-то несколько десятилетий, а кто-то и несколько сотен лет назад. Их судили, и все их грехи давно искуплены. Но этого недостаточно. Чтобы счастливо жить на Небе, нужно, чтобы тебя помнили на Земле. Чем больше ты сделал и создал при жизни, чем больше людей вспоминает о тебе с любовью и благодарностью, тем полнее и радостнее будет твое бытие здесь. Посмотри. Один из этих мужчин – талантливый художник, картинами которого восхищаются и по сей день. А другой спас человека от смертной казни, и потомки спасенного до сих пор молятся за упокой души спасителя их предка, хотя времени прошло уже столько, что ныне молящиеся этого предка никогда и в глаза не видели. Но красивая история о прапрапрадедушке и его благородном избавителе передается в этой семье из уст в уста вот уже больше двухсот лет. Есть семьи, где традиции очень сильны…
   – А эти женщины? – Алексей смотрел на то, как полупрозрачные дамы рассаживаются на заранее приготовленных местах. Толстушка в голубом платье пригладила длинную юбку и удобно устроилась на сиденье, сложив на коленях полные руки. Ее поза была такой уютной, такой милой и домашней, не хватало только вязанья в руках и пушистого кота, свернувшегося калачиком у ее ног. А женщина с напряженным взглядом, похоже, была совсем из другого теста. Она расправила плечи, чинно опустилась на скамью. Сидела, не шевелясь, держа спину идеально прямо, так ровно, словно ее локти отвели назад и просунули между ними и спиной узкую палку. Когда-то Алексей читал о том, что такое проделывали в дворянских семьях, сажая детей за стол, дабы у подрастающего отрока была в дальнейшем безупречная осанка.
   – Эти женщины, увы, не заслужили вечной памяти, – грустно ответил ангел. – Та, в голубом шелковом платье, умерла очень давно, при этом не оставив в вашем мире никого, кто бы о ней горевал. Разве что грустили ее родители, да и те не особенно… У них было много детей и трудная старость, а рано умершая дочь прожила, по их мнению, не слишком достойную жизнь.
   – А тот пожилой человек?
   – Это тоже печальная история… Впрочем, не буду ничего тебе рассказывать, ты сам скоро все узнаешь. Вообще, я не очень удачливый хранитель, как ты сейчас поймешь, – он развел руками и крыльями. – Ну а теперь извини. Сейчас начнется Суд, и мы не сможем больше разговаривать. Прости меня… если, конечно, сможешь. И помни, что я любил тебя сильнее остальных, и все мои надежды были связаны с тобой.
   Внезапно в зале что-то изменилось, послышался легкий приятный шум, похожий то ли на шорох ветра в листве, то ли на журчание далекого лесного ручья. Писатель почувствовал, что ему вдруг стало теплее и как-то… комфортнее, что ли. Обернувшись, Алексей с изумлением увидел, что пустовавшее только несколько мгновений назад помещение запомнилось несметным множеством фигур с такими же, как у его собеседника, крыльями за плечами. В общем-то, они были сильно похожи на тех, что во все времена изображались художниками, – вроде бы люди, но какие-то необычные, другие… С выработанной за годы писательского труда наблюдательностью он сразу обратил внимание на то, что далеко не все ангелы, среди которых были существа как мужского, так и женского пола, выглядели красавцами или красавицами. Скорее, они были похожи на обычных людей, разного роста, возраста и комплекции, цвета волос и кожи, одетых в костюмы различных стран и эпох. Традиционных служителей Всевышнего напоминали только трое из собравшихся, расположившихся поодаль и державшихся с такой невозмутимостью и таким достоинством, что не возникло ни тени сомнения – это и есть Судьи.
   – Прошу тишины! – торжественно произнес один из них, высоко подняв руку. – Начинаем Суд над хранителем, ранее звавшимся Мечтателем, а теперь получившим имя Зачитавшегося.
   Оживление тотчас смолкло, вокруг воцарилась такая тишина, что Алексею сделалось как-то не по себе. Тем более что все взгляды в этот миг вдруг обратились на него.
   – Мы начнем с вас, если вы не возражаете, – проговорил второй Судья.
   Алексей пожал плечами. Как он мог возражать, если толком не знал, о чем идет речь? Но уже через несколько мгновений он понял, что сейчас произойдет нечто совершенно особенное. То, чего он не забудет никогда.
   Дымка на одной из «стен» вдруг стала сгущаться и уплотнялась до тех пор, пока не образовала некое подобие объемного экрана. Писатель взглянул туда и чуть не вскрикнул от неожиданности. Перед ним возникла абсолютно живая картинка.
   – Это же мой дом, – пробормотал ошеломленный Алексей, – в Акулове… А это я. Неужто это я? Как же странно и непривычно – видеть свою жизнь со стороны…

Глава 2
Алексей. Август 2009 года
За день до смерти

   «Кленовый лист без всякого сожаления оторвался от материнской ветки и полетел, полетел, замирая от новой, стремительно меняющейся картины леса, которая постепенно открывалась перед ним. Березы и ели, соседи по опушке, только миг назад такие родные, знакомые до каждой иголки и листка, вдруг куда-то отодвинулись, приобрели новые очертания и стали далекими-далекими. А им на смену пришли другие – вроде бы и похожие, и в то же время совсем иные…
   Листочку было весело и любопытно. Всю свою жизнь – весну, лето и осень – он провел, покачиваясь на ветке большого дерева, вздрагивал от дождя, перешептывался во время ветра с друзьями да глядел по сторонам. Это было скучновато, хотелось чего-то нового, перемен, впечатлений… А сейчас, когда знакомые деревья и даже их тени остались позади, листку на секунду стало жаль своей уютной и привычной родины – старого клена. Но только на секунду, потому что сильный порыв ветра высоко взметнул листок вверх и добавил новые краски в его полет, заставив забыть о грустных мыслях.
   – Эх, лечу! – затрепетал от восторга лист. – За мной, за мной летите! Тут столько простора! – Он старался перекричать ветер, подбадривая своих собратьев. И точно следуя его призыву, несколько таких же красно-желтых кинулись вслед за ним, кружась и натыкаясь друг на друга. Кто-то, подхватываемый ветром, резко взлетал, а кто-то тихо оседал на землю и сливался с красочным ковром, устилавшим осенний лес.
   Еще порыв ветра – и лес навсегда остался позади. Счастливый путешественник долетел до стоявшего на опушке большого деревянного дома, сложенного из толстых сосновых бревен, которые так тесно прижимались друг к другу, что даже вездесущим муравьям нелегко было отыскать лазейку внутрь.
   Кленовый листок затрепетал от счастья: всю свою маленькую жизнь он мечтал прикоснуться к этим бревнам, чтобы понять секрет этих голых – без корней, без коры, без веток сучков и листьев – деревьев. Старый клен рассказывал своим многочисленным детям, что видел, как много-много лет назад крепкие мужчины свезли сюда целую гору сосновых бревен и потом громоздили их одно на другое, громко и весело переговариваясь. Соседка-ель, еще более старая, чем клен, утверждала, что этот дом из множества деревьев – тоже живое существо. Пусть у него нет корней и листьев, зато внутри обитают эти странные и загадочные существа – люди.
   Листочек очень любил слушать такие истории. Он иногда видел людей, которые приходили погулять в лес, и всегда очень хотел узнать, что же у них там, внутри их жилища? Но, покачиваясь на своей ветке, мог разглядеть только наружную стену дома. Солнце нещадно палило бревна, по ним стучали косые ливни, но, удивительное дело, – не прорастали на стене ни мхи, ни грибы, ни лишайники. «Наверное, – думал кленовый листок, – там, с другой, невидимой, стороны тесно прижавшихся друг к другу голых стволов спрятано что-то очень-очень интересное. Ах, если бы хоть ненадолго заглянуть туда!»
   И вот теперь он был так близок к разгадке!..
   «Ах, как это замечательно! Сейчас я узнаю все-все!» – засмеялся лист, подставляя яркий резной бочок попутному ветру. И вдруг капли дождя, как барабанные палочки, застучали по упругому парусу, и листок стал стремительно терять высоту. «Что же это? – удивленно подумал путешественник. – Зачем мне сейчас эта тяжесть, эта вода?» Но тут, на его счастье, верхушки деревьев зашумели, закачались из стороны в сторону и выдохнули новую порцию ветра. Играя с листком, словно с бабочкой, ветер с силой швырнул его прямо в оконное стекло дома. Листок вцепился в эту прозрачную, как роса, преграду и замер в предвкушении.
   Там, внутри, все было незнакомым, необъяснимым. Там, к его удивлению, не оказалось ни деревьев, ни кустов, ни травы, ни цветов; птицы не перелетали с ветки на ветку, да и веток там никаких не было. Какие-то странные, непонятные предметы – и ни малейшего движения, ни звука, ни шороха.
   «Значит, старая ель ошибалась, – огорчился лист. – Здесь нет никакой жизни, все здесь давно умерло. Вот же удивится она, когда я принесу ей это известие!»
   И только он так подумал, там, за стеклом, произошло легкое, еле-еле заметное движение. Любопытный путешественник еще теснее прижался к стеклу, чтобы получше рассмотреть. Внутри дома он увидел нечто похожее на гору осенних листьев – и это нечто зашевелилось, покачнулось и снова замерло.
   «Вот здорово! – обрадовался наблюдатель. – Там все-таки кто-то живет!» Присмотревшись, он понял, что за гору желто-оранжевых собратьев он принял большой кусок яркой мохнатой ткани, которая громоздилась на человеке, хозяине дома. И эту солнечную ткань, и человека под ней он знал: летом тот часто выходил в сад, расстилал на зеленой траве свой любимый желто-оранжевый плед, ложился на него и на долгое время замирал в блаженстве.
   «Да-да! Это они, – обрадовался кленовый листок человеку и пледу как знакомым. – Где-то здесь, наверное, и их третий друг, который все время качается от ветра…» Под третьим другом он подразумевал кресло-качалку, которое все лето простояло под большой старой грушей и стало хорошо знакомо обитателям леса.
   «Однако у них тут не очень-то и весело!» Любопытный листок был удивлен: он-то думал, что здесь, за стеклом, должно происходить примерно то же, что и в его родном лесу, – листопад, движение веток от ветра, осенняя суета птиц и зверушек. «Наверное, – решил он философски, – тут грустят о том, что лето закончилось…»
   Дождь припустил сильнее, и листок, на прощание хлопнув по стеклу мокрым крылом, оторвался и полетел, играя в догонялки с осенним ветром…»
   Алексей Ранцов – а это был он – отложил ручку.
   – Ну вот, снова эта ненужная бестолковая лирика, – произнес он вслух. Одинокие люди часто разговаривают сами с собой, а он явно был очень одинок. – Бред какой-то, не поймешь что: то ли сказка, то ли притча… Скорее всего, этот отрывок так и останется бесполезным куском текста, который некуда будет использовать. Впрочем, последнее время я только и гожусь на то, чтобы писать наивные сентиментальные этюды…
   Он вздохнул и знобко повел плечами. Двухэтажный деревянный дом казался неуютным и заброшенным. Если бы не тщательно подметенные ступени крыльца, которое хозяин почти машинально каждый день приводил в порядок, да приоткрытые окна, можно было бы подумать, что в нем никто не живет.
   Звук разыгравшегося за окном дождя, сонный, убаюкивающий, мокрым котом проскользнул в приоткрытую форточку, прошелся по подоконнику, спрыгнул на пол, наполнил комнату уже совершенно осенним холодом. Капли с шумом ударяли по стеклу, тяжело барабанили по карнизу.
   «Дождь», – одними губами прошептал Алексей и откинулся на спинку кресла. Казалось, он мог бы просидеть и десять, и двадцать минут, и час, и несколько часов… Его не отвлекли бы даже большие напольные часы, которые вдруг ожили, заворчали и, точно посмеиваясь над суетой дождя, важно, не торопясь, пробили три раза. Писатель даже не пошевелился – все звуки в доме были ему давно знакомы, ничто не удивляло, не вызывало ни малейшего оживления в застывшей позе.
   Он снова поежился, натянул на плечи плед, тот самый, который только что описал, – желтый, в оранжевую клетку, и готов был уже погрузиться в свои невеселые мысли, как легкий шлепок по окну заставил его поднять глаза и увидеть, что к мокрому стеклу, аккурат в проем между небрежно задернутыми занавесками, прилепился маленький желто-красный кленовый лист. Казалось, он с любопытством всматривался с улицы внутрь комнаты, наблюдая за тем, что там происходит.
   «Мой листочек, – прошептал Алексей и слегка улыбнулся. – Это про него я только что писал… Такой же яркий и красивый, как мой старый плед. И откуда он только взялся тут в конце августа – весь золотой и пурпурный, точно в октябре! А ведь я уже забыл, как это бывает – когда написанное на бумаге приходит к тебе в жизни. Как же давно я не сочинял!»
   Продолжая улыбаться, он снова взял блокнот и продолжил писать.
   «Этот старый потертый плед достался человеку от родителей, и было шерстяному полотнищу кое-где истончившемуся, побитому молью, пожалуй, лет пятьдесят. Краски, когда-то очень сочные, со временем немного поблекли, но до сих пор оставались яркими. Плед был любимой вещью хозяина. В осенний день, когда в доме становилось совсем уж сумрачно и тоскливо, этот клетчатый кусочек лета не давал ему окончательно загрустить. Плед возвращал его в детство, в то состояние, когда всей кожей ощущается начало жизни, начало всего… В одном углу ткань была разорвана и зияла дыра величиной с чайное блюдце. Края дырки были «украшены» бахромой и напоминали лепестки календулы. Когда вырос этот «цветок», уже и не упомнить, казалось, он был всегда. По крайней мере, хозяин дома привык к нему и не замечал этого беспорядка на летней шерстяной поляне».
   И опять Алексей отложил блокнот, натянул на плечи сползающий плед и зябко поежился.
   Еще недавно большой добротный деревянный дом был полон солнца, света и веселых голосов. Теперь же человеку, оставшемуся тут в одиночестве, он казался заброшенным и неуютным. Да и сам человек, несмотря на свои сорок с небольшим, выглядел понурым и уставшим, точно глубокий старик. Он был один, всегда один в этом когда-то любимом, а теперь опостылевшем доме.
   – Как же все-таки холодно, – тихо проговорил писатель. – Впрочем, чему удивляться, совсем скоро осень. Вон – листья уже желтеют… Включить отопление, что ли? Хотя какой смысл отапливать весь дом из-за одной лишь комнаты? Может, лучше разжечь камин? – Не вставая, он оглянулся и бросил взгляд на красивый, в бело-голубых изразцах, камин у себя за спиной. Последний раз его разжигала Рита, вторая жена Алексея, в то утро, когда объявила, что уходит от него навсегда… Вроде бы с того дня прошло не так уж много времени, но кажется, что это было очень, очень давно. Тем более что в камине, явно чувствуя полную безнаказанность, с комфортом поселился огромный паук, затянув чуть не половину давно пустующего нутра своим серым кружевом. Вид паутины привел Алексея в еще большее уныние, напомнив об одиночестве и неприкаянности. Писатель тут же отказался от идеи разжигания камина, вздохнул и снова поправил плед.
   Он мог просидеть так очень долго, до самой ночи, пока не настала бы пора ложиться спать. Чаще всего в последнее время именно так и случалось… Но в этот раз его вывел из забытья раздавшийся с улицы резкий гудок автомобиля. Писатель повернул голову к окну и сквозь тонкую занавеску увидел, что у ворот его дома стоит какая-то незнакомая машина.
   – Кто бы это мог быть? – спросил Алексей, оставаясь на месте. Не было никакого желания вылезать из-под любимого теплого пледа и тем более выходить в промозглую сырость хмурого августовского дня. Но призывные гудки, перекрывавшие шум дождя, продолжались, и эта странная настойчивость раздражала и вселяла тревогу.
   Пришлось все-таки подняться из кресла, вылезти из-за стола, нащупать ногами шлепанцы, шаркающей, почти стариковской, походкой пересечь комнату и выйти в сени, которые после капитального ремонта дома стали называться террасой. Алексей протер стекло. На улице было немного светлее, чем в доме. По ту сторону окна сбегали капли дождя, делая мир похожим на какую-то известную картину, но писатель не мог вспомнить ни ее названия, ни имени художника. Перед ажурными чугунными воротами стоял до смешного старый «Москвич» невзрачного, точно выцветшее, много раз прокипяченное белье, линяло-голубого цвета.
   – Кто это? Что им надо?
   Ужасно не хотелось выходить на улицу под дождь, припустивший сильнее. Плед так и норовил сползти с плеч. Холод террасы лизнул сначала голые ступни, затем пополз вверх по ногам. Машина за окном не двигалась с места, клаксон звонко и нагло звал к себе.
   – Почему они решили, что я должен выйти? – Писатель нажал кнопки на пульте, открыл наконец дверь и сделал первый шаг на ледяное крыльцо. Ответом ему был долгий противный скрип – то ли петли не смазаны, то ли дверь рассохлась.
   – Рассохлась, наверное… Все скрипит и плачет в этом доме, – проворчал Алексей, надевая на босу ногу уличные туфли и оглядываясь в поисках зонта. Пытаясь хоть как-то защититься от дождя, он пошел к забору, убыстряя шаг, и от этой вынужденной торопливости, совершенно ему не свойственной, нервничал и злился.
   Путь до калитки показался на удивление долгим. Зато сама калитка распахнулась легко, даже не скрипнула – порыв ветра оказался тут как тут. В лицо хозяину дома вместе с ветром бросились дождевые капли и мокрая тонкая ветка с ближней березы.
   – Вот спасибо, – усмехнулся писатель, вытирая мокрый след. – Поздоровалась, значит…
   Когда он приблизился к драндулету, в нем приоткрылось окно. Из него высунулся крепкий лысенький мужичок средних лет и прокричал звонким бодрым голосом:
   – Меду, молочка, сметаны не желаете?!
   – Что? – Писатель даже растерялся. Неужто стоило так долго гудеть и вытаскивать его из теплого дома на дождь, чтобы предложить ему бидон молока? Черт бы побрал этого громогласного незваного гостя! Алексей уже готов был разозлиться, возможно, даже нагрубить назойливому продавцу, прогнав его восвояси, но вдруг почувствовал, что ему действительно очень захотелось молока. Не обезжиренного концентрата из тетрапаковского пакета, а настоящего, деревенского молока. И чтобы теплого, как в детстве…
   – Молока парного, сметанки домашней! – раздавался тем временем сквозь дождь невозмутимый голос. – Еще медок есть, свой, гречишный!
   – Медок… – отчего-то повторил за ним Алексей, кутаясь в плед.
   – Вам сейчас как раз пригодится. Хворь как рукой снимет!
   – Я что, так похож на больного? – Писатель удивился и даже немного обиделся.
   – Ну, – осекся лысенький, – вон как в плед завернулись. Небось простыли… Да и выглядите неважно…
   У самого-то молочно-медового предпринимателя вид был что надо: щеки горели здоровым румянцем, глаза счастливо улыбались.
   – А молоко действительно парное? – Алексей не спеша подошел поближе.
   – А как же! – В голосе водителя «москвичонка» чувствовалась гордость хозяина. – Жена вот только подоила, а я по домам развожу. Попробуйте, еще теплое, я его специально в тулуп кутаю, чтоб не остывало. Меня, кстати, Виктором зовут. Во-о-он там, видите, на выселках, зеленую крышу? Так это наша.
   – А козьего нет? – сам не зная, зачем, спросил писатель и мысленно тут же обругал себя: «Какая разница, – молоко и молоко. Только что вообще не собирался ничего покупать, а теперь привередничаю».
   – Нет, коз не держим, только коровок… – бойко отвечал Виктор.
   – Ну, давайте… Почем оно у вас? – поинтересовался Алексей, засовывая руку в карман джинсов. Где-то там была пятисотенная бумажка, он хорошо это помнил.
   – Всего-то сотня за банку! Это по нынешним временам сущие копейки – за три литра-то, – заверил краснощекий Виктор. – Берите, оно еще теплое! А сметанки не желаете? Она у нас така-а-я жирная – пальчики оближешь! Как масло.
   – Нет-нет. Я что-то молока теплого захотел. – Алексей держал банку бережно, словно она была прижавшимся к груди котенком. – Погреться.
   – Да, погода нынче мокрая, простыть – как плюнуть. Вы бы меду еще взяли, – не унимался лысенький. – Чудо, а не мед! Янтарный! Да вот, понюхайте!
   Владелец авто порылся в багажнике и вынул на свет божий баночку янтарного цвета. Отвернул крышку и протянул Алексею: понюхай, мол. Запах был изумительный – сразу чувствовалось, мед самый что ни на есть настоящий, устоять просто невозможно.
   – Как хорошо-то – намазать на хлеб меду и молочком запивать… – продолжал соблазнять Виктор.
   – Да-да, действительно хорошо, – согласился писатель, обнаружив наконец в кармане купюру. – Давайте и меду, что-то я в самом деле раскис. В полтыщи впишусь?
   Очень уж не хотелось ему возвращаться в дом за деньгами.
   Лысенький ненадолго замялся.
   – Я вообще-то мед за пятьсот продаю… Но так уж и быть, уступлю. Хорошему покупателю – скидка от фирмы.
   Он ловко сгреб деньги и вручил Алексею его покупки.
   – Завтра еще заеду! – бойко пообещал продавец, вкорячиваясь в свой автомобиль. – Ждите!
   – Ну вот, сейчас молока попью, мед на хлеб намажу… – бормотал писатель, расставшись с фермером и направляясь к дому. Идти было неудобно: одной рукой он прижимал к себе банки – большую, действительно еще теплую, с молоком и маленькую, восьмисотграммовую, с медом; другая рука держала раскрытый зонт и одновременно сжимала края сползающего пледа. А тут еще проклятые туфли, надетые на босу ногу, начали натирать пятки…
   На крыльце пришлось немного повозиться, закрывая зонт. И когда одна нога уже была занесена над порогом, Алексей почувствовал, что плед, предательски покинув плечи, стремительно сбегает вниз по спине, на мокрое от косого дождя крыльцо. Он попытался помешать этому, но входная дверь и порыв ветра сыграли с ним злую шутку, резко, наотмашь, толкнув в спину. Ноги в одно мгновение запутались в складках упавшего пледа, он потерял равновесие и упал лицом вниз. Осколки двух разнокалиберных банок разлетелись по террасе острыми брызгами, мокрый зонт с чавкающим звуком шлепнулся рядом, прямо в бело-желтую лужу.
   Через секунду-другую Алексей сделал попытку подняться. Он встал на колени, держась обеими руками за ушибленную голову, но что-то мешало ему, не давая выпрямиться во весь рост. Скосив глаза, он увидел, что резко закрывшаяся дверь прихватила край солнечного пледа и поймала таким простым и коварным способом запутавшегося в оранжевых клетках человека, как рыбу в невод.
   Несчастный, чертыхаясь, выпутал ноги из объятий старенького пледа и потянул его на себя. Истончившаяся за годы шерсть затрещала, и ткань с треском разделилась на две части: большая оказалась в руках, меньшая же осталась за закрытой дверью, на крыльце.
   – Черт! – простонал Алексей. – Черт…
   Это было последней каплей…
   За окном хлестал настоящий ливень, где-то наверху открылась от сквозняка незапертая форточка. Холод непрошеным гостем расползся по всему дому. В сенях, прямо на полу, лежал известный писатель Алексей Ранцов, уткнувшись лицом в яркие полосатые лохмотья, и сотрясался в беззвучных рыданиях, оплакивая то ли любимый плед, то ли свою неудавшуюся жизнь… А молочно-медово-стекольное месиво все растекалось и растекалось вокруг него, заползая в щели между широкими сосновыми досками.

Глава 3
Ангел. История первая

   Когда Алексей пришел в себя, за окном уже сгустились ненастные сумерки. И хотя он заставил себя переодеться, умыться и причесаться, выглядел все равно не лучшим образом, от одного его вида больно сжималось сердце. Я очень не люблю, более того, терпеть не могу, когда мой подопечный находится в таком настроении, да и какому хранителю такое понравится? А Писатель испытывал упадок сил все чаще. А ведь совсем недавно он был абсолютно другим – энергичным, подтянутым, жизнерадостным, элегантным, уверенным в себе… Неужели тот человек исчез навсегда? Это меня ужасает! Ведь я так старался, так много сил вложил в эту свою работу… Ох, простите, я начал свой рассказ, забыв представиться! Будем знакомы – ангел-хранитель Писателя. Тот самый, кто сопровождал Алексея на протяжении всего его жизненного пути, делил с ним все его печали и радости, знал обо всех его тайных мыслях и желаниях, кто вместе с ним переживал открытия и разочарования, кто вместе с ним – и теперь я могу этого не скрывать – создавал его прекрасные произведения: вдохновлял, подсказывал идеи, мысли и образы, заставлял садиться за работу, когда лень или рутинные повседневные хлопоты отвлекали от творчества.
   Обычно ангелы-хранители находятся в неведении относительно того, какая судьба уготовлена их подопечным. Но в этот раз у нас с Алешей все было иначе. Вам интересно, как и почему так вышло? Имейте терпение, всему свое время. В нужный момент моего повествования вы обо всем узнаете. А пока просто поверьте мне на слово, что это было именно так. Алеша еще не родился – а я, его хранитель, уже знал, что ему предстоит стать не кем-нибудь, а именно писателем. Может быть, даже великим, чье имя навсегда войдет в перечень имен классиков литературы. Ну или, по крайней мере, популярным, таким, чьи книги люди будут читать и перечитывать, находя в каждой строчке, каждом образе, каждом повороте сюжета что-то свое, близкое, важное, на что будет отзываться их душа.
   Уже с первых лет жизни Алеши я с радостью наблюдал, что не ошибся в своих прогнозах. Он был прелестным ребенком: пепельные вьющиеся волосы, румяные тугие щечки, большие наивные серые глаза… Больше всего на свете ему нравилось слушать сказки, которые я ему рассказывал, – часами мог сидеть с открытым ртом и слушать. А еще маленький Алеша очень любил книги, которых, благодаря заботе родителей, у него было предостаточно. И когда взрослым некогда было почитать ему сказки или стихи, он сам листал красочные страницы, рассматривал рисунки и сочинял по ним собственные истории. Мне оставалось только радоваться. На своем веку я охранял уже многих людей, все они, как вы понимаете, когда-то были детьми, но никто из моих бывших подопечных не смог бы похвастаться таким богатым воображением, каким обладал этот малыш.
   На таком фоне все остальные заботы, связанные с Алешей, выглядели сущими пустяками. Ну да, мальчик бывал иногда чрезмерно впечатлителен, эмоционален и обидчив – но разве не все творческие натуры таковы? Главное, что у него было доброе сердце, а все остальное не так важно… Кроме разве что лени. К сожалению, во всем, что не касалось игр и чтения, маленький Алеша не проявлял особого усердия и любил иногда отлынивать от дела. Особенно это стало заметно, когда мальчик пошел в школу. Но я был начеку и уже с ранних лет не позволял будущему писателю лениться, ведь достичь той славы и успеха, которые были написаны ему на роду, можно было только тяжелым трудом. А лень, как известно, – смертный грех, с ней и душу погубить недолго.
   Когда мой будущий Писатель вступил в пору отрочества, мне, конечно, прибавилось работы. Юности часто свойственно совершать необдуманные поступки, которые могут разом переменить судьбу, – и хранителю следовало постоянно быть начеку, чтобы уберечь его от опрометчивого шага. Но мне, признаться, это даже нравилось. Не люблю рутины. Подопечный, в душе которого бушуют бури, мне гораздо интереснее, чем какая-нибудь мещанка, которая всю жизнь думает лишь об обеде, ценах на ситец да ссорах с соседкой. Пускай Алешу метало и швыряло из стороны в сторону, но после долгих и мучительных сомнений он все-таки сделал правильный выбор жизненного пути и поступил в тот вуз, где можно было получить знания и умения, необходимые писателю. Тогда, во время учебы в университете, он и начал создавать свои первые книги, а я помогал ему во всех задумках и начинаниях как только мог.
   Бурные страсти и душевные метания привели к тому, что в двадцать два года мой подопечный женился, а к двадцати трем уже сделался отцом. Не могу сказать, что я был рад этому событию, мне казалось, что он несколько поторопился начать семейную жизнь. Но изменить я ничего не мог – ведь мы, ангелы-хранители, не так уж властны над людскими судьбами, как думают об этом люди. Мы способны иногда подвести человека к благому решению, помочь ему самому отказаться от своих же дурных намерений или отклонить от него опасность, но этим все наши возможности ограничиваются. Свою жизнь со всеми испытаниями, счастьем и горестями каждый человек переживает сам – а мы лишь наблюдаем за ним и радуемся или печалимся в зависимости от того, что за выбор сделал наш подопечный. Мой, например, решил рано жениться на девушке, которую, собственно, даже и не любил. Ну что же, это было его право. К моему удивлению, рождение первенца сильно изменило его – недавний бунтарь превратился в наседку. Откуда только в нем взялись такие терпение, внимание, забота? Иногда мне даже казалось, что он перегибал палку: упоение отцовством уж слишком размягчало его. Он просыпался по ночам при малейшем шорохе, доносящемся из колыбели малыша, и потом долго сидел над ним с влажными от счастья глазами, погружаясь в новое для него чувство. Это становилось похоже на рабство. И раб был счастлив, что он раб.
   Меня это совсем не устраивало. Я поведал свои сомнения хранителю его сынишки, но тот лишь посмеялся и напомнил мне, что чрезмерной любви не бывает и мы, ангелы, должны в таком случае радоваться, а не наоборот. Но я не был с ним согласен. Я жаждал для своего подопечного совсем другого. В этом человеке, согласно Книге Судеб, были заложены большие страсти, которые, как мне казалось, затухали под мягким грузом каждодневной семейной идиллии прямо на моих глазах. Алексей не имел права так отдаваться одному чувству, это обедняло его, отрывало от главного дела жизни – написания книг…
   Однако я вынужден извиниться перед моими читателями за то, что начал свое повествование совсем не с того, с чего следовало. История жизни Алексея еще будет поведана вам на этих страницах, и достаточно подробно, – но не сейчас, а со временем. Ведь Алексей – седьмой по счету мой подопечный. И, стало быть, рассказывать свою историю мне нужно начиная не с него, а с самых истоков моей собственной биографии.
   Наверное, по логике жанра, я тоже должен был бы изложить свою историю с самого начала. Поведать о своем появлении на свет Божий, о первых робких шагах в Светлом Мире, о долгом, серьезном и вдумчивом обучении в школе ангелов и так далее. Однако я не буду этого делать по многим причинам. В том числе и потому, что мне самому не слишком-то интересно вспоминать тот период моей жизни. В то время я был таким же, как и все, – самый что ни на есть заурядный ангел-ученик, которых у Всевышнего тысячи, а то и миллионы. Правда, Иволга, моя подруга, уверяет, что уже тогда я резко выделялся среди других – и незаурядным образом мыслей, и склонностью к творчеству, и твердостью характера… Но я не слишком-то доверяю ее словам, во всяком случае, когда речь идет обо мне. Ведь Иволга меня любит, а любовь, как известно, лишает способности быть объективными не только людей, но и ангелов. Я-то сам хорошо знаю, что ничем не выделялся из толпы своих товарищей. Разве что фантазией: я так любил представлять себе что-то и рассказывать об этом, что меня прозвали Мечтателем.
   С позволения читателей, я опущу в повествовании весь период своего взросления и обучения и начну рассказ сразу с того момента, как окончил школу ангелов. В то время я, как и все другие выпускники, жаждал как можно скорее приступить к той почетной и интереснейшей работе, к которой нас все это время готовили, – опеке человеческих душ. И когда этот торжественный миг наконец настал, я готов был почувствовать себя счастливейшим из всех творений Всевышнего… И почувствовал бы, если б не Иволга. Так уж вышло, что моя подруга не могла быть удостоена чести охранять души. Ее ожидала скучная рутинная работа в Небесной Канцелярии, и мысль о предстоящей разлуке со мной ее очень печалила. Я, как мог, утешал Иволгу, но мысли мои были уже далеко. Всем своим существом я рвался на Землю… Куда вскоре и отправился, полный самых радужных надежд.
История первая, произошедшая со мной в годы 1652–1677-й от Рождества Христова
   Прибыв на место назначения – на окраину большого портового города, я ожидал появления своей подопечной на свет с огромным нетерпением… Чего, увы, никак нельзя было сказать о ее матушке. Моей Эльзе предстояло стать четвертым ребенком в семье – а если быть точным, то седьмым, потому что два ее брата и сестра умерли совсем крошками. И, как ни печально это признавать, родители давно уже не радовались прибавлению в своем семействе. Хранитель матушки Эльзы рассказывал мне, что еще каких-то десять лет назад его подопечная была хорошенькой хохотушкой, вышедшей замуж, вопреки желанию своей семьи, по любви, за рыбака, самого красивого парня в округе, но, увы, далеко не самого богатого.
   Чему тут удивляться: разрастающейся на глазах семье пришлось очень нелегко. Жили родители Эльзы в бедном домишке с прохудившейся крышей, отчаянно мерзли каждую зиму, потому что денег на дрова или уголь не было, и жалкую печурку топили хворостом, который дети собирали в близлежащем лесу. Отец Эльзы ловил рыбу в море, мать, быстро увядшая и состарившаяся, продавала улов на базаре и нередко возвращалась домой ни с чем – то улов был слишком мал, то торговля не задалась, а то, случалось, какой-нибудь стражник возьмет да и отберет всю корзину с рыбой. В такие дни детям ничего не оставалось, как лечь спать голодными. А если добавить к этому тяжелый труд по дому – Эльза, как старшая дочь, рано начала помогать матери и сидела с младшими, пока родителей не было дома, – то можно представить себе, как тяжело было начало ее жизни. Глядя на измученную, вечно голодную, худую, как щепка, девочку, я обливался слезами и клялся себе, что обязательно сделаю Эльзу счастливой. Тогда я был молод, неопытен и считал, что смогу стать самым замечательным хранителем со времен Сотворения мира, если буду исполнять желания своей подопечной. Кому, как не ангелу-хранителю, знать, о чем мечтает тот, кого он оберегает! А Эльза в ту пору мечтала во сне и наяву лишь об одном – досыта поесть. И для начала я сделал так, чтобы владелец харчевни взял ее к себе в помощницы. Там, конечно, тоже приходилось работать не покладая рук, но, по крайней мере, при харчевне Эльза всегда была сыта. И, надо сказать, это необычайно пошло ей на пользу. Девушка повеселела, пополнела и к шестнадцати годам сделалась настоящей красавицей. На нее заглядывались не только местные парни из таких же, как у нее, простых семей, но и горожане побогаче и познатнее. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь из них не намекнул Эльзе, что готов заплатить за ее любовь. Зная, как мечтает моя девочка о сытой и счастливой жизни, я заволновался. Большим умом и дальновидностью Эльза не отличалась, ей ничего не стоило, польстившись на обещания, сделать неосторожный шаг – и тогда вся ее жизнь могла быть погублена, еще не успев начаться.
   Чтобы уберечь свою подопечную от падения и позора, я помог ей выйти замуж за состоятельного вдовца. Поставщик провизии для королевской армии увидел в харчевне юную красотку и буквально потерял покой и сон. Естественно, родители были рады-радешеньки такой выгодной партии для дочки, а уж подружки Эльзы – те и вовсе еще долго после свадьбы ходили зелеными от зависти. И моя семнадцатилетняя подопечная с охотой отправилась под венец, даже несмотря на то, что ей гораздо более по сердцу был молодой оружейник с соседней улицы, а вовсе не краснолицый обрюзгший ревнивый жених с бородавкой на носу, старше ее на двадцать шесть лет.
   Сначала я только радовался за Эльзу – она казалась весьма довольной своей судьбой. Ее супруг обеспечивал снедью не только королевскую армию, но и, конечно, родной дом, и его молодая женушка с утра до ночи могла теперь только и делать, что поглощать разные яства. А поесть она любила пуще всего на свете. Ей это доставляло такое огромное удовольствие, что я, признаюсь, не переставал удивляться. Уже тогда, впервые прибыв на Землю, я знал, что редкий человек отказывает себе в телесных радостях, но никогда не думал, что можно поглощать еду столь часто и в таких безумных количествах. И, конечно, от такого обилия трапез Эльза очень быстро стала поправляться. Первое время это шло ей только на пользу, она наливалась и хорошела. Но вскоре молодая женщина начала скучать – жизнь в замужестве оказалась не такой уж счастливой. Дети мужа от первого брака, особенно дочери, невзлюбили новую супругу отца и при всяком удобном случае старались ей досадить. Экономка, ведавшая в доме хозяйством, была вредной и прижимистой, Эльзе приходилось препираться с ней целыми днями. Но более всего моя девочка страдала от своего супруга, его безумной ревности, скверного характера и грубых однообразных ласк. Ее растущее прямо на глазах тело жаждало чего-то совсем другого. Бесстыдные образы, в которых присутствовали статный оружейник и другие красивые молодые мужчины, все чаще стали посещать Эльзу в ночных и дневных видениях. Но, опасаясь гнева мужа, молодая женщина не решалась воплотить свои грезы в жизнь – и оттого только ела, ела и ела. Казалось, еда – единственное, что радует ее в этом мире. Сначала я просто жалел ее, затем почувствовал досаду. А потом стало невообразимо скучно. От одной мысли, что мне предстоит наблюдать подобную картину еще долгие годы (на тот момент Эльзе было всего девятнадцать лет), на меня накатывала зеленая тоска…
   И я начал фантазировать, пытаясь представить себе, как иначе могла бы сложиться ее судьба, что любопытного могло бы в ней произойти, что дало бы Эльзе прожить насыщенную интересную жизнь, которая не сводилась бы только к завтракам, обедам, ужинам и перекусам между ними. В те времена сосредоточением всех главных событий были королевские дворцы – именно там бурлили страсти, плелись интриги и вообще происходило все, достойное внимания. Как бы сделать так, чтоб Эльза оказалась во дворце? Устроить ее туда прислугой – кухаркой, посудомойкой, камеристкой? Исключено. Супруга поставщика провизии для королевских солдат не станет заниматься такой неблагодарной работой. Но и во фрейлины Эльза точно не годилась, так как не отличалась благородным происхождением. Оставался один путь – стать фавориткой. И лучше всего, конечно, фавориткой короля. А почему бы и нет? При ее-то сочной, чувственной и одновременно какой-то уютной красоте… И даже то, что она дочь рыбака, не должно помешать.
   Я навел справки через знакомых ангелов и выяснил, что чаще всего в королевскую опочивальню красотки попадают из спальни его ближайшего советника, славящегося своей неутолимой страстью к прекрасному полу. Такой вариант меня очень устраивал. Оставалось только свести Эльзу и советника – и роль королевской фаворитки у нас в кармане. Уж не пройдет моя красавица, не замеченная самим, не пройдет! Очень уж она привлекательна… А что, если сразу, напрямую?.. Нет, пожалуй, через советника будет все-таки надежнее.
   Мои мечты были слишком хороши, чтобы оставаться мечтами. Я и сам не заметил, как перешел от фантазий к вполне конкретному построению планов. Меня немного смущала их дерзость, и иногда я задумывался, что Наверху, пожалуй, могут и не одобрить моего поведения… Но я утешал себя тем, что, во-первых, желаю своей подопечной только добра. А во-вторых, как часто повторяли нам в школе ангелов, обмануть Судьбу еще никогда никому не удавалось. Так что если Эльзе предназначено стать любовницей советника или фавориткой короля – она станет ею с моей помощью. А коли ей уготовлена другая участь, то мои действия просто ни к чему не приведут, вот и все.
   Успокоив себя подобным образом, я приступил к осуществлению своих планов. Сколько же сил и времени положил я на сближение дорог короля и дочери рыбака! Один раз даже отвел от советника бешеную лисицу, рискуя получить выговор от архангела. Уж как тогда был мне благодарен зазевавшийся хранитель советника, такой же молодой и неопытный, как я. Но все оказалось напрасно. Через несколько месяцев королевский советник был убит во время народного восстания каким-то озлобленным крестьянином. Будь то просто несчастный случай, можно было бы как-то спасти его еще раз, но в так называемые исторические события нам вмешиваться категорически запрещено. Правда, мне так и неизвестно, оставил ли этот человек какой-нибудь след в истории…
   После гибели советника я впал в отчаяние. И к чему теперь была та дорога, которую я выстилал для моей девочки? Так и не узнала она, как страстны и горячи ласки советника, как мягка и сладка постель короля. Не успели сойтись их пути, не успели! Меня этот неожиданный поворот, как говорят люди, выбил из колеи тогда. Все стало сразу неинтересно: и притягивающая красота жены поставщика армии Их Королевского Величия, и ее бесстыдные сны, и тот хрупкий мостик, который я буквально ткал из слов, поступков, маленьких незначительных случаев, сводя воедино пути ее и короля… Там были такие тончайшие нити!.. Мой труд был непрост и так не похож на обычную рутинную работу. Я испытывал такие взлеты души, такое вдохновение! Я парил над своей задумкой, ощущая себя творцом. И когда все рухнуло, надо признаться, потерял к опекаемой мною дочке рыбака всякий интерес: молодость и красота – быстро проходящие ценности, тем более если обедать и ужинать по десять раз в день, как моя Эльза. На новый виток интриги у меня просто не хватило бы ни времени, ни сил.
   Тогда-то я и понял, почему обжорство считается одним из смертных грехов, от которых нужно оберегать человеческую душу. Но было уже поздно. И не только потому, что Эльза совсем располнела. К тому времени чревоугодие уже было не единственным грехом, лежащим на ее душе: уже две недели, как моя подопечная преодолела свой страх перед мужем и вовсю миловалась с лупоглазым здоровяком-офицером. Как я уже говорил, Эльза была женщиной простодушной, и ни хитростью, ни особым умом похвастаться не могла. Стоит ли удивляться, что вскоре она допустила оплошность, которая стала для нее роковой?
   Как-то вечером ревнивый поставщик, вернувшийся домой в неурочное время, застал свою пышнотелую жену за примеркой жемчужного ожерелья, которого никогда ей не дарил. Неверная красавица была задушена так быстро, что новоявленный душегуб сначала даже подумал, что она притворяется, и стал в приступе гнева пинать ее ногами, призывая встать. На тонком холсте сорочки отпечатались следы его грубых башмаков… Но душа ее была уже далеко. Я проводил ее на Небеса, где Эльзу ждал Высший суд, а меня – не менее строгий разбор моего собственного поведения.
   Признаюсь, я был почти уверен, что мне никогда больше не поручат кого-то охранять, ведь за недолгую жизнь Эльзы я успел многократно проштрафиться. Иволга подбадривала меня, уверяя, что все только к лучшему, но я никак не хотел мириться с этой мыслью. Мне слишком понравилось пребывание на Земле, а особенно те моменты, когда я фантазировал о дальнейшей участи подопечной и пытался претворить свои планы в жизнь. Я всей душой жаждал еще раз пережить тот восторг, то ощущение душевного полета, которое испытывал, придумывая судьбу Эльзы. Служба в Канцелярии, которая обычно ждала не оправдавших доверие ангелов, совсем не привлекала меня, так как, конечно, не позволила бы переживать нечто похожее…
   Поэтому на Совете я оправдывался изо всех сил, приводя все возможные доводы и всем своим видом показывая, как глубоко и горячо раскаиваюсь. И мне повезло! Наказание, конечно, последовало, но не такое суровое, каким могло бы быть. Меня не отлучили от работы на Земле навсегда, а пообещали со временем дать еще один шанс, хоть и не сразу, а через несколько человеческих веков.

Глава 4
Алексей. Картина вторая
Годы 1982–1992-й

   Старенький ковер-гобелен с оленями над продавленным диваном, обеденный стол-книжка с уродливой черной лампой на нем, в углу не то комод, не то шкаф – сверху стеклянные, снизу деревянные дверцы. Там, за стеклом, хрустальные рюмки вперемешку с книгами, которые, похоже, не так уж часто берут в руки. Рядом обшарпанный монстр, гордо именуемый в доме гардеробом, в соседнем углу грубая тумба с большим мутным зеркалом да пара потертых неудобных кресел с деревянными подлокотниками.
   Именно так выглядело помещение, в котором Алексей Ранцов провел первые двадцать с небольшим лет своей жизни. В те времена такая обстановка была самой что ни на есть обычной. Мало кто из его одноклассников был счастливым обладателем собственной комнаты, большинство, как и он, ютились с родителями, братьями-сестрами и бабушками-дедушками в одно-двухкомнатных квартирах. Соответственно выглядели и комнаты, где у детей подчас вообще не было своего угла, только кровать. И вообще, все во всех домах было примерно одинаковым: и планировка квартиры, и обои, и сама мебель, и ее расположение. Перефразируя классика, можно сказать, что все комнаты семидесятых-восьмидесятых годов похожи друг на друга, в то время как каждая нынешняя комната смотрится по-своему. Каламбур, конечно, сомнительный, но так и просится на язык.
   А как жалки и наивны были попытки внести в это типовое убожество нотку уюта: на настольную лампу Алеша повесил вымпел с олимпийским мишкой, с боковой стенки гардероба улыбалась стюардесса, вырезанная из прошлогоднего календаря, на трюмо стояла ваза с засушенными цветами – ярко-оранжевыми китайскими фонариками, больше похожими на бутон, чем на цветок. Странно, но Алексей, похоже, ни разу не видел эти цветы живыми.
   Сейчас ему казалось, что жить в такой комнате просто невозможно, а ведь тогда он был почти счастлив. Во всяком случае, более или менее доволен своей жизнью.
   Родители Алеши познакомились и поженились по меркам тех времен довольно поздно. Ко дню свадьбы папе уже минуло сорок лет. В молодости, вернувшись из армии, он почти сразу женился, но непродолжительный брак оказался столь неудачным, что после развода отец зарекся когда-либо еще раз надеть на палец обручальное кольцо. Долгое время он оставался верен своему обету безбрачия – но годы шли, а Григорий Ранцов не молодел. Здоровье начало ухудшаться, и все чаще, вернувшись с завода (он был мастером в слесарном цеху), Григорий подумывал о том, что хорошо бы возвращаться не в пустую, холодную и темную квартиру, а в теплый уютный дом, где его ждут, где вкусно пахнет из кухни и где дети радуются приходу отца. Он стал оглядываться вокруг и вскоре заметил в заводской бухгалтерии симпатичную женщину в том возрасте, в котором представительницы прекрасного пола уже обычно расстаются с мечтами о принцах на белых конях. Валя охотно согласилась стать женой непьющего и работящего Григория. Не прошло и года, как в семье Ранцовых случилось прибавление. Сына назвали Алексеем, в честь покойного отца Валентины.
   Несмотря на то что мальчик был поздним, долгожданным и очень желанным для обоих родителей, сына Ранцовы не баловали. Но всей душой любили – а это самое главное. Психологи утверждают, что шансы стать счастливыми людьми для нелюбимых детей не слишком велики; чтобы достичь этой цели, им приходится потратить массу усилий. В то время как те, кто с рождения ощущал тепло и заботу, могут быть счастливы изначально, просто потому, что появились на свет. Так было и с Алешей. Конечно, и его наказывали за проступки, конечно, бывало, что и он ссорился с родителями и обижался на них – но никогда, даже в самые трудные моменты, у него не возникало и тени сомнения в том, что и для матери, и для отца он всегда был, есть и будет самым родным, самым дорогим на свете человеком.
   Так и проходило детство Алексея, ничем особенным не отличавшееся от детства миллионов его сверстников. Игры во дворе, учеба в школе, летний отдых на даче да книги. Читать Алексею всегда нравилось, он запоем глотал Жюля Верна, Фенимора Купера, Майна Рида, Александра Дюма и Луи Буссенара – а потом, подобно многим своим сверстникам, сочинял сам для себя похожие на прочитанные книги истории, героем которых был он сам, лично. Иногда он рассказывал эти истории приятелям по дачной компании, и тем они нравились.
   В шестнадцать лет Алеша, как и многие люди в этом возрасте, считал себя очень мудрым и опытным. Он не сомневался, что знает о жизни абсолютно все, и готов был с вдохновением оратора и подходом философа часами обсуждать мироустройство, тем более что подходящий собеседник всегда был под рукой. С Борей Звягинцевым они дружили с первого школьного дня и за десять лет поссорились один-единственный раз, в шестом, кажется, классе. Что они тогда не поделили, никто из них не помнил, но после примирения дружба окрепла, и стало ясно – это навсегда.
   В школе Борис заслуженно считался творческой личностью. Еще в младших классах он начал сочинять наивные и часто нескладные стихи и сказки, в которых, однако, как выразилась на родительском собрании учительница литературы, «уже чувствовалась индивидуальность и творческая одаренность». Естественно, такие способности сразу же принялись эксплуатировать. До самого выпускного вечера Борька был бессменным редактором общешкольной стенгазеты, и ни один праздник, будь то День учителя, 8 Марта или 9 Мая, не обходился без написанных им приветствий и «монтажей» – этим техническим словом в то время почему-то называли выступление нескольких участников, по очереди читавших торжественные стихи. Творить на заказ Боре не нравилось, но даже это не отбило в парне охоту к писательскому делу. Он продолжал сочинять и к старшим классам уже успел попробовать себя во всех жанрах – от эпиграммы до саги.
   Однажды зимним вечером друзья сидели по-турецки на потертых красных креслах в квартире Алексея. В плохую погоду они часто проводили время именно здесь. У Бори дома была бабушка, обладавшая удивительно чутким для ее лет слухом и чрезвычайно интересовавшаяся жизнью внука, особенно его секретами – а родители Алеши целыми днями пропадали на работе, и потому у Ранцовых ребятам никто не мешал. В тот вечер друзья говорили о будущем. Тема была весьма актуальной – до выпускных экзаменов уже рукой подать, а «хорошист» Ранцов так и не определился, в какой вуз он будет поступать. Интересовало и привлекало многое, но выбрать из этого что-то одно и конкретное представлялось невозможным.
   – Тебе-то хорошо, – заявил хозяин гостю, – у тебя с выбором профессии давно все ясно. Литинститут имени Горького или в крайнем случае филфак МГУ. А вот что делать мне?..
   – Ну, допустим, насчет меня ты ошибаешься, – отвечал друг. – Я не пойду в Литературный, а буду поступать в МАМИ.
   – Ты? В МАМИ? – Алексей был изумлен. – С чего это вдруг?
   – Ну, мы с родителями так решили, – пожал плечами Борька. – У отца там приятель преподает. Предки правильно говорят: писатель – это не профессия. То ли дело инженер! Да и ездить не так далеко – на метро с одной пересадкой меньше сорока минут получается.
   – Но ты же чистый гуманитарий! – недоумевал Алеша. – Зачем тебе в Автомеханический, что там делать? Там же сплошные математика и физика, как ты их сдашь?
   – Так я же говорю – папин друг поможет. Мне уже репетиторов наняли…
   Боря отвечал как-то неохотно и при этом не смотрел на приятеля, а не отрывал взгляда от незашторенного окна, за которым сыпалась мелкая снежная крупа. И Алеше, давно и хорошо знавшему друга, несложно было догадаться: тут что-то не так. Похоже, Борька совсем не в восторге от подобного варианта развития событий. Почему же он смирился? Может, родители надавили?
   – Все равно не успеешь подготовиться, – стал прощупывать почву Алексей. – Всего несколько месяцев осталось. Завалишь экзамены.
   – Ну, положим, в Литературный я бы тоже экзамены завалил… – вяло парировал Боря.
   – Почему? У тебя всегда одни пятерки за сочинения!
   – За сочинения у меня всегда пять/три, не забывай. В лучшем случае – пять/четыре. Грамотность хромает… А в гуманитарных вузах русский язык надо знать о-го-го как!
   Но Алешу все эти аргументы не убеждали.
   – Все равно надо попробовать! Пошли что-нибудь из своих произведений на творческий конкурс в Литературный.
   Друг снова пожал плечами. Помолчал и нехотя пробормотал:
   – Да я уже.
   – Что – уже? – не сразу понял Алеша.
   – Уже послал. Три рассказа и повесть. Ту, фантастическую, помнишь, про путешествие в будущее на машине времени?
   – Помню, конечно. Классная! И что же?
   – Что-что… Позавчера прислали отзыв, что, мол, есть интересные моменты и свежие эпитеты, но в целом рассказы сырые и требованиям не удовлетворяют, композиция хромает, все такое… А повесть вообще никуда не годится, потому что вторична.
   – Что значит – вторична?
   – Ну как бы это тебе объяснить… Неоригинальная, что ли. Они считают, что я просто подражаю нашим и зарубежным фантастам, не внося ничего своего. Эх, Лешка! Не быть мне писателем никогда…
   От сочувствия другу, который так глубоко и сильно переживает, у Леши даже заболело сердце. С ним такое бывало от сильных эмоций: понервничаешь, например, на уроке – и вдруг как кольнет в груди. Мама даже врачу его показывала, но врач объяснил все это подростковым возрастом. Мол, бывает такое, еще несколько лет – и все пройдет.
   – Ну прям уж и никогда! – кинулся утешать друга Алексей. – Нельзя так легко сдаваться, Борька! Не получилось в Литературном – попробуй другие варианты.
   – Ну уж нет! Еще раз получить по морде? Увольте! Хватит с меня. Я знаешь как позавчера психовал? Даже были мысли руки на себя наложить.
   Алексей внимательно посмотрел на приятеля, и тут его словно осенило: «Вот в чем дело! Он просто боится. Боится еще одной неудачи. Надо бы поддержать его, но как?»
   – Слушай, Борька, а давай поступать вместе? – Он сам не знал, как слетела с его языка эта фраза.
   – Куда это? В МАМИ? – не понял тот.
   На миг – всего лишь на миг! – Алеша задумался. Вообще-то Автомеханический – это чертовски интересно, тут Борька прав. Как здорово было бы самому делать красивые современные машины, такие, как показывают в зарубежном кино!.. Автомобили всегда очень привлекали обоих друзей, они могли часами говорить об этом, особенно в последнее время, когда уже выучили на УПК основы автомеханики и вождения и отец Алексея стал иногда разрешать им поездить на его «Жигулях». Но в тот момент, решил Алеша, машины были не главным. Самым важным казалось спасти друга, не дать пропасть его таланту.
   – Нет, не в МАМИ, – возразил он, – а… Где там еще, кроме Литературного, учат на писателей? На журфак МГУ, к примеру.
   Борис только присвистнул:
   – Скажешь тоже… Туда без блата ни за что не попасть. И потом, я узнавал, чтобы на журфак поступить, обязательно надо печатные работы иметь.
   – Какие еще печатные работы?
   – Ну, публикации. Статьи какие-нибудь в газетах, в журналах… А кто меня печатать будет, кому я нужен?
   – Придумаем что-нибудь. Другие абитуриенты ведь откуда-то берут их, эти печатные работы? Значит, и мы с тобой можем.
   Боря вперил в него удивленный взгляд:
   – Лешка, но тебе-то зачем это надо? Ты ведь к сочинительству ни сном ни духом…
   – А просто так. За компанию. Я ведь так и не решил, куда буду поступать, а вдвоем намного веселее.
   – Ну-у… Я не знаю… – заколебался Борис, но Алеша, хорошо знавший друга, уже понял по его глазам, что тот согласен. Более того, очень рад такому предложению.
   Вопрос с публикациями решился на удивление легко. Не прошло и нескольких дней, как друзей вызвала к себе завуч по учебно-воспитательной работе. Выяснилось, что ей позвонили из редакции многотиражки завода, который шефствовал над школой, и попросили прислать кого-нибудь из толковых ребят, кто может быстро сделать репортаж о новогодних елках в заводском клубе.
   – Справишься, Звягинцев? – строго спросила завуч. – Ну а ты, Ранцов, поможешь товарищу?
   Друзья молча и абсолютно синхронно, точно слаженный дуэт мимов, кивнули головами. Ходить на елки, наблюдая за веселящейся малышней, и с самым серьезным видом, как настоящие корреспонденты, брать интервью у их родителей и артистов, развлекающих детвору, ребятам очень понравилось. Сначала они немного смущались, было неловко подойти и заговорить с незнакомыми людьми, но потом ничего – вошли во вкус. И даже получили от исполнителя роли Деда Мороза по подарку – красной пластмассовой коробке в виде кремлевской башни, полной конфет. Ребята для приличия поотнекивались, но потом все-таки подарки взяли.
   А в первые же дни после каникул Алексей увидел свою и Борькину фамилии на листе пахнущей свежей типографской краской настоящей газеты. И ошалел от счастья.
   – Молодцы, ребята! – Высоченный и тощий, как жердь, редактор многотиражки пожал приятелям руки. – С почином вас, так сказать! Знаете, для первого раза очень неплохо! Слушайте, а может, вы мне и спортивный репортаж сделаете? У нас в следующие выходные лыжная гонка намечается.
   После лыжной гонки был День Советской Армии, потом Международный женский день, потом Всесоюзный коммунистический субботник, потом 9 Мая… Таким образом, к концу учебного года у ребят уже собралась целая подборка – три совместных статьи и по четыре самостоятельных на каждого. Более чем достаточно для творческого конкурса на факультете журналистики.
   Во втором полугодии друзья приналегли, как тогда говорилось, на учебу – и результаты превзошли все ожидания. У Борьки средний балл аттестата вышел четыре с половиной, Алексей и вовсе окончил школу практически с одними пятерками, еще чуть-чуть – и была бы медаль.
   Борис воспрял духом и, похоже, уже не сомневался в успехе. Алеша, напротив, был практически уверен, что у него ничего не получится. Куда уж ему, сыну простого рабочего и бухгалтерши, тягаться с этими нагловатыми мальчиками и девочками в заграничных фирменных шмотках, заполнявшими коридоры старого здания университета на проспекте Маркса! У него ведь нет ни блата, ни таланта, как у Борьки. Конечно, он не поступит, тут и надеяться нечего.
   Однако результаты сочинения оказались более чем неожиданны: Ранцов – «хорошо», Звягинцев – «неудовлетворительно». Именно так, и никак не наоборот. Чтобы разобраться, в чем дело, потрясенным абитуриентам пришлось отстоять немалую очередь из собратьев по несчастью.
   – У вас, Звягинцев, неплохое сочинение, – сказала представитель апелляционной комиссии. – Интересный взгляд на проблему, полностью раскрыта тема, приведены сравнения с другими произведениями, используются цитаты из критиков. Но вот русский язык никуда не годится! Три орфографические ошибки и пять синтаксических. А мы, согласно правилам, за одну ошибку снижаем оценку на балл. Чего же вы хотите?
   У Алексея, как выяснилось, ни единой ошибки в тексте не было. И содержание сочинения также «соответствовало всем стандартам».
   – Почему же тогда «четыре», а не «пять»? – удивился Борька.
   – Потому что это Московский университет, – объяснили им. – Да к тому же факультет журналистики. Чтобы получить здесь «пять» за сочинение, нужно представить, по меньшей мере, «Войну и мир».
   На обратном пути приятели еще раз зашли взглянуть на вывешенные в фойе оценки за сочинение. Судя по ним, в этом году на журфак поступало как минимум три Льва Толстых.
   – Блатные! – махнул рукой Алеша. – Ты не расстраивайся, Борьк, на будущий год…
   – Нет! – покачал головой приятель. – Никакого будущего года! Иду забирать документы. Хорошо, что в универе экзамены в июле, а не в августе, как в других вузах. Еще успею в МАМИ.
   – Да погоди ты! – Алексей еще раз попытался уговорить друга. – Может, все-таки попробуешь еще раз? Ты ведь родился в сентябре, у тебя есть еще в запасе год до армии…
   Но Борис был непреклонен. И в то же лето поступил, хоть и с трудом, в Автомеханический, видимо, помог знакомый отца. А Алексей продолжал сдавать вступительные экзамены, и они давались ему необыкновенно легко. И по русскому, и по английскому, и по истории он получил твердые пятерки. Конечно, он готовился, но успех зависел не только от этого. В тот год Алеша на собственном опыте понял, насколько справедлива поговорка «экзамен – это лотерея». Все три раза ему ну просто поразительно везло с билетами. Все три раза доставалось именно то, что он лучше всего знал, просто чудеса какие-то! В итоге общая сумма баллов – двадцать четыре, включая аттестат, – была стопроцентно проходной даже для МГУ. Никто из знакомых не верил в подобное стечение обстоятельств, подозревали, что родители Алексея дали взятку кому-то в приемной комиссии. Но факт оставался фактом: в 1983 году Алеша Ранцов стал студентом факультета журналистики МГУ.
   Учиться было нелегко, ведь по большому счету он никогда не занимался литературой и языками настолько серьезно и глубоко, как этого требовал университет. Читал он, конечно, много, но в основном это была познавательная, развлекательная и приключенческая литература. Алеше всегда казалось, что представления о классиках в рамках школьной программы достаточно. И если ты, не жульничая и не пропуская страницы, прочел «Преступление и наказание» и «Поднятую целину», то ты уже знаешь литературу. Оказалось – ничего подобного. Вдруг выяснилось, что в разные эпохи и в разных странах творило еще несметное количество писателей и поэтов, даже имена которых были ему незнакомы. В придачу к ним существовали критики и литературоведы, чьи труды тоже надо было изучать. И все это сочеталось с теорией журналистики и историей КПСС, иностранными языками и физкультурой, официальной общественной жизнью и веселыми неформальными посиделками.
   Словом, университет занимал все время. Но, несмотря на это, Алексей еще целых полтора года поддерживал отношения со школьным другом. Наверное, так продолжалось бы и дальше, если бы жизнь не подкинула банальную проблему – между давними приятелями произошла размолвка из-за девушки.
   Девушку звали Галина. Она тоже училась на журфаке, только на курс старше Алексея. Он влюбился в нее далеко не сразу, хотя встречал в университетских коридорах почти каждый день и давно уже оценил ее стройную фигурку и хорошенькое личико. Так бывает довольно часто, почему – никто не знает, как говорится, «тайна сия велика есть». Возможно, у него так бы никогда и не возникло желания узнать ее ближе, если бы не тот сон. Однажды Алеше приснилось, как они качаются на больших деревянных качелях в цветущем саду. Вверх – вниз, вверх – вниз. К облакам – к цветам – снова к облакам. А как она смеялась в том сне! Как прижималась к его плечу… И ведь странно, объективно, при оценке на трезвую, бодрствующую голову, в этом сне не было ровным счетом ничего сексуального, ничего даже отдаленно напоминающего чувственные сцены, которые регулярно снятся всем здоровым молодым людям. Но в то же время ощущение от сна было настолько эротичным, волнующим и буквально волшебным, что, проснувшись, Алеша долго не мог унять сердцебиение. Ему казалось просто нереальным, что до этого момента он как-то существовал, не думая о том, что на свете есть она. Любовь, мгновенно переполнившая его, была так велика, так стремительно росла где-то внутри, что вскоре он чувствовал себя слишком ничтожным для хранения такого большого чувства. Хотелось кричать об этом, поведать о своих чувствах всему человечеству. И он начал писать. Это вышло как-то само собой, неожиданно даже для него. Хотя, с другой стороны, кто не марал бумагу, встретив свою первую любовь?
   Алексей выплескивал свои чувства на тетрадные листы в клетку и затем наслаждался, перечитывая раз за разом, описаниями ее внешности и одежды, того, как она повернулась, что сказала, что сделала, как улыбнулась, столкнувшись с ним в столовой.
   Свою повесть он назвал по-бунински просто и трогательно: «Галя». Выпросил у родителей на день рождения сто рублей, купил в комиссионке старую пишущую машинку «Москва» и кое-как напечатал свое творение в пяти экземплярах через копирку. Последний вышел совсем «слепой». Ни на что особо не надеясь, отнес рукопись в издательство молодежного журнала и даже не расстроился, услышав сухое: «Мы вам позвоним».
   Не позвонили. Ни через неделю, ни через месяц, ни через два. Но Алексею это было безразлично. Он наконец решился пригласить Галю в кино и теперь был целиком поглощен развивающимися отношениями со своей избранницей, удивляясь тому, как не похожа получается реальная жизнь на его фантазии. С Галей – героиней его повести – было легко и просто. С настоящей Галиной оказалось невероятно сложно. Она была умна, очень самолюбива и не в меру капризна. Сколько же она нашла у влюбленного Алеши изъянов, сколько предъявила ему обвинений! Все, что он делал, было ненужно, неправильно и нелепо. Зато все, чего он не делал, оказывалось просто необходимым.
   Он постоянно путался и сбивался, пытаясь ей угодить. Страшно обижался, когда она его унижала. А когда снисходила до примирения, любил ее еще больше. А Галя вела себя по весьма распространенной схеме, которую девушки называют «пойди сюда – пошел отсюда». Ей, очевидно, не очень-то дорог был Алеша, поэтому она не церемонилась с ним. Но и терять поклонника тоже не хотела: стоило ему немного отдалиться, меняла гнев на милость и снова приближала к себе, чтобы вскоре опять оттолкнуть. Через несколько месяцев такого общения Алексей закомплексовал, стал чувствовать себя скованным, тупым и неуклюжим. Давно было ясно, что ни к чему хорошему подобные отношения не приведут, однако он никак не мог найти в себе силы прервать их. И все тянулось, тянулось… Вплоть до его дня рождения, откуда Галина ушла под руку с его лучшим другом Борькой.
   Конечно, потом у обоих нашлось какое-то объяснение. Возлюбленная клялась, что ее обольщали весь вечер и она уступила, потому что Алексей никогда так красиво не ухаживал. Борис так вообще утверждал, что он тут ни при чем. Ну, читал девушке свои стихи, ну отправился ее провожать, раз она сама об этом просила. Он же не знал, что у них что-то с Алешей, Лешка же ему ничего не говорил! И вообще она совсем ему не нравится, друг может быть спокоен.
   Алексей хорошо знал обоих и оттого поверил Борьке. Но отношения с Галиной не восстановились. Впрочем, их никогда особенно и не было, этих отношений. Ну, держались за ручку, ходили в кино и кафе, ну, целовались. Подумаешь, делов-то!
   Умом Алексей понимал, что нет ничего глупее, чем ссориться с лучшим другом из-за несбывшейся любви. Тем более что Борька вообще ни в чем не виноват. Но ум – это одно, а чувства – совершенно другое. Целый месяц Алеша не общался ни с ним, ни с ней и только после этого кое-как пришел в себя.
   С Галиной он периодически встречался в университетских коридорах. Она бросала сухое «привет», а чаще просто кивала и проходила мимо с таким видом, словно он ее чем-то ужасно обидел. А вот с Борей они больше не виделись.
   Возможно, все было бы иначе, если бы ему снова не приснился сон. Такой же яркий и реальный, как тот, предвестник его любви. Алексей увидел обоих – бывшую возлюбленную и школьного друга – в лабиринтах какого-то большого темного здания, где он заблудился и откуда никак не мог выбраться. Эти двое вышли ему навстречу из-за угла, держась за руки. В первую минуту Алеша обрадовался – его нашли! Сейчас они все вместе выберутся из этого жутковатого места. Но ни Галина, ни Борис словно не замечали его. Друг читал стихи, девушка слушала внимательно, но чуть насмешливо. Такая уж у нее была манера. Она всегда так слушала. Всех. От этого Алексею постоянно казалось: все, что он говорит, – ужасная глупость. Еще ему всегда было непонятно, как ее терпят, например, профессора на своих лекциях? Не очень-то, наверное, приятно иметь на первых рядах (а на другие она не садилась) такую слушательницу! Он уже стал забывать эту ироничную улыбку-усмешку, а сейчас, во сне, вспомнил.
   Алеша стоял у них на пути, но они прошли мимо, вернее, сквозь, словно он был создан из воздуха. Друг продолжал читать стихи, а Галина… Она вдруг привстала на носки, притянула к себе его голову и поцеловала. Да как! Алексею никогда не доставалось таких поцелуев.
   – Но я ведь тоже пишу! – закричал он им вслед, не помня себя от обиды и отчаяния. – Я написал о тебе целую повесть! Хорошую, удивительную повесть. Я напишу еще!
   Они даже не оглянулись на его крик и скрылись за поворотом лабиринта.
   Если утро после того, первого, сна стало для Алексея началом новой жизни, то, проснувшись теперь, он захотел навсегда распрощаться со старой. «Я не хочу их видеть, – решил он. – Обоих». Так единственный друг исчез из его жизни на несколько лет. Тогда ему казалось – навсегда.
   Алексей чувствовал себя так, словно за месяц стал старше на несколько лет.
   «Вот теперь-то я окончательно все понял в этой жизни, теперь я знаю цену всему. И все могу объяснить», – думал он.
   Примерно в то же время в его жизни произошло событие, о котором он хотел бы никогда больше не вспоминать – и никак не мог заставить себя выбросить его из памяти. Незадолго до Нового года – дело было на третьем курсе – приятели уговорили его поехать на зимнюю рыбалку. Почему он, никогда не понимавший прелести этого занятия, вдруг согласился отправиться с ними, Алеша и сам не знал. Но так или иначе в то воскресное утро он оказался на льду Истринского водохранилища, где, правда, почти не ловил рыбу, а играл от скуки с дочкой одного из рыбаков, Женей, девочкой лет девяти, со смешно торчащими из-под капюшона короткими белобрысыми косичками. Сначала они просто возились, потом Женя затеяла беготню и умчалась очень уж далеко, в опасное место, где, по утверждениям знатоков, лед был недостаточно крепким. Встревоженный Алеша бросился за девочкой и с ужасом понял, что оправдались худшие прогнозы. Под их тяжестью лед треснул, и оба упали в пролом.
   Алексею повезло – он оказался у самого края и довольно быстро сумел ценой неимоверных усилий выбраться из воды, цепляясь за обломанные края, на твердое место. А вот с Женей вышло намного хуже. Несчастная девочка барахталась в черной воде на расстоянии не меньше двух метров от Леши и в безмолвной отчаянной мольбе тянула к нему руку в мокрой розовой варежке. А он… Он просто растерялся, не зная, что делать. Ни палки, ни веревки, ничего другого, что можно было бы протянуть ребенку, поблизости не было, а прыгать опять в ледяную воду уже просто не было сил.
   У Леши было странное чувство дежавю – точно случившееся уже когда-то происходило с ним или, по крайней мере, что-то напоминало… Он силился вспомнить, что, но никак не мог.
   Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем подбежали люди, хотя в действительности вся трагедия заняла лишь несколько минут.
   – Женька!.. Что с Женей?! – страшно кричал отец.
   – Не знаю, – ответил Леша. В сознании вдруг всплыла, как озарение, сцена из недавно прочитанного романа Горького «Жизнь Клима Самгина» – «А был ли мальчик-то? Может, мальчика-то и не было?». Алексей вздохнул и потерял сознание. В себя он пришел уже в больнице, где узнал, что тело девочки вытащили, но помочь ей было уже невозможно.
   Никому, ни единому человеку, не рассказал Алексей об этом происшествии и сам мечтал бы о нем забыть – но мокрые косички, полный ужаса и мольбы взгляд голубых глаз и эта проклятая розовая варежка вечно стояли перед глазами…
   Необходимо было отвлечься от навязчивых воспоминаний, на что-то переключиться. И Леша вновь вернулся к литературе. Второе произведение создавалось не так легко, как первое, проблема была не в том, чтобы подбирать слова – они по-прежнему лились рекой, а в том, что он сначала не знал, о чем именно писать, и долго мучился в поисках сюжета.
   Впрочем, идеи подсказывала сама жизнь. На дворе была середина восьмидесятых – время перемен, крушения казавшихся незыблемыми устоев. И Леша просто стал записывать в свое новое произведение все то, что происходило – с ним самим, с его друзьями, со страной… Рукопись получилась солидной, страниц в триста пятьдесят. Знакомой дорогой двадцатилетний Алеша Ранцов снова отправился в издательство молодежного журнала.
   Едва он назвал свою фамилию, как редактор по работе с авторами, немолодая уже женщина с массивной прической из рыжеватых, явно крашенных хной, волос, дородная и величественная, точно актриса Малого или Художественного театра, наморщила лоб, явно пытаясь что-то вспомнить.
   – Ранцов, Ранцов… Почему мне так знакома ваша фамилия? Вы ведь еще не печатались у нас? Постойте-постойте! А не ваша ли это повесть, – она порылась в многочисленных бумажках на столе и наконец нашла нужную, – «Галя»?
   – Моя… – растерялся Алеша. – А что?
   – Милый вы мой! – всплеснула руками женщина. – Так мы вас уже несколько месяцев ищем и найти не можем! Вы же забыли оставить свои координаты – ни адреса, ни телефона. А повестушка у вас вышла премилая, и мне понравилась, и главному редактору…
   – Неужели напечатаете? – Алеша не верил своим ушам.
   – Обязательно! Она у нас уже стоит в плане на апрель – такая светлая, весенняя вещица. А вы, я вижу, что-то новенькое принесли?
   – Да, – Алексей неловко пристроил папку на ее стол.
   – Почитаем, обязательно почитаем! Только на этот раз вы уж не исчезайте бесследно. Давайте я ваши данные прямо сейчас в книжку запишу. Имя, фамилия, отчество, год рождения, где работаете или учитесь, телефон, домашний адрес с индексом…
   На этот раз фраза «Я вам обязательно позвоню, как только прочту!» уже не была вежливым отказом. Не прошло и двух недель, как Алеша вновь пришел в редакцию. Рыжая дама – теперь он знал, что ее зовут Зоей Владимировной, – пригласила его сесть напротив.
   – Ну, что я могу вам сказать, Алексей Григорьевич… В вашей второй повести больше пятнадцати авторских листов, это великовато для журнала…
   Алеша опустил голову и уже приготовился услышать отказ.
   – …поэтому мы сможем напечатать ее только в сокращенном варианте, – продолжала редактор. – Но я показала ее в одном из издательств, с которыми мы сотрудничаем, и там согласны со мной – эту вещь обязательно нужно опубликовать полностью. Хочу вас поздравить, Алексей, вы растете просто на глазах. Вторая ваша повесть не просто история о любви, дружбе и предательстве, это глубокое социальное произведение, раскрывающее особенности формирования личности нашего современника в эпоху перестройки и гласности, что особенно важно в свете последних решений партии и правительства, озвученных в апрельском докладе Михаила Сергеевича Горбачева…
   Алеша, как во сне, слушал ее монолог. Этого просто не могло быть! Неужели эта опытная и явно знающая толк в литературе женщина так говорит о его творчестве?! Неужели его повести будут опубликованы в известном молодежном журнале, более того, даже выйдет книга, автором которой будет он, Алексей Ранцов? Впрочем, поверить в такое было трудно не только ему. Родители, знакомые, приятели, однокурсники – все с сомнением качали головой в ответ на его восторженный рассказ, криво улыбались и выдавали что-то вроде: «Ну-ну. Посмотрим». Но тем приятнее было потом наблюдать за выражением их лиц, когда Алеша небрежным жестом протягивал им красочные номера журналов, а чуть позже и красиво оформленную книгу с собственным именем на обложке. Книга вышла толстой – в издательстве решили включить в нее не только обе повести, но и несколько рассказов, которые Алексей на скорую руку переделал из учебных этюдов и упражнений.
   Вскоре после выхода книги в печати появилось несколько критических отзывов. Были и хвалебные, отмечавшие достоинства сюжета, языка и стиля автора, были и негативные, но главную роль сыграла статья в «Литературной газете», написанная известным публицистом. Рассуждая о кризисе современного общества, он вскользь упомянул произведения Алексея Ранцова, в которых «с почти документальной точностью отражена проблема бездуховности и прозападнических настроений современной молодежи». Лучшей рекламы в середине 1980-х годов нельзя было и придумать. Тираж книги разошелся с невероятной быстротой.
   Жизнь Алексея изменилась. Конечно, он продолжал ходить в университет на занятия, но теперь отношение и сокурсников, и педагогов к нему стало совсем другим. Кто-то радовался его успеху, кто-то проникся уважением, но большинство плохо скрывали или вообще не считали нужным скрывать зависть и ревность. Многие преподаватели начали относиться к Ранцову значительно строже, не упуская ни малейшей возможности кольнуть: «Что же вы, уважаемый, в писатели подались, а сами ни одного памфлета Свифта вспомнить не можете. Стыдно должно быть!»
   Однако подобные неприятности казались мелочью по сравнению с другими переменами в жизни. Алеша стал настоящим писателем, что в то время было еще очень непросто. Если бы интеллигенции восьмидесятых годов кто-нибудь сказал, что через какой-то десяток лет писателями станут обычные домохозяйки, чьими детективчиками и любовными романами наводнился книжный рынок, она бы не поверила. У Алексея Ранцова несколько раз брали интервью, его стали приглашать на радио, на семинары молодых литераторов, на встречи с читателями. Именно на такой встрече он и познакомился с Вероникой, тогда еще студенткой пищевого института. Новая любовь была красивой, нежной и спокойной, без истерик и взаимных обид. Сразу после защиты диплома Алексея они расписались, а свой диплом Вероника, которая была младше Алеши на год и, соответственно, на курс, защищала уже беременной. Узнав о том, что родился мальчик, Леша вздохнул с облегчением – слава богу, никому не придет в голову подарить парню розовые варежки… В то время боль от истории с Женей уже стала понемногу отпускать, но розовых варежек Алеша по-прежнему видеть не мог.
   Все складывалось как нельзя лучше. Молодожены поселились у Вероники, в прекрасной трехкомнатной квартире на Профсоюзной улице. Мать девушки, милая и интеллигентная женщина, к которой ну уж никак не подходило истрепанное в анекдотах слово «теща», встретила Алешу приветливо и с первых дней очень хорошо относилась к нему. Она же помогла с трудоустройством – через ее знакомых Алексей сразу после окончания университета попал в редакцию журнала «За рулем», сначала внештатником, а потом и полноправным сотрудником. Зарплаты и гонораров за подработки, которые всегда доступны журналисту, вполне хватало на содержание семьи, даже когда родился Павлушка, чудесный ребенок, несомненно, самый смышленый и самый очаровательный на свете. Алексей задыхался от счастья, прижимаясь губами к его теплой головке. Ему нравилось в жизни абсолютно все – быть отцом, мужем, зятем, журналистом, писателем. Новых книг он пока не создал, но по вечерам, когда было время, рассказывал Павлику сказки перед сном, рождая в душе ребенка нежные облачка веры в добро.
   Вскоре Алексею предложили вести в журнале собственную рубрику об истории автомобилестроения. Он с энтузиазмом взялся за дело и действительно преуспел – статьи получались живыми и познавательными. Сам буквально помешанный на автомобилях и необычайно увлеченный темой, Алеша готов был сутки напролет просиживать в «Ленинке», «Историчке» или доступных архивах, штудируя источники и добывая из них, точно золото из породы, самые интересные сведения. В результате в следующем номере появлялась очередная заметка, скажем, о новинках, представленных в 1898 году на международной автомобильной выставке в Париже: четырехцилиндровом двигателе, пневматических шинах, магнитной системе зажигания. Или о французском заводе «Панар-Левассор», который впервые в мире создал автомобиль с рулем, а не с рычагом, как было до этого. Или об истории создания знаменитых фирм «Форд», «Бенц» и «Пежо» и менее известных «Даймлер» и «Делае». Или…
   – Молодчина! – хлопал его по плечу ответственный редактор. – Здорово у тебя получается! Поставим это в ноябрьский номер, а для октября, будь другом, сделай что-нибудь про «ЗИЛ» или «ВАЗ», а то у нас какая-то сплошная буржуазная пропаганда получается.
   В то время, к счастью, эти слова уже были шуткой, а не угрозой – заканчивались восьмидесятые, и люди, насквозь пропитанные «бессмертными» социалистическими ценностями, с наслаждением подставляли лица долгожданному ветру перемен.
   Однажды, пробегая по улице Богдана Хмельницкого от Исторической библиотеки к метро «Площадь Ногина», Алеша встретил величественную Зою Владимировну.
   – Рада вас видеть! – Дама энергично, по-мужски, пожала его руку. – Что-то вы нас совсем забыли, а?
   – Да так как-то все… – замялся Алексей. – Работа интереснейшая, но очень много времени занимает… Опять же сын растет.
   – Все это, голубчик, не оправдание! – строго выговорила ему Зоя Владимировна. – Не смейте сходить с дистанции, слышите! Живите по классике – ни дня без строчки!
   Алеша не знал, что ей ответить. Честно признаться, последние годы он вообще не вспоминал о писательстве. Сначала его окутала своим нежным покрывалом семейная жизнь, и он как-то поутих, поуспокоился, его не тянуло к столу, к белым листам бумаги, как это бывало с ним когда-то. Он был абсолютно счастлив.
   Но через несколько лет этого сплошного тихого счастья в нем поселилась какая-то тревога. Алексей стал просыпаться по ночам и часами лежать с открытыми глазами. В голове могли роиться самые разные мысли: о собственном предназначении в этом мире; о далеких неведомых странах, побывать в которых ему явно не светило; о сантехнике, который уже неведомо какую неделю обещает достать нужные краны; о шубке для жены, такой дорогой и такой нереальной при их доходах. Но при этом каждое ночное бдение обязательно заканчивалось одним и тем же – где-то в глубине сознания вдруг рождалась мысль, которая все настойчивее и настойчивее сверлила висок: «Что же ты не пишешь? Давай, не ленись!» Словно кто-то невидимый, но очень упрямый все задавал и задавал ему этот вопрос.
   Сначала Алеша отмахивался от этого невидимки, как от назойливой мухи: писать не хотелось, и не о чем было писать, не придумывались ни идеи, ни сюжет. А самое главное – отсутствовало желание. То рвущее на части желание, которое жило в нем тогда, в пору вступления во взрослую жизнь.
   Но однажды Алексей проснулся, как от резкого звонка. Дернулся на кровати, привстал. Прислушался. Тихо. Жена спала рядом, сын в соседней комнате спокойно сопел в две дырочки. Алеша успокоился, лег, слегка поправив подушку. И тут понял вдруг, что его разбудило. Это сон! Снова сон!
   Он постарался восстановить в памяти свое ночное видение – уж очень оно было необычным, ярким. Когда все фрагменты соединились, точно детальки пазла, он улыбнулся: какой сюжет для книги, какой сюжет! Захотелось немедленно встать и записать увиденное, чтобы оно не пропало, не развеялось вместе с утренним светом. Так он и поступил.
   Многим творческим личностям хорошо знакома ситуация, когда увиденное или придуманное в ночных грезах кажется чем-то потрясающим, чуть ли не гениальным – а утром оборачивается нелепостью на уровне бреда. Но в тот раз с Алексеем Ранцовым ничего подобного не случилось. Перечитав свои записи перед завтраком, он ахнул: оказывается, ночью он не просто записал сюжет сна, но создал практически завершенный текст, чуть ли не целую главу. Самому верилось в это с трудом, но Вероника, потрепав его по голове, сказала:
   – А чего ты удивляешься? Ты талантливый человек. А у талантливых людей, я где-то читала, мозг настроен на творчество постоянно. Ты можешь работать, играть с Павлушкой или даже спать – а твое подсознание продолжает творить.
   – Наверное, ты права, – вынужден был согласиться Алеша. – Я был под таким впечатлением от сна, что, наверное, впал в творческое оцепенение и сам не заметил, как написал такой большой кусок текста. Но все равно это как-то странно…
   Теперь почти каждый вечер Алексей обязательно садился за письменный стол, и яркий сон, так властно разбудивший молодого писателя, обретал плоть в словах и поступках героев его быстро рождающегося романа. Ранцов удивлялся сам себе: откуда что бралось. Персонажи оживали на глазах, обретали внешний облик, характеры и судьбы.
   Он часто вставал ночью и записывал осенившие его вдруг идеи, удачные фразы и новые повороты сюжета. А утром вновь удивлялся ночным придумкам, яркой стилистической манере, изыскам языка.
   Так за какие-то три месяца у Алексея Ранцова почти сама собой создалась новая книга, совсем не похожая на две предыдущие. В романе – объемном, философском и тонко, почти поэтически написанном – главным героем была… душа. Это оказалось странно и очень неожиданно для самого автора. Всю свою сознательную жизнь Алексей Ранцов был атеистом и материалистом – и вдруг… Впрочем, тогда, в начале девяностых, подобные вещи воспринимались на «ура». Все непонятное и непознанное – от мистических учений Блаватской и практических пособий по диагностике кармы до жизнеописания Алистера Кроули и инструкций к гаданиям по «Книге перемен» – пользовалось огромным спросом и, соответственно, печаталось в почувствовавших вседозволенность гласности издательствах.
   Новая книга, которую Алеша отнес уже прямо в редакцию, минуя молодежный журнал, сначала вышла небольшим, в пять тысяч экземпляров, тиражом, но быстро разошлась – пришлось допечатывать. Следом за третьей книгой, на одном дыхании, родилась и четвертая. Об Алексее Ранцове вновь заговорили, начали писать о нем в журналах и газетах, приглашать на телевидение. Апофеозом нового всплеска славы стало вступление в Союз писателей. Однако порадоваться знаменательному событию не довелось, так как именно тогда в жизни Алексея началась черная полоса. Сначала скончался от инфаркта отец, затем, меньше чем через два месяца, нелепо погибла мать Вероники, сбитая машиной. Алеша еще не успел прийти в себя от таких жестоких ударов судьбы, как случилась новая беда – тяжело заболел Павлуша. Любимый сын, маленький теплый родной комочек. Нужна была срочная операция, которую умели делать только в благополучной европейской стране за немыслимую для жителя неблагополучного государства сумму. Счет шел на недели, жизнь малыша, как песок в часах, медленно и жестоко уходила на глазах несчастных родителей. Иногда, в минуты отчаяния, в голову приходила страшная мысль, что болезнь сына – это кара за смерть Жени. Не спас чужого ребенка – теперь придется заплатить за это жизнью собственного…
   В поисках денег они с Никой обегали всех родственников, знакомых и коллег. Мать Алеши настояла на продаже машины и дачи в Зареченске – месте, с которым было связано столько воспоминаний его детства и юности, но машине было уже много лет, а дача находилась далеко от Москвы, была плохо оборудована по современным меркам, и выручить за них, да еще в спешке, удалось немного. Собранной суммы все равно не хватало на операцию.
   И тут, словно подарок Небес, в скорбящем доме раздался звонок от школьного друга. Борис, тот самый Борька Звягинцев, с которым они так внезапно и так глупо расстались, появился в жизни Алексея в тот самый момент, когда он не знал, к кому еще можно обратиться, если не за деньгами, то хоть за поддержкой.
   – А не здесь ли проживает будущий Рокфеллер бывшего Советского Союза? – прозвучал знакомый, но повзрослевший голос в трубке.
   – О чем ты? – поморщился Алеша.
   – О том, что хочу сделать тебе предложение. Как ты смотришь на то, чтобы стать моим помощником по бизнесу?
   – Ничего не понимаю, какой бизнес?
   – Да автомобили, иномарки. Знаешь, насколько это сейчас выгодно? Покупать за бугром, перегонять сюда и тут реализовывать. Я уже продал несколько штук, но в одиночку это делать трудно. Нужен надежный партнер, человек, который и в машинах толк понимает и на которого можно положиться. Ты как раз подходишь. Только сразу предупреждаю – на турпоездку это мало похоже, дело опасное. У меня всегда с собой пара стволов под сиденьем… Зато прибыль – в десятки раз. Подумай как следует.
   – Борька, даже думать не о чем! Ты себе даже не представляешь, как мне сейчас нужны деньги. – Алексей как мог кратко поведал другу детства о своих несчастьях.
   – Придурок, что ж ты сразу ко мне не обратился? – рассердился Борис. – Сколько тебе надо? Всего-то? Ну, тут вообще говорить не о чем. Приезжай и бери. Хоть прямо сейчас встретимся.
   – Я же не знал, что у тебя так хорошо сейчас с деньгами… Никогда бы не подумал, что ты заделаешься бизнесменом, – оправдывался Алексей, со стыдом понимая, что никогда бы первый не позвонил школьному другу. Он просто вычеркнул его из жизни несколько лет назад. И, как только сейчас понял, совершенно зря.
   Вскоре Вероника, полная надежды, улетела с Павлушей в благополучную европейскую страну, а спустя месяц Алексей уже снова обнимал их в заснеженном аэропорту родного города. Стоит ли говорить, как Алексей был счастлив от того, что малыша миновала смертельная опасность, что глаза жены снова сияют, как прежде, и что он, мужчина и глава семьи, сумел одолеть беду. Да, главным в решении проблемы были деньги. Да, если бы не Борис, неизвестно, чем бы все закончилось. И все же, и все же…
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →