Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Название японской электронной компании TDK расшифровывается как Tokyo Denki Kogaku.

Еще   [X]

 0 

Тихая сапа (Елизарович Ольга)

Повесть является размышлением об остроте противостояния взрослых и детей в нашей стране и – как следствии этого противостояния – о детском хулиганстве. Будучи построена целиком и полностью на воспоминаниях, она охватывает события, происходившие в подмосковной школе и в жизни советского общества в 60-е годы прошлого века, – с пятого по десятый класс героини.

Год издания: 2015

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Тихая сапа» также читают:

Предпросмотр книги «Тихая сапа»

Тихая сапа

   Повесть является размышлением об остроте противостояния взрослых и детей в нашей стране и – как следствии этого противостояния – о детском хулиганстве. Будучи построена целиком и полностью на воспоминаниях, она охватывает события, происходившие в подмосковной школе и в жизни советского общества в 60-е годы прошлого века, – с пятого по десятый класс героини.


Ольга Елизарович Тихая сапа

   © Ольга Елизарович, 2015
   © ООО «Написано пером», 2015

Автор о повести «Тихая Сапа».

   Главное содержание повести, как и всего моего творчества, – жизнь. Считаю, что самые захватывающие сюжеты, – это те, которые произошли на самом деле. Автору надо только отсечь ненужное и скомпоновать интересное. Поэтому очень важна степень художественности языка повествования. Он должен быть абсолютно литературным. К тому же считаю, что все события должны быть подлинными до малейших деталей, а также своих мыслей в то время и (по возможности) реплик персонажей.
   Повесть «Тихая Сапа» описывает жизнь подмосковной школы. Несмотря на детскость темы, произведение отнюдь не предполагает детского читателя: язык не упрощён, проблематика не облегчена. Это – взрослое размышление на детскую тему. Произведения о детях в современной литературе являются преимущественно юмористическими, уважительно подтрунивающими над детскими проблемами. В данной повести ожидать этого не следует, хотя естественный юмор в ней присутствует в необходимом количестве.
   Повесть была написана в виде заметок в конце 60-х, а скомпонована в 1976-8 году и представляет события 60-х годов, увиденные глазами ребёнка (школьницы). С течением времени вспоминались другие эпизоды и знаменательные высказывания, которые цепкая детская память хранила не разобранным архивом для будущего осмысления и утилизации, – они вносились в ткань повести по мере вспоминания.

Глава 1. Узурпаторы

   Город, в котором маме посчастливилось получить квартиру, был новый, и рос он гораздо быстрее школ. А в 1964 году заселили чуть ли не целый квартал. Директора школ неистовствовали на партсобраниях в Гороно, со слезами доказывая свою полную несостоятельность перед растущей лавиной школьников, и однако, покорно смолкали, слыша в ответ опасную формулу – «партийное задание». Все школы города и так уже перешли на три смены, для некоторых параллелей уже разменяли литеру «Ж», а половодье грозило перекинуться и на следующие буквы алфавита. Количество учеников в классах угрожающе зашкаливало за списочный номер «сорок», и это уже становилось смертельно для учителя, вынужденного теперь проявлять всё хитроумие Али-Бабы. Наконец пришлось вспомнить про пресловутую Тринадцатую школу – для умственно отсталых детей. Решено было организовать там Филиал, растворив состав этой школы среди обыкновенных учеников.
   Родители самоотверженно топтались в приёмных всех директоров близлежащих школ и везде встречали искреннее сочувствие и соболезнование. Но особенно ласково принимало всех городское ОНО, указывая единственный неиспользованный выход – школа номер Тринадцать. И родители с ужасом замолкали, понимая, что такой номер просто так не дают.
   – Как-нибудь перекантуемся, – мудро улещивало ОНО, – а в будущем году сдадут новую школу на полторы тысячи мест. Так что неграмотными не останетесь.
   Школьники шестидесятых годов были последним поколением, которое ещё училось писать вставными пёрышками, макая их в чернильницы-непроливашки. На уроках чистописания старательно выводились каллиграфические буквы с нажимом и волосяными линиями, а прописные – с завитушками в стиле рококо. Это было единственное поколение школьников, захватившее затем писание авторучками, которые ненадолго пришли на смену перьям, – в них поршнем закачивались чернила. Девочкам в те времена полагалось носить коричневое форменное платье с белым воротничком и манжетами. Поверх надевался чёрный (а на торжества – белый) фартук с романтическими оборками и крылышками на плечах – по образцу гимназисток XIX века. Мальчики успели поносить серые гимнастёрки с форменной пряжкой на ремне, а к ним – фуражку с кокардой – тоже как гимназисты. Советским же обязательным атрибутом школьной формы были октябрятские звёздочки с портретом младенца-Ильича – у первоклассников, затем красные пионерские галстуки – «частицы родного знамени», и у старших – комсомольские значки. Восседали же все эти «господа гимназисты» за настоящими партами – специальными столами исторической конструкции – для чтения и письма с прямой осанкой.
   Все эти излишки «благородности» отмирали у меня на глазах, год от года интенсивнее преобразовывая «гимназистов» в многоуважаемых хулиганов или будущих административных роботов, проходящих отладку. Однако от особо «свинцовых мерзостей жизни» родители до сих пор ухитрялись меня отгораживать – пока не получили новой квартиры в новом заводском городе, где не хватало школ. И первого сентября, не подозревая подвоха, с обычной своей покорностью, коей требует от нас жизнь в обществе, я появилась с цветами в руке в красивом деревянном здании Тринадцатой школы, располагавшейся в старинной усадьбе. К счастью, мне не грозила унизительная беспомощность новичка, особенно мучительная в детском коллективе, ибо со мной была подмога – Галя Залётко из соседнего барака, тоже ученица пятого «В» класса – а это означало многое. Во-первых, можно было целиком занять подходящую парту, не опасаясь соседства нежелательного субъекта.
   Мне сразу понравилась учительница – полная яркая блондинка с модной причёской «бабетта» (или, по-народному, «приходи ко мне в пещеру»), в красной кофте затейливой самовязки, она вызывала ощущение надёжности. Я уже знала со времён детского сада, что воспитатели – это сила прежде всего карательная, но ещё верила в возможность заступничества с их стороны, в чём чрезвычайно нуждалась по весьма прискорбной причине – я носила очки. То есть была причастна к одному из тягчайших детских преступлений того времени (другими являлись «жиртрест», «слабак» и «еврей»). Вероятно, ненависть к очкам исходила из высших инстанций, в связи с чем оправы производились особо уродливых форм и расцветок, а для удержания их на носу требовалась немалая сноровка и слегка запрокинутое положение лица. Прыгать в них почти не представлялось возможным.
   Редина Нина Николаевна, мой новый классный руководитель, была молодая учительница математики, только этой весной окончившая вечерний пединститут и защитившая таким образом право перейти в среднюю школу вместе с бывшим своим четвёртым «В». Она являлась человеком самых активных жизненных позиций – иначе бы ей просто не справиться с боевой ролью советского учителя. Жизнь и профессия так отточили в ней пробивные способности, что её, конечно же, мало затронули бы нежелательные перемены в школе. Тем не менее, как «кандидату в члены партии» и как «молодому сознательному товарищу», ей пришлось вместе со своим сильно поразбавленным классом отправиться Первого сентября в злополучный Филиал – «школу для дураков».
   Позволив пятиклассникам рассесться кто где хотел (временно, конечно) и самовластно возвышаясь у заваленного букетами учительского стола, Нина Николаевна наблюдала их манёвры сузившимися зелёными глазами, и её пухлые, ярко-алой помады губы чуть-чуть кривились брезгливой усмешкой. Впрочем, когда её взгляд падал не на узурпаторов, как она называла всех этих пришлых, а на родных учеников, её первенцев на педагогическом поприще, она мгновенно теплела, встречая их покорные обожающие глазки. Ах, как она была счастлива в своём маленьком королевстве эти четыре года! С каким мастерством превратила она застенчивых ушастых первоклассников в своих верноподданных. Их матери стали её приятельницами, особенно те, кто работал в магазинах и поликлинике; их отцы с восхищением внимали ей на родительских собраниях, наперебой предлагая помощь в обустройстве класса.
   С предпоследней парты в первом ряду ласково блеснул ей синими глазами Данилка Марков – её особенный любимец, истинный ангел с кудрями цвета бледного золота – чем не Сергей Есенин!.. Ишь, стервец, как далеко забрался! Ничего, один денёк пусть попрячется от неё ради праздничка. Зато Валерик Пригорков, примерный мальчик с аккуратно пришитым к форменному пиджачку свежим воротничком, послушно сидит прямо перед ней за первой партой. Будущий медалист. А почему бы и нет? Мама у него зубная протезистка. Рядом с ним прилежно внимает ей председатель совета отряда Галя Мозговая (в этом году опять надо будет её выбрать), отличница, всегда в курсе всех тайных и явных событий в классе, молодец. Мама у неё работает в обувном магазине.
   Нина Николаевна перевела взгляд на задние парты, и сердце в ней заныло. Целых шесть дебилов! Почти что взрослые. Одному из них аж восемнадцатый год! Но, кажется, ничего, тихони. Кроме вон того длинного белобрысого. Его фамилия Маньяков, она запомнила на перекличке. Такую фамилию и вкупе с такой физиономией трудно не запомнить. Ишь, упёрся ей в глаза наглыми белесыми зенками! Будущий уголовник, можно не обладать даром ясновидения. Но это мы ещё посмотрим, кто кого переглядит! Уж она-то умеет обращаться с этими волчьими выкормышами. Ноздри у ней затрепетали от предстоящего поединка.
   – Маньяков! – резко бросила Редина, одновременно сильно расширив глаза. – Ты почему это без пионерского галстука?
   – Забыл… – неопределённо отозвался тот и опустил глаза, видимо, не ожидавший, что математичка уже знает его фамилию.
   – Завтра чтоб был одет, как ученик, с галстуком и с белым воротничком, ясно?… Отвечай, когда я спрашиваю.
   – Ясно.
   В третьем ряду Нина Николаевна заметила Надюшу Дюжеву, спокойную, на редкость самостоятельную девочку с длинной толстой косой, свою в некотором роде соперницу за влияние в классе. Мать Нади, немолодая вдова, работает станочницей на заводе, и девочке с малых лет пришлось впрягаться на равных в домашнее хозяйство. Может, поэтому она так рано повзрослела? Нина Николаевна любила ощущать особый холодок азарта, возникавший в душе при пикировках со строптивыми учениками. Подобные умники придают жизни вкус. Особенно потому, что находятся в полной твоей власти. Дюжева как раз из таких… Но что это! Рядом с Надей сидела Ира Абубекова! Вот так метаморфоза! А где же Галя Залётко, дочка почтарши, неразлей-вода с Дюжевой все прошлые четыре года? Ах вон она где, за второй партой у окна… Тут Нина Николаевна так и подобралась от неожиданности. Рядом с Залётко восседала чужачка! Как, пронырливая очкастая узурпаторша уже успела подлизаться к её кровной ученице? Да и сроду не было у неё в классе очкариков! Нине Николаевне показалось, что её предали. Ревнивое желание «отделить агнцев от козлищ» вызвало вспышку безотчётного гнева. Однако, «пронырливая» незнакомка имела донельзя отрешённый вид. Очки, косо сидевшие на остром носике, были направлены куда-то вверх, но не к портрету Вождя над классной доской, а просто в пустую стену. И это в то время как в классе находится учитель, то есть я! Хорошо, что у Нины Николаевны прекрасная память, и она запомнила на перекличке фамилию этой уродины.
   – Долохова! – внезапно выстрелила она и с удовольствием заметила, как вздрогнула девчонка. – Али заскучала, красна девица?
   Родные ученики охотно засмеялись. Я поднялась с места, продолжая смотреть мимо Нины Николаевны. Обыкновенная детская внешность: за ушами две коски оловянного цвета, завязанные капроновыми лентами, белый школьный фартук, как у всех, красный галстук. Чем же это так раздражает классную руководительницу?
   – Когда разговариваешь с учителем, надо смотреть на меня, – назидательно изрекла Редина и, когда я уставилась ей в подбородок, закончила: – Сядь!.. Завтра всех рассажу как следует. Чтоб в переглядки на уроках не играли. Спрашивать буду – о-го-го!.. – и она погрозила замершему классу пальцем.

Глава 2. Кукольные игры

   Галька Залётко оказалась для меня подарком судьбы – она тоже любила играть в куклы. А поскольку пристрастие это считалось постыдным для таких взрослых девочек, то мы с Галькой сразу же оказались повязаны страшной тайной. Кукол у Гальки никогда не было, зато у меня их хватало с избытком, считая и самодельные. И в те дни, когда у меня не было занятий на пианино, а у Гальки – особо крупных дел по хозяйству, мы собирались после школьных уроков вместе, чтобы предаваться своей всепоглощающей страсти, пока родителей не было дома. Самое ценное в Гальке было то, что она могла вести мужскую партию. Я была способна играть только за Принцессу, самозабвенно переливая в куклу всё своё существо. Галька же не только была за Принца. Её воображением оживали также вспомогательные герои: злые родители, которых изображал наряженный для достоверности в жилетку грузовик на задних колёсах, а также Дурак, домогавшийся Принцессы. Второстепенные персонажи постоянно мешали произойти самому важному событию всей игры – объяснению в любви. И каждый раз, когда Принцесса начинала дрожать у меня в руке в ожидании заветных слов, а Принц начинал неподдельно заикаться, и в комнате становилось тихо-тихо, как перед великим свершением, Галька вдруг хватала Дурака, который немедленно попадал в некую дурацкую ситуацию, и обе артистки начинали истошно хохотать и дубасить Дурилу, гоняясь друг за дружкой по квартире.
   – И когда только он ей признается? – вздыхая, сетовала я после потасовки.
   – Признается, – с сознанием большой ответственности отвечала Галька и зябко ёжилась.
   Между тем Галькины школьные успехи резко шли на убыль. Слишком рано ввергнутая в унылую прозу жизни (без отца), подсунувшую ей рабочего ишака вместо розового коня детства, Галька вдруг очнулась от небытия, и небывалые эмоции затопили её. Она грезила наяву дальнейшими кукольными событиями, и это стало единственным источником её существования. Вместо переписывания упражнений по русскому языку, она строчила в тетрадках невообразимые «сценарии» – некие варева из обрывков детских кинофильмов, радиопередач и книжек. Наиболее драматические места получались у неё самыми дурашливыми. Ибо совладать с неистовым волнением в подобные мгновения невозможно, и такие мелочи, как правописание и порядок слов, немедленно выходят из-под контроля. И тогда «дерево» само собой превращается в «дурево», «поскакал» – в «покакал», и это ещё не самые острые камни преткновения, безжалостно перекорёживающие слёзы восторга в гримасу гомерического хохота.
   Все эти курьёзы наконец сложились в предгрозовую ситуацию. Галькина мать заявилась в школу на совещание с Ниной Николаевной. Были констатированы «вопиющие факты»: в прошлые годы Галька училась хорошо, а теперь подпала под дурное влияние Долоховой, которая вместо помощи, топит подругу своим разгильдяйством. В результате было вынесено решение: «проработать» Галькино поведение на классном собрании.
   Нина Николаевна тоже любила играть в куклы, только буратинами в её инсценировках служили её ученики. Она импровизировала с увлечением, остро вглядываясь в лица своими насмешливо прищуренными ледяного цвета глазами, заставляя гадать, чем всё это кончится, преподнося неожиданные суждения и повороты. Окажись на подобном спектакле случайный слушатель, он пришёл бы по крайней мере в недоумение.
   Объявив классное собрание, Редина окинула сразу нахохлившихся пионеров самодовольным взором. Олигофрены, правда, продолжали присутствовать с обычным сознанием важности происходящего.
   – Повестка дня, – с выражением, словно стихотворение в прозе, принялась декламировать математичка, ни словом не отступая от обязательной схемы ведения собраний. – Отчёт председателя совета отряда о проделанной работе. Второе. Оценка коллективом работы актива и перевыборы председателя. Третье. Разное… Ну, Галя, начинай.
   Галя Мозговая, гладко причёсанная черноволосая девочка с тонкими, всегда строго сжатыми губами, с кружевным воротничком, вышла к доске и зачитала проведённые мероприятия. Из этого перечисления следовало, что активисты класса провели Ленинский субботник, выпускали стенгазеты, организовали сбор металлолома и макулатуры (старых книг). Всё это и называлось «приятием мер». Классная предложила «одобрить работу актива и поставить вопрос на голосование». Класс послушно поднял руки.
   – Кто против? – Никто не шелохнулся. Только олигофрен Аркаша Газинпуд звучно начал сморкаться в большой и чистый носовой платок. – Кто воздержался?.. Ты, Марков?
   – Нет, у меня просто ухо зачесалось, – хитро улыбнулся Данилка.
   Вот ведь паршивец! Знает, что ему многое позволено! Скрыв ласковую улыбку, Нина Николаевна погрозила пальцем:
   – Смотри у меня… А то запишу в воздержавшиеся… А теперь нам надо выбрать нового председателя. Выдвигайте кандидатуры. Староста просит слово.
   Валерик Пригорков без звука опустил откидную крышку парты, аккуратно поднялся на ноги. В свои двенадцать лет он всё ещё носил «форменную» причёску, полагавшуюся школьнику, – стрижку наголо с чубчиком. На пиджачок были натянуты нарукавники из чёрного сатина – тоже как учили в первом классе.
   – Я хочу пор-рекомендовать Галю Мозговую, – чётким звонким голосом начал он. – Она зарь-рекомендовала себя как вдумчивый, ответственный товарищ, готовый всегда прийти на помощь отстающему.
   Редина согласно кивала, одобряя рекомендующего за точность выражений и внушительность тона. Затем повела свою часть сценария:
   – Кто «за»? Кто против? Кто воздержался?
   А когда единогласные выборы состоялись и все напружинились для бешеного взлёта, Нина Николаевна предупреждающе застучала указкой:
   – У нас остался ещё один нерешённый вопрос. Это вопрос о поведении члена нашего отряда, – она чуть помедлила, наслаждаясь сразу вставшей мёртвой тишиной и возвестила:
   – Пионерки Долоховой.
   Сорок пар глаз удивлённо уставились на учительницу и на провинившуюся. Редина наконец-то поймала мой взгляд и пронзила его торжествующим укором. После чего голова моя низко склонилась над партой.
   – Представьте себе, – продолжала Редина, играя голосом, – что в нашем классе учились две девочки, которых связывала крепкая пионерская дружба, основанная на взаимопомощи. И вдруг, откуда ни возьмись, явилась Долохова. Безо всякого стеснения она разорвала эту крепкую дружбу. И каков же результат? Одна из подружек превратилась в закоренелую двоечницу! – ораторша помолчала, не позволяя самодовольной улыбке выплыть на лицо. – Ты догадываешься, Залётко, о ком я говорю? Встань, когда с тобой разговаривает учитель.
   Галя встала с места и опустила голову.
   – А ты чего сидишь, Долохова, будто не ты мясо съела? – возвысила голос Нина Николаевна.
   Я тоже поднялась, так и не подняв своей повинной головы.
   – Что ж ты молчишь, Залётко, – продолжала представление Редина голосом, полным укоризны. – Расскажи товарищам, как дошла до жизни такой. Чем это Долохова тебя так приворожила, что ты бросила учёбу, бросила подругу? Чем тебя Надюша Дюжева не устроила?
   Галька всё ярче краснела, вцепившись в крышку парты дрожащими пальцами.
   – Говори, говори. Так и будешь катиться по наклонной плоскости? – не унималась математичка. – Или всё-таки дашь слово исправиться? А то смотри, твоя новая подружка заведёт тебя, куда не надо… Тебе чего, Марков?
   – Я только хотел сказать, что Надя Дюжева тоже может завести, да ещё как! Я от неё недавно так завёлся, что целый день не мог в себя прийти.
   Кто-то хихикнул, но лицо Нины Николаевны стало каменным: в её присутствии смеются только тогда, когда она укажет…
   – Сядь на место. Нечего паясничать, когда твой товарищ в беде.
   При этих словах я вдруг подняла голову, и учительница прочла в моих глазах, устремившихся прямо на неё, такое удивление, что ощутила прилив внезапного гнева.
   – Да что ты в ней нашла! – взорвалась она, уже без обиняков обращаясь к Залётко. – Ты что, не видишь, что это пустое место, ноль без палочки! От неё в классе никому не холодно и не жарко. Ишь пробралась тихой сапой в чужие отношения!.. – тут она немного осадила, почувствовав перебор, и уже обычным голосом вынесла решение: – Вопрос о поведении Долоховой я предлагаю передать на обсуждение совета дружины школы. Кто «за»?
   Класс послушно поднял руки.
   Меня не отпускало чувство озадаченности. Всё казалось, что сейчас, вот-вот Нина Николаевна рассмеётся, скажет, что это розыгрыш. И все ребята тоже рассмеются. Однако, всё продолжало идти тем же порядком.
   – Сидеть рядом я вам больше не разрешаю. Мне двоечники в классе не нужны. Поди-ка, Залётко, сядь на место Аркаши Газинпуда, а Аркаша быстро сюда. Да-да, Аркаша, иди сюда, молодец. Где твой портфель? Бери-бери с собой, да… Будешь Долохову перевоспитывать. Покажи ей, как надо себя вести. Молодец, молодец…
   После этого заседания ко мне приклеилось прозвище Тихая Сапа. Что это такое, никто не знал, но выражение классной оказалось весьма наглядным. Кстати, саму её с тех пор все в школе стали называть Врединой.
   Пришлось мне побывать по этому делу и на совете дружины, состоявшемся в Красном Уголке. Дружинников было пятеро. С какой-то нарочитой ленивостью они расселись по столам и подоконнику – чтобы не быть ниже провинившейся, стоящей перед ними. И все картинно скучали.
   – Ну что, Долохова, рассказывай, как ты дошла до жизни такой, – вяло, но с притаившейся в голосе угрозой начала одна из них, толстая девица из старшего класса с пионерским галстуком на взрослой, как у тётьки, груди. – Кстати, а почему у тебя галстук засунут за фартук? Это же частица родного знамени, а ты обращаешься с ним, как с… – она брезгливо выпятила губы.
   Все они как будто принадлежали к особой породе людей: не дети и не взрослые, и может быть даже вовсе и не люди, а некие неведомые технические культуры. Опасность, исходившая от них, была безотчётной, но живо ощутимой. У них не было лиц, не было различий, они были словно одного пола и говорили одинаковыми фразами, которые складывали из одних и тех же блоков. Даже шутки у них были именно теми, которые употребляются в данной ситуации. Обращаясь ко мне, они обязательно повторяли мою фамилию, словно тыча ею мне в лицо, так что под конец она стала мне отвратительна. После каждого вопроса обязательно добавляли: поняла? Словно считая меня слабоумной или тугой на ухо. Я молчала, надеясь, что им надоест играть свою странную роль. Им надоело.
   – Ну, что постановим? – с отвращением спросил один из них.
   – Пускай даст обещание, что исправится.
   – Даёшь обещание исправиться, Долохова? – с той же ленивой требовательностью обратились ко мне.
   Я молчала, боясь пошевелиться, чтобы не вызвать нового камнепада.
   – Отвечай, Долохова, когда тебя спрашивают твои товарищи.
   Неужели они и вправду считают, что я им после всего сказанного – товарищ?
   – Ладно, хватит с неё, ребята, я напишу в протоколе, что ей поставили на вид, она созналась и дала обещание.
   – Можешь идти, Долохова. Подумай о своём поведении и сделай соответствующие выводы, поняла? И про свой пионерский галстук не забывай, поняла? – методично закончили своё дело роботы в красных галстуках.
   Я вышла, тяжело переставляя ноги, словно робот.
   Однако дело о пионерской дружбе тем не закончилось. Мать потребовала с Гальки обещание не только не разговаривать со мной, но даже не подходить близко, и всем знакомым ребятам дала наказ строжайше следить за соблюдением Галькой этого запрета. Такие необычные обязанности вызвали в классе самый горячий интерес, и контроль установился поистине образцовый, особенно со стороны мальчишек. Однажды на перемене я только попробовала сказать Гальке два слова, как отовсюду примчались «обеспокоенные» одноклассники и принялись растаскивать нас врукопашную. Оказаться в центре внимания всего класса было для меня отнюдь не огорчительно, и я, подпустив патетики в голос, стала театрально простирать к ней руки, восклицая и прощаясь навеки. Но вся суть была в другом: сзади, сжимая меня за локти, моим оттаскиванием увлечённо занялся сам Данилка Марков, Маркиз, как его называли все в классе, и это уже напоминало похищение принцессы.
   Вскоре Галя Залётко серьёзно заболела и оказалась в больнице вплоть до Нового года. Во втором полугодии мать перевела её в какую-то школу в другом районе – «от греха подальше», и она стала ездить туда на электричке. Но стала ли она в результате лучше учиться, мне ни разу так и не пришло в голову спросить, хотя мы всё равно тайком встречались.
   Мы вместе гуляли где-нибудь подальше от своего двора, но зайти ко мне в гости Галька больше не осмелилась никогда: слишком много окон было в новых пятиэтажных домах.
   Так бедным кукольным влюблённым и не довелось объясниться.
   Вспоминая обо всём этом теперь, я вдруг задумалась – а почему Галька всегда выбирала на роль родителей грузовик?

Глава 3. Ритуальные пляски

   Нелюбовь классной не трогала меня. Я её попросту не осознавала. Взрослые пока что казались непогрешимыми. У них был только один недостаток: бессилие перед хулиганами. Этим плачевным недостатком обладали даже мои родители. А то, что Нина Николаевна одним своим видом могла осадить самых отпетых, было в моих глазах высочайшим достоинством, заслуживающим безоговорочной признательности. Я, конечно, не подозревала, что её нерасположение являлось в большой степени причиной моего неуспеха среди одноклассников. Потому что этот неуспех я пожинала далеко не впервые, в нём была даже закономерность. Меня не любили воспитательницы в детском саду, не любила первая учительница Анна Гавриловна, которую я обожала; подозрительно относились вожатые в пионерских лагерях. Так бывало везде, где вместо людей были товарищи, а вместо дружеских компаний – коллективы.
   Теперь-то я понимаю, что причиной была моя подслеповатость, не позволявшая мне копировать поведение окружающих, как другие дети. Ведь им стоило только глазом повести, чтобы понять, сердятся на них или нет. Ясно, что мои поступки наугад выглядели злостным непослушанием. Моё присутствие в коллективе затрудняло воспитателям поддерживать общий порядок, вынуждая их заниматься ещё и мной, в то время как надо было ежеминутно спасаться от озорников.
   В школе к нелюбви учителей присоединились жесточайшие невзгоды от мальчишек, загонявшие меня в самый дальний, самый незаметный уголок. Я дивилась их поразительному единодушию, их монолитности и покорно ожидала всего самого страшного, не представляя, с какой стороны и в каком виде явится внезапная беда. Это у меня выбивали из рук портфель, отрабатывая удар ребром ладони, это меня забрасывали зимой снежками, обливали весной из лужи, заплёвывали жёванными бумажками из трубки. Это, наконец, вокруг меня каждую перемену с подвываниями скакал кто-нибудь из одноклассников, выкрикивая очередное прозвище. Впрочем, другим девочкам тоже доставалось – и снежков, и рогаток, – просто, в отличие от меняя, они держались единым фронтом и никогда не проявляли свойственного мне преступного безразличия к такой опасной стихии, как мальчишки, требующие постоянной боевой готовности.
   Моя же реакция всегда оказывалась прямо противоположной: я знала по опыту, что попасть ударом по обидчику невозможно, ибо их ловкость не имела границ. И я всё более погружалась в свои книги и грёзы, почти переставая осматриваться по сторонам, зная, насколько это бесполезно. Я не принимала их, не пытаясь даже этого скрыть. Я не говорила их языком, не увлекалась их интересами, никого не замечала. Помню, как в седьмом классе в меня постоянно гасили мячом при игре в волейбол на уроке физкультуры. С моей стороны это было самое настоящее «подставление второй щеки» в действии. Я сидела, сосредоточенно глядя в пространство, в то время как другие девочки оглушительно «болели», подзадоривая «своих». Но даже жестокие «гашения» не могли заставить меня хоть немножечко уступить и хотя бы повернуть голову в сторону игроков.
   Увы, девочки тоже были для меня неприемлемы. Их разговоры наводили скуку, их развлечения состояли только в том, чтобы обсуждать текущее. Они никогда не смеялись над чем-нибудь по-настоящему смешным, но только совместно хихикали по непонятным поводам. Они никогда не говорили о книгах, не играли в мяч (кроме как на уроке физкультуры), не катались на лыжах и велосипеде… Может быть просто потому, что ни у кого из них не было ни лыж, ни велосипеда.
   Но страшнее всех был Этот Самый. У него была непомерно трудная для русского произношения многосогласная фамилия, и поэтому, прежде чем вызвать его к доске, учителя нередко морщились и говорили: «Ну…. этот самый…»
   Я знала его ещё в детском саду. Моя кровать стояла вплотную к его кровати, и в тихий час я всегда с любопытством и страхом ждала, лёжа с зажмуренными глазами, как сначала станет совсем-совсем тихо в палате, потом произойдёт какое-то неуловимое движение на соседней постели, а потом едва заметно дрогнет моё одеяло и ужом скользнёт под него маленькая горячая рука, всё ближе, ближе… На соседней постели груда одеял, из-под которой единственно виден чёрный глаз с немым напряжённым вопросом, он так и вцепился мне в лицо. Но мои глаза стали как нарисованные, и всё лицо белеет мёртвым застывшим пятном. Уж притаился. Пополз. Опять стоп. Я понимала, что он доползёт. Но что будет потом – не знал никто.
   Это случилось всего два или три раза. Вскоре он перестал ходить в детский сад. Наверно, их семья уже тогда переехала в новый город. Узнал ли он меня теперь, было неясно. Я надеялась, что нет, ведь прошло больше шести лет, притом в детсаду я была без очков и без кос.
   Как бы там ни было, а в школе он насмехался надо мной больше всех. Стоило мне только попасть в поле его зрения, как в нём словно срабатывал некий рубильник. Он словно возложил на себя обязанности, которые исполнял с неиссякаемым рвением.
   – Тихая Сапа! – завидя меня, ликовал он, набирая скорость с другого конца коридора.
   И, не ограничившись этим, принимался нараспев повторять двадцать, сто, тысячу раз одно и то же, начиная с самого нижнего «ля» субконтроктавы и кончая самым верхним, какое только можно себе вообразить, ультразвуковым «ля»:
   – Тихая Сапа! Тихая Сапа!
   В то же время он успевал произвести передо мной некий ритуальный танец, состоящий из бешеного кружения, подскакивания к потолку, с таким высоким вскидыванием ног, что я не сомневалась – в следующую же минуту очкам не сдобровать. Я застывала на месте, прижавшись к стене, считая ниже своего достоинства даже заслонить лицо рукой, ибо от камнепада нет спасения, силясь разгадать, что надо от меня этому длинноногому, донельзя счастливому существу.
   К счастью, иногда появлялся олигофрен Аркаша, мой сосед по парте, большой и толстый, с аккуратно заправленным в жилетку пионерским галстуком, любящий сморкаться и вытирать губы большим белым платком. Ребята часто кричали ему: «Аркаша, вытри нос!» – и он послушно вытирал хоть по нескольку раз к ряду, каждый раз тщательно складывая и убирая платок в карман. Его миссия по отношению ко мне состояла в том, что он немедленно принимал огонь на себя. Защитительную речь он начинал весьма резонно, своим рассудительным глуховатым голосом старой бабушки:
   – Девочек обижать нельзя, это плохо, очень плохо.
   – А почему? – неподдельно заинтересовывался обидчик, и беседа текла поистине нескончаемо.
   Мои одноклассники в тот год учёбы в Филиале чётко распадались на два подвида: двенадцатилетние жертвы «опережающих темпов строительства» и шестнадцатилетние жертвы родителей-алкоголиков. Причин этого я не искала, принимая окружающий мир как непреложную данность. Однако, нескончаемые беседы учителей с кем-нибудь из великовозрастных об извечной проблеме «а» и «б», действовали весьма изматывающе, и я скоро нашла единственно возможный выход из положения. Заложив в парту раскрытую книгу, прижимала её изнутри к щели между откидной и неподвижной крышкой, и там отлично просматривалась одна строка. Оставалось только по мере надобности сдвигать книгу под партой левой рукой. В то же время передо мной на парте лежала раскрытая тетрадь, а правая рука держала наготове чернильную авторучку. Концы пионерского галстука при этом приходилось засовывать за пелерину фартука, чтобы не падали на интересную щель, хотя это считалось нарушением формы. Таким образом бестолковые разборки у доски отступали в небытие. Жаль только, что не навсегда.
   – Долохова! – крикнет внезапно Вера Терентьевна на уроке географии.
   От неожиданности я резко вздрагивала, в смятении оглядываясь на учительницу и силясь уразуметь, что от меня требуется. Этот испуг выводил географичку из себя. Неужели уж у неё такой противный голос, что дети пугаются! Я поспешно выбиралась из-за парты и молча ждала, когда иссякнет поток учительского негодования.
   Несколько раз Вера Терентьевна еле удерживалась от соблазна причислить меня к списку олигофренов, однако, заметив, что я отвечаю вполне сносно, если повторить вопрос два раза и поспокойнее, она примирилась с моими странностями. Подойти же и выяснить, почему я весь урок напряжённо гляжу в раскрытую передо мной тетрадь, она почему-то не стремилась. Впрочем, ей и без того было впору схватиться за голову и бежать отсюда без оглядки. Слава Богу, хоть девочки сидят тихо!
   Вот тогда мне и стал помогать Аркаша, сосед по парте. К делу моего перевоспитания, порученному Врединой, он приступил на первом же совместном уроке, обхватив мне под партой ногами правую голень. Когда же я попыталась её высвободить, рассудительно произнёс:
   – Я держу тебя в объятиях.
   Я поняла, что освободиться незаметно и без затяжной борьбы не удастся, и предпочла мирное сосуществование, хоть и со стиснутой ногой. К счастью, пленение обошлось без дальнейшей экспансии и неожиданно оказалось даже приятным. Моя покладистость вскоре была вознаграждена: Аркаша стал по мере сил защищать меня от мальчишек, повсеместно неравнодушных к очкам. Его суждения вызывали такие захватывающе непредсказуемые диалоги, что моя персона попросту меркла рядом с ним. Его талант становился особенно заметен при большом скоплении зрителей и каждое его слово, подхваченное и расцвеченное множеством уст, обретало особый смак. Здесь, наверно, проявилась извечная русская страсть к юродивым.
   Кроме того, он стал спасать меня от внезапных налётов учителей. К сожалению, подсказать заданный вопрос не мог, его память не вмещала столько посторонних слов, зато быстрым сжатием колен он предупреждал о том, что ко мне обращено высочайшее внимание.
   Одну только Вредину обмануть было невозможно. Уж она-то ловила малейшее движение в классе. Её взгляд, словно хлыст, мурашками ходил по трепещущим спинам. Какие уж тут романы во сне и наяву!
   Впрочем, в её присутствии я и не помышляла о романах. Вредина была чуть ли не единственным человеком во всей школе, способным пробудить меня от грёз. Её широкомасштабные боевые операции, достойные генерала армии, увлекали, как настоящее сражение. И – я боялась её! Но не столько её насмешек или её взрослой учительской власти – я боялась оказаться безоружной перед ней. Боялась увидеть в беспощадных ледяных глазах презрение. И потому не было предмета, которому я уделяла бы больше сил, чем алгебре и геометрии, скрупулёзно постигая эту изящнейшую игру в знаки и буквы. На уроках Нины Николаевны я страстно ждала своего выхода на сцену, надеясь снискать её одобрение. Но она неизменно была занята другими. Звенел звонок с урока, Редина выгоняла всех из класса, а я снова погружалась в свой очарованный сон, как сказочная принцесса, уснувшая от того, что её слишком больно укололи в этой жизни.
   И потому я прочно и безучастно стояла в стороне от всего, что делалось вокруг, не имея никакого представления о том, что за люди мои одноклассники. Все они были невозделанной массой, назойливо пытающейся вторгнуться в мой ухоженный мир. А вся остальная школа была попросту «terra incognita», существование которой имело не более значения, чем какая-нибудь колония бактерий, выращенная в лаборатории имярек.
   Мои глаза видели только одно – книгу, моя душа молилась только этой святыне. Книга всегда сопровождала меня и каждое мгновение готова была взять меня к себе. Я держала её так, словно обнимала любимое существо.
   Что это были за книги, никто не знал. Они всегда были тщательно обёрнуты в бумагу, всегда ревниво охраняемы от любопытных взоров. Не только узнать заглавие, но даже прочесть хоть одно слово не было никакой возможности.
   Я не любила признаваться, что именно я читаю, даже отцу, который следил за этим важным процессом и методически снабжал меня «трудными» классиками из библиотеки своего института. Но если, отложив в сторону Диккенса, я вцеплялась в любимый роман, признаться в этом было так же позорно, как исповедь или казнь.
   Каждую перемену я пряталась в уборную – единственное недоступное мальчишкам место – и хорошо, что звонок на следующий урок длили целую минуту, иначе не избежать бы мне четвёрки по поведению за опоздания!
   Я возвращалась к своей парте, пряча под фартуком книгу. И тут нередко происходило истинное чудо, к которому никак нельзя было привыкнуть. Это было чудо внезапного одушевления стихии:
   – Долохова, дай списать задачку (дай лишнюю ручку, почитать учебник)? – человечьим голосом говорил Этот Самый.
   И я неизменно расцветала, неизменно поражённая тем, что его вечный зык способен к столь выразительному звучанию. Ради такого превращения я была готова на большие жертвы.
   Но злой дух был неподкупен. Ручки всегда возвращались мне изломанными, а учебники и тетради – испачканными. И сколько же было счастья в том, чтобы швырнуть их мне прямо в лицо! Каждый раз казалось, что такого буйного веселья я ещё не видывала.
   Разыгрывать меня вообще было сущим удовольствием. Я никогда не задумывалась над тем, что правдоподобно, а что нет. Люди и их поступки были загадкой, которую у меня пока что не было никакой охоты разгадывать. Я твёрдо знала одно: все они объединены против меня самой природой и это их единственное занятие.
   Поэтому даже девочки не могли иной раз удержаться от соблазна сказать мне:
   – Сапа, уроков больше не будет. Айда по домам!
   Этого было совершенно достаточно, чтобы я тут же покинула ненавистные двери школы.
   Мне кажется, это и была самая главная причина всеобщего афронта. Они вынуждали меня повернуться, открыть глаза, подать голос – хоть как-то проявиться. Я же продолжала держать отчаянную оборону против вторжений своей подчёркнутой слепо-глухо-немотой. И теперь уже вряд ли можно понять, что было первично: их враждебность или моё отчуждение.

Глава 4. Вооружённые столкновения

   Любовь Ивановна, молоденькая учительница ботаники, задерживается. В классе такой шум, что непривычному уху стало бы невмоготу. Тощий белобрысый балбес Маньяков, неизвестно от кого унаследовавший столь отталкивающую фамилию, вот уже третий год восседает за передней партой (чтобы был на виду), завалив всё место у доски огромными костлявыми ногами. Вокруг расположились «сопровождающие его лица». Все гыгычут с нарочито гнусными подхрюкиваниями, наблюдая, как Никифоров, которого все называли Не-кефиров, пытается поднести горящую спичку к косе Ирки Ивановой, из последних сил зубрящей учебник по ботанике. Курыханыч (на самом деле – Петухов) бомбардирует тряпкой для стирания с доски и без того умазанный портрет на стене. Тряпка повисает на раме в виде шляпы набекрень, и это действительно очень смешно.
   Райка Храпова, которая посягнула размахнуться, чтобы дать Клещову пинка промеж ног (приём, горячо обсуждавшийся девочками на перемене), была тут же поймана за ногу и теперь, чуть не плача и подхватывая обеими руками короткую юбку, скачет на свободной ноге вслед за пострадавшим, который идёт между рядами и гнусит:
   – Подайте убогой на пропитание!
   Маркиз, «любимец публики», пристал к пылающей от волнения, смущения и смеха Ирке Громовой и под аккомпанемент звенящего хихиканья девчонок, дурашливо объясняется ей в любви, импровизируя Стиш. Стиш имеет громогласный успех. У меня против воли дрогнули губы и предательски поползли в улыбку, которая, впрочем, могла относиться и к очередному роману Майн Рида, прижатому к щели в парте.
   Верный Аркаша следит за тем, чтобы никто не подносил спичек к моим волосам. Бывают же на земле такие хорошие люди! Наверно, именно благодаря ему, у меня на всю жизнь осталось нежное отношение к толстым мужчинам.
   – Идёт! – вбегает в класс Ирка Маркова, по собственной инициативе стоявшая на стрёме, ради того чтобы иметь возможность первой выкрикнуть столь важную весть. Она – не более чем его однофамилица и потому не удостоена пышного титула. Её называют Морковкой.
   – «Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь», – пропел Маркиз намеренно громко, так что вошедшая Любовь Ивановна определённо слышала его.
   Однако, ботаничка отнюдь не расположена шутить. Прежде всего она испуганно пытается снять безобразие с Портрета Вождя. Привстаёт на самые остренькие лакированные цыпочки, тянется указкой. Нет, не достать. Она просительно оглядывается на Маньякова, который чуть не вдвое выше её, но в плоских рыбьих глазах с белесыми ресницами – полное отсутствие. Любовь Ивановна не сдаётся – не дай Бог кто-нибудь заглянет в класс и заметит! Она пытается потрясти Портрет снизу указкой. И на свою голову! Из-за Портрета вываливается целый склад тряпок, и класс ревёт, как стадо бизонов.
   Я на мгновение подняла голову, равнодушный взгляд мой зафиксировал беснующиеся лица двух мальчишек в соседнем ряду и снова исчез под партой.
   – Сейчас пойдёт к доске, – говорит учительница и с тоской замечает сразу же поднявшуюся руку.
   – Пойдёт отвечать, – не отводя глаз от классного журнала, хитрит она, но не надеется.
   – Любовь Ивановна, Саша поднял руку, – подсказывает услужливая Морковка.
   – Ты что, Брюханов? Ну, иди отвечать.
   – Нет, я только спросить хочу. Можно мне пересесть? А то у Абасова носки воняют.
   – Садись куда хочешь. Пойдёт отвечать…
   – Ой, а здесь парта сломана. Можно я на другое место сяду?
   – Садись куда хочешь, только успокойся.
   – А больше нету свободных мест. Можно я…
   – Да замолчи же ты наконец! Что за олух такой навязался на мою шею!
   – А вы не кричите. Вы в советской школе находитесь. Я могу неправильно воспитаться. У меня вот нога болит, а я всё стою, её утруждаю. Даже посидеть негде.
   – Выйди вон!
   Ботаничка изо всех сил несётся своими мелкими шажками – на высоких каблучках и в узкой юбке – по направлению к двери и распахивает её настежь. Озорник с удовольствием всматривается в открывшуюся перспективу длинного коридора:
   – Молодым везде у нас дорога!
   Ботаничка с особенным тщанием закрывает за ним дверь, с тоской мечтая о задвижке. Но задвижки нет, и не успевает она дойти до доски, как дверь снова приоткрывается и в класс вползает голова мучителя:
   – Всё лучшее – детям!
   – Закрой дверь! – тонким девчачьим голоском командует Любовь Ивановна, вновь устремляясь в атаку, но голова оракула исчезает. Учительница озабоченно смотрит на часы.
   – Сегодня я спрашивать вас не стану, а сразу перейдём к новой теме «Оплодотворение растений», – приступает она наконец, делая паузу, чтобы не потонуть в рёве всеобщего восторга. Никто не знает, что такое оплодотворение, но каждый каким-то чутьём ощущает здесь присутствие самой заманчивой изо всех тайн. И поэтому каждое слово учительницы, обычно звучащее в хоре множества посторонних слов, теперь хватается жадно, со смаком и комментариями и даже шиканьем на тех, кто мешает.
   После урока Любовь Ивановна норовит поскорее ускользнуть из класса. Звонок с урока всегда застаёт её уже у самых дверей. Но не тут-то было!
   – Любовь Ивановна, – атакуют её мальчишки, – а можно спросить?
   – У меня вопрос, – тупо хлопая глазами, начинает Курыханыч. – А что такое гомосексуализм?
   Ну вот! Чего Любовь Ивановна и боялась. Час от часу не легче! Но она твёрдо усвоила на лекциях в пединституте и на ежедневных «летучках» в учительской, что педагог – это прежде всего воспитатель юных неокрепших душ, он не имеет права просто отмахнуться от трудных вопросов подростка. А вдруг именно здесь лежит секрет завоевания учительского авторитета? Ботаничка совсем сжала свои худенькие девичьи плечи, смотрит на наведённые на неё дула пистолетов, чувствует, как тверды маленькие детские пальцы на спусковых крючках. Но она берёт себя в руки и старается так и держать, объясняя дрожащим голосом:
   – Ну, это когда… этот… акт…
   «Неокрепшие души» крепятся, боясь помешать. Но когда запинающийся ряд исключительно осторожных слов истощается, они в упор расстреливают несчастную Любовь Ивановну. Она идёт по коридору, и даже отечески строгие губы портретов по стенам кривятся злой насмешкой.
   Войдя в учительскую, она с разгону кидается под спасительную опеку Нины Николаевны:
   – Я больше не могу! Это… какие-то чудовища!
   Не хочется вспоминать об этом, но однажды в классе она, зарыдав, бросилась на колени перед хулиганом:
   – Что мне сделать, чтобы ты перестал надо мной издеваться!
   О таком позоре Редина, конечно, осведомлена, но не от самой ботанички. Она всегда с удовольствием назидает и тщательно выясняет фамилии отличившихся. Следующий урок – её, и надо быть во всеоружии. Уж она-то не пойдёт со слезами на глазах жаловаться директору! И если у них в руках пистолеты, то у неё – пулемёт!
   – Долохова, ты почему вчера ушла с уроков, – опасным голосом вопрошает она, едва появившись в дверях класса на уроке математики.
   – А мне девочки сказали, что всех отпустили домой, – доверительно отвечаю я.
   Ну не наглость ли это! Совершенно серьёзно говорить такие вещи прямо в лицо самой требовательной учительнице во всей школе! Можно же что-то приличное придумать. Подобная самоуверенность понятна у олигофренов, им хоть наплюй в глаза, но ведь девчонке всего двенадцать лет!
   Вредина чувствует, как всё внутри у неё готово вырваться наружу белой лавой неуправляемой энергии. Она подходит ко мне вплотную, ещё сама не зная, что сделает. И глядя ненавидящими сузившимися глазами, говорит тихо, едва сдерживаясь:
   – Какая же ты наглая, Долохова! И всегда эдакой… тихой сапой…
   Я в ужасе опускаю голову и вся сжимаюсь, но всё же не так, как перед сумасшедшим Этим Самым. Ведь Нина Николаевна всё понимает!
   В этом я была отчасти права: Вредина понимала всё. Но – только не меня!
   Недавно я нашла в своём детском дневнике упоминание о совершенно забытом спектакле, который разыграла им в пятом классе: ведь для меня это был просто эпизод повседневности.
   Было заведено, чтобы во время перемены в классе оставались только дежурные: «чтобы хоть немного улеглась пыль».
   Я сидела за своей партой и раздумывала, как бы остаться на месте, потому что в уборной так много народу, а между тем в портфеле ждал своего часа потрясающий «Айвенго». Сегодня дежурят Морковка с Люлей Засекиным, они покладистые. Может, отстанут.
   – А ты, Сапа, чего тут расселась, как кура на яйцах? Давай, выматывай в коридор! – круто приступила к своим обязанностям Морковка.
   – Не могу, – с трагедией в голосе ответила я.
   – С чего это? Хватит придуриваться! Вали отсюдова, пока я добрая!
   Я ложусь на парту с жалобными постанываниями, смутно надеясь, что они посочувствуют и оставят меня в покое.
   – Что с тобой? – недоумевают дежурные.
   – Сердце болит, – вдруг приходит на ум вполне уважительная причина.
   – Нина Николаевна! – так и бросились в учительскую перепуганные дежурные. – У Долоховой сердечный приступ!
   Ещё несколько мгновений – и вокруг больной девочки собрались почти все ученики во главе с затревожившейся Рединой.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →