Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

С 2012 года все монеты в пять и десять пенсов, выпущенные Королевским монетным двором, магнитятся.

Еще   [X]

 0 

Генезис и функционирование молодежного социолекта в русском языке национального периода (Анищенко Ольга)

автор: Анищенко Ольга категория: Языкознание

Монография посвящена русскому молодежному социолекту. Освещается история его формирования, функционирования, изучения и терминообозначения. На материале письменных памятников описывается социолингвистический портрет носителей молодежных жаргонизмов на разных этапах развития языка (XIX век; послереволюционный период– 1920—1930-е годы; вторая половина XX в.; начало XXI в.), прослеживается эволюция от жаргонов воспитанников закрытых учебных заведений XIX века до богатого разновидностями современного молодежного социолекта.

Год издания: 2010

Цена: 280 руб.



С книгой «Генезис и функционирование молодежного социолекта в русском языке национального периода» также читают:

Предпросмотр книги «Генезис и функционирование молодежного социолекта в русском языке национального периода»

Генезис и функционирование молодежного социолекта в русском языке национального периода

   Монография посвящена русскому молодежному социолекту. Освещается история его формирования, функционирования, изучения и терминообозначения. На материале письменных памятников описывается социолингвистический портрет носителей молодежных жаргонизмов на разных этапах развития языка (XIX век; послереволюционный период– 1920—1930-е годы; вторая половина XX в.; начало XXI в.), прослеживается эволюция от жаргонов воспитанников закрытых учебных заведений XIX века до богатого разновидностями современного молодежного социолекта.
   Издание адресовано лингвистам, психологам, историкам, журналистам; тем, кто интересуется социолингвистикой, историей русского языка и современным его состоянием.


Ольга Александровна Анищенко Генезис и функционирование молодежного социолекта в русском языке национального периода

   Светлой памяти моей мамы, Осадчей Нины Трофимовны, посвящается

Введение

   Молодежный жаргон, активно проникающий сегодня в повседневное общение, в художественную и публицистическую литературу, в средства массовой информации и оказывающий все более ощутимое влияние на русский литературный язык, является объектом живого интереса исследователей [Скворцов 1964; Лошманова 1975; Копыленко 1976; Дубровина 1980; Jly-кашанец 1982; Крысин 1989; Запесоцкий, Файн 1990; Мазурова 1991; Рожанский 1992; Зайковская 1993; Ермакова 1996; Береговская 1996; Марочкин 1998; Никитина 2003, Вальтер, Мокиенко, Никитина 2005; Бондалетов 2006; Грачев 2006 и др.].
   Однако история формирования русского молодежного социолекта остается малоизученной. В отечественной лингвистике отсутствуют пока ответы на вопросы: Какими были первые обозначения молодежного социолекта? Как сама молодежь определяла созданные в ее среде слова и выражения? В каком возрасте возникает осознанная необходимость в создании специфического «языка» общения, в силу каких причин это желание рождается? Остается ли неизменным состав функций молодежного жаргона? Всегда ли формирование русского молодежного жаргона находилось под влиянием уголовного? Если нет, то когда, в какие годы впервые наблюдается этот процесс? Что способствовало этому? Каков социолингвистический портрет носителей молодежного социолекта на разных этапах его развития? Как связаны молодежные жаргоны разных эпох?
   Эти значимые для понимания природы молодежного социолекта вопросы подробно освещены в монографии. Впервые дано диахроническое описание данного социолекта, выявлены истоки и рассмотрена его эволюция.
   Материалом исследования послужили специфические лексемы русского молодежного жаргона в разные периоды его формирования (XIX век; послереволюционный период – 1920– 1930-е годы; вторая половина XX века; начало XXI века).
   Обращение к истокам русского молодежного жаргона, рассмотрение истории отражения молодежной лексики в литературных памятниках и истории изучения молодежной речи позволили выявить хронологию появления ее различных обозначений: техническое слово (выражение), технический (условный, школьный, институтский, бурсацкий, кадетский, корнетский) язык, школьное наречие, жаргон (училищный, кадетский, гимназический, семинарский, школьный, групповой), жаргон средней школы, молодежный жаргон, жаргон неформальных молодежных объединений, арго (школьное, бурсацкое), сленг (молодежный, студенческий), диалект (юношеский, условный, корпоративный), социолект, субъязык. Экскурс в историю позволил открыть не только используемый для обозначения молодежной речи понятийно-терминологический аппарат (предпочтение исследователей тому или иному термину), но и возрастание популярности различных обозначений, их лингвистическую закрепленность и взаимозаменямость на определенных исторических этапах. Были установлены также социальные причины, в силу которых термин жаргон применительно к словарю молодого поколения приобретает негативную, сниженную окраску, а определение молодежный (жаргон, сленг) вводится в лингвистическую практику.
   В монографии (с учетом первоначальных значений терминов и специфики тех языковых явлений, которые они обозначают) обосновывается выбор используемой терминологии. Молодежный жаргон (синонимичное обозначение – молодежный социолект) в нашем исследовании рассматривается как разновидность социально-групповых диалектов (социолектов). Различается школьный жаргон XIX века (семинаристов, кадетов, гимназистов, воспитанниц института благородных девиц, студентов и других ученических корпораций), жаргон беспризорников и подростков 2030-х годов XX века, обще молодежный жаргон (второй половины XX века, на рубеже XX–XXI веков) и его разновидности (специализированные социолекты). Термином молодежный сленг обозначается лексический пласт, первоначально возникший в одном из социальных диалектов (жаргонов, арго), но перешедший в интержаргон (общую часть бытового словаря разных жаргонных формаций) и ставший популярным в речевом общении молодежи. Рассмотрен вопрос о носителях молодежного жаргона в социально-возрастном и психофизическом аспектах. Учитывая существующие возрастные периодизации психологов [Абрамова 2003; Мухина 2003], точки зрения лингвистов [Копыленко 1976; Борисова 1981; Крысин 1989; Уздинская 1991; Береговская 1996; Грачев 1997; Зайковская 2005; Кудрявцева, Приходько 2006] на возрастной диапазон молодежи, а также «содержательные признаки» определенных жизненных этапов, выявляются факторы, влияющие на состав и возрастные рамки наиболее активных носителей и создателей молодежных жаргонизмов.
   Исследована природа молодежного субъязыка, проиллюстрированы на специфическом лексико-фразеологическом материале его функции (18). Проанализирована эволюция функций молодежного жаргона.
   В монографии описана история русского молодежного социолекта, представлен на материале письменных памятников социолингвистический портрет его носителей в диахронии.
   Для выявления специфической лексики учебных заведений дореволюционной России и реалистического речевого портрета их воспитанников были рассмотрены «со стороны лингвистической содержательности и информационности» произведения мемуарно-художественной литературы (среди авторов – А.С. Грин, В.И. Даль, В.Г. Короленко, А.А. Куприн, Д.Н. Мамин-Сибиряк, К.Г. Паустовский, Н.Г. Помяловский, М.М. Пришвин, Г.И. Успенский и др., а также такие малоизвестные имена, как А.Г. Витковский, Е.Н. Водовозова, М.А. Воронов, И.А. Кущевский, Н.И. Тимковский, Л.A. Чарская и др.). Наряду с отдельными изданиями, в историко-лексикологическом плане были изучены письменные свидетельства о молодежном социолекте, опубликованные в дореволюционной периодике, в журналах «Русская школа», «Исторический вестник», «Русская старина», «Эпоха», «Отечественные записки», «Русское слово», «Современник», «Вестник воспитания», «Русский архив» и др. Были найдены и рассмотрены ставшие редкой ценностью исторические труды (Надеждин К. История Владимирской духовной семинарии (с 1750 года по 1840 год). – Владимир на Клязьме, 1875; Лихачева Е.И. Материалы для истории женского образования в России (1796–1828). – СПб., 1893; Гобза И.О. Столетие Московской 1-й гимназии. – М., 1903 и др.). Итогом обработки широкого круга источников стал исследуемый лексико-фразеологический материал: более 1000 слов и выражений «школьного происхождения» (гимназического, кадетского, юнкерского, институтского, училищного и т. д.). Данная лексика представлена в опубликованном нами в 2007 г. «Словаре русского школьного жаргона XIX века».
   Источниками выборки молодежной жаргонной лексики послереволюционного периода (1920—1930-е годы) послужили монографии, научные статьи тех лет, среди которых выделяются труды П.С. Богословского (1927), С.А. Копорского (1927), Е.П. Луповой (1927), В. Малаховского (1927), М.А. Рыбниковой (1927), А.М. Селищева (1928), Е.Д. Поливанова (1931), В.В. Стратена (1931), Т. Ломтева (1933) и др. Также были привлечены научные труды, написанные позднее, но отразившие языковые тенденции интересующего нас временного отрезка (Д.С. Лихачев (1964), С.И. Виноградов (1977) и др.), данные исторической, художественной и публицистической литературы, материалы словарей.
   Изучение молодежного жаргона второй половины XX века – начала XXI века стало возможным благодаря прежде всего словарям субстандартной лексики (среди которых: Грачев М.А., Гуров А.И (1989); Рожанский, 1992; Елистратов, 1994; Югановы, 1997; Шинкаренко, 1998; Мокиенко, Никитина 2000; Вахитов, 2001; Максимов, 2002; Никитина, 2003; Левикова, 2003; Вальтер, Мокиенко, Никитина, 2005; Грачев, 2006 и др.).
   В монографии дан комплексный анализ изменений, происходящих в русском молодежном жаргоне под влиянием социокультурных условий.
   Описаны психолингвистические черты различных ученических корпораций XIX века, обусловленные культурно-историческими условиями, спецификой воспитания и обучения в соответствующих учебных заведениях (духовных школах, кадетских корпусах, лицеях, гимназиях, университетах, институтах благородных девиц). Выявлено влияние иностранных языков (латинского, греческого, французского, немецкого) на словотворчество дореволюционной учащейся молодежи. Описан сформировавшийся в женских институтах французско-русский жаргон – своеобразный «девический» вариант русского молодежного жаргона.
   Раскрыты социальные причины ускоренного обновления жаргона молодежи в послереволюционные годы. Прослежены новые языковые тенденции: «снижение штиля» в сторону языка социальных низов, «разлив арготизмов в речи школьников и подростков», «искажение и огрубение речи учащихся». Показано влияние языковой ситуации в переломный для России послереволюционный период на формирование современного молодежного социолекта.
   Описана дальнейшая история молодежного социолекта, тесно связанная с неформальными молодежными объединениями, их субкультурой. В историко-лингвистическом аспекте рассмотрены жаргоны стиляг, хиппи, панков, металлистов, рокеров, эмо, готов, мажоров, митьков. Даны речевые портреты политизированных молодежных корпораций, молодежных объединений по интересам, современных учащихся, а также солдат и матросов срочной службы. Выявлены источники пополнения современного молодежного социолекта (тесное взаимодействие с языком криминальных элементов, создание жаргонизмов на материале английского языка, заимствования из профессиональных языков и т. д.), проиллюстрировано его качественное изменение (агрессивность), расширение понятийно-тематического состава, связанное с культурно-историческими преобразованиями, новыми социальными условиями, меняющимся ритмом жизни, развитием информационных технологий.
   Дана классификация и характеристика разновидностей молодежного социолекта, показано их сходство и отличие, определены зоны их лексического и культурного взаимодействия, традиции и новации. Социальные варианты языка молодежи рассматриваются как результат мировоззрения, увлечений, пристрастий, следований моде, знаковым символам, продукт научно-технической революции.
   Проведенное диахроническое исследование свидетельствует: молодежь, речь которой (в силу возрастных особенностей психики) эмоционально окрашена, пронизана экспрессивностью, оценочностью, юмором, стремится к необычным способам номинации, к новизне. В этом причина появления и секрет жизненности молодежного жаргона.
   Выражаю благодарность научному редактору – доктору филологических наук, проф. М.А. Грачеву – за поддержку, ценные советы и конструктивную критику монографии; рецензентам – доктору филологических наук, проф. В.П. Коровушкину, доктору филологических наук, проф. Т.А. Милёхиной, доктору филологических наук, проф. Г.А. Николаеву – за положительную оценку и полезные замечания. Благодарю за внимание и интерес к моей работе доктора филологических наук, проф. В.Д. Бондалетова, доктора филологических наук, проф. В.М. Мокиенко, доктора филологических наук, проф. X. Вальтера, доктора филологических наук, проф. Т.Г. Никитину, доктора филологических наук, проф. Л.B. Рацибурскую, доктора филологических наук М.Н. Приёмышеву, кандидата филологических наук, доцента А.Н. Волынскую, кандидата филологических наук, доцента О.Н. Игнатенко, кандидата филологических наук, доцента В.Н. Калиновскую. Сердечно благодарю своих коллег, родных и близких за поддержку и понимание. Особая признательность Н.В. Скосареву за помощь в издании этой книги.

1. Обозначения молодежной речи на разных этапах ее истории и изучения

   Один из актуальных вопросов современной лингвистики – термины для обозначения молодежной речи (особого состава слов и выражений). Активно используются французские термины жаргон (jargon), арго (argot), а также заимствованный из английской лексикологии термин сленг (slang). «Жаргонизм», «сленгизм», «арготизм» выступают часто как синонимы не только в научных статьях, но и в посвященных данному социолекту словарях («Словарь московского арго» [Елистратов 1994], «Словарь русского сленга» [Югановы 1997], «Базарго. Жаргон уральских подростков» [Шинкаренко 1998], «Словарь молодежного сленга» [Никитина 2003], «Толковый словарь русского школьного и студенческого жаргона» [Вальтер, Мокиенко, Никитина 2005], «Словарь современного молодежного жаргона» [Грачев 2006] и др.).
   Однако молодежный жаргон, отличающийся новизной и экспрессией, существует не одну сотню лет, и остаются открытыми вопросы: А какими были первые обозначения молодежного социолекта? Как сама молодежь определяла созданные в ее среде слова и выражения?
   Для полной картины понятийно-терминологической системы необходимо проследить путь развития русского молодежного жаргона, обратившись к его истокам, к его истории, рассмотрев зафиксированные в литературных памятниках обозначения молодежного социолекта.
   «Для создания арго (жаргона. – О.А.), – отмечал Д.С. Лихачев, – необходим своеобразный, тесный, социальный контакт» [Лихачев 1964: 332]. И такие условия создавались в конце
   XVIII – начале XIX веков в открывающихся в России учебных заведениях: духовных семинариях, кадетских корпусах, институтах благородных девиц, пансионах и других носящих закрытый характер школах. Все годы обучения дети были оторваны от родительского крова и отгорожены от внешнего мира. Ограниченность в общении, а также устоявшиеся порядки, преемственность бытовых навыков и этических норм способствовали формированию корпоративного «духа» учащихся. Вот как об этом вспоминает бывший воспитанник Московского кадетского корпуса 1850-х годов Л.И. Януш: «Отчужденность от образованного общества вела к полному обособлению кадетского мира, выработавшего даже особый жаргон» [Януш 1907: 113]. Подобными впечатлениями о школьной жизни и воспоминаниями об особом языке общения делятся также бывшие семинаристы, гимназисты, юнкера, пансионеры и др. Из мемуаров воспитанницы Московского Николаевского сиротского института 1860-х годов: «Обычных бранных слов институтки почти не употребляли, у нас был свой местный язык, тоже сильный и выразительный…» [Из воспоминаний институтки 60-х годов 1887: 9].

1.1. «Слово техническое» – одно из первых обозначений молодежного социолектизма

   Итак, история молодежного жаргона начинается с формирования лексико-фразеологического состава различных школьных жаргонов. Первые упоминания о специфических школярских лексемах находим в художественных произведениях «Бурсак» (1824) В. Нарежного, «Тарас Бульба» (1834), «Вий» (1835) Н.В. Гоголя, «Пан Халявский» (1839) Г.Ф. Квитки-Основьяненко, изображающих старую бурсу XVII–XVIII веков – старинную Киевскую академию, первое высшее учебное заведение в России. По словам писателей, воспитанники духовной школы составляли «совершенно отдельный мир» [Гоголь 1960: 59], «учащееся сословие» [Гоголь 1960: 213], «сословие бурсаков» [Нарежный 1887: 11] со своими «старшими» и «подчиненными».
   В. Нарежный первым знакомит читателей со своеобразной ученической иерархией, отраженной в наименованиях лиц – учащихся различных отделений семинарии: «…почтенное сословие бурсаков образует в малом виде великолепный Рим, и консул управляет оным вместе с сенатом. В консулы избирается старший из богословов, а прочие богословы и философы образуют сенаторов; риторы составляют ликторов, или исполнителей приговоров сенатских; поэты называются целерами или бегунами, которые употребляются на рассылки…» [Нарежный 1887: 7]. Вслед за Нарежным Н.В. Гоголь, фиксируя принятые в семинарском кругу обозначения («философ», «богослов», «ритор», «авдитор», «паля» и др.), вводит авторский комментарий – «слово техническое»: «Бурса и семинария носили какие-то длинные подобия сюртуков, простиравшихся по сие время – слово техническое, означавшее: далее пяток» [Гоголь 1960: 214–215]. Продолжает ряд зафиксированных специфических лексем (субботки, ритор, палия и др.) Квитка-Основьяненко в романе «Пан Халявский» (1839).
   Гоголевское «слово техническое» – это, возможно, первое обозначение молодежного жаргонизма, которое подчеркивало прежде всего ограниченную сферу его употребления. Данное определение позже будет зафиксировано и в мемуарной литературе о школьном периоде жизни. Так, в 1862 г. (спустя 27 лет) бывший воспитанник кадетского корпуса в своих воспоминаниях, описывая быт, привычки, традиции в школе и стремясь к верному воспроизведению действительности, приводит ряд, как он выражается, технических слов. «Кстати упомянуть о некоторых технических словах, имевших право гражданственности в одном только корпусе, и, сколько мне известно, не попавших ни в один диксионер… Кукунька – этим словом назывался удар в голову средним пальцем сжатого кулака… Бляха – удар в голову всей ладонью. …Фарфорка – так назывался совершенно особенный оригинальный удар: большой палец упирали в голову и потом, быстро скользя им по голове, опускали кулак, чрез что происходила двойная боль: от удара кулаком и скольжения пальцем» [M.Л. 1862: 398].
   Как видно из этих примеров, прилагательное «технические» характеризует принятые в кадетской среде и нигде более не употребительные жаргонные слова, обозначающие жестокие развлечения учащихся. Технические слова, это становится ясно из дальнейшего контекста, нередко давали возможность скрыть тайные замыслы и посмеяться над новичком: «Книга лети-дале» – с этим выражением прежде всего знакомился новичок; на вопрос: читал ли он книгу лети-дале, новичок, конечно, отвечал: нет, тогда предлагали ему прочитать ее и поворотивши его лицом в противоположную сторону, ударяли коленом в спину, так что бедняжка, отскочивши несколько шагов вперед, падал на пол. Было много и других технических слов, выражавших большею частью разного рода колочения» [M.Л. 1862: 398]. Таким образом, знание истинного значения «технических слов», использование их в своей речи говорило о том, что ученик уже не новичок и приобрел некую опытность.
   В «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля, который был издан в эти же годы, к слову техника дается следующее толкование: «Техника, -ж. греч. заводское и ремесловое искусство, знание, умение, приемы работ и приложение их к делу; обиход, сноровка. Техническая опытность. Слова терминологические, принятые в каком производстве, искусстве, ремесле, промысле» [Сл. Даля: Т. 4, 414].
   Исходя из словарного толкования, технические выражения – это термины, принятые в области различных профессий, и определение «техническое» по отношению к жаргонному слову в кругу учащихся XIX века подчеркивает связь школьного жаргона с профессиональным.
   Данные социальные диалекты сближает наличие специализированной лексики. Подобная лексика в профессиональной речи «имеет терминологический характер и играет роль дефинитивную (логико-определительную) и номинативную» [Розенталь 1987: 96]. Профессиональный жаргон, считает Л.П. Крысин, предназначен в основном для обозначения каких-либо специальных понятий и явлений [Крысин 1989: 77]. В школьном обиходе, по справедливому мнению Д.К. Зеленина, также возникает «необходимость создать особые названия для таких понятий (часто: тонких оттенков понятий), соответствующих слов для выражения которых в общем лексиконе языка не имеется» [Зеленин 1905: 109]. Эти названия в молодежной среде ушедшего столетия играли роль терминов: «Эта невеста была закрепленная невеста, вступавшая в брак единственно для того, чтобы не умереть с голоду…Места закрепляюттехническое, заметьте, чуть не официальное выражение. По смерти главы семейства место его остается за тем, кто согласится взять замуж его дочь» [Помяловский 1981: 315]. «Товарищи приняли меня дружелюбно, и только предупредили, что фискалить не следует, не то очень больно вздуют (технический школьный термин) [Эвальд 1890: 70]. «Более серьезным наказанием для богословов и философов считался голодный стол, технически называвшийся, неизвестно уж почему, букетом [Сычугов 1933: 210]. ««Вынести» – было техническим выражением, хорошо известным и начальству. Товарищ прятал в карман порцию говядины, предназначавшуюся наказанному, насыпал в бумажку каши (иногда и каша, и макароны, и говядина выносились прямо в кармане), и по выходе из столовой передавал все это по назначению» [Измайлов 1903: 53].
   Возможно, именно ограниченный характер специфических школьных выражений позволил А.Н. Афанасьеву, составителю собрания русских сказок, крупнейшему фольклористу XIX века, назвать в своих воспоминаниях (впервые напечатанных в 1872 г. в ж. «Русский архив») особый словарь учащихся «техническим языком школьников» [Афанасьев 1986: 259]. Жаргонные слова, которые помогали ему передать «местный колорит», он сопровождает характерным комментарием «на техническом языке школьников это называлось»: «По субботам бывала всегда расправа. Несмотря на то, что еще прежде за плохое знание урока мы уже подвергались наказанию. Такая расправа на техническом языке называлась субботниками, и мы ее ожидали с трепетом» [Афанасьев 1986: 260]. «Толковать нам никогда не толковали, а отмеривали ногтем урок от такого-то слова до такого-то и заставляли учить наизусть, слово в слово, что на техническом языке школьников называлось зубрить урок» [Афанасьев 1986: 259].
   Но если А. Афанасьев и называет жаргон школьников «техническим языком», то Д.К. Зеленин считает, что в учебных заведениях «дело до особого языка не доходит». По мнению ученого, которое он высказал в 1905 г. в статье «Семинарские слова в русском языке», «в школах, особенно в закрытых учебных заведениях», наблюдаются некоторые зачатки условного технического языка, то есть «в обращении ходит всегда более или менее значительное число условных технических выражений» [Зеленин 1905: 109].
   В качестве примера Д.К. Зеленин приводит «созданные школьной жизнью» термины: плюсовать, просить плюс «за неимением своего табаку, просить товарища оставить половину папиросы или большой окурок, которым можно было бы еще раз или два «затянуться», юхта «экзамен», провалиться, скалиться «не сдать экзамен», проказачить «прогулять, тайно от начальства, урок или другую какую повинность», втереть очки «переспорить, обмануть», антидраль, антиплешь «бумажка с выписками, по которой ухитряются отвечать на экзаменах», заплюсовать книгу «условиться относительно получения книги, как только она освободится» и др.
   Таким образом, молодежная речь прошлых столетий была богата специфическими, по определению писателей, ученых и самих учащихся XIX века, «техническими» выражениями, которые и составляли молодежный жаргон. Термин «техническое выражение», введенное для определения слов «школярского происхождения» Н.В. Гоголем, сохраняет свою свежесть до начала XX века.

1.2. Термин «язык» как традиционный в XIX веке при обозначении различных социально-обусловленных вариантов языка. Язык школьников

   Наряду с В. Нарежным, Н.В. Гоголем и Г.Ф. Квиткой-Основьяненко, к первым, кто заявил о бытовании в закрытых учебных заведениях специфических лексем, относится и В.И. Даль, закончивший в 1819 г. Петербургский морской корпус и в 1830-х годах написавший автобиографическую повесть «Мичман Поцелуев», где отметил «принятые и понятные» в кадетском обиходе слова: «…вот вам целый список новых слов, принятых и понятных в морском корпусе, читайте и отгадывайте…» [Даль 1897: 382].
   Таким образом, можно предположить, что первые фиксации русских школяризмов относятся к 1820—1830-м годам, причем они единичные и не сопровождаются термином «молодежный жаргон». Данный термин в XIX веке не употреблялся. Сами носители жаргона (а это можно проследить по многочисленным воспоминаниям о школьной жизни, которые печатались на страницах журналов и выходили отдельными изданиями во второй половине данного столетия – в скобках отмечено время создания источников) определяют его чаще как «язык» с характерным определением-уточнением: «технический язык школьников» (Афанасьев А.Н. До гимназии и в гимназии, 1872), «корпусный язык» (Завалишин Д. Воспоминания о Морском кадетском корпусе с 1816 по 1822, 1873), «наш воспитаннический язык» (Стасов В.В. Училище правоведения сорок лет тому назад, 1881), «кадетский язык» (Ольшевский М.Я. Первый кадетский корпус в 1826–1833 гг., 1886), «бурсацкий язык» (Помяловский Н.Г. Очерки бурсы, 1863; Мамин-Сибиряк Д.Н. Семья и школа, 1880), «язык семинаристов» (Малеонский М. Владиславлев. Повесть из быта семинаристов и духовенства, 1883), «наш школьный язык» (Эвальд В. Из школьных воспоминаний, 1890), «институтский язык» (Энгельгардт А.Н. Очерки институтской жизни былого времени, 1890; Из воспоминаний институтки 60-х годов, 1887), «язык воспитанниц» (Энгельгардт А.Н. Очерки институтской жизни былого времени, 1890), «корнетский язык» (Домрачев Г. Корнеты и сугубцы, 1912). Таким образом, уже в то время можно было говорить о разновидностях молодежного жаргона, в частности жаргона учащейся молодежи!
   Характерные уточнения указывали не только на сферу употребления языка, на определенный круг учащихся-носителей, но и подчеркивали его своеобразие, специфичность: «местный язык» (Герасимов Н. Долбня (Воспоминания из училищной жизни), 1860; Помяловский Н.Г. Очерки бурсы, 1863; Из воспоминаний институтки 60-х годов, 1887), «условный язык» (Малеонский М. Владиславлев. Повесть из быта семинаристов и духовенства, 1883).
   О «своем особенном языке» бурсы вспоминает в автобиографических очерках Д.Н. Мамин-Сибиряк: «Много десятков лет в стенах духовного училища нарождалась и крепла бурса, вырабатывая свой особенный язык, обычаи, привычки, предания» (Мамин-Сибиряк Д.Н. Семья и школа, 1880).
   Как синоним термину «язык» употребляется в воспоминаниях М. Малеонского (бывшего семинариста) и А.Н. Энгельгардт (бывшей институтки) термин «наречие». «Школьное наречие»: «…надавать пятаков на школьном наречии мутноводских семинаристов значит хорошо ответить сверх ожидания учителя и товарищей» (Малеонский М. Владиславлев. Повесть из быта семинаристов и духовенства, 1883). «Институтское наречие»: «…раньше всего выдвигались острые языки, называвшиеся на институтском наречии бранчушками» (Энгельгардт А.Н. Очерки институтской жизни былого времени, 1890).
   Употребление терминов язык и наречие как синонимичных неслучайно. В «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля язык фиксируется в нескольких значениях, среди которых: «Язык, словесная речь человека, по народностям; словарь и природная грамматика; совокупность всех слов народа и верное их сочетание, для передачи мыслей своих» [Даль 1882: Т. 4, 695]. Наречие поясняется словом язык: «ср. местный язык, незначительно уклоняющийся, по произношенью или переиначенным словам, от языка коренного» [Сл. Даля: Т. 2, 473].
   Однако предпочтительным в школьном кругу все же остается обозначение язык.
   Активное употребление в мемуарной литературе термина «язык» объясняется тем, что в XIX веке он был традиционным при обозначении различных социально-обусловленных вариантов языка. «У каждого нашего сословия, – писал В.Г. Белинский, – все свое особенное – и платье, и манеры, и образ жизни, и даже язык. Чтобы убедиться в этом, стоит только провести вечер, на котором сошлись бы нечаянно чиновник, военный, духовный, студент, семинарист, профессор, художник, увидя себя в таком обществе, вы можете подумать, что присутствуете при разделении языков» [Белинский 1896: 290–291].
   Язык применительно к речи различных социальных групп означал прежде всего особый словарь, совокупность специфических слов, то есть социальную разновидность национального языка, социолект (жаргон).
   При изучении словаря той или иной социальной группы, того или иного сословия указывался определенный круг носителей языка, например: «Одоевские прасолы и их особенный разговорный язык» [Мартынов 1870], «О дорогобужских мещанах и их шубрейском или кубрейском языке» [Добровольский 1897], «Список слов портновского языка» [Чернышев 1898], «Некоторые данные условного языка калужских рабочих» [Добровольский 1899], «Некоторые данные условного языка мещан, калик перехожих, портных и коновалов, странствующих по Смоленской земле» [Добровольский 1916] и т. д.
   Условным языком преступников, языком балабурным, кантюжным языком, языком курбацким называлась в середине XIX века лексика деклассированных элементов (современное обозначение арго). «Наиболее часто, – отмечает М.А. Грачев, – в середине XIX – начале XX в. для обозначения арго использовались фразеологизмы, в которых имеется компонент язык». [Грачев 2005: 24]. Байковым языком называет В.И. Даль специфическую речь мошенников Петербурга («Условный язык петербургских мошенников, известный под именем музыки или байкового языка»), языками искусственными – называет условную речь торговцев-офеней, конокрадов, барышников.
   Среди разновидностей искусственного языка В.И. Даль выделяет «тарабарский язык» школьников, состоящий в перестановке или замене согласных, а также «говор по-херам», когда за каждым слогом приговаривают «хер» [Сл. Даля: LXX–LXXII]. Пример подобного искусственного языка (с добавлением к словам окончания «ус») раннее (в 1839 г.) зафиксировал в романе «Пан Халявский» Квитка-Основьяненко. Писатель сообщает о существовании «таинственного бурсацкого языка», который позволял скрывать мысли говорящих и общаться в присутствии «сторонних людей»: «И за обедом, при батеньке и маменьке, и на вечеринках, при сторонних людях, в нашем разумном обществе нужно было передать мысли свои, чтобы другие не поняли. Как тут быть? Опытный наставник наш открыл нам таинственный бурсацкий язык» [Квитка-Основьяненко 1971: 87]. В произведении сатирически рисуется образ наставника (домине), который обучение латинскому языку свел к окончанию «ус»: «Латынь же, преподанная им ученикам, свелась к окончанию «ус», которым они коверкали обыкновенные слова, превращая свою речь в своеобразный жаргон заговорщиков. Учителю понравилась вишневка, и один из братьев в присутствии папеньки и маменьки спешит пообещать домине: «Я украдентус у маментус ключентус и нацедентус из погребентус бутылентус» [Квитка-Основьяненко 1971: 87].
   Подобное «засекречивание» слов – один из своеобразных «тарабарских» приемов, который применялся с расчетом на впечатление «иностранной» речи, или, по определению Г. Виноградова, «заумной» [Виноградов 1926: 17].
   Научное освещение искусственные языки школьников (заумный язык, языки из основы и утка, языки с меной окончания основы, оборотные, или обратные языки) получат позже (в 1926 г.) в статье Г. Виноградова «Детские тайные языки», где автор, рассматривая причины их появления в детской среде и выявляя их особенности, рассуждает о названии «тарабарский язык». По его мнению, «в отдельных случаях название это было подсказано и закрепилось в детской среде насмешками взрослых, осудительно относящихся к детским разговорам на искусственных языках, как к пустой болтовне: Тара – бара / Вчера была, / Седни не пришла…» [Виноградов 1926: 17].
   Однако, вероятней всего, название «тарабарский язык» связано с «тарабарской грамотой», которая служила взрослым для тайной, секретной, не подлежащей общей гласности переписки. Ключом к таинственному письму является замена согласных по схеме, о которой и писал В.И. Даль: «вместо б, в, г, д, з, к, л, м, н, ставят: щ, ш, ч, ц, х, ф, т, с, р, п, и наоборот». [Даль 1881: LXXII]. Г. Виноградов отмечает, что распространенности этого шифра в детской среде способствовала популярность произведений А. Мельникова-Печерского «В лесах» и «Исторические очерки поповщины». Строки из письма этнографа-лингвиста Е.И. Титова подтверждают это: «Мы в детстве охотно говорили на тарабарском языке, который вывезли из бурсы мои дяди. Они взяли его у А. Мельникова-Печерского из романа «В лесах» [Виноградов 1926: 18].
   Надо отметить, что отдельные приемы создания искусственного языка, описанные Н. Виноградовым, встречаем у Н.В. Гоголя в предисловии к «Вечерам на хуторе близ Диканьки»: «Один школьник, учившийся у какого-то дьяка грамоте, приехал к отцу и стал таким латыныциком, что позабыл даже язык наш православный. Все слова сворачивает на ус. Лопата у него лопатус; баба – бабус» [Гоголь 1960: 18], у Н.Г. Помяловского в «Очерках бурсы»: «Как сказать по латыни: лошадь свалилась с моста? – Молодец отвечает: «Лошадендус свалендус с мостендус» [Помяловский 1904: 16]; «Двое камчадалов учатся иностранным языкам; один говорит: «Хер-я, хер-ни, хер-че, хер-го, хер-не, хер-зна, хер-ю, хер-к, хер-зав, хер-тро, хер-му; следует лишь вставить после каждого слога «хер», и выйдет не по-русски, а по херам. Другой отвечает ему еще хитрее: «Ши-чего ни-цы, ши-йся не бо-цы», то есть «Ничего не бойся». Это опять не по-русски, а пошицы» [Помяловский 1904: 47].
   О школьниках, маскирующих общеупотребительные слова, писал в 1899 г. в статье «К вопросу об условных языках» П.В. Шейн: «В иных школах ученики и ученицы маскируют свою речь посредством излюбленных (разумеется, по общему согласию) приставок отдельных звуков к началу или концу слов, в других же училищах ученики закутывают свою речь с помощью метатезиса. Непременным условием для сохранения тайны того и другого способа выражения требуется, чтобы слова произносились как можно быстрее, иначе постороннему слушателю не трудно было бы добраться до ключа для раскрытия того, что именно хотели от него скрыть» [Шейн 1899: 22].
   Однако тарабарский язык, созданный в результате перестановки, замены или добавления слогов, не тождествен жаргону. Как справедливо отмечают ученые, это глубоко различные лексические системы и по словопроизводству, и по социальной природе [Поливанов 1931: 58; Грачев 1997: 99].
   Таким образом, термин язык в XIX веке применялся для обозначения и засекреченных слов искусственного характера, и для созданных в кругу учащихся жаргонизмов, и для словаря различных сословных, профессиональных групп.
   Лингвистической традиции следуют также П. Тиханов, отмечающий в своей статье 1899 г. «Черниговские старцы. Псалки и криптоглоссон» существование «типичного языка семинаристов» [Тиханов 1899: 53], Д.К. Зеленин, рассматривающий «условный технический язык «представителей самых разнородных профессий» [Зеленин 1905: 111], И.А. Бодуэн де Куртене, называющий жаргон учащейся молодежи «условным» языком [Бодуэн де Куртене 1908: X] и др.
   Термин язык как обозначение молодежного жаргона продолжает употребляться и в первой половине XX века [Томсон 1910; Богословский 1927; Поливанов 1931; Стратен 1931 и др.], однако в этот период среди языковедов начинает получать распространение обозначение жаргон.

1.3. Термин «жаргон» как обозначение молодежной речи на разных этапах ее развития

   Заимствованный из французской лексикологии термин жаргон (jargon) впервые появляется в русской литературе в романе «Пан Халявский» (1839) Квитки-Основьяненко в связи с описанием «таинственного бурсацкого языка», который создавался за счет добавления окончания «ус» к каждому слову, превращая речь в «своеобразный жаргон заговорщиков». Уточнения-характеристики «таинственный» и «заговорщиков», которые сочетаются соответственно с обозначениями язык и жаргон, подчеркивают конспиративную функцию речи, а слова язык и жаргон выступают в контексте как нейтральные и, заметим, синонимичные.
   Обратимся к первой лексикографической фиксации. В «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля наблюдаем следующий факт: слово жаргон поясняется через обозначение наречие («Жаргон м. франц. Наречье, говор, местная речь, произношение»), а слово наречие (как было отмечено выше) толкуется словом язык: «ср. местный язык, незначительно уклоняющийся, по произношенью или переиначенным словам, от языка коренного» [Сл. Даля: Т. 1, 541; Т. 4, 695].
   Таким образом, на первых этапах вхождения в лингвистический оборот термин жаргон равнозначен термину язык как традиционному в XIX веке при обозначении различных социально обусловленных (местных) вариантов языка.
   Бодуэн де Куртене в статье «Язык и языки» различает «языки известных ремесел, званий (например, язык актеров) и общественных классов, язык мужчин и женщин, язык различных возрастов, язык различных переходных положений (например, язык солдатский, язык каторжников и заключенных и т. п.)» [Бодуэн де Куртене 1963: 74–75]. Среди своеобразных «условных» языков ученый выделяет также «язык студентов, гимназистов, семинаристов, институток и т. д.» [Бодуэн де Куртене 1908: X].
   При этом Бодуэн де Куртене условный язык учащейся молодежи называет полутайным жаргоном. «Существуют, – отмечает он, – языки тайные и полутайные, так называемые «жаргоны»: язык студентов, язык гимназистов, язык странствующих торговцев (например, в России язык офеней, язык костромских шерстобитов и т. п.), язык уличных мальчишек, язык проституток, язык хулиганов, язык мошенников, воров и всякого рода преступников и т. п.» [Бодуэн де Куртене 1963: 75].
   Ученый, как видим, ставит знак равенства между терминами язык и жаргон.
   Подобную лингвистическую тенденцию отражают также литературные памятники конца XIX века, в которых особенности словоупотребления школьников характеризуются не только через компонент «язык» (кадетский язык, бурсацкий язык, школьный язык и т. д.), но и с использованием обозначения «жаргон»: «бурсацкий жаргон» (Студенческие корпорации в Петербургском университете в 1830–1840 гг. (Из воспоминаний бывшего студента, 1881); «гимназический жаргон» (Бундас Н.А. Очерки из жизни С-кой гимназии в 50-х годах, 1897; Куприн А.И. На переломе, 1900; Короленко В.Г. История моего современника, 1905); «кадетский жаргон» (Станюкович К.М. Маленькие моряки, 1893); «особый жаргон» (Януш Л.И. Полвека назад (Воспоминания о Втором Московском кадетском корпусе, 1907); «институтский жаргон» (Лухманова Н.А. Девочки: Воспоминания из институтской жизни, 1899; Ф.Л. Из воспоминаний о Московском Александровском институте, 1900; Чарская Л.А. Записки институтки, 1905); «училищный жаргон» (Измайлов А.А. В бурсе, 1903) и т. д.
   И если В.И. Даль специфические кадетские выражения называет «принятыми и понятными в кадетском обиходе», то П.И. Мельников (Андрей Печерский) во вступительной статье к полному собранию сочинений В.И. Даля (первому посмертному полному изданию 1897 г.), подчеркивая автобиографический характер повести «Мичман Поцелуев», акцентирует внимание читателей на знакомстве героя с «кадетским жаргоном», «перечисленным во время сочинения повести не по записи, а по памяти, как сказывал Владимир Иванович» [Мельников (Андрей Печерский) 1897: IX].
   В комментариях от редакции (ж. «Русское богатство», 1912 г. № 11) к статье Г. Домрачева о первых днях его пребывания в кавалерийском училище читаем: «И вот, черта за чертой, пред нами рисуется этот замкнутый исключительный мирок, культивирующий, по странной преемственности, свои особые традиции, проникнутые особым «духом» с совершенно особыми нравами и с собственным жаргоном».
   Таким образом, на рубеже веков, наряду с термином «язык», применительно к словарю учащихся становится употребительным и термин «жаргон». Существует мнение, что в начале XX века он «преимущественно связывается с языковой практикой преступного мира», с воровской средой [Подберезкина 2006: 140]. Можно ли с этим согласиться?
   Воровской жаргон, арго (первые его обозначения – условный язык преступников, байковый язык, музыка) начинает изучаться, как замечает М.А. Грачев, с середины XIX века [Грачев 2005: 17], специфика же речевого общения учащихся не являлась объектом научных исследований в дореволюционной России. Первая (и весомая) научная попытка рассмотреть причины появления специфических школьных лексем, проанализировать их семантику и способы образования была предпринята Д.К. Зелениным в известной работе «Семинарские слова в русском языке» (1905).
   Начинает привлекать широкое внимание языковедов и становится предметом научных исследований молодежная речь лишь в 1920—1930-е годы, когда реформируется система образования, отменяется дореволюционное разделение школ, устанавливается совместное обучение мальчиков и девочек. Революция и гражданская война породили армию беспризорников, и школьный язык в силу известных причин подвергся влиянию блатной музыки, жаргону тюрьмы. Именно под таким названием выходит в свет в 1908 г. словарь В.Ф. Трахтенберга с небольшой вступительной статьей И.А. Бодуэна де Куртене (всего две страницы), в которой словосочетание блатная музыка встречается двенадцать раз! [Грачев 2005: 18]. За арготическим фразеологизмом закрепляется неразрывная связь с преступностью и правонарушителями, а обозначение жаргон приобретает негативную, сниженную окраску.
   Русская общественность обеспокоена «массовым проникновением словечек преступников в речь подрастающего поколения» [Грачев 2005: 60], одна за другой выходят статьи, посвященные данной проблеме, среди которых работы Е.П. Луповой «Из наблюдений над речью учащихся в школах II ступени Вятского края» (1927), М.А. Рыбниковой «Об искажении и огрубении речи учащихся» (1927), П.С. Богословского «К вопросу о составе лексики современного школьного языка» (Из материалов изучения языка учащихся пермских школ) (1927), С.А. Копорского «Воровской жаргон в среде школьника» (1927) и др.
   Так, М. Рыбникова (1927) пишет «об искажении и огрубении речи учащихся», подчеркивая широкую распространенность среди молодежи слов, «многие из которых идут от «блатной музыки», т. е. из воровского жаргона тюремных завсегдатаев» [Рыбникова 1927: 246]. П.С. Богословский, задавая вопрос: «Каково содержание лексики современного школьного языка?», отмечает огромное количество слов, необычайно грубых по содержанию, а по своему происхождению наводящих на весьма грустные размышления. [Богословский 1927: 24]. «Несомненно, – заключает автор, – что лексика школьного языка пополнилась элементами «Блатной музыки» через посредство малолетних «правонарушителей» [Богословский 1927: 24].
   Один из первых исследователей послереволюционной языковой ситуации в России С.А. Копорский (1927) также подчеркивает, что уже в двадцатые годы речь школьников была заметно окрашена элементами воровского жаргона [Копорский 1927].
   Проблему «речевого хулиганства» в «школьной и комсомольской среде» продолжают в 1931 г. Е.Д. Поливанов и В.В. Стратен.
   В статье «О блатном языке учащихся и о «славянском языке» революции» Е.Д. Поливанов обращает внимание на то, что «зачатки бурно разросшегося сейчас «речевого хулиганства» были присущи русской средней школе уже довольно давно», и вспоминает свои гимназические годы (годы вокруг первой революции – 1905 г.), когда школьники активно использовали в разговоре жаргонные слова, которые, с одной стороны, объединяли их с уличными хулиганами, а с другой стороны будучи специфическими, ограничивались стенами школы [Поливанов 1931: 161–162]. «Снижение штиля» современного языка учащихся в сторону социальных низов» он объясняет влиянием «блатной речи»: «…снижающий штиль» жаргон существует в школе потому, что у школьников хронически существует потребность определять себя и собеседника именно в вышеуказанном смысле – в виде хулиганов или в виде играющих «под хулиганов» [Поливанов 1931: 164].
   Мысль об объединяющей (школьников с беспризорниками) функции блатного жаргона развивает В.В. Стратен, он привлекает лексику «блатного арго», а также художественные тексты (книгу Н. Огнева «Дневник Кости Рябцева», повесть Г. Белых, Л. Пантелеева «Республика ШКИД», повесть И. Микитенка «Вуркагани») и ряд научных статей, посвященных речевому общению в детской среде. По его наблюдениям и собранным материалам становится очевидным сходство словарного состава жаргона беспризорных и школьников: «Сибирские школьники говорят почти так же, как киевские или одесские беспризорные, а ленинградские, напр., или иркутские беспризорные – как полтавские или ярославские школьники. Это один и тот же жаргон, основанный на блатном арго и только кое в чем видоизмененный и обновленный» [Стратен 1931: 141–142].
   Таким образом, первый этап изучения молодежной речи совпадает с бурной активностью, «разгулом» воровского жаргона и его влиянием на формирование словарного состава молодежного жаргона. Неудивительно поэтому и развитие негативной оценки понятия «жаргон», и «возмущенное негодование по этому поводу пуристов-педагогов». Вместе с тем авторы критических статей не только призывают бороться с «порчей языка», но и отмечают выразительность, экспрессивность жаргонных слов. У жаргона, как подчеркивает сам носитель и создатель его в школьные годы Е.Д. Поливанов, «более богатое (т. е. более обильное отдельными представлениями) смысловое содержание, чем у их обыкновенных (а потому и пустых в известном отношении) эквивалентов из нормального языка» [Поливанов 1931: 163].
   Исследователи тех лет считают закономерным создание специального лексикона в ученической корпорации.
   При этом необходимо отметить нередкое использование в статьях обозначения термина жаргон с указанием на школьную среду: «школьный жаргон», «слова школьного жаргона», «русский школьный жаргон», «жаргон средней школы» и т. д. Это говорит о том, что в данный период в отечественной социолингвистике (среди основателей которой – Е.Д. Поливанов и В.В. Стратен) признается существование различных видов жаргона, в том числе и школьного. «Жаргон средней школы» рассматривается как особая разновидность социально-групповых диалектов [Поливанов 1931: 168]. И борьба общественности была направлена не на него как на естественную детскую потребность в языковой новизне, а на проникающую в него арготическую лексику, которая, «снижая штиль», вносила излишнюю грубость. В этом плане характерно мнение М. Рыбниковой: «Сила жаргона – в его необычности и выразительности. Дети всегда любят тайную речь, то говорят «на шицах», то переставляют слоги слова, то просто пускают в ход «словечки» [Рыбникова 1927: 247].
   Таким образом, нельзя безоговорочно разделять точку зрения на то, что в начале XX века термин жаргон ассоциируется преимущественно с преступной средой.
   Этот период – 1920—1930-е годы – способствовал привлечению внимания к проблемам образования, к школьной системе преподавания, а также к социальному составу учащихся и их специфическому словоупотреблению – школьному жаргону.
   В последующие годы изучение школьного жаргона, несмотря на появление нового лексического материала, будет приостановлено. В аргологии (жаргонологии) наступает определенное «затишье» [Елистратов 2000: 576]. Это связано с политическими условиями в стране, с официальным запрещением изучать русский жаргон.
   Исследования школьного (студенческого) жаргона возобновятся в конце 50-х – начале 60-х годов XX века [Костомаров 1959; Скворцов 1964: Леонова 1966]. Свое отношение к этому языковому явлению одним из первых выскажет К.И.Чуковский: «…кто из нас, стариков, не испытывает острой обиды и боли, слушая, на каком языке изъясняется иногда наше юношество!» [Чуковский 1962: 101]. Поднимая вопросы культуры речи, писатель называет жаргон «юнцов» вульгарным, «людоедским» (сравнивая с речью Эллочки-людоедки, «высмеянной Ильфом и Петровым») и считает, что борьбу с ним необходимо начинать в школе, «где и зарождается этот жаргон» [Чуковский 1962: 103]. Однако писатель предлагает не только бороться за чистоту русского языка, но и постараться понять подростков, которым хочется «новых, небывалых, причудливых, экзотических слов – таких, на которых не говорят ни учителя, ни родители, ни вообще старики». «Это бывает со всеми подростками, – отмечает К.И. Чуковский, – и нет ничего криминального в том, что они стремятся создать для себя язык своего клана, своей «касты» – собственный, молодежный язык» [Чуковский 1962: 105].
   Пытаясь разобраться в причинах возникновения жаргона, он (в 1966 г.) дополняет главу «Вульгаризмы» из книги «Живой как жизнь»: появляются рассуждения о том, что литература призвана отражать живую разговорную речь и что несправедливо обвинять ее в распространении жаргона. «Сколько бы ни суетились пуристы, живая разговорная речь непременно просочится и в романы, и в рассказы, и в повести, и в стихи, отражая в себе умственный и нравственный облик той социальной среды, которая сформировала эту разговорную речь» [Чуковский 1966: 129].
   Появляется также ссылка на статью Л.И. Скворцова «Об оценках языка молодежи» (1964), в которой автор рассматривает структурно-семантические особенности молодежного жаргона. Л.И. Скворцов оперирует определением «молодежный», считая, что оно отвечает духу времени. В послевоенное время в стране постепенно складываются все необходимые условия для объединения молодых людей (школьников, студентов, молодых рабочих, музыкантов и т. д.). Средства массовой информации, газеты, радио, телевидение, художественная литература, кинофильмы, песни – все способствовало распространению общих увлечений, своеобразной моде одеваться и схожему речевому поведению. Популярными становятся «стиляги», их лексика, а также «профессиональный жаргон музыкантов («лабухов»), в состав которого входит много арготических слов и элементов старых условных языков» [Скворцов 1966: 9]. Этот разряд «лабушско-стиляжьей» по происхождению лексики активно усваивается молодежью, в частности студенчеством, чей жаргон, как отмечает Л.И. Скворцов, «становится господствующим» в молодежном жаргоне [Скворцов 1966: 8].
   И вот что характерно: К.И.Чуковский, дополняя свои наблюдения, включает в свои рассуждения определение «молодежный», подробно раскрывает состав носителей жаргона.
   Сравним две редакции: 1962 и 1966 гг.


   Обозначение «молодежный» автор заключает в кавычки, подчеркивая тем самым новые тенденции в обществе и в языке, и правомерно, на наш взгляд, делать вывод о том, что термин молодежный жаргон становится широко употребительным с 1960-х годов. Немаловажную роль в его популяризации сыграли научные изыскания Л.H. Скворцова. «При относительной едино-возрастности той или иной группы говорящих, – отмечает ученый, – жаргонная речь выступает как характерная черта языка поколения (особенно молодого). Это и дает возможность ставить вопрос о современном молодежном жаргоне (сленге) как одном из социально-речевых стилей нашего времени» [Скворцов 1966: 8].
   В дальнейшем школьный (студенческий) жаргон будет рассматриваться как разновидность молодежного жаргона, с годами все более обогащающегося. Объектом внимания станут не только жаргоны учащейся молодежи (в основном – студентов), но и такие проявления молодежной речи, как жаргоны солдат и матросов срочной службы, жаргоны неформальных молодежных объединений (хиппи, панков, металлистов, фанатов), жаргоны хипхоперов, компьютерщиков, уличных музыкантов, толкиенистов, про-геймеров и др. [Скворцов 1964; Лошманова 1975; Копыленко 1976; Дубровина 1980; Лука-шанец 1982; Крысин 1989; Запесоцкий, Файн 1990; Мазурова 1991; Рожанский 1992; Зайковская 1993; Ермакова 1996; Береговская 1996; Марочкин 1998; Мокиенко, Никитина 2000, Никитина 2003, Грачев 2006 и др.].

1.4. Термин «арго» по отношению к молодежному социолекту

   Это вполне объяснимо: слово арго впервые было зафиксировано в русской литературе лишь в 60-х годах XIX века. [Грачев 2005: 16], и появилось оно для обозначения уже имеющей яркие названия (блатная музыка, феня, байковый язык) лексики преступного мира. «У воров и мошенников, – отмечает Вс. Крестовский, – существует своего рода условный язык (argot), известный под именем «музыки» или «байкового языка» [Крестовский 1990: 1065–1066].
   Заимствуется слово арго, как и термин жаргон, из французского языка (франц. argot) и представляет собой, по мнению современных исследователей, искаженное ерго (франц. ergot) – шпора петуха, символ воровского ремесла [Портянникова 1971: 48–49; Грачев 1997: 16–17].
   Истоки арго связывают с существующими в средневековье «цеховыми» языками обособленных профессиональных групп. [Стратен 1931: 114; Елистратов 2000: 583]. «Разные профессиональные классы, – утверждает французский ученый Л. Сенэан (Sainean), – когда-то имели каждый свой специальный язык, насыщенный арготизмами…» [Цит. по: Стратен 1931: 114]. Эти специальные языки, отмирая (вследствие развития средств сообщения и роста фабричной промышленности), оставили после себя преемников – жаргоны городского дна, мира преступников, различные арго. «Франц. argot, langue verte, нем. Rotwelsch, Gaunersprache, англ. cant, slang и т. д. – все это, – считает В. Стратен, – специальные языки, имеющие родословную и происходящие, если не прямо от специальных средневековых цеховых языков, то от параллельных языков средневековых нищих, бродячих торговцев, бандитов и воров» [Стратен 1931: 114].
   На общие истоки данных европейских терминов указывает и М. Жирмунский: «Арго существуют в большинстве европейских языков и во многих внеевропейских и ведут свое происхождение от эпохи разложения феодализма. Французским терминам жаргон (jargon) и арго (argot) соответствуют немецкие Rotwelsch или Gaunersprache, английский – cant, итальянский gergo или furbescho, испанский germania и более поздний calo, русский – «блатная музыка» и др.» [Жирмунский 1936: 120].
   Связь термина арго с миром бродяг и воров подчеркивает также А. Липатов, считая это мнение обоснованным и традиционным. «Принято считать, – пишет он, – что предшественником, прародителем арго в европейских языках стал воровской язык» [Липатов 2003: 381]. Во Франции термин арго как обозначение воровского языка был известен уже в XIV–XV веках; с середины XIX века значение его расширяется, и он начинает применяться не только для обозначения лексики деклассированных элементов, но и для фамильярно-разговорной речи парижан, для различных жаргонов [Грачев 2005: 17].
   Среди российских языковедов французский термин арго получает распространение лишь в начале XX века (См.: труды Б.А. Ларина 1928, 1931; В.М. Жирмунского 1936; Д.С. Лихачева 1935; В.В. Стратена 1931), однако освоение заимствованного понятия можно проследить и ранее.
   Например, в научной статье П. Тиханова «Черниговские старцы. Псалки и криптоглоссон» (1899) автор, описывая тайный язык старцев и приводя примеры языка офеней, а также «бурсацкого жаргона», использует, наряду с обозначениями «язык», «тайноречие», и термин арго, сохраняя при этом графику языка-источника: «Следует сказать, что язык argot не настолько богат, чтобы на нем существовали непременно все выражения, почему для образования нового слова – к обыкновенному речению приставляют какой-нибудь слог, и с таким окончанием известное выражение, находясь в ряду других действительно непонятных (изобретенных, придуманных), становится уже полностью неузнаваемо» [Тиханов 1899: 56].
   П. Тиханов подчеркивает прежде всего таинственность арго, его искусственный характер. Подобное применение термина наблюдаем и в работе Г. Виноградова «Детские тайные языки» (1926), где при характеристике различных искусственных языков, создаваемых в детской среде, используется автором и термин argot: «словари детского argot» [Виноградов 1926: 10].
   Термин получает распространение для обозначения тайной, искусственной речи: «…арго является тайным языком, конспиративным, засекреченным (по крайней мере – в период своего расцвета, покуда оно сохраняет свою основную социальную функцию)» [Жирмунский 1936: 119].
   По мнению Б.А. Ларина, арго является «равноправным со всяким другим смешанным языком более или менее обособленного коллектива, притом двуязычного» [Ларин 1973: 186]. Он рассматривает его как третий основной круг языковых явлений (первые два – литературный язык и деревенские диалекты).
   Основная функция арго, – считают исследователи, – профессиональная. «…Арго, – утверждает В. Жирмунский, – служило средством опознания «своих», своего рода «паролем», и в то же время – важным профессиональным орудием…» [Жирмунский 1936: 134].
   Арго как составная часть «специального языка» профессионалов рассматривается и в концепции Л.В. Успенского (1936): «Употребляя обозначение «специальный язык», мы обычно непроизвольно ограничиваем его объем системой терминов, как бы санкционированных книжно-письменным печатным употреблением той или другой профессии. В стороне при этом оказывается все то, что для данного языка является, так сказать, его просторечием, та менее устойчивая и более живая часть его лексического запаса, который существует исключительно в устной речи профессионалов и…может быть охарактеризован как «профессиональное арго» [Успенский 1936: 163].
   На сосуществование арготических слов и технической терминологии в профессиональной речи указывает также Д.С. Лихачев в статье «Арготические слова профессиональной речи» (1938). Он считает, что можно безошибочно выделить арготические слова и выражения в языке самых разнообразных социальных групп: ремесленников, моряков, нищих, солдат, учащихся [Лихачев 1964: 331]. «Мы безошибочно, – пишет он, – отличим их от технических выражений, от терминов и никогда не назовем арго – специальный язык инженеров, ученых, техников, квалифицированных рабочих» [Лихачев 1964: 331].
   Среди отличительных черт арго Д.С. Лихачев называет социальную замкнутость, иллюстрируя ее спецификой общения не только в кругу лиц определенной профессии, но и в учебных заведениях: «Школьник, скажем, будет употреблять свои школьные арготические словечки только со сверстником; он не будет применять их в разговоре с родителями или с преподавателями, если только не держится с последними на одной ноге» [Лихачев 1964: 332].
   В центр определения того, что такое арготическое слово, Д.С. Лихачев ставит «момент специфической однотонной эмоциональной окраски отдельных арготических слов», которая поддерживается внешней экспрессивностью, выразительностью, образностью, метафоричностью. По мнению Д.С. Лихачева, главный признак арготической речи – остроумие: «Еще старые английские названия арго jesting speech (или jesting language) и merry greek подчеркивают юмористический, шутливый его характер» [Лихачев 1964: 335–336].
   Арготическое слово, считает ученый, есть своего рода общественный жест, символизирующий «мужественное», «пренебрежительное, насмешливое, «критическое» отношение к действительности. Реализацию подобного отношения в школьной среде Д.С. Лихачев видит в создании кличек для преподавателей: «Преподаватель, в особенности если он неровен в обращении с учениками, если поступки его рассматриваются ими как проявления произвола и если при этом сами ученики ощущают свой коллектив как обособленный, отъединенный, замкнутый (что бывало, например, в старых закрытых учебных заведениях), – получает кличку, прозвище. Эта кличка всегда фамильярна, всегда равняет преподавателя с учениками…» [Лихачев 1964: 343, 344].
   Факторами, способствующими появлению арго на производстве, ученый считает нарушения производственного ритма, перебои в работе, неорганизованность. Например, в работе моряков эти нарушения будут связаны с состоянием моря, в профессии летчиков – с атмосферными условиями, в полиграфическом производстве – с ошибками наборщика, в работе железнодорожников – с опозданием поезда и т. д. Употребление же арготических слов в школе Д.С. Лихачев связывает с постановкой педагогической работы: «Арго, – отмечает исследователь, будет процветать в той школе, в которой учение превращается в охоту учеников за удавчиками, в которой воспитательная работа превращается в войну преподавателей с учениками, где нет общности интересов тех и других» [Лихачев 1964: 352].
   Как видим, Д. Лихачев считает возможным создание арго не только в профессиональном кругу, но и в школьной среде. Применяя обозначение арго по отношению к специфическому словоупотреблению учащихся, ученый не дифференцирует обозначения «арго», «жаргон», «slang», «cant», считая их условными: «При всей условности терминов «арго», «жаргон», «slang», «cant» и других исследователи различных стран, эпох и направлений выделяют ими всегда однородную, определенную группу языковых явлений» [Лихачев 1964: 331]. Сам ученый, включая в свои рассуждения различные обозначения: наречие, искусственный язык, арго, жаргон, slang, специальный язык, cant, тайный язык (которые он приводит, цитируя западноевропейских и отечественных исследователей), предпочитает термин арго. Возможно, это связано с тем, что данное обозначение является наиболее ранним в зарубежной социолингвистике, а также с тем, что в 1930-е годы (когда и создается статья Д.С. Лихачева) оно активно применяется по отношению не только к воровской речи, но и к другим социальным вариантам языка.
   Так, В. Виноградов в монографии «Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX веков» (1934), прослеживая историю русского литературного языка и описывая «социально-диалектное расслоение» общества в XIX веке, выделяет в составе «профессиональных диалектов» («профессиональных жаргонов») шулерское арго, коннозаводческое арго, охотничий язык, воровское арго, актерское арго, певческий диалект, бухгалтерский диалект, морской жаргон и школьное арго. Термин арго, таким образом, выступает у В. Виноградова как синонимичный диалекту, языку и жаргону.
   Завоевывая прочные позиции в русской лингвистической практике, обозначение арго становится яркой стилистической пометой в русской лексикографии. В 1935–1940 гг. выходит в свет изданный под редакцией Д. Ушакова «Толковый словарь русского языка», где слова и выражения «школярского» происхождения (зубристика, зубрила, запустить в нос гусара, долбня, камчатка и др.) сопровождаются характерной пометой (школьное арго). «Устроить бенефис кому (школьное арго) – произвести против кого-нибудь демонстративную выходку [ТСУ: 1, 121].
   В последующие годы (как уже отмечалось выше, когда речь шла о термине жаргон) изучение сниженной речи практически ставится под запрет [Елистратов 2000: 576]. Возобновляется ее изучение в 1950-е годы, и тогда вновь становится актуальной проблема терминологии.
   В. Виноградов остается верен своим принципам в употреблении обозначений арго, жаргон (как синонимичных!) и в более поздних своих работах. В частности, в статье «Словообразование в его отношении к грамматике и лексикологии (На материале русского и родственных языков)» (1952). При описании характерных «жаргонных типов словообразования» ученый рассматривает специфические суффиксы «воровского жаргона» «арго чиновничества», а также жаргона воспитанников духовно-учебных заведений, называя его «арго духовных школ», «бурсацким арго», «бурсацким жаргоном». Здесь следует отметить, что жаргон семинаристов дореволюционной России привлекал внимание ученых (во многом благодаря знаменитым «Очеркам бурсы» Н.Г. Помяловского) как на рубеже XIX–XX веков [ср.: Тиханов 1899; Зеленин, 1905], так и во второй половине XX века. В частности, в 1957 и в 1958 гг. были защищены кандидатские диссертации: «Лексика «Очерков бурсы» Н.Г. Помяловского (разговорно-просторечная и специфически бурсацкая лексика и фразеология)» С.Г. Аху-мяна и «Особенности лексики и фразеологии «Очерков бурсы» Н.Г. Помяловского» Т.В. Кевлишвили. В своих работах исследователи лексического своеобразия повести Н.Г. Помяловского называют бурсацкую лексику жаргонно-арготической и применяют обозначения: бурсацкое арго, бурсацкий язык, бурсацкий жаргон, школьное арго.
   Обозначениями семинарское арго, жаргон семинаристов, школьное арго пользуется и Ю.С. Сорокин. В книге «Развитие словарного состава русского литературного языка. 30—90-е годы XIX века» (1965) автор, раскрывая историю слова зубрить, отмечает: «Это слово школьного арго становится очень распространенным с середины века… Постепенно ослабевает его двойник (идущий из семинарского арго) долбить…[Сорокин 1965: 488].
   Таким образом, в 1930-е годы и позже, в 1950—1960-е годы, в научной практике наблюдается активное употребление термина арго (по отношению к речи учащихся!) в одном ряду с термином жаргон. Ситуация несколько изменяется в 1970-е годы, и, возможно, это объясняется признанием предложенной В.Д. Бондалетовым в 1960-е годы (и уточненной в 1980-е годы) классификации социальных диалектов «в зависимости от их природы, назначения, языковых признаков и условий функционирования»:
   «1) собственно профессиональные «языки» (точнее – лексические системы), например, рыболовов, охотников…, а также других промыслов и занятий;
   2) групповые, или корпоративные, жаргоны, например, учащихся, студентов, спортсменов, солдат и других, главным образом молодежных коллективов;
   3) условные языки (арго) ремесленников-отходников, торговцев и близких к ним социальных групп;
   4) жаргон (арго) деклассированных» [Бондалетов 1987: 69].
   Как видно из данной классификации, ее автор допускает дублирование терминов жаргон (арго) только по отношению к лексике деклассированных. Для молодежной речи, по мнению В.Д. Бондалетова, целесообразно применение обозначения «жаргон». Подобная позиция отражается и в последующих классификациях. Например, аналогичная система Б.А. Серебренникова: «1) профессиональные лексические системы, 2) групповые, или корпоративные, жаргоны, 3) жаргоны деклассированных, 4) условные языки» [Серебренников 1970: 479], Э.Г. Туманян: «1) детерминированные лексические системы: а) групповые, корпоративные жаргоны, б) профессиональные лексические системы; 2) особые, условные языки: а) условно-профессиональные арго (жаргоны), б) арго деклассированных» [Туманян 1985: 92].
   Сторонником разграничения арго и жаргона выступает и Л.И.Скворцов, считающий, что их отличие обусловлено степенью открытости – изолированности носителей различных социальных разновидностей речи: арго является принадлежностью относительно замкнутых групп и сообществ, в то время как жаргон является принадлежностью относительно открытых социальных групп. «В строго терминологическом смысле, – утверждает ученый, – арго – это речь низов общества, деклассированных групп и уголовного мира: нищих, воров, картежных шулеров и т. п.» [Скворцов 1979: 23–24], а жаргон, по мнению ученого, представляет собой социальный диалект «определенной возрастной общности или профессиональной корпорации» [Скворцов 1979: 84].
   Таким образом, в русской социолингвистике последней четверти XX века относительно единодушно закрепляются обозначения: арго – за лексикой деклассированных групп (уголовное арго), жаргон – за лексикой возрастных социальных групп (молодежный жаргон).
   Однако не считает необходимым дифференцировать понятия арго и жаргон B.C. Елистратов, автор «Словаря русского арго», в котором «представлен сплав многочисленных городских арго», в том числе и «молодежного арго» [Сл. Елистратов 2000]. Ученый считает, что термин арго наиболее нейтральный, свободный от «аспектуальности» (в отличие от «социального диалекта») и от общей оценочности (в отличие от «жаргона») [Елистратов 2000: 577]. При этом B.C. Елистратов «нисколько не настаивает на абсолютной правильности подобного выбора». Его выбор не подтверждается литературой, на которую он ссылается. «О молодежных арго, – указывает ученый, – написано большое число работ (см., в частности…)». И далее идет указание на труды, авторы которых обращаются к обозначению «жаргон»: Борисова Е.Г. Современный молодежный жаргон (1980), Дубровина К.Н. Студенческий жаргон (1980), Копорский С.А. Воровской жаргон в среде школьников (1927), Копыленко М.М. О семантической природе молодежного жаргона (1976), Лошманова Л.Т. Жаргонизированная лексика в бытовой речи молодежи 50—60-х годов(1975)и др.
   Таким образом, большинство исследователей молодежной речи последней четверти XX века не прибегают к термину «арго», предпочитая обозначение «жаргон», а также закрепившийся относительно недавно в русской лингвистической практике термин «сленг» (речь, о котором пойдет ниже).

1.5. Сленг и молодежь

   В ряду современных обозначений молодежной речи (жаргон, арго, сленг) сленг является самым поздним. Если термины «жаргон» и «арго», которые родом из французской социологической школы, осваивались русским языком начиная с XIX века, то термин сленг, английского происхождения (slang), вошел в русский лингвистический оборот лишь в 1960-е годы. Несмотря на то что первые исследования сленга как языкового явления в русской лексикологии относятся к столь позднему времени (по сравнению с временем утверждения в русскоязычном обиходе терминов жаргон и арго), важно обратиться и к его историческим истокам, так как «каждое синхронное состояние языка обусловлено предшествующим ему диахронным состоянием» [Липатов 2003: 381].
   В Англии, по утверждению А. Липатова, «сленг существовал уже в XIV веке, однако само это речевое явление было известно под другими наименованиями, и чаще всего как cant» [Липатов 2003: 382–383]. Первая лексикографическая попытка заменить термин cant термином slang относится к 1788 г. Предпринята она была в первом научном словаре «вульгарного» языка (1788) Френсиса Гроуза, который синонимичность терминов сленг и cant объяснил их общей этимологией: «оба эти слова из одного источника – потаенного языка странствующих нищих-цыган» [Цит. по: Липатов 2003: 382–383].
   Вслед за Ф. Гроузом, «отцом сленга», английский лексикограф Дж. Эндрюс в 1809 г. поместил данный термин в словарь новых слов и ввел в лексикографическую практику. «К началу XIX века, – отмечает А. Липатов, – в английской лексикографии были приняты два типа социолектизмов – cant и slang, причем под первым понималась преимущественно речь социальных низов, а под вторым – нестандартная (арготическая) лексика остальных групп населения» [Липатов 2003: 382–383].
   Однако термины нередко трактовались одинаково, использовались «вперемежку друг с другом», и это в конечном счете привело к тому, что «кэнт, все больше и больше утрачивая свои речевые и лексические позиции, растворился в сленге» [Липатов 2003: 382–383]. Так, сленг в понимании О. Есперсена (1925) представляет собой форму речи, «которая обязана своим происхождением желанию человеческой особи отклониться от обычного языка, навязанного нам обществом» [Jespersen 1925: 149]. Слэнг – результат свойственного человечеству «желания позабавиться» [Jespersen 1925: 151]. Позже, в 1929 году, американские исследователи Дж. Б. Гринок и Дж. Л Киттридж описали сленг как язык-бродягу, который слоняется в окрестностях литературной речи и постоянно старается пробить себе дорогу в самое изысканное общество [Greernaugh, Kittridge 1929: 55]. Подобное неопределенное толкование термина представлено и в книге «Slang to-day and yesterday» (1935) Э. Партриджа. Автор ее под сленгом понимает разговорную речь, не апробированную установленными языковыми нормами [Partridge 1960:3].
   Туманность этимологии и трактовки термина сленг отражает и Большой Оксфордский словарь, по данным которого, термин «сленг», имеющий первоначальное значение «низкий, вульгарный язык», с начала XIX века начинает употребляться и для обозначения жаргона определенного класса, и для нелитературной разговорной речи, состоящей из неологизмов и слов, употребляемых в специальном значении.
   Следствием неоднозначного рассмотрения данного понятия явилось то, что пометой «слэнг» стали сопровождаться слова различных лексико-семантических пластов. Как показал анализ лексико-фразеологического материала словарей, проведенный И. Гальпериным (1956), «под термином «слэнг» в английской лексикографии объединяются слова и фразеологизмы, совершенно разнородные с точки зрения их стилистической характеристики и сфер употребления», а именно: слова, относящиеся к воровскому жаргону; различные профессионализмы; многие разговорные слова (коллоквиализмы); случайные образования; образные слова и выражения; аббревиатуры и т. д. [Гальперин 1956: 109]. В англо-американской традиции, утверждает А. Липатов, с понятием «сленг» связывают всю нестандартную лексику английского языка, за исключением диалектов. «Термин slang покрывает тем самым целиком русские термины жаргон и арго, а отчасти и грубое просторечие» [Липатов 2003: 384].
   О сленге как о новом этапе развития арго писал в 1936 г. В. Жирмунский. Он считает, что превращение арго в «слэнг» означает конец «старого арго» (профессионального языка деклассированных и близких к ним общественных групп) и развитие «нового арго», приближенного к типу жаргона, но имеющего более широкую социальную базу, чем старые профессионально-корпоративные жаргоны [Жирмунский 1936: 152–153]. Утратив секретный, профессиональный характер, арготическая лексика переходит в сферу повседневного бытового общения, где служит средством «эмоциональной экспрессии, образного, эвфемистического, иронического словоупотребления», при этом она, как подчеркивает ученый, приобретает «более зыбкий и неопределенный характер» [Жирмунский 1936: 153]. Научные рассуждения о природе сленга В. Жирмунский иллюстрирует примерами из английского языка, подчеркивая специфичность термина: «для английского городского жаргона существует даже специальный термин – slang (слэнг)» [Жирмунский 1936: 152].
   Сленг рассматривается как явление, характерное для английского языка и чужеродное для русского языка, вплоть до 1950—1960-х годов. Его история в русской лингвистической практике связана с именами А. Хомяковой, М. Маковского, И. Гальперина, Т. Соловьевой.
   Обращение к сленгу в это время неслучайно. Раннее нами отмечалось, что в 1950—1960-е годы (после долгого перерыва, вызванного официальным запретом изучать социальные диалекты) возрождается интерес лингвистов к социально обусловленной лексике, в частности, к речевому поведению молодежи, в среде которой, как отмечает Скворцов, жаргонная речь «преимущественно и развивается» [Скворцов 1981: 64].
   Скворцов в своем исследовании 1966 г. («Взаимодействие литературного языка и социальных диалектов (на материале русской лексики послеоктябрьского периода)») предлагает различать жаргон в «узком смысле слова» (он не выходит за пределы специальной (или возрастной) сферы общения) и «жаргонизированную лексику, примыкающую к жаргонно-просторечному стилю, к «низкому» слою обиходно-разговорной лексики [Скворцов 1966: 8; Скворцов 1981: 62]. Жаргон в расширительном смысле трактуется ученым как сленг, который, по его мнению, в терминологическом отношении очень удобен «для описания механизма взаимодействия литературного языка с внелитературными сферами речи, для отграничения интересующего нас круга лексики от лексики, ограниченной в своем употреблении пределами более или менее замкнутых социальных групп (жаргоны и арго)» [Скворцов 1981: 61].
   Описываемый период Л.И. Скворцов определяет как время «языковой эволюции от жаргона к слэнгу» [Скворцов 1966: 13] и выделяет источники, за счет которых происходит формирование «молодежного слэнга»: профессиональная речь, диалектизмы, заимствования из других языков, заимствования из других жаргонов. Основным источником, по мнению ученого, является «слой междужаргонной лексики – перекрещивающиеся общие части бытового словаря разных жаргонных формаций». Скворцов вводит понятие интержаргонной лексики (интержаргона): «Именно из интержаргона (а не непосредственно из арго) черпает молодежный слэнг арготические по происхождению элементы» [Скворцов 1966: 10]. Жаргонная и арготическая по происхождению лексика в молодежном сленге «нейтрализуется», более не противопоставляется нормализованному, литературному языку, а служит своеобразным средством оживления бытовой речи. По определению Скворцова, она составляет «сосуществующую с обычными вариантами систему общебытового словаря, экспрессивно ярко окрашенную» [Скворцов 1966: 15].
   Таким образом, Скворцов в 1960-е годы, раскрывая семантическую сущность молодежного сленга, описывает его как языковое явление, характерное для русского языка послеоктябрьского периода. Однако пройдут десятилетия, а термин «сленг», который он рассматривает как удачный и соответствующий новым веяниям, все еще останется неосвоенным в русской социолингвистике.
   Так, Б.А. Серебренников в 1970 г., описывая территориальную и социальную дифференциацию русского языка, отметит: «Существующий в западноевропейской лингвистической литературе термин «слэнг» для обозначения жаргона с более широкой социальной базой у нас не привился» [Серебренников 1970: 452]. Вместе с тем ученый не оставляет без внимания функционирование термина «сленг» в научных трудах Л.И. Скворцова: «Существует довольно много различных групповых жаргонов, всех их охарактеризовать нет никакой возможности. В качестве наиболее типичного образца можно рассмотреть студенческий жаргон, или, как его иногда называют, студенческий слэнг. Л.И. Скворцов, изучавший студенческий слэнг в наших вузах, различает в нем две основные категории слов – производственное ядро и бытовой словарь» [Серебренников 1970: 457]. Но в 1981 г. и Л.И. Скворцов будет вынужден признать, что «в русском языкознании понятие «сленг» еще не утвердилось в качестве термина» [Скворцов 1981: 61]. «Поэтому, – напишет он, – наряду с ним мы будем употреблять (в том же значении) термин «жаргон», говоря о жаргоноообразной или жаргонизированной лексике» [Скворцов 1981: 61].
   Показательна в этом плане и статья 1983 г. «О лексике молодежного жаргона (Англоязычные заимствования в студенческом сленге 60—70-х годов)», автор которой, Л.Г. Борисова-Лукашанец, несмотря на то, что в заглавии, в скобках уточняет, что речь пойдет о студенческом сленге, к английскому термину (на 15 страницах текста!) прибегает редко, предпочитая привычное французское обозначение жаргон.
   Становится заметным обращение к новому термину в конце 1980-х – в нач. 1990-х годов. Прежде всего об этом красноречиво говорят названия словарей: «Словарьсленга, распространенного в среде неформальных молодежных объединений» А.И. Мазуровой (1988), «Словарь молодежных сленгов» М.А. Грачева, А.И. Гурова (1989), «Сленг хиппи» Ф.И. Рожанского (1992) и др.
   Популярность английского термина сленг растет по мере усиления популярности английского языка, проникающего не только в различные слои литературного языка, но и в сферу устного общения, в частности жаргонизированную речь молодежи.
   В 1996 г. Э.М. Береговская посвящает сленгу статью «Молодежный сленг: формирование и функционирование», в которой на богатом материале словарных списков, газетных и журнальных статей, лингвистических анкет рассматривает источники формирования лексического состава сленга, его понятийно-тематические особенности, а также функционирование и частотность сленгизмов в молодежной речи. Особое внимание уделяет автор иноязычным заимствованиям, занимающим «первое место по продуктивности». Молодежь (большинство которой хиппи или «хиппующие» старшеклассники и студенты) культивирует англицизмы, стараясь подражать иноземному стилю поведения.
   Э.М. Береговская призывает изучать современный молодежный сленг, где «все свойственные естественному языку процессы, не сдерживаемые давлением нормы, происходят во много раз быстрее и доступны непосредственному наблюдению» [Береговская 1996: 40]. В своих рассуждениях она прибегает к различной терминологии: «молодежному сленгу, как всякому арго и шире – как всякому субъязыку, свойственна некоторая размытость границ»; «арго, как его ни называй – жаргон, сленг или социолект, – это не вредный паразитический нарост на теле языка» [Береговская 1996: 40].
   Можно сделать вывод, что ученый расценивает термины как синонимы, а предпочтение отдает английскому сленгу, чтобы подчеркнуть «энглизированность» [Береговская 1996: 40] молодежной речи как характерную примету времени – 80—90-х годов.
   В начале XXI века главным источником обогащения молодежного жаргона становится уголовное арго. Об этом во введении к «Словарю современного молодежного жаргона» (2006) пишет его автор, М.А. Грачев: «Если в 80-х гг. прошлого столетия была мода на жаргонные словечки английского происхождения, то сейчас – на арготизмы» [Грачев 2006: 16]. Речь молодежи сильно криминализирована, и в этой языковой ситуации вновь становится доминирующим обозначение «жаргон», с его печатью отрицательной окраски. Доминирующим, но не вытесняющим обозначение сленг.
   Так, Т.Г. Никитина предпочитает использовать термин «сленг» в своих статьях и лексикографических трудах, описывающих молодежный лексикон [См.: «Так говорит молодежь: Словарь сленга. По материалам прессы 70—90-х гг.»(Никитина 1998); «Словарь молодежного сленга. 1980–2000 гг.» (Никитина 2003) «Словарь молодежного сленга как социокульторологический источник» (Никитина, Паюсова 2004); «Топонимика в региональном словаре сленга» (Никитина 2005); «Региональный словарь сленга» (Никитина, Рогалева 2006)].
   Свое мнение о целесообразности и необходимости использования данного термина высказывает в статьях разных лет (с 1982 по 2007 г.) и А.Т. Липатов, считающий, что «русский сленг – это идиолектно-социолектное явление особого рода, коренным образом отличное от American English» [Липатов 2006: 309]. Он пишет об общем сленге (general slang) и отраслевых, среди которых в первую очередь – школьный, студенческий и военный, составляющие, как он считает, «единый, молодежный сленг – самый обильный и самый выразительный по своей экспрессивности пласт социально обусловленной речевой стихии» [Липатов 2006: 309].
   Все чаще лингвисты (развивая точку зрения Л.И. Скворцова о лингвистической сущности сленга) прибегают к данному термину для описания слов и выражений, утративших специфическую закрепленность за определенной социальной группой и перешедших в разговорный обиход различных социальных, профессиональных и возрастных слоев общества (сленговый лексикон политиков, бизнесменов, диджеев, компьютерщиков, студентов и т. д.).

1.6. Современная система понятий и терминов молодежного социолекта: за и против


   Хронология функционирования лингвистических терминов (и дополнительных дефиниций к ним), обозначающих молодежную лексику и фразеологию




   Данные таблицы отражают время появления различных обозначений, возрастание их популярности, лингвистическую закрепленность, а также их взаимозаменямость на определенных исторических этапах.
   Наблюдение показывает: при обозначении специфической лексики и фразеологии учащаяся молодежь чаще всего использует словосочетания с компонентами «язык» и «жаргон», подбирая к ним определения, указывающие как на уникальность лексикона (свой, особый, наш, особенный), так и на сферу его функционирования (кадетский, семинарский, институтский и т. д.); исследователи молодежной речи обращаются не только к популярным среди создателей жаргона обозначениям, но и к терминам «диалект», «арго», «сленг», используя дефиниции «условный», «типичный», «корпоративный», «профессиональный», «юношеский», «групповой» и др., подчеркивающие социальную, возрастную ограниченность.
   Экскурс в историю позволил выявить не только используемый исследователями понятийно-терминологический аппарат, но и их предпочтение того или иного обозначения: термина язык [Тиханов 1899; Зеленин 1905; Бодуэн де Куртене 1908; А.И. Томсон 1910; П.С. Богословский 1927; Е.Д. Поливанов 1931; В.В. Стратен 1931; В.Виноградов 1934 и др.], жаргон [Тиханов 1899; Бодуэн де Куртенэ 1908; Копорский 1927; Е.Д. Поливанов 1931; В. Виноградов 1934; Ахумян 1957; Кевлишвили 1958; Сорокин 1965; Серебренников 1970; Копыленко 1976; Лошманова 1975; Скворцов 1979; Дубровина 1980; Борисова-Лукашанец 1983; Туманян 1985; Грачев 2002 и др.], арго [Тиханов 1899; Г. Виноградов 1926; Ларин 1928; Стратен 1931; В. Виноградов 1934; Жирмунский 1936; Ушаков 1935; Лихачев 1938; Ахумян 1957; Кевлишвили 1958; Сорокин 1965; Елистратов 1994 и др.], сленг / слэнг [Скворцов 1966; Борисова-Лукашанец 1983; Мазурова 1988; Грачев, Гуров 1989, Рожанский 1992; Береговская 1996; Никитина 1998, 2003 и др.]. Однако, как было отмечено выше, в научных исследованиях «наблюдается разнобой в понимании и употреблении этих терминов» [Грачев 1997: 11].
   Подобная «терминологическая ситуация» прослеживается и сегодня. «Получилось так, – утверждает B.C. Елистратов, – что по поводу арго и жаргонов лингвисты создали свой жаргон, причем, в отличие, например, от носителей «блатной музыки», сами лингвисты понимают друг друга не всегда» [Елистратов 1995].
   Это ироничное замечание исследователя справедливо. В связи с тем что в языках-источниках к терминам арго, жаргон, сленг до сих пор нет однозначного отношения, по-разному трактуются они и в современном русском языкознании.
   О трудностях разграничения терминов пишут и начинающие исследователи, и жаргонологи, имеющие многолетний опыт работы с субстандартной лексикой. Так, В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитина в Предисловии к «Большому словарю общего жаргона» (в обращении «К читателю») подчеркивают, «сколь ожесточенные споры вызывают у исследователей живой русской речи и определение жаргонизма, и попытки отделить этот термин от терминов арго, сленг, субстандарт, нонстандарт и др.» [БСРЖ: 7]. Ученые говорят о неразрешимости данной терминологической проблемы и о том, что не будут пытаться «открывать очередную Америку в унификации терминологического многоголосья» [ТСРШСЖ: 3]. Свою позицию они аргументируют установкой продолжать традицию лексикографической и социолингвистической школы Б.А. Ларина, который с присущей ему смелостью нейтрализовал ведущиеся жаргонологами в 1930-е годы споры, употребив термины «арго» и «жаргон» как синонимы [БСРЖ: 7–8]. Вместе с тем надо отметить, что В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитина выбирают термин жаргон ведущим (нейтральным), о чем пишут сами («Традиционная отечественная интерпретация терминов жаргон, арго, сленг дает тем не менее возможность принять чисто прагматическое определение первого термина как доминантного» [БСРЖ: 7–8]) и о чем свидетельствуют названия их совместных лексикографических проектов: Мокиенко В.М., Никитина Т.Г. Большой словарь русского жаргона. СПб.: Норинт, 2000; Вальтер X., Мокиенко В.М., Никитина Т.Г. Толковый словарь русского школьного и студенческого жаргона. Около 5000 слов и выражений. М., 2005.
   Таким образом, понимая «неразрешимость терминологической проблемы», мы все же должны определиться с употребляемой в монографии терминологией и, погрузившись в «терминологическое поле», выбрать наиболее подходящие обозначения для молодежной лексики.
   Обращение к словарям отражает стремление лексикографов пояснить один термин через соотношение с другим, устанавливая между ними сходство, а нередко и ставя знак равенства. Д.Н. Ушаков подчеркивает: «Жаргон – то же, что арго» [ТСУ: 846]. В словаре О.С. Ахмановой арго – то же, что и жаргон, но в отличие от последнего «лишено пейоративного, уничижительного значения»; авторскую позицию подчеркивают примеры к словарным статьям (к арго и жаргону соответственно): Арго военное / Жаргон военный. Арго воровское / Жаргон воровской. Арго спортивное / Жаргон спортивный. Арго школьное / Жаргон школьный [Ахманова 1969: 53; 148].
   Близость рассматриваемых терминов прослеживается и в «Словаре русского языка» С.И. Ожегова, который дает следующие (во многом схожие!) определения – жаргону: «Речь какой-нибудь социальной или иной объединенной общими интересами группы, содержащая много отличных от общего языка, в том числе искусственных, иногда условных слов и выражений / жаргон торговцев, воровской жаргон /» [СО: 174] и арго: «Условные выражения и слова, применяемые какой-нибудь обособленной или профессиональной группой, кружком и т. п. / воровское арго /» [СО: 30].
   Не проясняют специфику арго и авторы энциклопедии-справочника «Культура русской речи» (2003): «арготизмы (от франц. argot – жаргон) – слова и обороты, входящие в состав какого-либо арго (условная речь относительно замкнутой социальной группы или сообщества, с элементами «тайности»: театральное, спортивное, воровское, картежное, армейское и др. виды арго) и при этом широко используемые в общей речи» [Культура русской речи 2003: 78].
   Данная ими трактовка противоречива: отмечается «замкнутость» арго, «тайность» арготизмов и в то же время подчеркивается широкая употребительность арготизмов «в общей речи»; вызывает критику и перевод французского слова argot словом «жаргон».
   Мы разделяем точку зрения тех исследователей, которые, проводя грань между арго и жаргоном, учитывают, во-первых, первоначальное значение терминов (этому были посвящены отдельные страницы в диссертации), а во-вторых, «специфику тех языковых явлений, которые они обозначают» [Грачев 1997: 11]. Так, в монографии М.А. Грачева «Русское арго» термином арго обозначается только лексика деклассированных элементов [Грачев 1997: 11]. Это, на наш взгляд, обоснованно и подкрепляется сложившейся лингвистической традицией. [См. труды В.М. Жирмунского, В. Стратена, В.Д. Бондалетова и др.]. В.М. Жирмунский, дифференцируя понятия «арго» и «жаргон», считает, что арго («воровской язык», «жаргон деклассированных») занимает особое место среди жаргонов профессий и корпораций: «Специфическим отличием арго от других видов жаргона является его профессиональная функция: в то время как…корпоративные жаргоны являются своего рода общественной забавой, языковой игрой, подчиненной принципам языковой экспрессивности, арго…служит орудием их профессиональной деятельности, самозащиты и борьбы против остального общества» [Жирмунский 1936: 118–119].
   Терминологическое разграничение терминов представлено и в классификации социальных диалектов В.Д. Бондалетова (рассмотренной раннее), и в научных взглядах Л.И. Скворцова, по мнению которого, арго – это тайный язык, которым пользуются члены закрытой группы, низы общества, а жаргон – это социальный диалект определенной возрастной общности или профессиональной корпорации [Скворцов 1979: 23–24; 82–83].
   Трактуя вслед за учеными арго как речевой обиход низов общества, мы будем использовать в нашей работе термин жаргон (школьный жаргон, молодежный жаргон). Термин «арго» будет сохраняться при цитировании научных работ, где арго и жаргон синонимичны.
   Современные исследования молодежного лексикона, в частности диссертации конца XX – начала XXI века [См.: Миралаева 1994; Гойдова Сильвия 2004; Шмачков 2005; Никитина 2005; Арустамова 2006; Казачкова 2006 и др.] отражают преимущественное использование обозначений жаргон и сленг, причем нередкое их синонимичное употребление [Никитина 2005: 8; Арустамова 2006: 9]. Отождествлять эти термины, на наш взгляд, также неправомерно.
   Нам близко определение сленга Л.И. Скворцова: «жаргонообразная, жаргонная лишь по происхождению лексика (сленг) служит обычно своеобразным средством оживления бытовой речи, составляет сосуществующую с обычными вариантами систему общебытового словаря, экспрессивно ярко окрашенную» [Скворцов 1966: 15]. Исследователи, разделяющие точку зрения Л.И. Скворцова, не относят сленг к социально и диалектно ограниченной лексике: «он лишь создается в среде представителей разных профессий, но бытует уже за пределами этих профессий в разговорно-бытовой лексике» [Соловьева 1961: 149]; это «особый лексико-фразеологический слой, составляющий основу современного нелитературного просторечия» [Саляев 2007: 29]. По мнению О.С. Ахмановой, сленг: 1. «Разговорный вариант профессиональной речи»; 2. «Элементы разговорного варианта той или другой профессиональной или социальной группы, которые, проникая в литературный язык или вообще в речь людей, не имеющих прямого отношения к данной группе лиц, приобретают в этих разновидностях языка особую эмоционально-экспрессивную окраску» [Ахманова 1969: 419].
   Сказанное сближает термин сленг с понятием «разговорной речи» и «просторечия», однако в отличие от них он имеет ощутимую социальную маркировку. Именно так этот термин трактуется в Большом энциклопедическом словаре (Языкознание), где одно из значений сленга – «совокупность жаргонизмов, составляющих слой разговорной лексики, отражающей грубовато-фамильярное, иногда юмористическое отношение к предмету речи… Сленг состоит из слов и фразеологизмов, которые возникли и первоначально употреблялись в отдельных социальных группах…» [Большой энциклопедический словарь 1998: 461].
   В нашей работе термином молодежный сленг обозначается лексический пласт, первоначально возникший в одном из социальных диалектов (жаргонов, арго), но перешедший в интержаргон и ставший популярным в речевом общении молодежи. Интержаргон, интержаргонная лексика – это перекрещивающиеся общие части бытового (и отчасти профессионального) словаря разных жаргонных формаций [Скворцов 1966: 10; Грачев 1997:16]. Единицы интержаргона с течением времени либо выходят из употребления, либо перемещаются в просторечное употребление. Так называемые «промежуточные» обозначения (интержаргон, интержаргонная лексика, жаргонизированная лексика) призваны подчеркнуть «широкий круг носителей, гибкость и изменчивость языка социально-возрастной группы, а также его тенденцию к заимствованию слов из различных жаргонов» [Бабина 2002].
   Среди используемых в диссертации терминов – социальный диалект, социолект, субъязык, являющиеся обобщающими обозначениями социальных разновидностей языка и лишенные оценочной окраски.
   Термин «социальный диалект» появился в научном обиходе в годы зарождения отечественной социолингвистики: Е.Д. Поливанов впервые использует его для обозначения социально обусловленных вариантов языка. Позже диапазон понятийного наполнения термина варьируется: к числу социальных диалектов относят основные формы существования языка, включая и территориальные диалекты, и литературный язык [Жирмунский 1969: 23]; при втором, узком подходе рассматривается лишь «арго бродячих торговцев» [Степанов 1975: 198].
   В.Д. Бондалетов дает термину «вторую жизнь», представив классификацию социальных диалектов (социолектов) и закрепив за ним обозначение языковых вариантов, употребляемых в обиходе определенных общественных или профессиональных групп. «Общей чертой всех языковых образований, включаемых в категорию социальный диалект, – подчеркивает ученый, – является ограниченность их социальной основы: они выступают средством общения отдельных социальносословных, производственно-профессиональных групп и возрастных коллективов, а не всего народа (как литературный язык) и не всего населения региона (как территориальные диалекты)» [Бондалетов 1987: 68].
   Особое место в классификации В.Д. Бондалетова занимают групповые, или корпоративные, жаргоны, которые «в отличие от профессиональных социолектов порождены…стремлением дать общеизвестным понятиям свое обозначение, отличающееся новизной и экспрессией» [Бондалетов 1987: 71–72].
   Молодежный жаргон в нашей работе рассматривается как разновидность социально-групповых диалектов (социолектов).
   Различается школьный жаргон XIX века (семинаристов, кадетов, гимназистов, воспитанниц института благородных девиц, студентов и других ученических корпораций), жаргон беспризорников и подростков 20—30-х годов XX века, общемолодежный жаргон (второй половины XX века, на рубеже XX–XXI веков) и его разновидности (специализированные социолекты): жаргон неформальных молодежных объединений (хиппи, панков, металлистов, фанатов), жаргоны хипхо-перов, компьютерщиков, уличных музыкантов, толкиенистов. Центральное место в исследовании займет жаргон учащейся молодежи – своеобразное связующее звено молодого поколения разных столетий.

2. Молодежный социолект как особая разновидность социально-групповых диалектов. Его специфика

2.1. Проблема социально-возрастного и психофизического аспектов носителей молодежного социолекта

   Язык, неоднородный в социальном отношении, заключает в себе богатство речевых особенностей. Социальная вариативность речи может зависеть от возраста, пола, социального происхождения, круга интересов, общеобразовательного уровня, рода занятий и т. д. «Внутри данного языка, – отмечал А. Мейе, – определяемого единством произношения и, в особенности, единством грамматических форм, в действительности существует столько особых словарей, сколько имеется социальных групп, обладающих автономией в пределах общества, говорящего на этом языке [Meillet 1926: 251].
   Среди социальных диалектов, по классификации В.Д. Бондалетова, Б.А. Серебренникова, Е.Г. Туманян, М.А. Грачева и других лингвистов, особое место занимают корпоративные (групповые) жаргоны, возникающие «из потребности отдельных общественных и возрастных групп обособить себя и выделиться среди других средствами языка» [Бондалетов 2006: 47].
   Основная особенность корпоративных (групповых) жаргонов заключается в стремлении к экспрессии, к игре словами. Жаргон предпочитает не спокойную, нейтральную лексику, а эмоционально-экспрессивную. Собственно, ради экспрессии, броскости, бравады нестандартностью и непонятностью он и используется [Бондалетов 2006: 47]. Подобно другим корпоративным жаргонам, молодежный социолект является «своего рода общественной забавой, языковой игрой, подчиненной принципам эмоциональной экспрессивности» [Жирмунский 1936: 119], однако молодежный жаргон специфичен уже в силу своего названия – «молодежный», то есть ограниченный, прежде всего возрастными рамками. Одним из важных вопросов, таким образом, является выяснение возраста носителей молодежных жаргонизмов. Кого можно отнести к молодежи?
   В научных работах, посвященных изучению молодежной речи, возраст носителей данного социального диалекта варьируется: от 6–7 лет до 30–35. Так, по мнению Л.П. Крысина, «носители молодежного жаргона – учащаяся и рабочая молодежь (студенты, школьники старших классов, молодые рабочие), отчасти молодая техническая и гуманитарная интеллигенция в возрасте примерно от 22–23 до 33–35 лет» [Крысин 1989: 76]. Как видим, ученый верхнюю границу обозначает в 35 лет, а нижнюю ограничивает школьниками старших классов (т. е. достигшими 15–16 лет). Л.А. Кудрявцева, И.Г. Приходько считают носителями жаргонизмов молодых людей от 15 до 30 лет [Кудрявцева, Приходько 2006: 3], Е.Г. Борисова – от 14 до 2530 лет [Борисова 1981: 84], Т.В. Зайковская – от 12 до 25 лет [Зайковская 2005: 8].
   Исследователь молодежного жаргона М.М. Копыленко сужает границы: «Значительная часть носителей русского языка в возрасте от 14–15 до 24–25 лет употребляет в общении со сверстниками несколько сот специфических слов и сильноидиоматических словосочетаний, именуемых молодежным жаргоном» [Копыленко 1976: 79]. Его мнение разделяют Э.М. Береговская [Береговская 1996: 35], Е.В. Уздинская: «Молодежный жаргон – это особый подъязык в составе общенационального языка, используемый людьми в возрасте от 14 до 25 лет в непринужденном общении со сверстниками» [Уздинская 1991].
   Иной возрастной диапазон рассматривается М.А. Грачевым; согласно его точке зрения, «носителями молодежных жаргонизмов являются лица от 6–7 лет (именно с данного возраста начинается учеба в школе) до 35 лет (возрастная «граница представителей неформального объединения хиппи)» [Грачев 1997: 167].
   Таким образом, верхняя возрастная планка отличается разницей в 10 лет, а нижняя (хотя у большинства исследователей относительно постоянна) – в 7–8 лет. Это говорит о том, что учитывается не только биологический показатель, но и социальный статус носителей молодежного жаргона, важны не только хронологические границы, но и «содержательные признаки» [Тощенко 2001: 228] определенных жизненных этапов. Хронологический возраст прямо или косвенно отражает общественное положение индивида, характер его деятельности, диапазон социальных ролей и т. п. [Тощенко 2001: 229]. «Фактор возраста, – справедливо подчеркивает В.В. Химик, – следует понимать в широком смысле – как психическое, психофизическое и социальное состояние говорящего и целого социума, которое проявляется как в субкультуре (нормы поведения, выбор одежды, художественные вкусы), так и в соответствующем речевом поведении» [Химик 2000: 110].
   В рассмотрении вопроса о носителях молодежного жаргона важным является понять: в каком возрасте возникает осознанная необходимость в создании специфического «языка» общения, в силу каких причин это желание рождается?
   По мнению психологов, в подростковый период впервые возникает сознательная потребность в скрытой от официальной речевой культуры форме существования. Уйти от социального контроля в возрастную группу, сделать так, чтобы не путали с другими, обособиться не только территориально, но и знаковыми системами, придав особый смысл своему объединению, – вот что становится глубинно привлекательным для подростков [Мухина 2003: 383].
   В подростковых группах формируются определенные нормы и модели поведения (экспрессия, мимика, походка), вырабатывается свой стиль жизни, складывается соответствующий образ (элементы костюма, прическа) – формируется своя культура (субкультура), важной частью которой является специфический словарь. В общении друг с другом применяется «словесная небрежность, даже пренебрежительность, разрушающая границы и дистанции» [Абрамова 2003: 558]. Общим достоянием подростков становятся оригинальные, с их точки зрения, словесные выражения.
   Л.П. Крысин подчеркивает свойственную подросткам игру в употреблении языка: «Подросток экспериментирует со словом, то намеренно искажая, то переосмысливая, то вставляя в такие сочетания, в которых оно не употребляется» [Крысин 1977: 40]. Эксперименты над речью отмечает и Г.С. Абрамова.
   Они порождаются закономерностями развития: «новые переживания ищут соответствующей им формы, отсутствие такой формы ощущается как невыразимость Я» [Абрамова 2003: 558]. Желание выразить не испытываемые раннее чувства, эмоции, переживания побуждает подростков употреблять в речи слова своеобразные и экспрессивные.
   Исследователь детского и юношеского словесного творчества В. Малаховский объясняет эту возникающую «потребность в углублении и увеличении языковых средств» психофизическими изменениями в организме. «Чтобы понять стремление юности к жаргону, – пишет он, – надо вспомнить, какое громадное значение имеет в жизни подростка период полового созревания. Новое резкое увеличение содержания юношеской жизни ищет соответствующих форм выражения и в языке. Так язык становится средством сублимирования половой энергии» [Малаховский 1927: 265].
   По мнению В. Малаховского, жаргон этого жизненного периода в отличие от языка младших по возрасту детей представляет собой «углубленную целую систему, создаваемую с определенной целью» [Малаховский 1927: 264], то есть подростковый жаргон – это результат сознательного словесного творчества. Мысли В. Малаховского, высказанные им в начале прошлого века, находят продолжение в работах современных психологов. В частности, Г.С. Абрамова отмечает: «Основное отличие этого языка (языка подростков. – О.А.) от языка более ранних детских субкультур в том, что подростки более или менее ясно осознают, что мысль приобретает действенность только тогда, когда она находит для себя соответствующее речевое выражение» [Абрамова 2003: 558].
   Итак, подростки – не только носители молодежных жаргонизмов, но и активные их создатели. Подростковый возраст – благодатная пора для словесного творчества.
   Для установления хронологических рамок подросткового периода обратимся к существующим возрастным периодизациям.
   В вузовском учебнике B.C. Мухиной «Возрастная психология: феноменология развития, детство, отрочество» выделяются следующие этапы: 1. Детство (от 0 до 10–11 лет); 2. Отрочество(11–12 до 15–16 лет); 3. Юность (от 15–16 до 21–25 лет) [Мухина 2003: 383]; в учебном пособии Г.С. Абрамовой «Возрастная психология» дана периодизация более подробная: 1. Младенец (от 0 до 2 лет); 2. Раннее детство (2–4 года); 3. Середина детства (5–7 лет); 4. Конец детства (8—12 лет); Подросток (13–17 лет); Юность (18–22 года); Взросление (23–30 лет) [Абрамова 2003: 558].
   Как видим, расходятся мнения не только лингвистов, но и психологов. Нечеткость возрастных граней наблюдаем и в толковых словарях русского языка, и в русской классической литературе. В «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля юноша определяется как «молодой, малый, парень от 15 до 20 лет и более» [Сл. Даля: Т. 4, 688], а подросток характеризуется как «дитя на подросте», около 14–15 лет [Сл. Даля: Т. 3, 204]. В трилогии Л.H. Толстого «Детство. Отрочество. Юность» 15 лет – это граница между отрочеством и юностью. В романе Ф.М. Достоевского «Подросток» главному герою 20 лет.
   Возрастная терминология никогда не была однозначной, и в настоящее время, по мнению социологов, наблюдается «изменение возрастных границ статуса молодежи». Это связывают прежде всего с удлинением сроков обучения, а значит, с «нарастающим запаздыванием со вступлением в полноправную взрослую жизнь» [Филатова 2002: 415]. О «расплывчивости и относительности» понятия «молодежный» пишут и авторы «Словаря современного школьного и студенческого жаргона»: «Это понятие (молодежный жаргон. – О.А.) является столь же расплывчатым и относительным, как и понятие возраста, тем более что процесс «старения» молодежного жаргона происходит иногда еще быстрее, чем процесс старения биологического» [ТСРШСЖ: 7]. В свете сказанного «молодежные арго целесообразно рассматривать в контексте молодежной культуры» [Елистратов 2000: 653], точнее, субкультуры. Носителей молодежных жаргонизмов, отмечает А.М. Грачев, объединяет не только возраст, но и «принадлежность к определенной социальной молодежной группе» [Грачев 1997: 167], ученый различает соответственно: «общемолодежный и специализированные молодежные жаргоны» [Грачев 1997: 167]. Появление специализированных молодежных жаргонов обусловлено дифференциацией субкультур (в рамках общей субкультуры) в подростковом и раннем юношеском возрастах.
   У молодежных группировок свой специфический словарь, который отражает их образ жизни, мироощущение. У представителей различных молодежных корпораций (как и у молодежи в целом) – свои увлечения, вкусы, свой тип поведения, свой способ свободного времяпрепровождения. Важным признаком подростково-юношеских субкультур является следование моде. Именно мода определяет внешний вид (костюм, прическу, татуировки и т. п.), музыкальные и иные эстетические пристрастия. Мода определяет и речевую манеру, выбор слов. Ценностные ориентации субкультуры влияют на отношения ее носителей к миру и с миром, на их самосознание и самоопределение. Составной частью молодежных субкультур (и их отражением) является жаргон, пользование которым предполагает «осмысление себя членом данного социума, причем сам социум негласно регламентирует право на соответствующее поведение» [Успенский 1985: 55–56. Цит. по: Крысин 1989: 67].
   Корпоративность, которая является основной характеристикой жаргона, сопровождается употреблением определенных слов, фраз, своего рода индикаторов, по которым можно отличить «своего» от «чужого» [Бугаева 2004: 39]. В молодежном жаргоне реализуется потребность противопоставить свой коллектив всем прочим коллективам.
   Именно в жаргонной лексике ярко отражается отрицательная оценка всего, что принадлежит «чужому» миру. «…Врага и противника, – делится своими наблюдениями исследователь начала XX века М. Рыбникова, – нужно сразить не только дав ему подножку, но и словесно уязвив его. И вот он (подросток. – О А.) режет его: «Вдарь по кумполу! Жарь по портрету!». Все эти выражения, конечно, грубы и вульгарны. Но, конечно, они выразительны. Находящиеся в постоянной вражде к ребятам других школ, других групп, мальчуганы 12 лет да и старше, конечно, дорожат этой экспрессией. «Вот, мол, как его отбрил, не цепляйся больше. А то выдадим банок – и с катушек долой» [Рыбникова 1927: 248]. В этой цитате обращаем внимание не только на экспрессивность как яркую черту жаргона, но и на отмеченный в статье возраст носителей жаргона – «мальчуганы 12 лет и старше».
   В 1960-е годы Л.И. Скворцов предложил различать «активных» и «неактивных» носителей жаргона. Первые, по его словам, «активно усваивают новообразования и энергично пускают их в ход», вторые «отрывочно и непоследовательно усваивают те или иные элементы жаргона» [Скворцов 1964: 50]. Развивая идею Л.И. Скворцова, мы (вслед за М. Рыбниковой, М.А. Грачевым, Т.В. Зайковской и согласно периодизации B.C. Мухиной) рассматриваем двенадцатилетних подростков как активных носителей молодежных жаргонизмов, хотя, как было подчеркнуто раннее, чаще всего исследователями современного молодежного жаргона отмечается нижняя планка – 14–15 лет.
   Что касается детей младшего школьного возраста, то и они используют жаргонизмы в своей речи, однако такое употребление значительно менее частотно. Процесс творения жаргона приходится на подростковый и юношеский возраст. Если в детстве, в младших классах, ребенок психологически поглощен самой учебной деятельностью, то подростка в большей мере занимают собственно взаимоотношения со сверстниками. Это время переоценки ценностей, когда авторитеты взрослых отодвигаются и возникает желание говорить на особом «шутливом» языке, отличном от того, на котором «вечно читают нотации», причем прелесть и притягательность жаргона только возрастает, когда против него выступают взрослые.
   Стремление доказать свою независимость и самобытность, желание выразиться необычно и остроумно характерны молодым людям и после окончания школы: в кругу студентов, в неформальных группах, в среде рабочей молодежи, в армии. «Вкус к слову, к его выразительности, – подчеркивает В.В. Малаховский, – чрезвычайно повышается в период юности. Особенное внимание юношество отдает качественной стороне речи: ее яркости, эмоциональности, изобретательности. Стиль юности необуздан и романтичен. Юность любит выражаться своеобразно, сильно» [Малаховский 1927: 264].
   Юношеский период сменяется периодом взросления, когда жаргон как средство выражения чувств, эмоций перестает быть значимым. По данным социологов, психологов, взрослость «приходит» в 25–30 лет: молодые люди становятся менее зависимыми в финансовом отношении, они вступают в новые социальные роли и принимают новые жизненные уклады, при этом они приобретают большую самостоятельность и ответственность [Волков, Добреньков, Нечипуренко, Попов 2004: 138]. И молодежный жаргон как социальное (и возрастное!) явление постепенно уходит из речи взрослых людей. Эпизодически жаргонные слова встречаются и за пределами возрастной границы в 30 лет в устной речи людей среднего и старшего возраста, но их функционирование можно расценивать (если они уместны) как стремление говорящих эмоционально окрасить речь, придать ей оттенок шутки, как желание «вспомнить молодость». Жаргон выступает в данном случае как «островки», «осколки» экспрессивной речи [Скворцов 1981: 64, 69].
   Если же желание активно пользоваться молодежным жаргоном с годами не проходит, то следует говорить о невежестве. «Злоупотребление молодежным жаргоном, – справедливо подчеркивает М.А. Грачев, – своего рода интеллектуальная болезнь» [ССМЖ: 12]. Так же считает В.Д. Бондалетов, – и беда в том, что она может затянуться на десятилетия [Бондалетов 2006: 47], в то время как «взрослея, молодой человек не может обходиться только привычным жаргоном – он просто недопустим в сфере нашей повседневной жизни, творческого труда» [Скворцов 1981: 116].
   Итак, наиболее активными носителями молодежного жаргона являются молодые люди от 11–12 до 28–30 лет. Как отмечалось выше, их состав неоднороден – это школьники, студенты высших и средних учебных заведений, молодые рабочие и служащие. «В подавляющем большинстве мужская часть перечисленных категорий», – подчеркивает Л.И. Скворцов, тем самым устанавливая еще одни рамки: по половой принадлежности. Ученый считает, что особенности мальчишеской психологии («ложно понятая мужская честь (мужское достоинство)» и «противопоставление себя «девчоночьей» части школьного коллектива») побуждают юношей пользоваться жаргонными словами, придавать своей речи грубоватость и экспрессивность. С данными аргументами можно согласиться лишь частично.
   Если рассмотреть вопрос о носителях молодежного жаргона в диахронии и обратиться к фактическому материалу XIX века, то станет очевидным активное функционирование жаргонизмов в «мужских» закрытых учебных заведениях, то есть для мальчишек с их «хроническим стремлением к игре под хулиганов» совсем необязательно для языковой реализации этого желания «девчоночье» присутствие. Более того, обращение к мемуарам – к дневникам и запискам бывших воспитанниц институтов благородных девиц – открывает богатую лексику «женского» жаргона. В настоящее время женская половина также не остается в стороне от создания и употребления жаргонных слов и выражений, однако главную роль в этом процессе, безусловно, играет мужская часть молодежи.
   (Диахронический аспект открывает и возраст носителей молодежного жаргона в прошлые столетия. Согласно письменным памятникам (мемуарам, публицистике, исторической и художественной литературе), В.И. Даль пришел в кадетский корпус в 12 лет, А.И. Куприн – в 10 лет (в военное училище – в 18 лет), К.М. Станюкович поступает в морской корпус в 14 лет, А. Афанасьев – в гимназию в 11 лет, В.Т. Нарежный – в 12 лет. В.Г. Короленко – в 10 лет. У Помяловского в бурсе учились в основном «великовозрастные»: «Мы берем училище в то время, когда кончался период насильственного образования и начинал действовать закон великовозрастия» [Помяловский 1981: 241]. Нередко в духовные училища приходили учиться в возрасте шестнадцати лет. Проучившись в четырех классах училища по два года, ученики становились великовозрастными [Помяловский 1981: 242]. Главным героям повести «Очерки бурсы» (Семенову, Тавле, Гороблагодатскому) – шестнадцать-восемнадцать. Самому младшему (Карасю) – 10 лет. Сам Н.Г. Помяловский закончил духовную семинарию в 22 года. Жизненности школьного жаргона способствовало «второгодничество». И это во всех учебных заведениях. Отсюда обилие слов, называющих тех, кто учился второй год в одном и том же классе. Например, бабушка класса (инстит.), старички (семин., кадетск.), битки (кадет.). П.П. Ясинский (в гимназии с 13 лет) пишет: «… буршество было развито преимущественно в третьем классе. Ученики сидели по нескольку лет в классах и старелись за этим занятием». Студентами Дерптского университета были юноши в возрасте от 22 лет (их не исключали: они могли платить за обучение и оставаться студентами долгие годы). Н.М. Языков покинул его в 26 лет, В.В. Вересаев – в 27 лет. В университете были популярными обозначения студентов разных лет обучения (подчеркивающие возраст): молодой дом, старый дом, покрытый мхом. Таким образом, носители молодежного жаргона в XIX веке – все те же подростки (от 11–12 до 16 лет) и юноши (от 16 до 22–27 лет). Молодежь XIX, XX, XXI веков была примерно одинакового возраста.).
   Бытование молодежного жаргона ограничено не только определенными половозрастными и социальными рамками, но и территориальными. По мнению большинства исследователей молодежного социолекта, его носителями являются в основном жители городов и рабочих поселков [Скворцов 1981: 64; Борисова 1981: 83; Колесов 1991; Грачев 1997: 167; Елистратов 2000: 653]. «Он (русский молодежный сленг. – О.А.) бытует, – подчеркивает Э.М. Береговская, – в среде городской учащейся молодежи – в отдельных более или менее замкнутых референтных группах» [Береговская 1996: 32]. На город как на преимущественное место функционирования молодежного жаргона указывает и B.C. Елистратов: «Речетворческая деятельность студентов, молодежи, различных молодежных объединений является своеобразным ядром городского арго» [Елистратов 2000: 653].
   В городах налицо все возрастные поколения: школьники, учащиеся профессионально-технических училищ, студенты и др. [ССМЖ: 13], то есть наиболее динамичные и восприимчивые к новым языковым веяниям социальные группы. В городе складываются благоприятные условия для появления специализированных молодежных жаргонов (байкеров, рокеров, панков, скейтбордистов, металлистов и др.), городская молодежь имеет возможность общаться с большим числом сверстников, более подвержена влиянию моды, активно вовлекается в различные неформальные движения, входит в созданные по интересам корпорации. Однако размывание границ между городом и деревней, тесное общение городских и деревенских жителей, учеба сельской молодежи в городских учебных заведениях, а также демократизация средств массовой информации способствуют как появлению диалектизмов в языке городской молодежи, так и употреблению сельскими юношами и девушками «модных» словечек города [ССМЖ: 13].
   Языковая картина города меняется в силу постоянного притока разнообразного населения, которое, «ассимилируясь, привносит, однако, кое-что и свое» [Ларин 1973: 177–178]. Это наблюдение, сделанное Б.А. Лариным в 1930-е годы, иллюстрируется и современной языковой ситуацией в крупных городах. Несмотря на текучесть городского населения, Б.А. Ларин призывал изучать язык города, чтобы уловить его специфику: «Тесная бытовая спайка обусловливает языковую ассимиляцию, сложение своеобразных у данного коллектива разговорных (и письменных) типов речи. Следовательно, мы могли бы предполагать некоторую языковую специфику, например, у студенчества, солдат и моряков, у рабочих одной фабрики…» [Ларин 1973: 177–178].
   При стремительном изменении социальных условий меняется и состав носителей молодежных жаргонизмов: все больше специфических слов молодого поколения получает распространение за чертой города. Реалии, которые интересуют молодежь как самую мобильную социокультурную группу, постоянно меняются. Очень подвижен и словарь молодежного жаргона; обновление лексики и фразеологии наблюдается не только в крупных городах, но и на периферии, о чем свидетельствуют региональные словари молодежных жаргонов.
   Таким образом, на состав носителей молодежного жаргона влияют многие факторы. Не только возраст, пол, но и осознание собственного Я, сознательное желание (потребность) экспериментировать со словом, не только принадлежность к определенной корпорации, общность интересов, но и социальный статус, место жительства (сельская местность, город; столица, периферия) являются важными моментами в раскрытии специфики молодежного жаргона, играют важную роль в его функционировании.

2.2. Функции молодежного жаргона

   Итак, молодежный жаргон рождается и формируется в силу определенного возрастного и корпоративно-психологического комплекса [Скворцов 1981: 114]. Его лингвистическая характеристика должна начинаться с выяснения его общественной функции, то есть того, «какую роль он призван выполнять, из какой необходимости возник, какие потребности общества или отдельных его слоев и групп удовлетворяет» [Бондалетов 1974: 15]. Выявление природы молодежного социолекта, его функций – важный шаг на пути познания его специфики. «Установить функцию предмета в обществе, – справедливо подчеркивает Р.В. Пазухин, – значит дать этому предмету определение…именно функция языковых единиц и является критерием лингвистической реальности» [Пазухин 1979: 42–50; 42].
   Постоянный интерес лингвистов к назначению языка, его роли в жизни людей обусловливает возникновение споров о количестве и иерархии функций, которыми обладает язык. Так, сторонники «монофункциональности» языка (исходя из сущностной природы языка) считают единственно главной функцию коммуникативную (Ю.Д. Дешериев, Г.В. Колшанский, Р.В. Пазухин и др.). «Коммуникативная функция, или функция общения, – пишет Ю.Д. Дешериев, – главная функция языка. Она обусловливает все остальные функции языка и самое природу языка… Коммуникативная функция проявляется во всех остальных функциях языка – в общественных, экспрессивной, эстетической, гносеологической» [Дешериев 1977: 221]. Функционально-типологическая концепция, предложенная Ю.Д. Дешериевым, включает три яруса функций: высший ярус занимает одна, главнейшая функция языка – коммуникативная (родовое понятие), второй и третий ярусы занимают соответственно – частные функции (видовые понятия) и «подвиды» частных функций [Дешериев 1977: 222].
   «Полифункционалисты», наряду с коммуникативной функцией (производные которой – контактоустанавливающая, конативная волюнтативная, апеллятивная и др.), признают в качестве основной и когнитивную функцию, связанную с мыслительной деятельностью человека (частные проявления данной функции – аксеологическая (оценки), номинативная (называния), функция обобщения и др.) К этим двум главнейшим функциям добавляют эмоциональную (выражение чувств и эмоций человека) и метаязыковую (исследование и описание языка в терминах самого языка). Выделяют также эстетическую функцию, поэтическую, референтную, магическую и др. В зависимости от использования языка рассматриваются различные классификации его функций, но все они (подчеркнем это!) отражают взаимообусловленность базовых и производных функций в отдельных актах речи и текстах.
   Как форма существования языка молодежный жаргон разделяет его основные функции, а как особая разновидность социальных диалектов по-своему воплощает и реализует эти функции [Бондалетов 1974: 15]. Наблюдаются отличия в значимости той или иной функции языка для жизни общества в целом и для его молодого поколения. Более того, как показывают результаты диахронического исследования, состав функций молодежного жаргона не остается неизменным: с течением времени увеличивается или сокращается число функций, меняется их иерархия.
   Носитель молодежного социолекта, по определению исследователей, двуязычен, речь его варьируется в зависимости от обстоятельств: в одних случаях он употребляет жаргонные слова, в других переходит на литературный язык. «…Арго (жаргон. – О.А.), – писал В.М. Жирмунский, – всегда является вторым языком говорящего, точнее – второй лексической системой, в которой явления окружающей жизни получают новые, «свои» наименования, сосуществующие для самого арготирующего со стандартами основного языка» [Жирмунский 1936: 120].
   Подобная двуязычность прослеживается и в XIX веке, и сегодня (см. работы В.Д. Бондалетова, В.Б. Быкова, М.А. Грачева, Д.С. Лихачева, Т.Г. Никитиной, Л.И. Скворцова, В.В. Химика и др.). О ней (как о характерной и для подростков начала XX века) писал Е.Д. Поливанов. «Разве можно было бы допустить себе, – рассуждает ученый, – чтобы школьник – пусть даже самый «развращенный» в языковом отношении – стал бы в таком случае как посещение школы т. Луначарским, держать ответную последнему речь в следующем «штиле»: «Нафик, братишки, прихрял к нам сюда миляга Луначарский? Он прихрял позекать, как мы тут вола вертим…» [Поливанов 1931: 163]. Подобные жаргонизмы (нафик, прихрять, позекать, миляга и т. д.) Е.Д. Поливанов называет словами «внутреннего» употребления, которые не допускают смешения с эквивалентными им по значению словами «внешнего» употребления и не вытесняют из мышления учащихся знания нормального общерусского словаря: это не замещающие, а становящиеся рядом – для специальных функций – элементы словарного мышления» [Поливанов 1931: 162–163].
   Носитель жаргона, таким образом, способен контролировать использование в речи специфических слов, то есть употребление жаргонизмов сознательно и может быть рассмотрено как стилистическая организация речи [Лихачев 1964: 333].
   Что же «заставляет» молодежь снижать стиль языка, обращаться к социальному диалекту в определенных ситуациях речевого общения? Каковы основные функции молодежного жаргона?
   Несмотря на то что молодежный жаргон является вторичным по отношению к литературному языку, он, прежде всего, выполняет коммуникативную функцию: служит принятым в подростково-юношеской среде средством общения, обеспечивает молодым психологический комфорт, общение «на равных», позволяет установить контакт с ровесниками.
   Контактоустанавливающая, адаптивная функции. Любопытную деталь отметил Д.Н. Мамин-Сибиряк в рассказе «Башка»: при знакомстве бывшего семинариста и выпускника гимназии называются не имена, а функционирующие в их школах жаргонные наименования: «Медальон кончил гимназию с золотой медалью, – объяснила Фигура не без удовольствия, – а таких там называют «медальонами». – «Ага! – проговорил Башка. – У нас в семинариях первых учеников звали «башками», я и имел несчастье быть таким первым учеником, значит мы с вами одного поля ягоды…» [Мамин-Сибиряк 1954: 134]. Жаргонные обозначения сразу сближают двух героев; как нить связывают представителей одного и того же возрастного слоя общества.
   Знание и употребление молодежных слов и выражений дает возможность почувствовать себя «своим» – членом определенной корпорации. Освоение жаргона помогает новичкам адаптироваться к непривычным условиям (в школе, в студенческой аудитории, в неформальной группе, в армейской казарме и т. д.). Для попавшего в незнакомый лингвистический коллектив, где свои традиции, устои, правила высказываний, правила построения фраз, необходимо «хотя бы приблизительно научиться оценивать оттенки высказываний, чтобы представить правила собственного поведения и свою позицию в коллективе» [Михайлова, Кипнис, Кипнис Д. 2006].
   «Новичок, – пишет Л.И. Скворцов, – застает сложившийся речевой обычай и должен войти в него, и, овладев им, став хозяином, – в конечном счете подчиниться ему» [Скворцов 1981: 64].
   Яркий пример этого – воспоминания о первых днях учебы бывшей воспитанницы Павловского института благородных девиц: институтский жаргон открывает перед ней царящие в учебном заведении порядки, своеобразие взаимоотношений и увлекает своей эмоциональностью, выразительностью: «– Травить Миддерлиха! Бенефис ему хороший закатить, бенефис с подношением! – Да, да, бенефис! Бенефис, непременно! – Что такое? Что случилось? – спросила я, поймав за рукав пробегавшую мимо меня высокую темноглазую Клеонову… – Видишь-ли, Вороненок, – объяснила мне веселая, жизнерадостная хохотушка Стрекоза, – учитель географии Миддерлих не придет от 3-х до 4-х в свой час, а явится в первый пустой час… Да пусть не радуется: мы ему такой сегодня подкатим «бенефис»… – Что? – не поняла я выражения. – А вот увидишь! Ты еще не знаешь, что такое «бенефис». Но ты сама собственными глазами увидишь… Скандал выйдет большой… «Шестерки» нас выучили. Они своему Тормеру такой же «подкатили»» [Чарская 1910: 150–151].
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →