Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В XIX и начале XX века удаление всех зубов и замена их на вставные было популярным подарком на 21-летие.

Еще   [X]

 0 

Дама сердца (Крючкова Ольга)

Конец XI – начало XII века. Графство Бургундия переживает не лучшие времена после первого Крестового похода. Многие рыцари, в том числе сюзерен, граф Рено II, и его родные братья не вернулись из Палестины. В графстве царит запустение и нищета. Но жизнь продолжается, и знатные дамы желают увеселений. В Бургундию устремляются странствующие поэты-музыканты, которые именуют себя голиардами.

Год издания: 0000

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Дама сердца» также читают:

Предпросмотр книги «Дама сердца»

Дама сердца

   Конец XI – начало XII века. Графство Бургундия переживает не лучшие времена после первого Крестового похода. Многие рыцари, в том числе сюзерен, граф Рено II, и его родные братья не вернулись из Палестины. В графстве царит запустение и нищета. Но жизнь продолжается, и знатные дамы желают увеселений. В Бургундию устремляются странствующие поэты-музыканты, которые именуют себя голиардами.
   Ригор Жюиф, сын бургундского торговца, не желает продолжать дело отца и, покорившись зову сердца, становится голиардом. Он пользуется успехом у знатных дам, рано познает горечь утрат и разочарование в жизни, по воле судьбы превращается в странствующего Черного Рыцаря, обретает настоящую любовь и спасает наследника бургундской короны...


Ольга Крючкова Дама сердца

* * *

Карта Бургундии

Глава 1

   Последний владелец замка, барон Бертран де Понтарлье, гордился своим родовым гнездом, и тому было немало причин. Первая – неприступность, ибо бароны соседнего Савойского графства были не прочь пограбить приграничные земли Бургундии[2], особенно Эскаюн. Вторая – граф слыл верным вассалом правителя Бургундии, служил ему верой и правдой и охранял территории, прилегавшие к верхнему течению реки Эн. За верную службу Рено II[3], граф Бургундский, не раз отличал своего верного вассала и всячески благоволил к нему. И третья, возможно, самая главная причина гордости барона – это величественная красота замка.
   Понтарлье, словно гнездо ласточки, прилепившееся к высокой скале, невольно вызывал у соседей баронов уважение и зависть. Ибо его дозорные башни довлели над землями Варе вплоть до Безансона, резиденции сиятельного графа Рено II[4]; северо-западными землями графства Амуа, включая замок Доль, а также южной частью Эскаюна.
   Отец нынешнего графа Ла Доля, чьи владения располагались на соседних землях графства Амуа, некогда рискнул напасть на земли Понтарлье и захватить замок, имевший столь выгодное стратегическое положение, но потерпел неудачу. Попытки завладеть Понтарлье также предпринимал и граф де Бельфор, но тщетно. С тех пор минуло немало лет, и никто более не посмел посягнуть на родовое гнездо барона.
   Барон де Понтарлье был женат на благородной Миранде де Софте, от брака с которой он имел дочь Матильду и сына Персеваля.
   В нынешнем году Матильде исполнилось пятнадцать лет, и отец всерьёз задумался над тем, что его дочь вполне созрела для замужества. Барон поделился своими соображениями с супругой, та же его поддержала, ибо считала, что в пятнадцать лет девушка вполне готова к деторождению.
   В конце весны барон получил приглашение на турнир от графа де Бельфор. Былые недоразумения канули в Лету, и нынешние отцы семейств поддерживали вполне миролюбивые отношения, не помышляя о феодальных притязаниях.
   Увы, барон был уже не молод, ему минуло сорок три года, давали знать раны, полученные в походах против Ломбардии, Швабии и Тосканского маркграфства[5], поэтому он не мог самолично принимать участие в турнире. Он мысленно перебрал всех своих вассалов-рыцарей, несомненно, многие из них снискали славу храбрецов, сражаясь под его началом. Но барону предстояло выбрать самого достойного, коему было бы доверено защищать честь дома Понтарлье.
   Выбор барона пал на Потона де Пайена, молодого храброго рыцаря, отлично проявившего себя в ломбардийском походе. Де Понтарлье призвал вассала в замок и посвятил его в свои замыслы.
   Молодой рыцарь воспринял сию новость с нескрываемым восторгом:
   – Ваше сиятельство, обещаю достойно сражаться и не посрамить чести вашего рода! – с жаром заверил де Пайен.
   Барон снисходительно улыбнулся.
   – Я не сомневаюсь в вашей доблести, де Пайен. Ибо я отлично помню, как вы сражались против ломбардцев. Тому наградой богатая военная добыча… Единственное, что беспокоит меня – это ваше облачение. Получить приглашение на турнир в Бельфоре огромная честь. На него съедутся все благородные рыцари Бургундского графства, думаю, их будет немало, ибо военные действия сейчас не ведутся, и они с огромной радостью покажут собравшимся зрителям, на что способны.
   Де Пайен терпеливо выслушал длинную тираду своего сеньора, понимая, куда тот клонит.
   – Ваше сиятельство, я прикажу оружейнику привести мои доспехи в порядок.
   Барон кивнул.
   – Разумеется… Но мне бы хотелось, чтобы вы предстали на турнире в новом хаубержоне и нагруднике[6], украшенном грифоном. Посему я прикажу оружейному мастеру подогнать свой праздничный доспех по вашей фигуре.
   Де Пайен поклонился.
   – Как вам угодно, ваше сиятельство. Для меня великая честь облачиться в доспех с вашим гербом.
   Де Пайен откланялся. Когда он покидал замковую залу, то столкнулся в дверях с Матильдой. Юная прелестница потупила взор, как и положено скромной воспитанной девушке её возраста. Но от взора рыцаря не ускользнул румянец, заливший нежные девичьи щёки, словно маков цвет.
   Потон не растерялся, поклонившись молодой даме с надлежащим почтением. Та же ответила лёгким кивком головы и проследовала к отцу, оставляя за собой шлейф нежнейшего аромата.
   Рыцарь покинул замок, верхом на лошади направившись в свои крошечные владения. Увы, они не позволяли даже думать о Матильде. Но сердцу не прикажешь! Юная прелестница всецело завладела воображением благородного рыцаря, и тот безудержно предавался грёзам. Перед его взором стояла Матильда, облачённая в нежно-лиловое платье, перехваченное под грудью по последней бургундской моде, отчего прелестные выпуклости казались ещё соблазнительнее. Её белокурую головку венчал высокий головной убор, тончайший шарф окутывал его сверху, охватывая щёки, подбородок и шею…
   «Я непременно выиграю этот турнир! Пусть я не могу открыться Матильде в своих чувствах, на то я не имею право, ибо я не могу уронить честь своего сеньора, барона де Понтарлье. Но никто не запретит мне объявить Матильду Дамой сердца и сражаться во имя её прелестных глаз!»
   С таким мыслями Потон де Пайен достиг своего дома, сложенного из местного камня. Он окинул свои владения безрадостным взором и тяжело вздохнул.
   – Увы, с таким богатством я в праве рассчитывать лишь на дочь одного из вассалов барона… Вот, если бы началась война с Арелатом или Ломбардией, то я непременно бы отличился… А может быть и спас жизнь барону… – мечтательно произнёс де Пайен.
* * *
   Узнав от матушки о предстоящем путешествии в Бельфор, где соберётся весь цвет бургундского рыцарства, Матильда поспешила к отцу. В дверях, ведущих в зал, она столкнулась с молодым рыцарем. Девушка давно приметила молодого и сильного де Пайена, он будоражил её воображение, особенно по ночам, когда она не могла заснуть, томимая необъяснимыми чувствами.
   Однажды она призналась матушке, что засыпает только под утро. Баронесса крайне обеспокоилась и учинила дочери допрос со всем пристрастием. Но Матильда была отнюдь не глупа, чтобы признаться матери в чувствах к простому рыцарю, вассалу своего отца. Она прекрасно понимала, что хоть де Пайен и храбрый воин, и хорош собой, но ей он неровня. Девушка воспринимала свои душевные порывы, как само собой разумеющиеся, свойственные её возрасту… Ну кто не мечтал о куртуазной любви в пятнадцать лет?
   Теперь же она стояла перед отцом.
   – Что ты хочешь, дочь моя? – поинтересовался он.
   – Ах, отец, матушка сказала мне, что вы получили приглашение на бельфорский турнир… – сразу же перешла к делу красавица.
   – Да и что?.. Эта новость тебя так взволновала? – удивился барон.
   – Да… – призналась Матильда и опустила взор в долу. Она прекрасно знала, что подобное поведение безотказно позволяет ей добиться желаемого.
   Барон улыбнулся, с удовольствием воззрившись на дочь: «Как она повзрослела… Просто очаровательная женщина… И как скромна…»
   – Я хотела просить вас об одолжении… – смиренно произнесла Матильда и робко взглянула на отца.
   Тот растрогался.
   – Конечно, моя драгоценная!
   – Дело в том, что матушка не смеет просить вас о лишних расходах… – смущённо пролепетала она.
   Уловка дочери привела барона в прекрасное расположение духа, и он от души рассмеялся.
   – Ох, уж эти женщины! Признайся, ты пришла по наущению баронессы!
   Матильда слегка кивнула.
   – Ах, отец от вас не возможно ничего скрыть…
   Барон снова разразился смехом.
   – Дорогая дочь, ты вправе заказать любые миланские ткани. Повторяю: любые! До турнира ещё более месяца. Так, что портнихам придётся потрудиться, дабы ты выглядела достойно.
   – А кто будет представлять вас на турнире?.. – как бы невзначай поинтересовалась Матильда.
   – Потон де Пайен… Да ты видела его только что, он столкнулся с тобой при выходе из зала.
   Матильда с трудом подавила волнение.
   – Надеюсь, этот рыцарь будет достойным соперником и не подведёт вас.
   – Не сомневайся, дорогая дочь! Тебе не придётся краснеть за него. Де Пайен – рыцарь, проверенный в боях. Отваги ему не занимать! – заверил барон и добавил: – Иногда я сожалею, что он не имеет титула…
   «А уж как я об этом сожалею, отец, вы даже представить себе не можете…» – подумала Матильда, но ни коим образом не выказала своих тайных мыслей.
   …Весь последующий месяц баронесса и Матильда провели в бесконечных хлопотах. Им хотелось пошить такие наряды, при виде которых у модниц Безансона и Бельфора зайдётся сердце от зависти. И потому, мать и дочь перевели уйму пергамента, вырисовывая перьями замысловатые фасоны платьев. Увы, некоторые в погоне за оригинальностью получались безвкусными, а иные чрезмерно смелыми.
   Матильда же тяготела к последним. Она уже представляла себя в обворожительном наряде, затмевающим всех известных бургундских модниц, даже супругу и дочь графа Рено II. Потон де Пайен склонится перед ней в поклоне, а затем объявит её Дамой сердца, ради которой одержит победу. Она же подарит ему шарф, который рыцарь повяжет, как и полагается, поверх доспехов.
   Месяц пролетел незаметно. Портнихи сшили Матильде три новых платья и буквально падали от усталости. Баронесса ограничилась лишь одной обновой, но весьма роскошной.
   Наконец она решила, что пора поговорить с дочерью о её будущем:
   – На турнире будут присутствовать достойные и знатные рыцари Бургундии. – Начала она издалека. – Своей свежестью и красотой ты обязательно привлечёшь их внимание…
   Матильда мечтательно прикрыла глаза: действительно, турнир – это удел молодых и сильных мужчин. И образ Потона де Пайена постепенно померк в её распалённом воображении.
   – Ты уже достигла того возраста, когда стоит подумать о замужестве… – настойчиво продолжила баронесса.
   Матильду охватило волнение.
   – Вы с отцом уже подобрали мне жениха?.. – спросила она.
   – Ещё нет… Думаю, не стоит спешить… – задумчиво сказала баронесса, разглядывая свои драгоценности и размышляя, какое колье наилучшим образом украсит её новый наряд. Наконец она оторвала взор от роскошного ожерелья с аметистами. – Возможно, ты понравишься знатному барону и сама не останешься к нему равнодушной.
   Матильда хмыкнула. Отчего-то после слов матери ей представился барон лет тридцати с благородной проседью в волосах.
   – Я говорила тебе, что вышла замуж по любви? – спросила баронесса, укладывая колье обратно в ларец.
   Матильда встрепенулась.
   – Матушка, вы любили отца?
   – Конечно… Хотя я была молода, мне едва исполнилось шестнадцать, а барону Понтарлье – двадцать пять лет. Тогда он казался мне самым красивым мужчиной…
   – А теперь? – лукаво поинтересовалась дочь.
   – Мы прожили почти восемнадцать лет… – тяжело вздохнув, ответила баронесса.
   Матильда прикусила язычок, ибо прекрасно знала: несмотря на то, что отцу минуло сорок три года, он не потерял интерес к женщинам. И этот интерес отнюдь не ограничивался законной супругой.
* * *
   Наконец настал долгожданный день, когда благородное семейство Понтарлье в окружении вооружённого отряда намеревалось отправиться в Бельфор. Путь был неблизким, примерно двадцать лье, что по расчётам барона заняло бы два дня пути.
   Многочисленные повозки с провиантом, сундуками, в коих нашли своё место тщательно упакованные многочисленные наряды семейства, походными шатрами и штандартами с изображением родового герба были приготовлены к дальней дороге.
   Персеваль, младший брат Матильды, а ему недавно исполнилось десять лет, уже чувствовал себя почти взрослым мужчиной, и с нетерпением ожидал многообещающего путешествия. Ему хотелось поскорее прибыть в Бельфор, дабы воочию лицезреть знаменитых бургундских рыцарей, снискавших славу непобедимых воинов на поле брани.
   А войн за последние полвека на долю Бургундии выдалось более, чем достаточно. В результате обширные земли распались на три части: Бургундское герцогство, где захватил власть Роббер II[7], сын короля Франции Гуго Капета; королевство Бургундия (Арелат), король которого Рудольф III добровольно перешёл под юрисдикцию Священной Римской империи, и наконец, Бургундское графство, где обосновался Отто-Гильом I, затем передавший графство в наместничество Рено I.
   Теперь же бургундские земли были окончательно поделены между правящими домами, их границы признаны Францией и Священной римской империей. Наступила долгожданная мирная передышка.
   Настроение Бернара де Понтарлье было приподнятым. Вот уже несколько лет, как он практически не покидал своего замка и потому надеялся, что предстоящий турнир вернёт ему боевой дух и возродит воспоминания о былых сражениях. И он снова, хоть на миг, почувствует себя молодым и сильным воином.
   Он помог жене и дочери разместиться в карете[8], которую украшали фамильные грифоны, сам же предпочёл проделать путь до Бельфора верхом, рядом с сыном, который старался во всём подражать отцу и вознамерился преодолеть часть пути на невысокой смирной лошадке, в окружении своих верных вассалов.
   Потон де Пайен, которому предстояло сразиться за честь барона, прекрасно выглядел в новом хаубержоне, блестящем начищенном до блеска шлеме[9] и тёмно-зелёном сюрко с вышитым золистыми нитями грифоном.
   Он нарочито прогарцевал на лошади перед каретой, дабы привлечь внимание Матильды. Та, увы, не смогла скрыть своего восхищения, и одарила рыцаря пламенным взором. Баронесса заметила сие обстоятельство.
   – Надеюсь, на турнире ты будешь вести себя благоразумно… – холодно заметила она.
   – Конечно, матушка… – кротко ответствовала дочь. – Но…
   Баронесса, не скрывая удивления, воззрилась на дочь.
   – Что ещё? Ты забыла что-то из нарядов? Кажется, я приказала упаковать всё…
   – Нет-нет… Дело не в нарядах… Просто я хотела узнать: кого именно де Пайен провозгласит Дамой сердца на время турнира?
   Баронесса улыбнулась.
   – Ты имеешь в виду: кого из нас двоих? А разве ты не знаешь? Вероятно, я тебе не сказала… – она вздохнула с явным сожалением. – Барон решил, что Дамой сердца де Пайена стану я…
   Матильда прикусила нижнюю губу.
   – Разумеется, матушка… – сказала она, усилием воли подавив волнение.
   Баронесса прекрасно понимала, что происходит с дочерью.
   – Поверь, Матильда, так будет лучше. Ты ещё молода и повышенное внимание де Пайена может нанести непоправимый вред твоей репутации. Тем более, что твой отец очень рассчитывает встретить в Бельфоре своих давних друзей, с которыми он сражался в ломбардийских и швабских компаниях.
   Матильда отвернулась от матери, сделав вид, что с излишним вниманием рассматривает внутренний двор замка через окно кареты.
   – У баронов есть сыновья. Они давно достигли брачного возраста. Я очень надеюсь, что один из них не оставит тебя равнодушной, – закончила мысль баронесса.
   Матильда тяжело вздохнула.
   – А я его?.. – дерзко спросила она и воззрилась на мать.
   Та усмехнулась, подумав, что Матильда уж очень похожа на неё в молодости – покорность лишь одна видимость. На самом деле за скромностью и дочерней покорностью таится бурный темперамент и сила воли.
   – Ты молода и красива. Я не сомневаюсь, что к окончанию турнира твоей руки будут добиваться несколько достойных претендентов.
   Матильда отвернулась и надула губки. В этот момент де Пайен снова прогарцевал на лошади… Ах, как он был хорош…
   Заскрипели механизмы замковых ворот, подъёмный мост пришёл в движение, опустившись через глубокий сухой ров. Передовой отряд с герольдами покинул замок. Карета тронулась. За ней последовала вереница повозок…
* * *
   День клонился к вечеру, когда кортеж, следовавший в Бельфор, остановился на ночлег. Прислуга быстро натянула походные шатры. Тут же был накрыт импровизированный стол, ибо благородное семейство и вассалы изрядно проголодались.
   Матильда не чувствовала усталости. Она слегка утолила голод и вышла из шатра, дабы насладиться вечерней прохладой. Девушка обошла вокруг шатра, кругом царила суета. Ей захотелось побыть одной. Рассчитывая на то, что отец с матушкой слишком заняты обсуждениями предстоящего турнира, она в сопровождении компаньонки Флоранс, которая была двумя годами старше неё, удалилась к ближайшему лесочку.
   Девушки оживлённо болтали, когда перед ними из-за кустов появился Потон де Пайен. Он явно их поджидал. Матильда почувствовала себя неловко, но всё же нашла в себе силы произнести:
   – Вы, сударь, видимо наслаждались пением птиц?..
   Рыцарь улыбнулся.
   – О да… Это моё любимое занятие.
   Флоранс подозревала о возникшей симпатии молодой госпожи и рыцаря, поэтому она сделала вид, что собирает полевые цветы. Однако при этом она зорко следила за парочкой, дабы приличия были соблюдены.
   Де Пайен явно что-то хотел сказать. Матильда догадывалась: он сожалел о том, что вынужден провозгласить Дамой сердца её матушку.
   Неожиданно он начал читать стихи:
О, Донна – сколь она нежна!
Уже нигде – вблизи, вдали —
Меня б другие не влекли,
Она мне только и нужна.
Я – Донны верный паладин.
Не надо никаких смотрин,
Чтоб лучшую предпочитать.
Я сердце отдал ей сполна,
Навеки. Да Господь вели
Избрать меня хоть в короли,
И покорись мне вся страна,
Но Донна – до моих седин —
Вот мой сеньор, мой господин
Ей королем повелевать![10]

   Де Пайен умолк. Девушку невольно охватило волнение. Она прижала руки к груди…
   – Мне очень жаль, сударыня, что я не смогу биться на турнире с перевязью из вашего шарфа. Но знайте, все свои будущие победы я посвящаю только вам.
   – Чьи это стихи? – едва слышно спросила она.
   – Некоего провансальского трубадура Бернарда де Вентадорна, или как у нас в Бургундии говорят на ломбардийский манер, голиарда. Теперь стихосложение и пение под аккомпанемент лютни[11] всё больше в моде. Многие бароны и графы считают, что в их придворной свите непременно должен присуствовать голиард, дабы услаждать их слух.
   – Да я слышала об этом. Мой отец также выписал голиарда из Романьи[12]
   Флоранс, набрав букет цветов, решила, что беседа молодой госпожи и столь пылкого рыцаря несколько затянулась. Компаньонка приблизилась к ним:
   – Матильда, мы слишком удалились от шатров… – как бы невзначай заметила она.
   Девушка прекрасно поняла намёк своей наперсницы. Она одарила де Пайена взором полным безнадёжной любви и направилась в сторону лагеря.

Глава 2

   Де Понтарлье был искренне рад, что де Монбельяр также прибыл на турнир, ибо он уважал виконта не только за обширные владения, граничившие с землями графа де Бельфора, но и проявленную отвагу в Ломбардии.
   Барон приказал вассалам найти место для лагеря. Как только шатры барона были установлены, и перед ними выставлены штандарты с изображением золотистого грифона на темно-зелёном поле, де Понтарлье решил поделиться своими соображениями с женой.
   – При подъезде к Бельфору я заметил шатры виконта де Монбельяра. Я сражался вместе с ним в ломбардийской компании.
   Миранда тотчас уловила намёк мужа.
   – Виконт молод и богат?
   – Очень богат. Его владения расположены здесь же, недалеко от Бельфора на землях Варе. А что касается его возраста… – барон задумался. – Кажется, ему было тогда лет двадцать пять… Точно не помню.
   «Значит сейчас, тридцать… – подумала баронесса. – А Матильде только пятнадцать…»
   – Я отправлю к нему герольда с приглашением на ужин, – тотчас решил барон.
   – Мне нужно сменить платье, да и Матильде привести себя в порядок! – всполошилась баронесса. – Персеваля поручим опекать воспитателю. Думаю, ему будет интересней прогуляться по лагерю.
   …Получив приглашение барона, де Монбельяр тотчас поспешил на званый ужин. Де Понтарлье встретил виконта с распростёртыми объятиями.
   – Рад видеть вас, виконт! Сколько лет прошло?!
   Де Монбельяр задумался.
   – Пять… Мы сражались в Ломбардии под началом Рено II пять лет назад…
   Барон без церемоний похлопал виконта по плечу.
   – А где же виконтесса, ваша жена? – с прицелом поинтересовался он.
   – Я не женат, – признался де Монбельяр. – Отчего-то всё было не досуг.
   Барон оживился.
   – Позвольте, дорогой друг, представить вам мою супругу, госпожу Миранду де Понтарлье, урождённую де Софте.
   Баронесса приблизилась к виконту и обворожительно улыбнулась. Тот учтиво поклонился.
   Пока барон усаживал гостя за импровизированный походный стол, баронесса откинула полог, отделявший трапезную от небольшой спальни. Взору виконта предстала Матильда.
   Мужчина замер. Баронесса мысленно ликовала: Матильда произвела на зрелого мужчину неизгладимое впечатление.
   Действительно девушка выглядела прекрасно. Вместо модного высокого головного убора, её голову украшала позолоченная сетка, отделанная жемчугом, подчёркивающая изумительный цвет волос, что вполне было допустимо для юной особы. Её наряд состоял из двух платьев: верхнего нежно-голубого, также отделанного жемчугом и нижнего серебристого. Вырез верхнего платья казался чрезвычайно смелым, но в то же время, серебристая ткань нижнего одеяния скрывала прелестную девичью грудь.
   Матильда заметила, что произвела впечатление на виконта. Она невольно улыбнулась, ибо этот умудрённый жизненным опытом рыцарь показался ей весьма привлекательным. Он был не стар, строен, хорош собой. Его длинные тёмно-русые волосы ещё не успела тронуть седина.
   Барон умышленно выдержал паузу, дабы Матильда и виконт могли разглядеть друг друга. Когда же все формальности были соблюдены, благородное семейство и гость заняли надлежащие им места.
   – Позвольте сделать вам небольшой сюрприз… – произнёс виконт, обращаясь к барону.
   – Я заинтригован! – воскликнул отец семейства, сгорая от любопытства.
   Баронесса и Матильда растерянно переглянулись.
   Гость трижды хлопнул в ладоши, в шатёр поочерёдно вошли трое молоденьких музыкантов, облачённые в фамильные цвета виконта. Первый из них держал лютню, второй – виелу[14], третий – небольшую арфу.
   Баронесса не сдержалась и захлопала в ладоши.
   – Ах, виконт, как это прелестно! Вы знаете наверняка, как угодить дамам!
   Де Монбельяр поклонился баронессе в знак признательности и взглянул на Матильду. Она улыбнулась и смущённо опустила взор…
   Музыканты расположились рядом со входом в шатёр и начали играть.
   Ужин прошёл в тёплой семейной обстановке. Барон был в ударе. Он шутил, вспоминал былые походы. Де Монбельяр не отставал от него и зарекомендовал себя приятным собеседником и галантным кавалером.
   В конце ужина он взял у музыканта лютню и к удивлению баронессы и Матильды, запел приятным баритоном:
Вновь, Любовь, к тебе с мольбою
Обращаюсь я, влюбленный,
Мне б ничтожная отрада
Жар сердечный облегчила.
Неужели в ней отказ
Получать за разом раз!
Слишком ты, Любовь, сурова.
Мне тобой предрешено
Горе с самого начала,
Счастье мне не суждено —
Лишь отчаянье одно!
Ясно всё само собою:
Кто пленен жестокой Донной,
Горькая тому досада
Сердце мукой истомила.
Всё же, думаю подчас —
Мне страданья – не указ:
Только слова бы простого,
Иль улыбки – всё равно,
Сердце б радостно взыграло.
Если было б ей дано
Видеть, как люблю давно![15]

   …Поздно ночью, когда де Монбельяр покинул гостеприимное застолье, а Матильда в сопровождении Флоранс удалилась на отдых в свой шатёр, баронесса осторожно поинтересовалась у мужа:
   – Не кажется ли вам, мой друг, что Матильда сразила сего доблестного рыцаря прямо в сердце?
   – Вы на редкость прозорливы, Миранда. Не будь я – барон де Понтарлье, если де Монбельяр не влюбился в нашу дочь! – с жаром воскликнул барон, разгорячённый вином.
   – Думаю, не стоит делать скоропалительных выводов… А, если мы ошибаемся и это просто галантность с его стороны? – заметила баронесса.
   Барон фыркнул.
   – Турнир начинается послезавтра. У меня есть целый день, дабы прогуляться по лагерю. Не сомневаюсь, я увижу штандарты тех славных рыцарей, с которыми сражался плечом к плечу. И у многих из них есть сыновья. В конце концов, на Монбельяре свет клином не сошёлся. А теперь я хочу возлечь с вами на ложе…
   Он приблизился к Миранде и страстно впился ей в губы.
* * *
   Рано утром барон вышел из шатра. Несмотря на ранний час в турнирном лагере царило оживление.
   Многочисленная прислуга, стараясь перещеголять друг друга яркостью одежд, грела воду в походных котелках для утреннего туалета своих хозяев.
   Оружейники и кузнецы со всем тщанием, уже в который раз осматривали снаряжение рыцарей. Конюшие начищали специальными щётками из свиной щетины и так блестящие бока лошадей.
   Ветер принёс аппетитный запах жареного мяса. Но после чрезмерного обильного ужина и бурных любовных возлияний барон не ощутил голода. В сопровождении нескольких слуг он решил пройтись по лагерю.
   Недалеко от своих шатров Понтарлье увидел нескольких музыкантов. Вероятно, они не рассчитали свои силы накануне вечером и спали теперь непробудным сном в обнимку с инструментами.
   Барон усмехнулся и продолжил свой путь. Перед его взором предстала бесконечная череда разноцветных шатров, перед которыми виднелись штандарты с изображением самого популярного герба в Бургундском графстве – льва. Львы стояли на задних лапах, лежали с поднятой головой. Крылатые львы, с драконьими хвостами; с несколькими головами, крыльями, расположенные на круглом поле, квадратном, треугольном; в сочетании с ромбами, веретеном, дугой, гонтом[16] гордо взирали с ярких штандартов на барона.
   Затем по популярности шли: амфисбены, различного вида драконы, гарпии, фениксы, саламандры, единороги. При виде единорога барон оживился, ибо это был походный шатёр виконта де Монтера, его давнего друга.
   Покуда старые вояки предавались воспоминаниям о былых подвигах, лагерь окончательно пробудился и гудел, как растревоженный улей.
   Дамы, облачённые в изысканные наряды, прохаживались подле своих шатров, демонстрируя соперницам достижения последней бургундской моды. Казалось женщины посходили с ума в своём стремлении перещеголять друг друга в высоте новомодных двурогих головных уборов, окутанных прозрачными шарфами, роскоши миланских и лионских тканей и украшений.
   Почтенные отцы семейства, подобно Бернару де Понтарлье старались не терять времени, подыскивая выгодные партии своим дочерям и сыновьям. Создавалось впечатление, что многочисленные рыцари и дамы совершенно забыли о предстоящем турнире, а лишь собрались для того, чтобы состязаться в роскоши, да устраивать судьбу своих отпрысков.
   Тем временем молодые рыцари в сопровождении герольдов и оруженосцев, что позволялось правилами бельфорского турнира, устроили потешный штурм замка. Накануне был построен потешный деревянный замок рядом с ристалищем, который в шутку обороняли рыцари, а их герольды и оруженосцы штурмовали, закидывая их цветочными горшками и корзинами с цветами. Осаждённые же сбрасывали на головы штурмующих горшки с пудрой.
   Глиняные горшки при падении разбивались, осыпая разноцветные куртки герольдов и оруженосцев столь необычными снарядами, от коих те чихали и выглядели подобно пекарям, просыпавшим на себя муку по неосторожности.
   Дамы, наблюдавшие за потешным штурмом, поддерживали противоборствующие стороны одобрительными возгласами, выражая тем самым восторг происходившему действу.
   Де Пайен также участвовал в штурме. Взяв очередной горшок, наполненный пудрой, он метко прицелился в герольда, на камзоле коего был изображен крылатый лев. Снаряд попал в цель, несчастный герольд покачнулся, горшок угодил ему прямо в грудь, пудра высыпалась, припорошив искусно вышитый герб.
   Баронесса де Понтарлье и её дочь Матильда в окружении компаньонок с удовольствием наблюдали за происходившим боем. К дамам подошёл виконт де Монбельяр и витиеватой форме поприветствовал женщин.
   Те вежливо улыбнулись и поклонились в ответ. Матильда почувствовала, что взгляд виконта приводит её в трепет.
   – Сударыня, – произнёс он, обращаясь к баронессе. – Прошу вашего дозволения объявить Матильду своей Дамой сердца на время турнира и сражаться с перевязью из её шарфа.
   Баронесса мило улыбнулась, подумав, что всё складывается на редкость удачно: виконт де Монбельяр – завидный жених.
   – Разумеется, виконт. Барон почёл бы ваше предложение за честь, – проворковала она.
   Де Монбельяр поклонился госпоже Миранде, а затем воззрился на юную прелестницу.
   – Надеюсь, сударыня, ваше сердце свободно… И я не оскорбил вас своей настойчивостью.
   Матильда слегка покраснела, чем доставила огромное удовольствие виконту и робко взмахнула ресницами.
   – Сегодня вечером я пришлю вам шарф с одной из служанок… – смущенно пролепетала она.
   Виконт вздохнул с облегчением, истолковав сей ответ, что ни один рыцарь ещё не успел завоевать сердце юной красавицы.
* * *
   Днём, после того, как колокола ближайшей церкви отзвонили нону[17], все участники турнира явились на ристалище без оружия в сопровождении своих знаменосцев. Гербовый король[18], в присуствии графа де Бельфора, а также самого Рено II и его братьев Этьена и Гуго, специально прибывших на турнир из Безансона, громко зачитал правила турнира и призвал участников исполнять их беспрекословно. Рыцари подняли правую руку и произнесли в единодушном порыве: «Клянёмся!»
   Затем знаменосцы разместили штандарты с изображением гербов участников на специальной насыпи, возведённой рядом с ристалищем. После чего была произведена жеребьёвка, в которой определялись противники в меле, групповой схватке, в которой имели право участвовать конные рыцари и вооружённая пехота[19].
   Согласно жеребьёвке, виконту де Монбельяру и его людям предстояло сразиться с Потоном де Пайеном, представлявшим барона де Понтарлье.
   Узнав об этом, барон, уже лелеявший надежду увидеть де Монбельяра своим зятем, сказал:
   – Смею надеяться, виконт, что поражение одного из нас не станет поводом для дальнейшей неприязни.
   Де Монбельяр многозначительно улыбнулся.
   – Вынужден заверить, барон, что я непременно выиграю меле. Ибо завтра перед турниром я провозглашу прекрасную Матильду своей Дамой сердца… – де Понтарлье удивлённо воззрился на предполагаемого противника. – Да, да, сударь! – с горячностью заверил виконт. – На то я получил согласие вашей супруги и, разумеется, дочери…
   – Пусть победит сильнейший! – Ответствовал барон. – Но, если победа будет за вами виконт, то я не почувствую себя уязвлённым.
   После завершения жеребьёвки участников турнира, граф де Бельфор объявил о том, что вечером во время пира будут выбраны две самые красивые и благородные дамы, которые в сопровождении персеванта[20] торжественно вручат почётному рыцарю покрывало благорасположения. В обязанности почетного рыцаря вменялось наблюдение за ходом боя верхом на коне, но без шлема. Ибо шлем, водружённый на обломок копья, на протяжении всего турнира будет находиться на трибуне для дам.
   Почетный рыцарь также должен держать в руках копьё, к которому прикрепляется покрывало благорасположения. В случае опасности, грозящей одному из участников турнира, почётный рыцарь должен опустить покрывало на его шлем, тем самым остановив бой.
   … Вечером, дамы и участники турнира собрались на пир под специально натянутым пологом, на случай, если вдруг пойдёт дождь. Дамы выглядели ослепительно, старясь перещеголять нарядами друг друга. Граф де Бельфор в сопровождении благородных Этьена и Гуго Безансонских пытались решить отнюдь нелёгкую задачу: выбрать двух самых прекрасных дам.
   В итоге персеванта, несущего покрывало благорасположения, дабы вручить почётному рыцарю, сопровождали Матильда де Понтарлье и Эдмонда де Эпиналь. Почётным рыцарем был избран граф де Мюлуз, эшевен, который в силу своего почтенного возраста не мог участвовать в турнире.
   Барон и баронесса де Понтарлье буквально светились от счастья. Виконт де Монбельяр не сводил с прекрасной Матильды глаз, и на протяжении всего вечера оказывал ей всевозможные знаки внимания. Девушка охотно принимала их. Барон и баронесса были преисполнены уверенности: виконт непременно попросит руки Матильды по окончании турнира.
* * *
   Утром участники турнира позавтракали и со всем тщанием начали облачаться в доспехи. Процесс этот занимал немало времени.
   Матильда в ослепительном платье цвета оранж покинула шатёр. Она выглядела задумчивой, ибо находилась ещё под впечатлением вчерашнего вечера и обаяния виконта де Монбельяра. В этот момент ей казалось, что он самый галантный кавалер во всей Бургундии.
   Персеваль с интересом наблюдал, как облачается Потон де Пайен. Матильда прошла мимо рыцаря, даже не удостоив его взглядом. Её более интересовало: повязал ли Монбельяр присланный ею шарф поверх доспехов?
   Де Пайен на протяжении всего пира наблюдал, как виконт оказывает Матильде различные знаки внимания и танцует с ней. Он не сомневался, что де Монбельяр влюблён в девушку… и, что она непременно ответит ему взаимностью.
   Потон не чувствовал ненависти к сопернику, ибо понимал, что не в праве рассчитывать на благосклонность Матильды, но для себя решил: во что бы то ни стало победить виконта в состязании.
   До слуха Матильды донеслись громогласные выкрики герольдов:
   – Разворачивайте знамёна! Сеньоры рыцари и оруженосцы следуйте за знаменем своего предводителя.
   Сердце девушки сжалось от боли: почему Пайен должен сразиться именно с Монбельяром? Почему так распорядилась судьба? Она пыталась разобраться в своих чувствах: кому из своих поклонников она желала победы? Ведь оба они будут сражаться с её именем в сердце.
   …В полдень на трибунах ристалища появились дамы и заняли надлежащие им места. Затем в сопровождении трубачей и герольдов – судьи и почётный рыцарь, державший в руке копьё с покрывалом благорасположения. Они проверили: всё ли готово к турниру? Правильно ли натянуты канаты? На месте ли рубщики канатов?
   Почётный рыцарь выехал на ристалище, снял шлем и передал его с герольдом на трибуну дамам. Те же тотчас поместили его на сломанное копьё. Между женщинами завязался спор: кто из них удостоится чести держать шлем? После длительной перепалки шлемом завладела Беатрисса де Мюлуз, жена графа де Мюлуза, почётного рыцаря турнира.
   Наконец, свои места на трибуне заняли судьи и гербовый король. В сопровождении многочисленной свиты, появились представители правящего Бургундского дома: Рено II с супругой графиней Режиной фон Олтинген; Сибилла (старшая дочь) с супругом графом Эдом Баррелем; Гризелла (средняя дочь) с супругом графом Губертом Савойским, специально прибывшими из своих владений ради столь знаменательного события; юная Ирменетруда (младшая дочь) с женихом графом Баром де Люком; а также сын и наследник Гильомом II, который с силу своего нежного возраста ещё не успел обзавестись женой.
   Замыкали процессию Этьен и Гуго Безансонские с жёнами Изабеллой и Эскламондой.
   Наконец верхом на лошади, украшенной двухцветной красно-белой попоной, появился де Монбельяр. На его сюрко красовалась искусно вышитая амфисбена. Позади виконта следовал оруженосец, затем конный знаменосец, облачённый в доспехи и накидку с вышитым гербом и три пехотинца в матерчатых стёганых доспехах[21].
   Семейство де Понтарлье заняло свои места на трибунах. Барон, увидев отлично экипированного виконта и его людей, заметно занервничал. Наконец, появился де Пайен, его оруженосец, знаменосец и пешие воины. Они смотрелись ничуть не хуже. Барон облегчённо вздохнул.
   Словом, к месту проведения турнира обе партии рыцарей следовали в строго определённом порядке, предписанном жёсткими правилами.
   Де Пайен и де Монбельяр стояли друг напротив друга на ристалище, разделённом канатами. Между канатами – почётный рыцарь. Он ещё раз напомнил участникам о правилах турнира. После чего он громко произнёс:
   – Рубите канаты! Да свершится бой!
   Четыре человека, сидевшие на перекладинах барьера, тотчас разрубили канаты. Меле начался…
   Два конных рыцаря с обнажёнными мечами ринулись друг на друга. Боевые лошади, жаждавшие боя не менее всадников, рванулись вперёд, едва почувствовав удар шпор[22]. Пехотинцы, по трое в каждой стороны, с боевым кличем последовали за своими сеньорами. Роль пехотинцев заключалась в том, чтобы ударами облегчённых булав (ибо боевыми могли запросто убить или переломать кости) отвлечь противников от своего рыцаря, в тоже время они должны были защищать его, потому как по правилам меле пехотинцы имели право наносить удары по ногам всадника и по крупу коня.
   Обычно меле сразу же разбивался на поединки. Рыцари бились между собой на мечах, пехота – на булавах.
   Рыцари сшиблись, обрушив на тарчи, коими каждый из них прикрывал грудь, всю мощь ударов. Лошади, раздувая ноздри, пытались укусить друг друга за шею.
   Де Монбельяр сразу почувствовал опытную руку де Пайена, прошедшего несколько военных походов вместе со своим сеньором де Понтарлье.
   В какой-то момент у Мюлуза сложилась иллюзия: он молод, сражается на поле брани и перед ним сошлись противники в смертельном поединке. Почётному рыцарю показалось, что опасность грозит де Монбельяру, ибо де Пайен яростно атаковал его. Но виконт ловко отражал удары противника. Де Мюлуз понял тактику: рыцарь «Амфисбена» изматывал противника «Грифона» для того, чтобы в подходящий момент навести решающий удар. И вот меч виконта соскользнул с тарча противника, и наплечник де Пайена раскололся пополам, бесполезно повиснув на кожаных ремнях.
   Де Мюлуз внимательно следил за поединком, помня, что рыцари сражаются боевым оружием и вовсе не желал смертельного исхода боя, хотя подобное случалось крайне редко, в отличие от ран и увечий.
   Почётный рыцарь уже собирался приблизиться к противоборствующим сторонам и возложить покрывало благорасположения на голову рыцаря «Грифона». Но тут случилось непредсказуемое…
   Де Пайен яростно отражал удары виконта. Один из пехотинцев, видя, что его господину приходиться трудно, решил придти на помощь. Он резко присел на корточки и нанёс пехотинцу-амфисбене удар по колену. Тот покачнулся и упал на землю. Перескочив через него, пехотинец-грифон ринулся к де Монбельяру и нанёс удар по крупу его лошади. Та от резкой боли издала протяжное ржание и встала на дыбы. В этот момент бдительность де Монбельяра ослабла, чем не преминул воспользоваться де Пайен, применив запрещённый удар эсток[23].
   Де Монбельяр покачнулся в седле. Почётный рыцарь устремился к нему. Не успел он накрыть голову «Амфисбены» покрывалом благорасположения, как тот обмяк и припал к лошадиной шее.
   Де Мюлуз заметил, что из-под доспеха «Амфисбены» сочиться кровь. Увидев столь печальное обстоятельство, он громогласно произнёс:
   – Меле закончен!
   Пехотинцы, разгорячённые схваткой, не сразу поняли смысл произнесённых слов и, что один из рыцарей ранен.
   К де Монбельяру подбежали слуги, стащили его с коня и тотчас унесли с ристалища. Матильда, не помня себя от волнения, бледная, пренебрегая всякими приличиями, бросилась вслед за виконтом. Баронесса и барон пытались удержать дочь, но напрасно.
   Гербовый король встал с трибуны, дождался, когда раненого унесут с ристалища и обратился к де Пайену:
   – Вы нарушили правила! Благородные рыцари не применяют эсток на турнирах!
   Де Пайен снял шлем и отёр пот с лица.
   – Право же мне очень жаль… Я не желал зла виконту…
   – Однако вы ранили его! – в свою очередь холодно констатировал де Мюлуз. – Теперь вам придётся уплатить в пользу «Амфисбены» штраф.
   – Я готов понести любые наказания… – с сожалением ответил виновник.
   – Вашу участь решат судьи и граф Бургундский, – надменно заметил гербовый король. Судьи дружно закивали в знак согласия.
   Трибуна со зрителями, особенно её женская половина пришла в несказанное волнение. Дамы сочувствовали красавцу виконту, вспоминая, как он оказывал знаки внимания юной Матильде де Понтарлье. А заметив, как девушка спешно покинула трибуну, бросившись вслед за своим кавалером, осуждали её за излишнее проявление чувств.
   Барон де Понтарлье был крайне недоволен. Он прекрасно знал, что в подобных случаях на нарушителя турнирных правил накладывается наказание: тот должен отдать свои доспехи в качестве компенсации пострадавшему. Барону было жаль свой хаубержон и чешуйчатый нагрудник из иберийского металла, которые обошлись отнюдь не дёшево.
   Он приблизился к де Пайену, пребывавшему в полнейшей растерянности.
   – Как вы могли, Потон? – возмутился он. – Как вы могли применить эсток?!
   – Простите меня, ваше сиятельство… В пылу битвы я забылся… – пролепетал бесстрашный рыцарь.
   – Молите бога, чтобы де Монбельяр остался жив! – в ярости возопил барон, сожалея, что все его матримониальные планы рушатся.
   …Виконта расположили в его шатре, разоблачили от доспехов и кольчуги. Лекарь приступил к осмотру раны.
   Матильда, подобно вихрю, ворвалась в шатёр. Лекарь и прислуга виконта пришли в замешательство.
   – Простите, сударыня, но сие зрелище не для женских глаз, – сказал лекарь.
   Но Матильда и не думала покидать шатёр.
   – Скажите мне, насколько опасна рана и я уйду… – пообещала она.
   – Умоляю вас, Матильда уходите… – страдая от боли, произнёс виконт.
   – Только после того, как лекарь скажет: что с вами! – решительно отрезала она.
   Виконт, несмотря на боль, удивился её настойчивости. У него появилась надежда, что девушка к нему неравнодушна.
   Лекарь, оставив попытки вразумить знатную девицу, продолжил осмотр раны и вынес свой вердикт:
   – Рана не опасна. Жизненно важные органы не задеты.
   Матильда осенила себя крестным знамением и удалилась. Выйдя из шатра, она столкнулась со своими отцом и матерью.
   – Как ты могла так легкомысленно поступить? – возмутилась баронесса. – Нельзя выказывать свои чувства столь откровенно. Теперь вся Бургундия только и будет говорить об этом.
   – Ну и пусть. Мне всё равно, – спокойно ответила девушка. – Главное – жизни виконта ничего не угрожает.
   Барон внимательно посмотрел на дочь, подхватил её под руку и увлёк в сторону.
   – Ты неравнодушна к виконту, дитя моё?.. – вкрадчиво поинтересовался он.
   Матильда покраснела. Это и стало красноречивым ответом отцу. Барон оставил жену и дочь подле шатра, сам же зашёл внутрь.
   – Признаться, всё наше семейство обеспокоено вашим здоровьем, виконт, – произнёс он.
   Виконт натянуто улыбнулся, превозмогая боль в боку. Лекарь по-прежнему хлопотал над раной.
   – Ничего страшного, уверяю вас, барон… Поверьте, я очень ценю вашу заботу… Особенно Матильды…
   Виконт многозначительно воззрился на гостя. Он понимал, что девушка не побоялась публично выказать свои чувства по отношению к нему.
   – Возможно сейчас не самый подходящий момент, но я намеревался просить руки вашей дочери… – виконт с мольбой воззрился на Понтарлье.
   Тот просиял от удовольствия.
   – Для меня это честь, виконт…
   … Через три дня, когда виконту стало легче и рана начала постепенно затягиваться, в присуствии свидетелей: графа де Мюлуза, его юной супруги и сына от первого брака, а также многочисленного семейства виконта де Монтера, с которым барон сражался в Ломбардии, Матильда и Генрих обручились.
   Спустя три месяца в замке Монбельяр состоялась свадьба, на которой присутствовали знатнейшие фамилии Бургундии. Матильда обожала своего мужа и чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете.
* * *
   Семь лет длилось семейное счастье четы де Монбельяр. Матильда родила двух детей, но, увы, они умерли. Виконт очень сожалел о смерти детей, но не терял надежды обзавестись наследником, ведь ему было всего тридцать семь лет, а Матильде – двадцать два года.
   Но мечтам виконта не суждено было сбыться…
   Папа Урбан II принял византийского посла императора Алексея I Комнина, просившего о помощи против мусульман. В том де 1095 году состоялся Клермонский Собор, на котором понтифик произнёс пламенную речь, призывающую европейских правителей, в первую очередь Франции и Бургундии, вырвать Святую землю и Гроб Господень из рук нечестивых турок:
   «Всем идущим туда, в случае кончины, отныне будет отпущение грехов. Пусть выступят против неверных в бой, который должен дать в изобилии трофеи, те люди, которые привыкли воевать против своих единоверцев – христиан… Земля та течёт молоком и мёдом. Да станут ныне воинами те, кто раньше являлся грабителем, сражался против братьев и соплеменников. Кто здесь горестен, там станет богат…[24]»
   Слушатели, вдохновлённые речью понтифика, поклялись освободить Гроб Господень от мусульман. Те, кто пожелал идти в поход, спешно экипировались и пришивали к своим плащам красные кресты. Крестовый поход начался…
   Рено II, правитель графства Бургундия, и его братья Этьен и Гуго тотчас откликнулись на пламенный призыв понтифика. И объединили под своим знамёнами всю бургундскую знать, которая сочла своим долгом выступить в священный Крестовый поход.
   Виконт де Монбельяр не мог остаться в стороне от столь знаменательного события. Он не испытывал религиозного экстаза, подобно другим рыцарям, ибо ему не хотелось покидать жену и роскошный замок.
   Но чувство долга возобладало над любовью и он, объединившись с отрядом Персеваля де Понтарлье, родным братом Матильды, присоединился к Рено II.
   Провожая мужа в Крестовый поход, Матильда даже не подозревала, что вскоре многие знатные дамы Бургундии останутся вдовами. Увы, ей также суждено будет сменить герб мужа, бесстрашную Амфисбену, на вдовий[25]

Глава 3

   Пьер Жюиф имел торговое дело в Мюлузе. Его постоянными покупателями были богатые горожане, и даже сама графиня Беатрисса де Мюлуз, щедро тратившая деньги своего престарелого супруга.
   Граф де Мюлуз сильно постарел, постоянно страдал от подагры и потому не почти не уделял внимания своей молодой жене, коей всего-то минуло двадцать шесть лет. И потому та находила удовольствие в трате денег, охоте, различных празднествах, которые она устраивала в замке с участием странствующих голиардов, дочери же она, увы, почти не уделяла внимания.
   Её пасынок, виконт Анри де Мюлуз, рождённой от первой жены графа, печально покинувший сей бренный мир, был постоянным участником забав, устраиваемых мачехой. Но мачехой ли в действительности?.. Ведь Беатрисса и Анри были почти ровесниками и оттого имели много общего.
   Графиня в очередной раз заказала у Пьера Жюифа миланские ткани, тот поспешил выполнить желание богатой госпожи. Он отправился в Ломбардию, в Милан, в сопровождении сына Ригора, дабы выбрать лучшие образцы, кои могли удовлетворить изысканный вкус знатной дамы.
   Ригору, как всегда, пришлось сопровождать отца, но в душе его вовсе не интересовали ткани. Его утончённая натура жаждала отнюдь не этого, но – музыки и стихосложения. Господин Жюиф не одобрял наклонностей своего отпрыска, постоянно выговаривая ему, увидев с лютней в руках, что он – сын почтенного торговца, а не бродячий голиард.
   Ригор соглашался с отцом, обещал с большим радением относиться к семейному делу, ибо он – единственный наследник, но при малейшей возможности уединялся с лютней, разучивая новые мелодии, или посвящал время написанию стихов. И в том и в другом Ригор преуспел. Его тонкие пальцы ловко извлекали из струн лютни нежные завораживающие звуки, в чём он не раз убеждался, исполняя свои скромные произведения дочерям мюлузских торговцев. Девушки пребывали в восторге… Некоторые влюблялись в Ригора, забрасывали любовными записками и подарками. Особенно в этом преуспела молодая вдова некоего зеленщика, безвременно оставившего сей мир.
   Ригора, снискавшего славу среди женщин торгового сословия, сравнивали с известными голиардами, мода на которых пришла из Ломбардии, Веронского и Тосканского маркграфства. Юноше льстило подобное сравнение, ибо в душе он был скорее голиардом, нежели торговцем.
   Отец и сын Жюифы покинули Мюлуз в начале ноября, время не подходящее для дальних путешествий, ибо они не могли пренебречь желанием графини. Достигнув Милана, Жюифы закупили образцы тканей и отправились в обратный путь. Разыгралась непогода и пожилой Пьер простудился, в Мюлуз же он вернулся уже в тяжёлом состоянии. Почувствовав приближение смерти, он составил завещание, в котором всё своё имущество и торговое дело отписывал своему единственному сыну Ригору, других детей у него не было.
   После чего, промучившись ещё несколько дней, Пьер Жюиф скончался. Ригор был опечален смертью отца, ибо теперь ему предстояло самостоятельно вести дело, а делать этого вовсе не хотелось. Похоронив родителя, он попытался разобраться в финансовом состоянии дел и, как выяснилось, оно оставляло желать лучшего.
   Ригор сник и стал всерьёз подумывать над тем, чтобы с лютней в руках и песней на устах зарабатывать себе на хлеб. Проведя несколько бессонных ночей, он сочинил стихи, образом для которых послужила Беатрисса де Мюлуз, одна из прекраснейших женщин графства Портуа.
   Юноша не раз воочию видел графиню, когда с отцом посещал замок, дабы представить её вниманию новомодные образцы тканей или доставить с нетерпением ожидаемый заказ. Ригор внимательно наблюдал за женщиной, она казалась ему ещё молодой, желанной и красивой. Беатрисса же, полностью поглощённая тканями и оживлённой беседой с Пьером, лишь изредка удостаивала Ригора кивком головы, таким образом, реагируя на его замечания.
   Любуясь Беатриссой, юноша невольно представлял сцену: старый граф де Мюлуз входит в спальню молодой жены и, отбросив свой костыль, без коего не может передвигаться мучимый постоянными болями в пояснице, неловко пытается овладеть ею. В такие минуты у Ригора рождался естественный вопрос: а есть ли у графини любовник?
   Однажды в разговоре с сыном отец поделился сплетнями: Беатрисса – возлюбленная своего пасынка, виконта. Недаром он постоянно рядом с ней. Ригор удивился, а затем, подумав, решил, что это должно было случиться, ибо графиня и виконт почти одного возраста и для их встреч не существует преград. А старый граф де Мюлуз, страдавший от вечных болезней, им явно не помеха. Да и наверняка он благополучно забыл, когда в последний раз навещал спальню супруги.
   …После похорон отца прошла почти неделя, всё это время Ригор пребывал в унынии. Не желая думать о вечном, он сочинил мелодию, на которую прекрасно легли ранее написанные стихи:
Оделась дубрава листвой,
Ярко луга запестрели,
В рощах, в зацветших садах
Звенит голосов разнобой
Приободрившихся птах.
Я радость ловлю на лету,
И сам я как будто цвету
В этом цветущем апреле.
Обласкан счастливой судьбой,
Счастье отрину ужели?
То, что я вижу в мечтах,
Становится явью живой,
А остальное все – прах!
Одну только Донну я чту,
А на других красоту
Вовсе глаза б не глядели
[26].

   Ригор закрыл глаза, перед ним встал образ графини де Мюлуз…
   «А как же быть с миланскими тканями?.. – внезапно вспомнил он. – Придётся отправиться в замок… Признаться ей, что я не буду продолжать торговое дело отца, ибо у меня другое призвание. А может подарить графине свои стихи?..»
   Поначалу Ригору эта мысль показалась прекрасной, какой даме не польстит, если ей посвятят стихи, пусть даже не столь блестящие. Но потом его охватило смятение: «Кто я такой, чтобы дарить ей стихи?.. Я всего лишь торговец тканями…»
   Ригора снова обуяла тоска, и он дотронулся пальцами до лютни, струны издали нежный звук.
   В комнату вошёл слуга:
   – Сударь, к вам прибыл посыльный от графини, – доложил он.
   Ригора охватило волнение. Он отложил лютню и попытался придать своему лицу достойное выражение.
   – Зови! – приказал он.
   Посыльный, облачённый в красную куртку с изображением герба Мюлузов (золотого льва со свитком в зубах на тёмно-зелёном поле) с важным видом протянул Ригору небольшую записку, она предназначалась покойному Пьеру Жюифу, ибо графиня не знала о его внезапной кончине и с нетерпением ожидала с образцами тканей.
   Молодой человек бегло прочитал послание, понимая, что ему неизбежно придётся предстать перед очами Беатриссы.
   – Передай, что завтра, едва церковные колокола отзвонят нону, я прибуду в замок и представлю строгому суду графини образцы миланских новинок.
   Посыльный, удовлетворённый ответом, откланялся и ушёл. Ригор попытался сосредоточиться и подготовиться к предстоящему визиту. Для начала он выбрал камзол, с новомодными длинными рукавами, в коем он предстанет перед графиней. Затем юноша открыл сундук, где отец хранил так называемые «штуки» тканей, небольшие отрезы, которые можно было бы представить богатому покупателю в качестве образцов, а затем уже заказывать полновесные отрезы в Милане. Именно из-за этих образцов Пьер Жюиф и подхватил простуду, а затем умер. Ибо ему во чтобы то ни стало хотелось угодить графине.
   Убедившись, что все образцы пребывают в полном порядке, Ригор отправился в кабинет отца, крохотную комнату со старым письменным столом и парой сундуков, один из которых был полностью завален финансовыми бумагами.
   Он сел за стол, расстелил перед собой отлично выделанный пергамент, на котором отец обычно составлял различного рода документы, обмакнул перо в чернильницу, вывел первую витиеватую букву и придирчиво посмотрел на неё. Удовлетворившись внешним видом своего творения, Ригор начал писать, доверяя пергаменту самое сокровенное – стихи, на создание коих его вдохновила красота Беатриссы де Мюлуз.
   Ригор с упоением предавался любимому делу, когда дверь кабинета отворилась, вошёл слуга.
   – Что тебе? – раздражённо поинтересовался Ригор.
   – Пришёл господин Лоран с супругой… – робко доложил слуга.
   Ригор замер, пытаясь вспомнить: что именно отец обещал этим богатым горожанам. Но так толком и ничего не вспомнив, тяжело вздохнул и отправился в небольшое помещение на первом этаже дома, приспособленное под торговую лавку.
   Впервые после смерти отца ему предстояло самостоятельно принять посетителей, ибо помощи ожидать было неоткуда.
* * *
   На следующий день, ближе к полудню Ригор приказал слугам приготовить к поездке крытую повозку и погрузить в неё сундук с образцами. Затем, посмотревшись в зеркало из амальгамы, висевшее у него в комнате, и оставшись вполне довольным своим видом, Ригор ещё раз отрепетировал изящный поклон, предназначавшейся графине, который он разучил во время последнего путешествия по Ломбардии.
   Затем он взял в руки небольшой изящный ларец из красного дерева, в котором лежали свитки пергамента со стихами, повторил поклон и протянул подношение предполагаемой графине. Удовлетворившись своими упражнениями, Ригор накинул тёплый шерстяной плащ, подбитый мехом лисицы, оставшийся от отца, надел берет, также отороченный мехом, сунул ларец под мышку, и спустился на первый этаж в лавку. Окинув придирчивым взором товар, лежавший на многочисленных стеллажах, юноша вздохнул, всё более ощущая отвращение к торговому делу, и острое желание покинуть отчий дом. Единственное, что останавливало: так это страх перед бесконечными странствиями, ибо далеко не каждому голиарду удавалось удачно пристроиться при дворе какого-нибудь знатного господина и жить в сытости и достатке. Неожиданно Ригор поймал себя на мысли, что почёл бы за честь стать придворным голиардом прекрасной Беатриссы, без сожаления распростившись с ненавистной лавкой и домом, давно требующим ремонта. Но, увы, то были всего лишь мечты…
   Повозка Ригора миновала замковые ворота, когда колокола мюлузкой церкви отзвонили нону. Юноша не без удовлетворения отметил, что он пунктуален и прибыл в замок, как и обещал без опозданий. Наверняка графиня уже завершила свой туалет и предстанет перед ним во всей своей блистательной красоте. От этих мыслей Ригор невольно ощутил волнение и желание, несравнимое с тем, которое он испытывал по отношению к молодой вдове, обучившей его любовной науке.
   Мажордом проводил торговца в просторный зал, за ними проследовали слуги графини, державшие увесистый сундук с тканями, замыкал процессию личный слуга Ригора с ларцом в руках.
   Мажордом приказал поставить сундук на стол.
   – Ожидайте, – сказал он, обращаясь к Ригору, не считая нужным тратить лишние слова. Ведь он имел дело всего лишь с торговцем. – Я доложу Её Сиятельству графине…
   Мажордом неспешно удалился. Ригор окинул взором зал, в нём царил полумрак, несмотря на полдень. В интерьере ничего не изменилось: длинный дубовый стол в центре, вокруг него стулья с высокими резными спинками с изображением фамильного герба; два камина, облицованные цветными изразцами; многочисленные шпалеры, висевшие на стенах и окнах, дабы в помещение не задувал холодный ветер.
   Беатрисса де Мюлуз не заставила себя долго ждать и появилась в сопровождении компаньонок. Увидев Ригора одного, без отца, графиня тотчас приблизилась к нему, и не успел он продемонстрировать свой специально разученный по этому поводу поклон, а лишь смущённо склонить голову, произнесла:
   – А где твой отец, юноша?
   – Он умер неделю назад… – печально ответствовал он.
   – Мне жаль твоего отца, юноша… Надеюсь, он успел привезти ткани из Милана? – живо поинтересовалась графиня, не проявив должного христианского сострадания.
   Звуки её голоса подействовали на Ригора чарующе. Несмотря на видимую растерянность и смущение, он всё же нашёл в себе силы преодолеть их и изящно поклониться. Графиня оценила грациозные движения юноши.
   – О да, ваше сиятельство… – ответил Ригор, волнуясь, и это не ускользнуло от внимания графини. – Мой отец, как и обещал, привёз из Милана образцы тканей только что вошедших в моду.
   Беатрисса кивнула, отчего вуаль, украшавшая её высокий головной убор, а затем ниспадавшая на плечи, издала приятный шелест. Ригор уловил нежный аромат её духов и восторженно воззрился на графиню.
   Беатрисса заметила его взгляд и слегка улыбнулась. Она давно томилась от скуки: пасынок Анри ей порядком надоел, с тех пор как он вернулся из Крестового похода прошёл почти год. Графиня поначалу пребывала наверху блаженства, ибо многие знатные дамы стали вдовами. По возвращении Анри предстал перед ней истинным рыцарем, закалённым в боях, сильным, дерзким и даже грубым. Первое время эта дерзость и грубость доставляла Беатриссе несказанное удовольствие. Но потом ей надоели синяки – последствия бурной страсти пасынка. Она пресытилась своим возлюбленным и не раз предлагала ему жениться. Пасынок же со свойственной ему грубостью отвечал, что не намерен этого делать, ибо остаток своей жизни намеревается провести у ног своей мачехи. Такая перспектива графиню явно не радовала.
   …Слуги поставили сундук на стол, Ригор открыл его, извлёкая лежавший сверху образец. Им оказался фиолетовый шёлк. Юноша аккуратно развернул небольшой отрез перед графиней. Она окинула её придирчивым взором.
   – Доставай всё, Ригор… – проворковала она.
   Юноша слегка покраснел: ведь графиня соблаговолила вспомнить его имя. Невольно он перевёл взгляд на ларец из красного дерева, таивший в себе любовные фантазии, изложенные на пергаменте изящным слогом и прекрасным почерком, который сейчас держал слуга, смиренно стоя подле двери. Графиня, поглощённая созерцанием фиолетового шёлка, не заметила замешательства юноши.
   Ригор подчинился желанию графини, предоставив её искушённому взору содержимое сундука. Беатрисса и компаньонки заметно оживились, наперебой обсуждая цвета, рисунок и качество тканей. Увы, Ригор, робел и оттого не мог вести светской беседы, лишь отвечая на вопросы графини и её дам.
   Перебирая ткани, Беатрисса подумала: «Приятный юноша… Внешне вовсе не похож на торговца, не то что его покойный отец… Какая утончённость, какие манеры! Ему бы служить при дворе…»
   Невольно она оторвала взор от тёмно-зелёного бархата и воззрилась на Ригора. Тот и вовсе смутился, чем доставил графине немало удовольствия.
   «Ещё и скромник в придачу… Не удивлюсь, если он девственник…» – мысленно рассуждала она, разглядывая тончайший шёлк, а затем накинув его на одну из своих компаньонок, сказала:
   – Из этой ткани получится прекрасная вуаль… А ты как считаешь, Ригор?
   Компаньонки замерли. Затем среди них пробежала волна удивления: графиню интересует мнение какого-то юнца-торговца! Неслыханно!
   Но Беатрисса не обратила на них ни малейшего внимания. Она сняла с компаньонки ткань и приложила к своей груди.
   Юноша смутился, но быстро взял себя в руки.
   – Ваше сиятельство, мне кажется, что ваша несравненная красота заставит любую ткань стать прекрасной, – сказал он с уверенностью в голосе и галантно поклонился.
   Графине понравился ответ юного торговца, она даже пожалела, что тот не знатного рода. Ибо зачастую знатные юноши бывают грубыми, неучтивыми, на вопросы отвечают невпопад, потому как изучению наук и галантных манер поведения предпочитают охоту и искусство владения мечом.
   Беатрисса отобрала образцы пурпурного и тёмно-фиолетового тяжёлых шелков на платья, тончайшие белый и нежно-голубой для вуалей. Затем – синий насыщенный бархат (она уже представила, как он будет великолепно смотреться в сочетании с крупным жемчугом), а также ярко-красную и тёмно-коричневую шерсть для плаща.
   Графиня, окинув взором отрез тёмно-зелёного бархата, и посоветовавшись с компаньонками, всё же решила присовокупить его к ранее выбранным тканям.
   Теперь перед Ригором стояла нелёгкая задача, ему предстояло посчитать стоимость заказа и отправиться в Милан за закупкой.
   – Я пришлю своего камерария[27]. О цене и всех последующих расчётах будешь договариваться с ним, – произнесла утомлённая графиня.
   – Как вам угодно, ваше сиятельство… – Ригор склонился в поклоне, а затем устремил на Беатриссу взор полный любви и восхищения. – Осмелюсь дерзнуть…
   «Несомненно, этот юноша влюблён в меня!» – подумала графиня и решила на прощание быть снисходительной.
   – Продолжай, Ригор.
   Юноша смолк, но всё же, собравшись с силами, продолжил:
   – Осмелюсь дерзнуть, ваше сиятельство, преподнести вам свои стихи…
   Беатрисса удивлённо приподняла брови. Компаньонки снова зашептались: он ещё и стихи пишет! Кто бы мог подумать! Смотрите-ка, голиард!
   Ригор жестом подозвал слугу, взял у него ларец и, опустившись перед графиней на правое колено подобно рыцарю, чем привёл Её сиятельство и болтливых компаньонок в замешательство, произнёс:
   – Ваше сиятельство, увы, я – не голиард. Но как бы мне хотелось им быть, дабы игрой на лютне и пением услаждать ваш слух. Для человека моего сословия неслыханная дерзость писать стихи, и потому прошу вас: не судите строго мои скромные начинания.
   Ригор закончил свою витиеватую фразу и с мольбой воззрился на графиню.
   – Право, юноша, не скрою: ты удивил меня, – сказала та после некоторой паузы. – Я слышала, что в Провансе есть некий голиард, купец по происхождению. Увы, не знакома с его сочинениями, но говорят, они достойны внимания. По моему разумению, стихосложением пристало заниматься людям знатным. Ни для кого не секрет, что голиарды подчас происходят из разорившихся благородных семей, и вынуждены музыкой и изящным словом зарабатывать себе на жизнь.
   – О да, ваше сиятельство, – согласился Ригор. – Но в Ломбардии и в Тосканском маркграфстве голиардом может стать любой грамотный человек, имеющий способность к музыке и стихосложению не зависимо от происхождения. И оттого среди голиардов всё больше горожан. Многие графы с удовольствием приглашают их к своему двору…
   Беатрисса задумалась. Действительно голиарды всё более входили в моду. Так, например, двор Рено II Бургундского славился музыкантами и голиардами. Одних он выписал из Парижа, других – любезно прислал зять Губерт Савойский.
   Она даже слышала, что при дворе барона де Понтарлье жил некий голиард. Правда, он отличался чрезмерно пылким нравом, и барону пришлось его выгнать.
   «А что, если этот юноша талантлив?.. – подумала Беатрисса. – И торговое дело отца, доставшееся ему по наследству, тяготит его…»
   Графиня милостиво улыбнулась и приказала одной из компаньонок принять ларец. После чего она неспешно удалилась. Компаньонки, оживлённо переговариваясь, не преминув обсудить столь необычное поведение юноши, последовали за ней.
   Ригор, не поднимаясь с колена, проводил Беатриссу взором полным обожания и восхищения. Увы, он прекрасно понимал – ему не на что надеяться.
   Вскоре появился камерарий, справившись о размере необходимого аванса. Ригор с трудом переключил внимание на финансовые расчёты, ибо всё ещё пребывал под действием чар Беатриссы.
   Достигнув необходимых договорённостей с камерарием, Ригор вернулся домой. Повозка въехала в небольшой внутренний дворик, до юноши донеслись аппетитные запахи – слуга занимался приготовлением обеда и, хлопоча около очага, переворачивал румяного каплуна, нанизанного на вертеле.
   Несмотря на то, что Ригор пребывал под впечатлением встречи с графиней и предавался несбыточным мечтам о любви Прекрасной Дамы, ощутил резкое чувство голода. Он буквально вбежал в дом, сбросил с себя тёплый плащ и устремился на небольшую кухню, расположенную тут же на первой этаже рядом с торговой лавкой. Он потёр руки, едва сдерживаясь, чтобы не оторвать ножку от каплуна.
   – Жаркое готово? – с нетерпением спросил он.
   – Ещё немного хозяин… – ответил слуга. – Куда прикажете подавать?..
   – В мои покои.
   – Как угодно…
   Ригор с наслаждением вдохнул аромат жаркого, покинул кухню и поднялся по винтовой лестнице на второй этаж, где располагались три небольшие комнаты: собственно его спальня, спальня ныне покойных родителей и кабинет отца.
   Юноша вошёл в комнату, снял берет и бросил на кровать, украшенную старым выцветшим балдахином, который давно следовало бы сменить. Затем он скептическим взором окинул свои владения и вздохнул… Обстановка была предельно скромной и это несмотря на то, что отец поставлял ткани Беатриссе де Мюлуз.
   Ригор позвал слугу, тот помог ему снять камзол, одно из немногих модных одеяний которым располагал молодой торговец.
   – Аккуратно сложи и убери в сундук, – приказал Ригор слуге и подумал, что не помешает прикупить в Милане пару отрезов для новых камзолов, ибо не пристало появляться перед графиней в одном и том же одеянии. Он мысленно подсчитал: сколько это будет стоить. Затем сравнил с полученным авансом и возможным доходом, придя к выводу, что может позволить себе немного потратиться.
   В комнату вошёл пожилой слуга, держа в одной руке блюдо с каплуном, в другой – кувшин с вином. Его внук, мальчишка лет десяти, который помогал на кухне, держал на оловянном подносе нож и кубок для вина.
   Ригор жадно втянул в себя воздух, тотчас пропитавшийся ароматом жаркого, приправленного травами, жестом указав на небольшой столик, стоявший около кровати, который служил ему и обеденным, и письменным, и туалетным одновременно.
   Затем он сел за стол, с жадностью вонзил нож в каплуна, отрезал аппетитную ножку и впился в неё зубами. В этот момент он подумал, что жизнь не так уж и плоха.
   Немного насытившись, Ригор подумал, что следует отправиться в Милан, как можно скорее, пока погода стоит сухая, и не подули холодные северные ветры.
* * *
   Через три дня он отправился в Ломбардию. Путешествие прошло без приключений, ибо дорога шла по территории Савойи, что принадлежала Бургундскому королевству, а её нынешний правитель Рудольф III, благополучно вернувшийся из Крестового похода, сумел навести порядок на подвластных ему землях.
   Впервые Ригор проделал путь из Мюлуза до Милана один, без отца, в сопровождении двух верных слуг. Сначала ему было грустно, но потом, остановившись на постоялом дворе, недалеко от города Сьон, что на границе с Ломбардией, он смог сполна насладиться свободой.
   Сытно отужинав, он расположился около очага, и начал музицировать на лютне. Его искусная игра привлекла внимание постояльцев, среди них были торговцы, обедневшие землевладельцы с семьями, направлявшиеся в Аосту, Турин и Милан[28]; две бывшие маркитантки, которым пришлось сменить занятие и вместо солдатских башмаков, дешевого вина и копчёных колбас продавать постояльцам-мужчинам самих себя. Были здесь и несколько странствующих монахов. При звуках музыки они отнюдь не стали укорять Ригора, что он отвлекает их от размышлений о Господе, напротив, расположившись прямо у очага, на свежей соломе, постеленной на полу, они внимали с удовольствием.
   Ригор, увлечённый игрой на лютне, не сразу заметил, что подле него собрались слушатели. Те же, затаив дыхание наслаждались мелодией.
   – Голиард, спой нам… – попросила баронесса, облачённая в платье с заштопанными рукавами; мех, украшавший некогда роскошный лиф, вытерся и потерял цвет. Она посмотрела на Ригора выцветшими от горя и слёз бледно-голубыми глазами.
   Музыкант заметил, что дама путешествует с дочерью, хрупкой девочкой лет двенадцати в сопровождении двух ещё крепких с виду пожилых слуг. Вероятно, её муж, барон, не вернулся из Крестового похода. Родовое поместье ушло за долги и она, собрав последние крохи, оставшиеся от продажи земель и замка, направляется в Турин в надежде на лучшую долю.
   Ригор слегка поклонился почтенней публике, дотронулся тонкими пальцами до струн лютни, и запел. Он исполнял одну песню за другой. Бывшие маркитантки от умиления прослезились, затем многозначительно переглянулись, решив, что этой ночью обслужат голиарда бесплатно.
   Баронессе с печальными голубыми глазами на миг показалось, что она снова молода, её муж-барон жив, они скачут на лошадях по своим лесным угодьям, наслаждаясь прекрасной летней погодой и пением птиц. Теперь остались лишь воспоминания…
   Ригор долго развлекал публику игрой на лютне и пением. Уже догорели свечи в позеленевших от времени медных подсвечниках. Хозяин постоялого двора, не смея прерывать голиарда, принёс новые и зажёг их.
   По комнатам постояльцы разошлись, когда было далеко за полночь.
   Ригор, утомлённый, но довольный прошедшим вечером, отправился спать. Маркитантки-шлюхи уже поджидали Ригора. Не успел он и слова сказать, как одна из них распахнула дверь в крошечную комнатку, а вторая увлекла его внутрь.
   Комната баронессы и её дочери находилась напротив. Всю ночь до её тонкого слуха доносились приглушённые женские голоса и мужские стоны…

Глава 4

   Отдохнув после долгой дороги, Ригор попытался собраться с мыслями. Несомненно, на днях он намеревался посетить замок Мюлузов и представить придирчивому взору графини привезённые ткани… В то же время у торговца мелькнула безумная идея: признаться сиятельной госпоже в своей страстной, пусть и безнадёжной любви. Упасть к её ногам, молить о снисхождении…
   Ригор закрыл глаза и попытался представить: как признается Беатриссе в своих чувствах в присуствии камеристок, которые постоянно сопровождали графиню. Он тотчас сник, ибо это было неосуществимо. Молодой человек понимал, что вызовет только насмешки камеристок, да и госпожа графиня может погневаться.
   Его снова обуяли раздумья.
   – Нет-нет! – с жаром воскликнул он, вскочив с кресла, стоявшего подле камина. – Я сойду с ума, если не признаюсь ей. Пусть она осудит меня за неслыханную дерзость! Пусть её камеристки осмеют меня и сочтут наглецом! Иначе я не смогу жить!
   Ригор уединился в кабинете. Он расстелил перед собой тонкий пергамент, обмакнул перо в чернильницу и стал писать, аккуратно выводя каждую букву, стихотворное признание графине:
«Я люблю ту даму,
Которой я не смею высказать моё желание;
Скорее, когда я смотрю на неё,
Я становлюсь несчастным….
Чтобы посметь сказать, что я принадлежу ей,
Так как о другом я не смею просить у неё пощады.
Ах! Как чудесны её слова,
Как милы и приятны её поступки;
Среди нас не родилась другая,
Которая имела бы такое милое тело:
Она стройна, свежа, с нежным сердцем;
Не думаю, что есть более прекрасная,
И ни на кого я не смотрел с такой радостью
[29]».

   В это время Беатрисса томилась от скуки в своих покоях. Время для охоты и устроения празднеств было неподходящим, ибо приближалось Рождество и она, как истинная католичка должна была, как можно чаще молиться и беседовать со своим духовником. А уж графине было о чём рассказать своему духовному наставнику и в чём покаяться…
   В то время, как Ригор проделывал путь от Мюлуза до Милана, сиятельная госпожа, сражённая скромностью и стихотворными талантами торговца (а она ознакомилась с его пылкими произведениями, принесёнными в дар), постоянно думала о нём. Она ловила себя на мысли, что сожалеет о незнатном происхождении Ригора Жюифа, ибо в противном случае ей было бы проще приблизить молодого человека ко двору. Для начала Она могла бы сделать его пажом… А, может быть, и голиардом…
   Беатрисса мечтательно созерцала шерстяную шпалеру, украшавшую стену, изображавшую пару стройных оленей. Невольно она вспомнила строки стихов, которые преподнёс ей Ригор во время последней встречи.
   Сердце графини учащённо забилось. Она представила себе Ригора… Вот он снимает камзол, остаётся с одно рубашке из тонкой ткани… Она подходит к нему, их тела сплетаются в страстных объятиях…
   Но любовные фантазии Беатриссы внезапно прервались. Она услышала шум, доносившийся из внутреннего двора. Несомненно, это вернулся пасынок с очередной увеселительной прогулки в окружении своих многочисленных друзей и слуг. Графиня же вот уже несколько раз отказывалась сопровождать его. Анри всё более казался ей грубым, неотёсанным мужланом. Она с ужасом содрогалась каждый раз, он бесцеремонно вламывался в её покои.
   Беатрисса старалась не показывать своих истинных чувств, за вежливостью скрывая отвращение, которое всё более охватывало её по отношению к Анри, и под любым предлогом отказывала ему в любовных утехах.
   Пасынок же растолковал поведение мачехи по-своему: капризы женщины. Да это и понятно, граф де Мюлуз уделяет внимание только лекарям да притираниям. Беатрисса же стареет… Ничто её не радует…
   Но когда капризы сии, по мнению Анри, затянулись, он решил, во что бы то ни стало объясниться с мачехой. Ибо эта неопределённость тяготила пасынка. Поэтому, прибыв с прогулки, скинув тёплый плащ, наскоро отужинав в компании друзей, Анри прямиком направился в покои мачехи.
   Массивная дверь, ведущая в покои графини, резко отворилась – вошёл виконт. Графиня невольно сжалась и почувствовала холод в груди.
   – Добрый вечер, ваше сиятельство. – Произнёс пасынок и без приглашения опустился в кресло, стоявшее рядом с камином. – Как провели сегодняшний день?
   Графиня усилием воли взяла себя в руки.
   – Как обычно, сын мой… – холодно ответствовала она.
   Тон возлюбленной мачехи не понравился Анри, и он тотчас пошёл в наступление. Он недовольно зыркнул на двух камеристок, находившихся в покоях, те тотчас же поторопились удалиться, предчувствуя неприятный разговор между графиней и виконтом.
   – Куда вы собрались? – гневно прикрикнула Беатрисса на камеристок. – Разве я отпускала вас?
   Молодые камеристки смутились.
   – Ах, ваше сиятельство, – пролепетала одна из них, – мы думали, что господин виконт желает остаться с вами наедине.
   – Возможно! – вызывающе бросила графиня и дерзко воззрилась на пасынка. – Но желаю ли я этого?
   Анри не в силах более сдерживаться и терпеть женские капризы, не выдержал, дав волю гневу и раздражению. Ведь почти две недели не посещал спальню мачехи, довольствуясь ласками одной из камеристок.
   – Ваше сиятельство! Что означают сии слова? Вы не желаете меня видеть? И это после всего… – виконт осёкся, не закончив фразу. Хотя все в замке, кроме самого графа, знали об их любовной связи, в том числе и присутствующие камеристки. – Я устал от ваших бесконечных капризов, упрёков и недомолвок! – в бешенстве возопил Анри. – Хоть вы и жена моего отца, но это не даёт вам право говорить со мной в подобном тоне!
   Графиня поняла: скандала не избежать. Побледневшие камеристки забились в угол, не зная, что им делать.
   – Подите прочь! – бросила она девушкам. И те буквально рванулись к двери, не желая становиться свидетелями неприятных объяснений между любовниками.
   – Между нами всё кончено, сударь! – ледяным тоном произнесла Беатрисса. – Я не желаю, дабы вы посещали мою спальню, когда вам заблагорассудится.
   В глазах пасынка блеснула ненависть.
   – Это почему же? Вы нашли мне замену? Надеюсь достойную?.. – прошипел он, словно змей, наступая на графиню.
   Та спокойно сидела в кресле, высоко подняв подбородок.
   – Не забывайтесь, Анри! Вы – мой пасынок! Я – хозяйка в замке и графиня, вы – лишь виконт. Замковая стража выполняет мои приказы! И приказы графа! – с деланным спокойствием произнесла она и воззрилась на виконта.
   Слова мачехи возымели на него действие, подобно холодному ушату с водой. Он замер на месте.
   – Вы хотите сказать, что прикажите страже выставить меня из замка? На каком основании? Что вы скажите графу? – спросил Анри, стараясь держать себя в руках.
   – Я найду основания и оправдания своему поведению, не сомневайтесь, сын мой.
   Анри побагровел от гнева. «И она ещё называет меня сыном! Ведь мы почти ровесники…»
   Графиня продолжала смотреть на виконта, вложив в свой взгляд всю холодность и презрение, на которые была только способна.
   – Не смею задерживать вас, сын мой! – Произнесла графиня и скрестила руки на груди. – И впредь не смейте являться ко мне без доклада.
   Красная пелена застелила глаза Анри. Он резко развернулся и поспешил оставить, увы, не гостеприимные покои мачехи.
   Остаток дня он провёл, пьянствуя с друзьями. К полуночи виконт напился до беспамятства и, едва держась на ногах, направился к покоям графини. Но та, зная скандальный нрав своего пасынка, поставила у дверей стражу.
   Анри тщетно попытался преодолеть сопротивление двух дюжих молодцов, облачённых в кольчугу и сюрко фамильных цветов, вооружённых мечами. Те быстро скрутили распоясавшегося нарушителя спокойствия и препроводили в стражницкую, где тот рухнул на пол и проспал до утра.
   На следующее утро графиня получила послание от Ригора. Он писал, что благополучно прибыл из Милана, привёз всё, что заказывала госпожа и нижайше просит принять его. А также имеет дерзость передать Её Сиятельству свиток со стихами.
   С замиранием сердца Беатрисса развернула свиток, испещрённый ровным витиеватым почерком Ригора, и не без удовольствия прочла, посвящённые ей строки. Сердце графини учащённо забилось.
   – Боже мой! – воскликнула она. – Какие прекрасные строки! Этот торговец так утончён – нечета моему грубому пасынку.
   И снова графиней завладели любовные фантазии…
   Очнувшись, она приказала одной из камеристок написать ответ молодому торговцу, уточнив время встречи (решив, что завтрашний полдень вполне подойдёт), и отправить записку с посыльным.
   После чего она приказала явиться Сюзанне, молодой камеристке, которая по слухам питала нежные чувства к Анри, бедняжка надеялась когда-нибудь стать виконтессой. Девушка предстала перед взором графини. Та смерила её испытывающим взглядом.
   – Я хотела бы поговорить с тобой, Сюзанна…
   Камеристка поклонилась.
   – Всегда к вашим услугам, ваше сиятельство.
   Беатрисса увлекла девушку к стрельчатому окну, занавешенному шпалерой, подле которого стояла скамейка, усыпанная цветными подушечками.
   Графиня расположилась на скамейке, жестом приглашая камеристку присесть. Та, настороженная столь повышенным вниманием, села на одну из подушек.
   – Говорят, ты питаешь нежные чувства к моему пасынку? – без обиняков спросила графиня.
   Девушка опустила глаза и зарделась.
   – Ах, ваше сиятельство… – смущённо пролепетала она.
   Графиня улыбнулась.
   – Ну, право же, не стоит так смущаться, – материнским тоном произнесла она. – Анри завидный жених. Надеюсь, ты не веришь в то, что он посещает мою спальню?..
   Сюзанна замерла, не зная, что ответить…
   – Я никогда не обращала внимания на сплетни прислуги… – робко произнесла она.
   – Вот и прекрасно! – Похвалила графиня. – Девушка ты красивая, из знатной семьи, правда разорившейся… Но это ничего – я дам за тобой достойное приданное.
   Сюзанна встрепенулась и в недоумении воззрилась на графиню.
   – В-ваше с-сиятельство… – задыхаясь от волнения, вымолвила она.
   – Ты не ослышалась, Сюзанна: я дам тебе приданое. Если ты, разумеется, хочешь выйти замуж за Анри и стать виконтессой де Бриссон.
   – Очень хочу, ваше сиятельство…
   – Тогда ты должна помочь и мне и себе… – заговорческим тоном произнесла Беатрисса.
   – Я готова. Я на всё готова! – с жаром заверила камеристка.
   – Ты должна как можно скорее понести ребёнка от виконта. – Графиня испытывающе воззрилась на девушку. Та опустила глаза, смутившись, но быстро взяла себя в руки.
   – Я умею высчитывать благоприятные дни для зачатия. Этому меня научила моя покойная матушка.
   Беатрисса одобрительно кивнула.
   – Ты можешь рассчитывать на мою помощь, Сюзанна. Я непременно хочу, чтобы ты стала виконтессой де Бриссон.
* * *
   На следующий день, Ригор де Жюиф, принарядившись, сел в повозку, в которую прислуга предварительно погрузила увесистый сундук с тканями.
   Он достиг замка ровно в полдень, когда колокола городских церквей слаженно вызванивали секту.
   … Ригор, следуя за мажордомом, в сопровождении слуг, несших за ним сундук, вошёл в залу. Почти сразу же появилась графиня в сопровождении камеристок.
   Молодой торговец изящно, по-милански, поклонился. Беатрисса ответствовала кивком головы и улыбкой. Ригор обратил внимание на одеяние графини, ибо верхнее платье было пошито из терракотового бархата, который его покойный отец привёз из Милана в прошлом году; а нижнее – из тончайшей бежевой шерсти, расшитой золотой нитью. Голову Беатриссы венчал недавно вошедший в моду убор по форме напоминающий седло и имеющее одноимённое название селла-франсез, который украшали валики в тон верхнего платья.
   Словом графиня была на редкость хороша, невольно Ригор ощутил слабость в ногах и волнение.
   Пока Ригор и слуги раскладывали на столе рулоны тканей, разворачивали их, помыслы молодой красавицы были заняты отнюдь не происходившим действом. Она с интересом изучала Ригора. Тот, почувствовав пристальное внимание столь знатной госпожи, смутился.
   – Я получила твои стихи, Ригор… – едва слышно произнесла графиня.
   Молодой торговец, разворачивая очередной рулон ткани, замер.
   – Ах, ваше сиятельство, я лелеял надежду, что вы соблаговолите прочесть их, – шёпотом ответствовал он.
   – И я их прочитала… Надо сказать, что слог твой безупречен, – с видом поэтического знатока констатировала Беатрисса. – Из тебя бы получился отменный голиард.
   Ригор слегка поклонился.
   – Благодарю вас, ваше сиятельство. Если бы я мог услаждать ваш слух музыкой и стихами, то был самым счастливым человеком на свете.
   Графиня мельком, для приличия, взглянула на ткани, разложенные на столе.
   – Очень мило… Ты умеешь играть на лютне? – как бы невзначай поинтересовалась она.
   – Да, госпожа… Из мелодии и стихов получается альба или кансона[30], песнь любви.
   Беатрисса улыбнулась.
   – Ты удивляешь меня, Ригор. Тебе бы не торговцем родиться…
   – Увы, ваше сиятельство, мой удел – торговля. Но, признаться, я не питаю к ней призвания, как мой покойный отец.
   Беатрисса кивнула.
   – Да, твой покойный родитель умел вести дела и доставлять из Милана к мюлузскому двору самые лучшие ткани. Хотя и эти весьма не дурны… – заметила она, полностью переключив внимание на развёрнутые рулоны. – Да это именно то, что я хотела…
   Ригор вздохнул с облегчением: по-крайней мере, он не ошибся, и привёз из дальнего путешествия именно то, что желала графиня.
* * *
   На следующий день, ближе к вечеру, Ригор получил краткое послание от графини де Мюлуз. В нём говорилось:

   «Мечтаю усладить свой слух пением и игрой на лютне… Через два дня я с кортежем направлюсь в свою резиденцию Шальмон, что в пяти лье от Мюлуза, где намерена провести несколько дней. Буду рада, если ты присоединишься к моему кортежу…»

   Прочитав послание, Ригор был на вершине блаженства. Богатая дама, графиня де Мюлуз, одна из красивейших женщин Бургундского графства назначила ему свидание!
   Ригора охватил жар и любовное нетерпение, он бросился к кувшину с вином, стоявшему на столе и жадно припал к нему, дабы хоть как-то остудить свой пыл. Отпив изрядно количество хмельного напитка, молодой человек почувствовал головокружение, ноги его обмякли, и он едва ли смог дойти до кровати, на которую тотчас же упал, разлив на пол остатки вина.
   Какое-то время он лежал неподвижно, уставившись в одну точку, не веря в то, что графиня заметила его и решила к себе приблизить. Немного протрезвев, он сел за стол и написал новое стихотворение, как и все предыдущие посвящённое графине:
Самая раскрасавица, какую только видели,
Не стоит и перчатки по сравнению с ней;
Когда всё кругом темнеет,
Там, где она – свет.
Пусть Бог меня поддержит, пока я не получу её,
Или хотя бы не увижу, как она идёт спать.
Я весь горю и дрожу
Из-за любви, во сне иль наяву.
Я так боюсь умереть,
Что не смею просить у неё любви.
Но я послужу ей два-три года,
И тогда, может, она узнает правду.
Я не умираю, не живу, не выздоравливаю,
Я не чувствую страданий, хоть они и велики,
Потому что я не могу угадать – любит она или нет.
Не знаю, получу ли я её и когда,
Ведь лишь в ней милость,
Которая поднимет меня, либо сбросит. [31]

   Через два дня, едва колокола церквей отзвонили терцию[32], Ригор пешком покинул Мюлуз, отправившись к тракту, ведущему на Шальмон. Он предусмотрительно надел зимний плащ, подбитый мехом, и тёплые пулены[33] с загнутыми носками по последней моде. Голову его украшал бархатный берет с отделкой из беличьего меха, усыпанный разноцветными стразами. На его левом плече висела кожаная сумка со сменой белья и свитками пергамента, испещрёнными стихами, в правой руке он сжимал лютню.
   Ждать кортеж графини ему пришлось недолго. Он появился в холодной утренней дымке, подобно разноцветной гусенице, выползающей из городских ворот. Ибо Беатрисса всегда путешествовала с размахом, её сопровождали многочисленные слуги, камеристки, ловчие, егеря, выжлятники, повара, прачки и так далее, словом все те, кто смог бы скрасить её досуг и сделать его комфортным на протяжении нескольких дней в замке Шальмон.
   Замок Шальмон некогда принадлежал барону де Шальмон, отцу Беатриссы. После его смерти Беатрисса, ставшая графиней, благодаря удачному замужеству, перестроила своё родовое гнездо. Ибо замок был небольшим – за крепостными стенами на возвышении вздымалась лишь башня-донжон, к которой вела незамысловатая деревянная лестница, и легко убиралась в случае нападения неприятеля. Вокруг донжона, где обитала семья барона, теснились хозяйственные постройки и конюшня. Словом, замок Шальмон был беден и не отличался комфортом. Единственной его жемчужиной была Беатрисса, которая с первого же взгляда покорила графа де Мюлуза, как-то раз остановившегося в нём на ночлег.
   Граф, уже овдовевший к тому времени, имевший взрослого сына, во чтобы то ни стало решил жениться на юной дочери своего безвестного вассала. Разумеется, барон де Шальмон пришёл в неописуемый восторг, когда граф попросил руки Беатриссы.
   Увы, годы замужества не принесли ей счастья, ибо граф был уже не молод и страдал постоянными недугами. Беатрисса сначала увлеклась своим пасынком, а теперь – Ригором Жюифом, которого мечтала видеть в своей свите в роли голиарда.
   Знаменосец, ехавший во главе кортежа, державший в правой руке штандарт Мюлузов, вздыбленного золотого льва со свитком в зубах, поравнялся с Ригором, стоявшим на обочине дороги. За ним следовал небольшой вооружённый отряд, затем – ловчие, загонщики, выжлятники, псари вели на поводках нескольких маалосских догов, натасканных на вепря и оленя, далее – карета камеристок, за ней – карета графини, украшенная изображением гербов.
   Сердце Ригора замерло – сейчас Беатрисса выглянет из окна и он увидит её, предмет своей вожделенной страсти… Но этого не случилось. Из кареты выглянула миловидная камеристка и махнула рукой, указывая влюблённому юноше в конец кортежа. Ригор растерялся: как он поедет в повозках прислуги?..
   Но делать нечего, совладав с гордыней, он смиренно дождался повозок прислуги, и, завидев в одной из них музыкантов, несмотря на холод, игравших на флейте и виеле, присоединился к ним.
   Те безропотно приняли Ригора в свою компанию и попросили сыграть им на лютне.
   …Кортеж двигался неспешно. После полудня, он остановился, графиня решила сделать привал и отобедать. Прислуга тотчас развела костры и принялась жарить мясо.
   Ригор не ощущал голода, ибо все его мысли были поглощены графиней. После долгих колебаний он посмел приблизиться к ней.
   Беатрисса снисходительно улыбнулась. Но Ригор успел заметить, что глаза её излучали нежность.
   – Не хочу показаться дерзким, ваше сиятельство, – произнёс он, – и злоупотреблять вашим гостеприимством, но нижайше прошу принять вас вот это.
   Ригор склонился в изящном поклоне и протянул своей Даме сердца свиток с новым стихотворением, написанным два дня назад. Беатрисса собственноручно приняла свиток, развернула его и бегло прочитала…
   – Стихи прекрасны, Ригор. Я ещё раз убеждаюсь в твоих талантах. Думаю, что тебе следует оставить ремесло торговца и заняться стихосложением… Стать придворным голиардом.
   Ригор почтительно поклонился. Наконец-то его мечты начинают сбываться.
   – Поверьте, ваше сиятельство, этого я желаю более всего…
   И в подтверждении своих слов он дотронулся пальцами до струн лютни. Она издала нежный звук. Беатрисса и окружавшие её камеристки замерли.
   – Если вы позволите, ваше сиятельство, я исполню для вас альбу.
   Беатрисса кивнула и опустилась в кресло, поставленное подле костра предупредительными слугами. Одна из камеристок прикрыла ноги госпожи меховым одеялом.
   Ригор приосанился. На него, не отрывая глаз, смотрела графиня и окружавшие её камеристки. Он снова дотронулся до струн лютни и запел…

Глава 5

   Часто виконт сопровождал Беатриссу. Они прекрасно проводили время в Шальмоне, никто не мог им помешать предаваться неистовым любовным наслаждениям. Но, увы, времена меняются. Анри замечал, что поведение Беатриссы изменилось. Но не принимал это на свой счёт, виня во всём свою возлюбленную, считая, что та сама не знает, чего хочет. Ибо виконт считал себя искусным любовником и галантным кавалером. Поначалу, когда пасынок вернулся из Крестового похода с богатой добычей, графиня считала также. Но не теперь…
   Виконт с печальным взором и болью в сердце созерцал, стоя около стрельчатого окна, как Беатрисса садится в карету, её кортеж покидает замок, направляясь к северным городским воротам.
   После последнего разговора, в котором графиня ясно дала понять, что более не желает делить ложе с пасынком, тот тщетно искал ответ на вопрос: кто же завладел вниманием его возлюбленной? Но, увы…
   Разумеется, Анри не хранил верность мачехе, время от времени развлекаясь с Сюзанной. Вот и теперь предстоящую ночь он намеревался провести с ней, а по возможности и выяснить: кому из рыцарей отдала предпочтение Беатрисса.
   … В отличие от графини молоденькой Сюзанне нравились горячие и грубые объятия виконта. Она находила в них несказанное наслаждение. И теперь она отдавалась любовнику с особенной страстью, мечтая понести от него ребёнка, ибо, как раз по её подсчётам время сему благоприятствовало.
   Анри, насладившись своей партнёршей, прикрыл глаза и задумался: «А что если отравить отца?.. Он достаточно пожил на этом свете… Я стану графом де Мюлуз, полноправным властелином города и эшевеном. Женюсь на Беатриссе… Она не сможет противиться мне… А Сюзанну оставлю в любовницах…»
   Сюзанна прильнула к груди возлюбленного.
   – О чём вы думаете, Анри?.. – прошептала она и поцеловала его в мускулистую грудь.
   – О твоей госпоже… – не считаясь с чувствами девушки, признался тот.
   Сюзанна отпрянула.
   – Но почему?! – удивилась она. – Неужели я хуже в постели?
   Анри промолчал.
   – Ах, так! – оскорбилась Сюзанна. – Вы любите свою мачеху, несмотря ни на что! Так знайте: вы ей не нужны!
   Анри рывком притянул Сюзанну к себе.
   – Что ты знаешь? Выкладывай!
   – Мне больно! – пыталась сопротивляться камеристка. – У меня останутся синяки на руках…
   – Их будет ещё больше, если ты не расскажешь мне: почему я не нужен графине? – рявкнул он.
   Сюзанна почувствовала страх перед любовником, впервые его сила не доставляла ей наслаждения, а лишь – боль.
   – Хорошо! Я скажу… Только отпустите меня…
   Анри ослабил хватку. Сюзанна, воспользовавшись моментом, быстро поднялась с ложа и накинула пелисон[35].
   – Графиня влюблена с другого… – бросила она через плечо, запахивая просторное одеяние.
   – И в кого же?! Говори! – терял терпение виконт.
   – В какого-то безродного рифмоплёта, которого она намеревается сделать придворным голиардом. Точно я не знаю…
   Анри почувствовал, как кровь прилила к голове. Он вскочил с постели, как ужаленный.
   – Ага! Ты с ней заодно! Графиня специально тебя оставила в замке! Ты же её камеристка! – возопил он в гневе, наступая на Сюзанну.
   Девушка не на шутку испугалась.
   – Я? Заодно с графиней?.. Но почему? – искренне недоумевала она.
   – Да потому, что она – там, в Шальмоне, в объятиях безродного проходимца! А тебя оставила здесь, чтобы ты морочила мне голову! – не унимался виконт.
   – Ничего подобного. Я не знаю с кем графиня делит ложе в Шальмоне, но осталась я по своей воле, а не по её приказу… Ибо я люблю вас…
   Признание девушки возымело на виконта некоторое действие.
   – Теперь понятно! Графиня несколько раз говорила мне о женитьбе. Уж не на тебе ли?
   Сюзанна гордо вскинула голову, её длинные волосы рассыпались по плечам.
   – Именно на мне. А что? Я кажусь вам не подходящей партией? – без обиняков спросила она.
   Анри зашёлся безумным смехом. Не в силах более сносить пренебрежения и оскорбления, Сюзанна выбежала из покоев виконта вся в слезах.
   Тот же, обуреваемый гневом и снедаемый ревностью, прометался до рассвета и осушил кувшин вина. Едва церковные колокола отзвонили приму, извещая о начале дня, виконт приказал седлать лошадь, намереваясь, как можно скорее достичь Шальмона, увидеть графиню и бросить ей в лицо обвинения. Правда, какие именно он не решил… И на каком основании – тоже.
* * *
   Виконт преодолел пять лье, которые разделяли Мюлуз и замок Шальмон. Несмотря на зиму, погода стояла ясная, и при подъезде к Шальмону уже ярко светило солнце.
   Ревнивец достиг замка, ныне охотничьей резиденции Мюлузов, с тяжёлыми мыслями. Он направил лошадь вокруг Шальмона, со всем тщанием оглядев стены, дабы решить: где именно пробраться в замок, дабы не быть замеченным и застать графиню врасплох?
   Немного успокоившись от быстрой скачки верхом, Анри понял, что поторопился покинуть Мюлуз без слуг, провизии, с одним мечом на перевязи. Обдумав своё положение, виконт решил дождаться темноты, а затем под покровом ночи, перебраться через сухой ров, что окружает замок, преодолеть стену высотой в пять туазов[36], незаметно миновать стражников на верхних галереях и достичь покоев коварной возлюбленной. Виконт уже предвкушал, как застанет графиню в объятиях безродного голиарда и пронзит его мечом.
   Тем временем колокола домовой часовни Шальмона пробили терцию. Виконт ощутил голод и жажду…
   Он решил направиться в ближайшую деревню, дабы за несколько медных монет получить, еду и отдых. Староста селения узнал знатного гостя, решив, что тот совершает конную прогулку, дабы полюбоваться здешними красотами. Действительно, места вокруг Шальмона были живописными. Виллану[37] и в голову не могло прийти, что виконт вынашивает коварные планы, намереваясь тайно проникнуть в замок.
   Виллан распорядился накормить виконта самой лучшей едой – зажарить каплуна, достать бочонок вина из погреба – и предоставить для отдыха чистый тюфяк. Насытившись и немного отдохнув, Анри собрался с мыслями и решил, что для преодоления сухого замкового рва, да и самих стен ему понадобятся лестницы.
   Ближе к полудню, когда виконт ощутил прилив сил, он поинтересовался у старосты:
   – Найдутся ли у тебя пара длинных лестниц и прочные верёвки?
   Виллан пожал плечами.
   – Найдутся… – ответил он. Его раздирало любопытство: зачем всё это понадобилось знатному сеньору? Но всё-таки он воздержался от лишних вопросов.
   – Вечером они мне понадобятся.
   Анри было скучно коротать время в крестьянской хижине, пусть даже зажиточной по здешним понятиям. Он расплатился с гостеприимным хозяином за сытный завтрак и приказал собрать какую-нибудь снедь в походную сумку.
   Виконт направился обратно к замку и занял наблюдательную позицию в близлежащем лесу.
   Вскоре его терпение было вознаграждено с лихвой. В полдень ворота замка отворились, из них показались две повозки, нагруженные провиантом и разобранным охотничьим шатром; затем – егеря, псари с маалосскими догами, графиня верхом на белоснежной лошади, за ней – несколько камеристок также верхом, три придворных охотника, затем прислуга, музыканты и жонглёры.
   Охотничий кортеж графини направился к ближайшему лесу, дабы достичь поляны, где по обыкновению Её сиятельство любила разбивать охотничий лагерь.
   Сердце виконта затрепетало при виде Беатриссы. Она была хороша в тёплом ярко-синем платье с розовым шапероном[38], подбитым белым мехом, восседая в женском седле красного цвета. Из-под шаперона виднелась рубашка в мелкую сборку, плотно облегающая грудь. Голову её венчал бархатный берет, украшенный перьями фазана. Графиня держала на левой руке «птичью собаку»[39], что умела приносить перепелов и куропаток.
   Белоснежная лошадь графини шла неспешно, рядом с ней – распорядитель охоты, одетый в красные чулки-шоссы, белое сюрко с жёлтыми полосками, к которому крепился ярко-зелёный капюшон, голову его венчала красная фетровая шляпа, украшанная перьями.
   Анри направил лошадь вслед за кортежем, а затем на некотором расстоянии последовал за ним, отчётливо различая за деревьями графиню и её свиту. Ревнивый виконт обратил внимание на молодого человека, ехавшего среди камеристок. Его внешний вид, одеяние из сиреневого бархата, подбитое мехом куницы, зелёные чулки-шоссы, красные туфли, шапка из белого меха, украшанная перьями и бисером, меч с рукоятью отделанной золотом, видневшийся на добротной перевязи – всё говорило о достатке и знатной происхождении.
   «Неужели Беатрисса променяла меня на этого разряженного буффона?..» – невольно подумал виконт с уколом ревности. «Он мечом-то владеть не умеет… А во время Крестового похода, покуда все добропорядочные рыцари Бургундии освобождали гроб Господен, отсиживался в своём замке…»
   Продолжая следовать за кортежем, Анри заметил, что «разряженный буффон» оказывает явные знаки внимания одной из камеристок графини. И он успокоился на какое-то время: «Нет, это не любовник Беатриссы… Я ошибся…»
   Затем виконт попытался разглядеть охотников, сопровождавших графиню. Один из них был в летах и явно не годился ей в любовники. Два других – достаточно молоды.
   Виконт снова ощутил приступ ревности. Ибо молодые охотники, облачённые в коричневые охотничьи одежды с широкими рукавами, отделанные мехом выдры и такие же шапочки, отлично держались в седле, не без удовольствия красуясь перед камеристками. Те же одаривали молодых охотников снисходительными улыбками.
   Виконт фыркнул, подумав: «Неужели Беатрисса снизошла до мужланов?..» Хотя он прекрасно знал: охотники в свите графини таковыми не были, а происходили из знатных семейств. Увы, но третьим и четвёртым сыновьям, рождённым в семьях баронов, гербы которых были украшены звездой, птицей или двумя кругами[40], не светило никакого наследства или содержания и они сами были вынуждены искать покровителя и зарабатывать на жизнь.
   Невольно взор виконта скользнул по музыкантам. К своему вящему удивлению, его внимание приковал молодой человек с лютней, облачённый в те же цвета, что и графиня. Виконт заметил, что на его шерстяной тунике, отороченной мехом, вышит герб Шальмона – две борзые собаки, олицетворяющие преданность и повиновение.
   Анри напряг зрение, стараясь как можно лучше разглядеть, лютниста, но, увы, тщетно.
   Тайно сопроводив кортеж графини до живописной поляны, виконт был вынужден удалиться. Ибо в рядах знати началась суета и оживление…
   Часть прислуги разгружала повозки и возводила охотничий шатёр, другая – разводила костры, дабы приготовить их для предстоящей добычи.
   Виконт почувствовал несказанную тоску, ему так хотелось находиться подле Беатриссы, наслаждаться её обществом, красотой, суетой приготовлений к предстоящей охоте и ужину на свежем воздухе.
   Он направил лошадь в сторону селения, затем свернул на лесную тропинку и долго бесцельно блуждал по лесу, что чуть не заблудился. Наконец он сделал привал и подкрепился тем, что услужливый виллан положил в его седельную сумку. Обед оказался скудным.
   День клонился к вечеру. Время от времени до чуткого слуха виконта доносились звуки охотничьих рогов. По его расчётам, графиня и её свита, насладившись верховой прогулкой и охотой, расположились подле шатра, предаваясь сытной трапезе.
   Анри уверенно направил лошадь на запах жареного мяса, распространившегося от охотничьего лагеря по всей округе. Он спешился на безопасном расстоянии, дабы не быть замеченным, привязал лошадь к дереву, и осторожно направился к лагерю.
   Перед его взором открылась поляна, на которой возвышался просторный шатёр, подле которого за импровизированным столом вкушала жаркое графиня и его свита. Обильная пища запивалась отменным бургундским вином.
   Вокруг шатра догорали несколько костров, около которых расположилась прислуга, также утолявшая голод после активного дня на зимнем воздухе. Егеря, ловчие и псари со своими питомцами, маалосскими догами, расположились недалеко от шатра, предаваясь отдыху и наблюдая, как мощные челюсти собак без труда расправляются с тушками куропаток.
   Перед графиней и её свитой выступали жонглёры. Они едва стояли на ногах от усталости, но госпожа жаждала развлечений. Наконец артисты удалились, на импровизированную сцену вышли музыканты.
   Виконт, притаившись за раскидистым деревом, отчётливо различил лютниста в тёмно-синей тунике, того самого, на которого обратил внимание ещё днём. Молодой музыкант поклонился графине, его тонкие пальцы коснулись лютни, инструмент издал нежные звуки. Ему вторила виела, две флейты и арфа.
   До слуха виконта донеслась бесхитростная баллада:
Отогнал он сон ленивый,
Забытье любви счастливой,
Стал он сетовать тоскливо:
– Дорогая, в небесах
Рдеет свет на облаках.
Ах!
Страж кричит нетерпеливо:
«Живо!
Уходите! Настаёт
Час рассвета!»
Дорогая! Вот бы диво,
Если день бы суетливый
Не грозил любви пугливой,
И она, царя в сердцах,
Позабыла б вечный страх!
Ах!
Страж кричит нетерпеливо:
«Живо!
Уходите! Настаёт
Час рассвета!»
Дорогая! Сколь правдиво
То, что счастье прихотливо!
Вот и мы – тоски пожива!
Ночь промчалась в лёгких снах
День мы встретили в слезах!
Ах!
Страж кричит нетерпеливо:
«Живо!
Уходите! Настает
Час рассвета!»
Дорогая! Сердце живо —
В сердце страстного порыва —
Тем, что свет любви нелживой
Вижу я у вас в очах.
А без вас я – жалкий прах!
Ах! [41]

   Прислуга, распалённая вином, пустилась в пляс. К ней присоединились охотники, егеря, ловчие и псари. Графиня, сидя за столом в окружении свиты, наслаждалась зажигательным танцем и балладой, сочинённой Ригором.
   Единственными, кто сохранял спокойствие во время бурного веселья, были собаки, сытые и утомлённые охотой, они лениво взирали на бурное веселье и смачно зевали, широко разевая мощные слюнявые пасти.
* * *
   Виконт, снедаемый ревностью, завистью, голодный и уставший, проведший день в бесцельных скитаниях по лесу, пребывал в отвратительном настроении. Ему казалось, что весь белый свет против него. Графиня его позабыла, она прекрасно проводит время в окружении своей свиты, вид у неё был вполне довольный и счастливый.
   Чем дольше наблюдал Анри за бурным весельем на поляне, тем сильнее его одолевали подозрения. Он видел, какими нежными взорами графиня награждает лютниста.
   «Бог мой! – подумал ревнивец. – Неужели этот щенок делит ложе с Беатриссой?.. Безродный музыкант… Или как их теперь модно называть – голиард!»
   Виконт ощутил безумную жажду крови. Он представил, как мечом искромсает наглого голиарда на мелкие куски и скормит их маалосским догам.
   Наконец графиня отдала приказ возвращаться в замок. Утомлённая за день прислуга, неспешно, собирала шатёр, складывала в мешки остатки трапезы, дабы завтра её доесть с не меньшим удовольствием.
   И вот повозки были готовы. Разморенные танцами, вином и свежим воздухом, служанки, музыканты и жонглёры заняли свои места.
   Беатрисса в последний раз прошлась по поляне в окружении камеристок, которые только и мечтали о тёплой постели в Шальмоне. Она любила эту поляну, с ней были связаны многие воспоминания…
   Младший конюший подвёл к графине её белоснежную лошадь и, подставив руки под стремя, помог взобраться в седло. Её примеру последовала камеристки, взбираясь в сёдла при помощи охотников и егерей.
   От внимания Беатриссы не ускользнуло, что одна из её камеристок явно не равнодушна к молодому охотнику, одежду которого украшало изображение кабана[42] и звезды, означавшее принадлежность к одному из здешних баронских родов.
   Невольно графиня обратила внимание на влюблённую парочку, в тот самый момент, когда охотник усаживал свою Даму сердца в седло. Они обменялись многозначительными взглядами. Беатрисса не сомневалась: эту ночь камеристка и охотник проведут вместе…
   Внезапно на неё накатила печаль. Она вспомнила тот день, когда впервые увидела графа де Мюлуза, который стал впоследствии её мужем. И молодого рыцаря, к которому она питала самые нежные чувства, состоявшего на службе её отца. Увы, но предмет её страсти был четвёртым сыном в семье и посему не мог претендовать на руку и сердце прекрасной Беатриссы де Шальмон.
   …Виконт наблюдал за сборами на поляне из своего укрытия. Убедившись, что кортеж направился обратно к замку, он отвязал лошадь, вывел её на одну из едва заметных лесных тропинок и в сгущавшихся сумерках добрался до ближайшего селения.
   Старосту-виллана не удивило столь позднее появление виконта в его скромном жилище. Он давно привык к причудам господ и старался не задавать лишних вопросов. Жена виллана собрала на стол. Виконт отужинал простой крестьянской пищей и насытившись, сказал хозяину:
   – Мне нужны лестницы.
   Виллан кивнул.
   – Я помню, господин. Они стоят около дома…
   – Дай мне двух людей! – тоном, не терпящим возражений, попросил виконт.
   – Это можно, ваша милость… – спокойно согласился виллан. Но всё же не удержался и спросил: – Вы что крепость штурмовать собрались?
   Кровь прилила к лицу Анри. Он схватился за навершие меча:
   – Не твоё дело! Делай, что приказано!
   Виллан хмыкнул.
   – Воля ваша, господин. Да только на здешних землях хозяйка – Её Сиятельство графиня де Мюлуз…
   Виконт вскочил из-за стола.
   – И что?! – в бешенстве возопил он.
   – Не нравится мне ваша затея, господин… – ответил виллан.
   – Не твоя забота! – гаркнул виконт, порылся в напоясном кошельке и бросил хозяину две серебряные монеты.
   Тот внимательно воззрился на монеты, сгрёб их ладонью со стола и сказал:
   – Если вам угодно веселиться – ваше дело. Но ежели Её Сиятельство спросит меня о лестницах…
   – Не спросит! Ей это ни к чему! – заверил виконт.
   – Хорошо, коли так… Тогда дам вам в помощь своих сыновей.
   …Виконт, верхом на лошади, подле него – сыновья виллана, нагруженные тяжёлой ношей, ибо лестницы были длинными и добротными, покинули селение. Уханье совы и отдалённый вой волков заставили юношей содрогнуться. Они мысленно помолились и ускорили шаг, едва успевая за всадником.
   Вскоре они достигли Шальмона. Скудный свет луны освещал замок. Виконт спешился, прошёлся вдоль сухого рва – преодолеть его труда не составит.
   Сухой ров от стен замка отделяло примерно два туаза. Деревянные палисады, в качестве дополнительной линии обороны, окружали сторожевые башни. В случае необходимости за ними могли укрыться лучники и контролировать подступы к замку. В каждой башне имелась небольшая дверь, к которой вела деревянная лестница, дабы в случае необходимости лучники могли оставить палисады и укрыться в башне, прихватив с собой лестницы.
   – Вяжите лестницы между собой верёвками и перекидывайте через ров, – приказал виконт.
   Сыновья виллана переглянулись. Им вовсе не нравилась сия затея: и зачем только отец согласился помогать этому полоумному виконту? Теперь жди неприятностей от графини…
   Они промолчали и приступили к работе, скручивая между собой концы лестниц верёвками, дабы получилась одна длинная, которую можно перебросить через ров, а затем приставить к замковой стене и взобраться на неё.
   – Что он задумал?.. – едва слышно спросил младший сын виллана, которому было лет пятнадцать.
   Старший брат, двумя годами старше, продолжая наматывать верёвку, скрепляя концы лестницы, предположил:
   – Красавица-графиня дала нашему ревнивцу отставку… Вот он и бесится, не знает, как попасть в замок.
   – А что, если он заберётся к ней в спальню, да натворит дел?.. – не унимался младший отпрыск виллана.
   – Пусть сами промеж собой разбираются… – резонно заметил старший брат. – Нам его всё равно не остановить. А, если откажешься помогать – тоже жди неприятностей. Вдруг господа помирятся?..
   Младший брат хмыкнул в знак согласия, ловко орудуя верёвкой. Наконец две лестницы были прочно связаны.
   – Всё готово, ваша милость! – известил виконта старший сын виллана.
   Тот в задумчивости взирал на стены замка и возвышающийся за ними донжон, подёрнутый вечерней дымкой. На верхних деревянных галереях, расположенных на замковых стенах, он к своему вящему удивлению не заметил ни одного стражника.
   «Обленились мерзавцы! – подумал Анри. – Покуда графиня на охоте, они сидят в стражницкой, набивают брюхо и пьют вино!»
   Виконт резко обернулся.
   – Бросайте лестницу на ров! Готовьте переправу! – скомандовал он, словно находился не подле стен Шальмона на бургундской земле, а осаждал крепость сарацинов в Палестине.
   Юноши поспешили исполнить приказ «полоумного виконта».
   – Переправляйтесь первыми! – гаркнул он.
   Братья переглянулись.
   – Мы так не договаривались, ваша милость… – попытался возразить старший брат.
   – А, ну живо! – разъярился виконт и с угрожающим видом приблизился к братьям. Те, потупив взор, стояли не шелохнувшись.
   – Ах, так! – взревел он и отвесил старшему брату пинок. – Пошевеливайтесь! Так и быть, когда вернусь дам вам по паре медных монет.
   Но братьев вовсе не прельщала награда, им хотелось поскорее избавиться от сумасбродного виконта и вернуться домой. Они перебросили лестницу через ров и поспешно переправились по ней. Виконт, убедившись, что лестницы достаточно прочны, последовал их примеру.
* * *
   Виконт благополучно переправился через ров вслед за братьями.
   Он уже намеревался отдать приказ, дабы юноши помогли ему приставить лестницу к замковой стене, как сверху с галереи до него донеслись голоса стражников. Один из них что-то рассказывал, другой – посмеивался…
   «Чёрт бы их побрал… – раздражённо подумал Анри. – Не хватало ещё, чтобы они нас заметили…»
   Виконт и братья прижались к стене. Стражники, привыкшие к сытой и спокойной жизни, пребывали в прекрасном настроении, проследовали по галерее по направлению к дозорной башне. Им даже в голову не могли прийти, что виконт де Бриссон и его сообщники притаился под стеной замка, замышляя проникнуть в покои графини.
   Анри облегчённо вздохнул и жестом указал братьям на лестницу. Они вместе подхватили её, потянув на себя, а затем приподняли и приставили к стене. Виконт посмотрел вверх, дабы определить насколько лестница достигает деревянной галереи. Увы, оставалось, как минимум два туаза, которые ему придётся преодолеть по отвесной стене. Но сие обстоятельство ничуть не смутило распалённого виконта.
   Виконт закинул меч на спину, дабы тот не мешал ему и не цеплялся за кладку стены, и начал «штурм» замка, поднимаясь по лестнице. Сыновья виллана, решив его не дожидаться, спрыгнули в ров и, цепляясь за корни дикого винограда, разросшегося вокруг замка, выбрались из него и поспешно скрылись в лесу.
   Анри поднялся по лестнице насколько это возможно, а затем, нащупывая неровности в кладке стены, поставил на выступ правую ногу, вытащил кинжал из ножен и вонзил его между камней, дабы закрепиться и найти опору для левой ноги.
   И вот лестница осталась внизу – один неверный шаг и обезумевший виконт рухнет с высоты на землю, из которой вдоль стены торчали шеуссетрэ[43]. Но Анри даже не думал о грозящей ему опасности, мысли его были заняты графиней и безродным голиардом, посмевшим прикоснуться в ней.
   И вот ревнивец достиг цели и взобрался на деревянную галерею, проходившую по крепостной стене. Он отёр пот, струившийся по лицу, застивший глаза, и огляделся. Стражников не было видно…
   Анри опрометью бросился к башне, на всякий случай, обнажив меч, ибо был готов сразиться всякого, кто помешает ему достичь цели. К тому времени стражники затворили замковые ворота, подняли мост, совершили вечерний обход замка и с чувством выполненного долга предавались наслаждениям со служанками.
   Поэтому виконт никого не встретил и беспрепятственно достиг донжона, который во времена барона де Шальмона являлся единственным жилищем и укрытием обитателей замка.
   Теперь же его окружали две добротные пристройки. Одна служила трапезной и кухней, другая – покоями графини де Мюлуз. К донжону вела широкая каменная лестница, также построенная по приказу Беатриссы, взамен деревянной, которая сгнила от времени. Покои графини и трапезную соединяла крытая галерея. Анри безошибочно повернул направо, ибо именно там расположилась его мачеха. Он заметил мерцающий свет в одном из стрельчатых окон, пробивавшийся через шерстяную шпалеру, и прислушался. Замок безмолвствовал…
   Виконт прекрасно знал, что шамбеллан[44] затворял двери на ночь, и потому сразу же направился к ближайшему стрельчатому окну. Оно располагалось примерно на высоте полутора туазов, и преодолеть это расстояние для Анри не составило труда. Он убрал меч в ножны и в считанные минуты добрался до окна, отодвинул шпалеру и прислушался. В помещении царила тишина и мрак. По опыту виконт знал, что оно обычно пустует. Но вдруг графиня решила расположить в нём кого-нибудь из своей свиты?
   Виконт спрыгнул на пол. Опасения его подтвердились, в углу на тюфяке кто-то заворочался и всхрапнул. Из другого угла послышалось мирное посапывание. Анри замер…
   «Вероятно, егеря… или ловчие…» – промелькнуло у него в голове. И он крадучись, почти в кромешной темноте, чисто интуитивно направился к двери и нащупал её.
   Покинув комнату, где спали егеря и ловчие, он оказался в коридоре, освещённом скудным светом нескольких факелов. Виконт не раз бывал в Шальмоне и прекрасно ориентировался в нём. Этот коридор вёл как раз в покои графини.
   Анри снова захлестнула волна ревности и ненависти к безродному голиарду. Он выхватил из ножен меч и решительно направился вперёд.
   … Виконт оказался перед дверью, ведущей в покои мачехи. На какое-то время он замешкался. «Вряд ли с ней служанка… Беатрисса не посмеет предаваться любви с голиардом в её присуствии…»
   Анри отворил дверь (та едва слышно скрипнула), и вошёл в покои. Плотная драпировка отделяла небольшой закуток при входе, именно здесь, на сундуке, по обыкновению и спала служанка. Виконт метнул взор на сундук – он был пуст.
   Ревнивец сделал несколько шагов по направлению к ложу, которое некогда делил с графиней. Скудный свет свечей выхватил из полумрака комнаты две обнажённые фигуры, они сплелись в страстных объятиях.
   Виконта обуяло бешенство, он взмахнул мечом и с неистовым криком бросился на графиню.
   … Ригор пребывал на вершине блаженства. О, эта женщина! Знатная дама – венец творения! Он наслаждался её телом. Та же отдавалась ему с безумной страстью…
   Ригор возлежал на ложе, Беатрисса же восседала на любовнике в позе наездницы. Утомлённые безумной скачкой они решили немного отдохнуть. И в этот самый момент Ригор увидел, как из-за шторы появился мужчина. Сначала голиарду показалось, что он бредит и это лишь видение. Но это видение издало душераздирающий крик и бросилось на любовников с обнажённым мечом.
   Ригор не растерялся, он обхватил графиню и, увлекая её за собой, упал с кровати и тотчас под неё закатился. Женщина даже сообразить не успела, что происходит.
   Обезумевший виконт подскочил к ложу и вонзил меч в подушку. Испуганная графиня издала стон и вцепилась в Ригора. Тот же, понимая, что прежде чем подоспеет стража, безумец искромсает их на мелкие кусочки.
   Он попытался высвободиться от цепких объятий возлюбленной и схватить безумца за ноги.
   – Где ты безродный ублюдок? – вопил виконт. – Я убью тебя!
   «Безродный ублюдок», голый, лёжа под кроватью на холодном каменном полу, подле своей знатной возлюбленной, также обнажённой и насмерть перепуганной, схватил безумца за ноги и со всей силы рванул на себя.
   Виконт, не ожидая такого подвоха, потерял равновесие и упал.
   – Бегите! Зовите на помощь! – выкрикнул Ригор, помогая графине выбраться из их укрытия, воспользовавшись беспомощностью ревнивца.
   Но Беатрисса была женщиной не робкого десятка и уже взяла себя в руки. Она схватила дорогую вазу, стоявшую подле камина, и обрушила на голову, распростёршегося на полу виконта. Тот потерял сознание…
   В это время за дверью послышались торопливые шаги.
   – Ваше сиятельство! Ваше сиятельство! С вами всё в порядке? – поинтересовалась служанка. – Я слышала крик…
   Беатрисса накинула пелисон и подошла к двери.
   – Да всё в порядке! – Не моргнув глазом, солгала она. – Иди спать…
   «Убивать будут в собственном замке, никто не проснётся… – подумала Беатрисса. – Завтра же устрою выволочку страже… Совсем обленились…»
* * *
   Анри с трудом открыл глаза. Голова страшно болела. Он издал протяжный стон и попробовал встать, но тщетно.
   – Наконец-то вы очнулись, – констатировала графиня.
   Виконт, услышав её голос, тотчас отреагировал:
   – Беатрисса, как вы могли… – произнёс он и снова безуспешно попытался подняться.
   – Не пытайтесь вставать, вы связаны, – холодно произнесла графиня.
   Слова мачехи возымели на виконта действие.
   – Что? – возмутился он и, наконец, почувствовал, что его руки и ноги крепко спутаны верёвками. – Развяжите меня немедленно!
   Беатрисса приблизилась к виконту.
   – И не подумаю! Вы хотели убить меня. Я передам вас в руки графа де Мюлуза и расскажу ему, как вы проникли ко мне в спальню.
   Виконт издал протяжный стон, похожий на вой раненого волка.
   – Вы не посмеете!
   – Ещё как посмею! Вы тайно пробрались в мой родовой замок, дабы убить меня. Граф не простит вам подобной выходки.
   – Ах, так! – возопил пленник. – Тогда я расскажу отцу, что вы делите ложе с безродным голиардом!
   – Он не поверит, – спокойно возразила графиня.
   – Отчего же?! Ещё как поверит! Допросит с пристрастием прислугу, она всё расскажет…
   Беатрисса побледнела.
   – Вы ведёте себя, Анри, как безумец… – сказала она.
   – Разумеется! Я снедаем ревностью – вы променяли меня на какого-то рифмоплёта. Я уничтожен! Раздавлен! Я не понимал, что делаю! – признался виконт. Беатрисса хранила молчание. – Прикажите меня развязать…
   – Вы обещаете не причинить вреда голиарду?
   – Да! Обещаю!
   – Хорошо. Вы тотчас с рассветом покинете Шальмон, – настаивала Беатрисса.
   – Ни за что! Пусть этот безродный рифмоплёт убирается отсюда! – в приступе гнева возопил виконт.
   – Вы опять… – графиня разочарованно вздохнула. – Придётся вам остаться связанным…
   – Беатрисса! Я так люблю вас! А вы… вы… – признался виконт и сник.
   Графиню охватило волнение. Её пасынок совершил безумство… Но из ревности! Он по-прежнему любит её…
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

   Хаубержон – кольчужный доспех. В него входили сама кольчуга, рукавицы, капюшон, чулки. Богатый нагрудник (простой изготовлялся из дублёной кордовской кожи) представлял собой ламелярный доспех или, как его ещё называли ламеллярной чешуёй. Появился незадолго до первого крестового похода (аналог византийского), затем получил широкое распространение. На него надевалось сюрко (туника) с изображением вышитого цветными нитями герба или аппликации из разноцветной ткани. Также в качестве нагрудника использовалась бригантина (доспех из пластин, нашитых на суконную основу, использовался вплоть до XV века пехотинцами).

7

8

9

10

11

12

13

   Если соблюдать точность, то герб рода Монбельяр де Монфокон был весьма сложным, так же как история этого рода. Доподлинно известно, что виконты (графы, в некоторых источниках князи) де Монбельяр были вассалами Рено I Бургундского. В данный период времени существовало графство (княжество) Монбельяр (и вероятно входило в состав Священной Римской империи). Я, как автор, оставляя за собой право некоторого вымысла, умышленно причислила Монбельяр к Бургундской короне. Датой основания замка Монбельяр, родового гнезда виконта считается 935 год от Р.Х. Хотя есть упоминания о крепости уходят в глубь веков (ещё во времена галло-римского владычества), которая была построена, дабы защищать селение Мандёр, а это было примерно ста годами ранее (во времена образования Срединного королевства).

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →