Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Разработчик бункера Саддама Хусейна – внук женщины, которая проектировала бункер Гитлера.

Еще   [X]

 0 

Бульон терзаний (Лукас Ольга)

Лучший способ узнать коллег по работе – сыграть с ними в одном спектакле. По распоряжению босса сотрудники мебельной фирмы своими силами ставят «Горе от ума». Режиссером приглашают артиста заштатного театра Владимира Виленина, всю жизнь безуспешно ожидавшего, что ему дадут самую главную роль в самой классической пьесе. Взяв на себя управление спектаклем, столкнувшись с совершенно незнакомым ему корпоративным миром, он «встает у руля» собственной жизни. Перестает плыть по течению и добивается того, о чем уже и не смел мечтать. А всего-то и нужно было перестать надеяться на мифического «доброго дядю» и самому стать этим «дядей» – сперва для других, более слабых. А потом и для себя самого.

Год издания: 2015

Цена: 176 руб.



С книгой «Бульон терзаний» также читают:

Предпросмотр книги «Бульон терзаний»

Бульон терзаний

   Лучший способ узнать коллег по работе – сыграть с ними в одном спектакле. По распоряжению босса сотрудники мебельной фирмы своими силами ставят «Горе от ума». Режиссером приглашают артиста заштатного театра Владимира Виленина, всю жизнь безуспешно ожидавшего, что ему дадут самую главную роль в самой классической пьесе. Взяв на себя управление спектаклем, столкнувшись с совершенно незнакомым ему корпоративным миром, он «встает у руля» собственной жизни. Перестает плыть по течению и добивается того, о чем уже и не смел мечтать. А всего-то и нужно было перестать надеяться на мифического «доброго дядю» и самому стать этим «дядей» – сперва для других, более слабых. А потом и для себя самого.


Ольга Лукас Бульон терзаний

Глава первая
Сцена у фонтана дружбы народов

   Для начала нужно войти в образ и загримироваться. Как бизнесмен средней руки, волосатой такой, не упускающей самой малой прибыли руки, представляет себе знаменитого в узких кругах режиссера? А как «знаменитый в узких кругах» представляет себе бизнесмена? Вот эти джинсы, пожалуй, знаменитому подойдут.
   Знаменитый, в узких джинсах. Хорошее название для французской комедии. Может быть, кеды надеть? Или – строгая классика? Или чуть-чуть безуминки, вроде трехметрового шелкового шарфа в мелкий горошек? Не вырисовывается образ. И почему, почему он не подготовился с вечера? Как говорила бывшая жена, «Не знаешь, что надеть, – начни с прически».
   Размышляя об основных составляющих образа «знаменитого режиссера», Владимир направил свои стопы к парикмахерской, получившей у местных жителей прозвание «Фонтан дружбы народов». Она располагалась в первом этаже жилого дома, во дворах, и найти ее мог только посвященный. На завалинке и двух скамейках около подъезда сидели, курили, пили чай, ели пироги свободные цирюльники.
   – Владимир, привет! – бросился навстречу Рошад. Улыбка до ушей – как всегда. Но вдруг улыбку сменил оскал тигра. – Сидеть! Это ко мне!
   Молодая неопытная коллега, пытавшаяся перехватить постоянного клиента, в испуге осела на завалинку.
   Владимир заходил сюда два раза в месяц – подровнять усы и бороду, освежить прическу. Рошад с закрытыми глазами мог выполнить эту операцию.
   – Давай, Владимир, давай решай менять имидж! Сделаем бороду «Капитан Джек»! – начал канючить Рошад еще на улице. – Я в журнале читал, хочу попробовать сделать. Но никто не заказывает, все тут трусы. Но ты, Владимир, ты в театре играешь! Делаем на подбородке косичку, вплетаем бусинки. Можно просто косичку. Тебе дадут роль пирата! Станешь миллионером, придешь ко мне и скажешь: «Вот, Рошад! Я миллионером стал! Все благодаря тебе, Рошад!»
   Они вошли в просторное помещение парикмахерской. В центре стояла эмалированная раковина для мытья клиентских голов – тот самый «фонтан», на стенах висели зеркала, подле них располагались стулья. На стульях сидели клиенты, а «дружные народы» – работники парикмахерской – вертелись вокруг них, подстригали, красили, развлекали разговорами на разных языках.
   – Бусинки в бороду выбирай. Мой подарок, – сказал Рошад и жестом фокусника достал практически из воздуха коробочку с разноцветными шариками.
   – Нет-нет, подожди с косичкой, – остановил его Владимир. – Вот если меня не возьмут, то можно уже и косичку. А сегодня сделай мне, пожалуйста, солидный офисный вид.
   – На работу устроился? – заулыбался Рошад. – Молодец, молодец. Театр – хорошо, но мужчина должен работать. Мой брат тоже в офис устроился – продавать. Голову мыть, пожалуйста.
   Они переместились к раковине.
   – «Вот и фонтан; она сюда придет», – задумчиво продекламировал Владимир, снимая очки и отправляя их в нагрудный карман.
   – Не придет никто! – заверил Рошад. – Ты – любимый клиент, пока тебя моют, никто не придет.
   – Это из «Бориса Годунова», – пояснил Владимир. И продолжал, неожиданно в размер поэмы: – Скажи-ка мне, любезный брадобрей, какие бороды предпочитает средний бизнес?
   – Я тебя буду огорчать, – намыливая ему голову, скорбно сказал Рошад, – по исследованиям, бородатым работникам меньше доверяют. Мой брат шел устраиваться в офис, никто его не брал. Тогда я прочитал в журнале, что борода – признак ленивого человека. Брат побрился, и его взяли продавать.
   – Тогда долой бороду, – вздохнул Владимир, – и усы тоже.
   Режим нарушен, жизнь пошла под откос – тут уж не до бороды, любовно взлелеянной и аккуратно подстригаемой, как английский газон. Что борода? Новая вырастет. С косицами и бусинками.
   – Волосы тоже коротко? – спросил Рошад, хищно занося над головой клиента ножницы.
   – Нет, погоди, это уж слишком круто. Волосы давай как обычно.
   – Вот тут седина. И тут тоже, – ворковал Рошад. – Помнишь, ты спрашивал, чем голову подкрасить? Я нашел хорошую краску. Будем заказывать? Надо заказывать, у тебя редкий оттенок. Тысячу рублей даешь – потому что оптом. Зато потом целый год буду только тебя красить. Я брата красил, он теперь не черный, ему продавать в офисе доверяют. Ну. Готово, принимай.
   – Пока достаточно. Краситься после будем, – сказал Владимир, открыл глаза и надел очки. Потом осторожно заглянул в зеркало. На него смотрел кто-то знакомый и беззащитный. Правильно он сделал, что не вставил с утра контактные линзы. Очки подчеркивают серьезность. Даже некоторую строгость придают. Режиссер должен носить очки. И курить трубку… Может, заехать по дороге, купить трубку? Необязательно ее курить, скажет, что бросил, а привычка осталась. Нет, нет, это уже излишние детали. Очки, прическа – вполне достаточно. Вдруг откажут? Потом будешь винить во всем эту злосчастную трубку.
   Владимир расплатился, попрощался с Рошадом, получил от него десяток советов и наставлений относительно того, как понравиться бизнесменам (эти советы почему-то противоречили тому, что говорил вчера Стакан), и поспешил домой переодеваться. Новая прическа, мытье головы в фонтане дружбы народов, воркование Рошада, а может быть, все это вместе натолкнуло его на мысль одеться как обычно: просто, скромно, заурядно. Он будет знаменитым режиссером, который хочет быть ближе к народу.
   Встреча бизнесмена и режиссера была назначена в офисном здании, недалеко от Белорусского вокзала. Адрес поначалу смутил Владимира: «улица Верхняя». «Не бывает в городе таких улиц. Это мне в какой-то поселок ехать придется?» – расстроился Владимир, но встречу не отменил.
   Оказалось, что такие улицы бывают и в городе. Рядом с Верхней, для симметрии – Нижняя. На карте они выглядели вполне обычно. Но Владимир уже представил Верхнюю в виде трамплина, с которого вверх, в космос, стартуют автомобили, автобусы, троллейбусы. Раскрывают крылья, как птицы, и летят, летят, летят…
   Он разогнался до максимально разрешенной скорости, он сам уже почти летел – и тут путь ему преградила пробка.
   До встречи оставался почти час, так что Владимир не стал дергаться и спешно искать объездные маршруты, а попробовал в деталях представить разговор с заказчиком. Мебельный директор Петр Светозарович, наверное, бреет голову, носит темные очки и строгие черные костюмы. У дальней стены в его просторном кабинете непременно стоит массивный стол красного дерева. Как выглядит мебель из красного дерева, Владимир забыл, и ему представлялся то деревянный стол, выкрашенный красной краской, то столешница, обитая красным бархатом, то красная скатерть с кистями до пола. На столе должна быть пишущая машинка «Ундервуд» и массивная настольная лампа под стеклянным зеленым абажуром, дающая скудный свет. По стенам – несколько стульев и кожаный диван. Сами стены выкрашены синей или зеленой масляной краской, как в больничных коридорах. Владимир входит. За ним захлопывается дверь, опять-таки массивная и, возможно, тоже из красного дерева. Загорается под высоким потолком хрустальная люстра о пятидесяти энергосберегающих лампочках. И будущий режиссер попадает как бы на допрос.
   В этих мрачных фантазиях также появлялись утюг, паяльник, чемодан, набитый долларами, начиненный взрывчаткой автомобиль, который надо отвезти в условленное место и там оставить, и прочие ужасы, вычитанные в сценариях.
   Когда пробка рассеялась, и бордовый «жигуленок» Владимира резво покатил в сторону мебельного офиса, впечатлительный артист был уже почти уверен в том, что никакого спектакля не будет, все это выдумка, ловушка. Хотелось дать деру. Но ведь он уже позвонил, договорился о встрече, он дал слово, и, следовательно, его так просто теперь не отпустят. Можно перезвонить, сказаться больным, отменить встречу. Выиграть сутки-другие. За это время удастся улететь куда-нибудь в Сибирь, там поселиться в маленьком городке, устроиться учителем в школе. Владимир был уверен, что учителей в маленьких сибирских городах не хватает, и он прямо-таки сделает всем подарок, явившись в середине учебного года прямо из столицы.
   «Жигуленок» уже свернул на улицу Нижнюю, когда из неприметного проулка вылетел ярко-красный «ягуар» и чуть не снес ему переднее крыло. Владимир вырулил на встречную – к счастью, пустую – и благодаря этому избежал столкновения. «Ягуар», не останавливаясь, умчался прочь. Как будто спешил убраться с места преступления. Владимир сверился с картой и определил, что ему нужно свернуть именно в тот проулок, из которого вырвался красный. Потому что этот проулок и есть искомая Верхняя улица. Куда как подозрительное совпадение! Перед мысленным взором снова возник красный стол – на этот раз эмалированный, блестящий, футуристический. В его эргономичную поверхность были вделаны две яркие лампы, напоминающие автомобильные фары. Вот Владимир входит, и загораются эти фары, и бронированная дверь захлопывается за его спиной.
   Возможно, наркотики. Или надо будет сыграть перед кем-то роль убитого мебельным злодеем конкурента, чтобы сбить с толку следствие. Или стать двойником мебельного, а по совместительству и мафиозного дона, чтобы дать ему возможность преспокойно удрать в Южную Америку.
   Скорей бы все разъяснилось! Владимир Виленин, честный артист Среднего Камерного театра, ни в чем не повинный человек, уже готов был принять на себя все грехи мира, искупить их любыми страданиями – только бы закончилась эта мука неизвестностью. Поскорее бы все решилось. Отступать он не станет. Откроет дверь из красного дерева, и загорятся под потолком пятьдесят энергосберегающих лампочек, и будь что будет.
   Тут он некстати вспомнил слова главного режиссера: «Без моего позволения никому не бриться и не менять прическу!» Забылись лампочки, забылся и красный деревянный стол. Гнев Капитана будет пострашнее любой мебельной угрозы. Ладно, что уж теперь. Обольянинову без бороды даже лучше. Тригорину найдем какие-нибудь усы. А Петрушке все равно, лишь бы он с обновкой вечно был.
   Владимир медленно ехал по Верхней улице, выискивая глазами ориентир. Вскоре справа возникло приземистое здание, у входа в которое, на невысоких постаментах, стояли два новеньких разномастных трактора. Владимир проехал чуть вперед и остановился около шлагбаума. Выглянул наружу.
   – Вам что? – нелюбезно спросил охранник.
   – Я в «Мир элитной мебели»! – веско сказал Владимир.
   Шлагбаум открылся. Владимир нашел свободное место и припарковался. Охранник не подбежал, не распахнул перед режиссером дверцу, не указал дорогу. Владимир вышел из автомобиля и вернулся к главному входу, отмеченному двумя тракторами. Двери из тонированного стекла с надсадным скрипом разъехались в стороны, потом, пропустив посетителя, съехались – уже совсем бесшумно.
   Ленивый вахтер, не глядя, выписал пропуск и указал дорогу. Владимир вышел на улицу – уже на территории тракторного царства – и стал отыскивать нужный корпус. Этим корпусом оказалась узкая панельная пятиэтажка. Вот так логово мебельного дона! Владимир вошел внутрь, показал охраннику пропуск и направился к лифтам. Осторожно дотронулся до светящейся красной стрелки, указывающей вверх, – вероятно, это была кнопка вызова. Теперь уж точно некуда отступать. Его засекла камера видеонаблюдения – там, под потолком. Дожидаясь лифта, Владимир успел представить, что идет в логово заговорщиков, где его тут же окропят невинной кровью и втянут в общее дело. Лифт все не шел: сначала он мучительно долго спускался, застревал на каждом этаже, потом вдруг поехал вверх. Прибежал откуда-то румяный высокий юноша в расстегнутой куртке, от которой пахло морозом и солнцем.
   – Лифт не идет, – растерянно сообщил ему Владимир.
   – Так вы не нажали! – весело сказал юноша и ткнул пальцем в металлическую шайбу, которая показалась Владимиру деталью оформления. Шайба вдавилась в стену, и вскоре двери лифта бесшумно открылись.
   – Мне на четвертый, – твердо сказал Владимир, стараясь сохранить остатки спокойствия.
   – И мне тоже.
   Это показалось подозрительным вдвойне – нет, втройне, – но стоило только лифту остановиться на четвертом этаже, как юноша выпрыгнул из него и умчался куда-то. Владимир потоптался на месте, сделал несколько шагов в сторону, завернул за угол – и уткнулся взглядом в вывеску, похожую на щит с дворянским гербом. На щите был схематически изображен земной шар, который поддерживали не слоны и черепаха, а стол и три стула, причем спинки стульев были изогнуты изящно и плавно, наподобие слоновьих хоботов, а стол был приземистым, как черепаха, с узорной составной столешницей-панцирем. Вокруг изображения вилось написанное затейливой вязью название фирмы: «Мир Элитной Мебели». Под щитом, за широким длинным пластиковым столом ослепительно-белого цвета сидела миловидная барышня весьма смышленого вида.
   Стены были выкрашены в легкомысленно-оранжевый цвет. Играла успокаивающая музыка – нечто среднее между джазовой импровизацией и журчанием ручейка. Ничто не предвещало беды.
   – Вы – режиссер? – дав Владимиру осмотреться, спросила девушка, сидевшая под мебельным гербом. – Петр Светозарович ждет вас в своем кабинете. Све-то-за-ро-вич. Запомните.
   – Я заучил, – почтительно склонив голову, ответил Владимир.

Глава вторая
В мире элитной мебели

   Перенесемся теперь в кабинет генерального директора компании «Мир элитной мебели». Там уже собрались самые высокопоставленные обитатели этого мира: сам Петр Светозарович, его старший (успешный) сын Паша, по совместительству – исполнительный директор, директор дирекции производства Борис Станиславович Бокин по прозванию Компетентный Борис и его заместитель, молчаливый и печальный человек по фамилии Горюнин. Давайте еще раз всех пересчитаем: Светозарович, он же босс и папа, Паша, он же исполнительный и успешный сын, Борис, он же Компетентный, и Горюнин, он же печальный.
   – А этот режиссер, он понимает вообще, что мы – не профессиональные артисты? – спросил Компетентный Борис. Видимо, он уже не в первый раз это спрашивал, потому что исполнительный директор Паша и молчаливый заместитель Горюнин, не сговариваясь, закатили глаза к потолку.
   – Понимает, – отрезал босс. – А если не понимает, мы ему так заплатим, что все поймет. Есть информация, что это очень элитный режиссер. С ним Михалков всегда советуется, когда фильмы ставит.
   – Да? А почему тогда Михалкова все знают, а этого… – Старший сын заглянул в шпаргалку: – Этого Виленина – никто?
   – Я же говорю – очень элитный. Не для средних умов. Его где надо – там знают.
   – Позвали бы кого попроще. Для средних. Если мы его не знаем, то и наши партнеры его не знают, – упрямился Компетентный Борис.
   – Все. Ша, – прервал дебаты Петр Светозарович. – Будет тот, которого позвали! Что там у нас еще было по плану?
   – По плану – этот, – заглянув в записную книжку, сказал Горюнин и боднул головой воображаемый футбольный мяч, – ну, который…
   – А, да, – нахмурился Петр Светозарович, – завтра мы с ним встречаемся. В сауне на Расковой. На нейтральной территории. Буду париться за честь фирмы. Паша, а ты, сынок, проследи пока, чтоб у нас в бухгалтерской отчетности комар носу не подточил. И с юристами посоветуйся. Дальше давайте.
   – Садовая мебельная линия не пошла, – отрапортовал сынок Паша. – Сезон кончился, а у нас не распродано две трети. Магазины возвращают на склад все, что мы им отгрузили. Наверное, продажники опять накосячили.
   – Значит, убытки вычитаем из продажников и закрываем тему. Учить тебя, что ли? – бросил Петр Светозарович.
   – Разрешите доложить? – пророкотал Компетентный Борис. Босс кивнул.
   – Предыстория вопроса. Серию делали специально для Египта. По индивидуальному заказу. Где Египет, а где – мы? Я сразу сказал, что у нас это не пойдет. Было такое? Ты помнишь, Петр Светозарович?
   – Да, было, – признал директор. – Лады. Продажников не трогаем, они еще за «Зимнюю вишню в шоколаде» не расплатились. Тогда надо чтоб Жукова этим занялась. Распиши ей, Паша, пусть придумает, где у нас ближайший Египет, и толканет остатки туда. А эту ботву снимаем с производства и на освободившихся мощностях начинаем гнать «Престиж классик». Далее.
   – Далее – режиссер, – почтительно напомнил печальный Горюнин.
   – Чтоб не выражаться при нем, поняли меня? И не орать всем хором. Только по очереди и по моей отмашке. Знаете, работник культуры. Они там все немного… – директор покрутил рукой у виска. – Может хрупкое равновесие нарушиться. А я уже на него бюджет подписал.
   Большая стрелка на круглых часах, висевших на стене, звучно шагнула на одно деление. Раздался звонок телефона. Петр Светозарович снял трубку.
   – Да, слушаю. Веди, – коротко сказал он.
   – Режиссер приехал? – озвучил свою догадку Горюнин и вытянулся в струнку. Директор кивнул и откинулся на спинку кожаного кресла.
   Миловидная девушка (та самая, что сидела под гербом компании) провела Владимира по коридору, распахнула перед ним самую обычную – не бронированную и не красного дерева – дверь и отступила в сторону. Будущий режиссер стоял на пороге кабинета, заставленного шкафами, стеллажами и этажерками. Под потолком размещались обычные лампы дневного света. На стене висели непримечательные часы. За столом в центре кабинета сидел лысеющий крепыш в дорогом сером костюме. Полированная столешница из светлой древесины, на которой покоились крупные локти крепыша, смутно напоминала какой-то предмет.
   По обе стороны от стола устроились советники или помощники. Девушка-секретарь придвинула к столу легкое кресло с резными ручками и указала на него Владимиру. Сама же примостилась на скамеечке у окна.
   Петр Светозарович сделал знак печальному Горюнину. Тот поднялся на ноги и по очереди представил всех друг другу. Девушку, которая проводила Владимира в кабинет начальства, звали совсем не секретарским именем Нина.
   – Заседание, посвященное проведению корпоративного спектакля в честь празднования грядущего Нового года, объявляется открытым, – провозгласил Горюнин. – Слово предоставляется генеральному директору Пригодину Петру Светозаровичу.
   И сел на свое место. Владимир приуныл. Нет, это не бандиты, не мошенники и не заговорщики. Это самые обычные бюрократы. Смерть его не будет быстрой, яркой и запоминающейся. Не будет и ужасной. Он тихо угаснет от скуки в стенах этого заведения.
   – Ладно, давайте без протокола, – сжалился Петр Светозарович, – времени мало. Вот вы – режиссер, значит, должны понимать, за что беретесь. Артистов тут у нас нет. Но если я отдам распоряжение, любой станет артистом. Вот вы скажите мне, что для нас главное?
   – Главное – всем получить удовольствие от спектакля, – сказал Владимир. – Чтоб было что вспомнить.
   – Э… Ну, допустим. Если я отдам распоряжение – они у меня получат удовольствие. Но это для нас не главное. Главное – пьеса. Позитивная, креативная и без всяких современных извращений. Я этого не понимаю. Короче, что-то массовое и популярное. Из классики. Русской. Что сразу на слуху.
   – «Ревизор», – тут же предложил Владимир.
   – Как ревизор? – встрепенулась секретарь Нина.
   – Как ревизор? – вторил ей печальный Горюнин.
   – Ревизоров не надо! – отрезал директор. – Но ход мыслей верный. Еще варианты.
   – «На дне». Горький, – продолжал Владимир.
   – На каком дне? – не выдержал Компетентный Борис. – При чем тут дно? Мы должны показать клиентам, что мы на коне, а не на дне.
   – Вы, товарищ режиссер, не знаете наших реалий, – вмешался директор. – Мы ведь не для собственного удовольствия это затеваем. Нам что надо? Нам надо показать клиентам, какие мы креативные. Это сейчас очень ценится. Вот «Мебельный Рай в Зюзино» подарил всем на прошлый Новый год «Стул-антистресс». Маленький такой стулик, с пол-литру всего ростом. Совсем как настоящий, с набором булавок. Вот предстоит у тебя встреча с проблемным клиентом, а ты не должен подавать виду, что он проблемный. Берешь, втыкаешь в стульчик булавки, и стразу такое спокойствие наступает. Смотрите, – директор держал на ладони небольшой изящный стульчик, утыканный булавками, – я как раз перед встречей с вами сегодня… Нет, не берите на свой счет. Тут у нас свои есть…
   – Словом, – сгладил неловкость сын Паша, – нужна пьеса, где говорится, что мы – на коне!
   – Да! – подтвердил директор и убрал вуду-стульчик в ящик стола.
   – «Медный всадник»… – тихо сказал печальный Горюнин. – Он как раз на коне… Вроде бы…
   – «Медный всадник» – поэма, – поправил Владимир. – Еще из классики можно, конечно, взять Чехова. «Вишневый сад».
   – Это нельзя! – рубанул рукой воздух Петр Светозарович. – Мы как раз запускаем на рынок стулья из вишневого дерева. Нехороший получается контекст: вырубили, мол, сад, сделали стулья. Не надо. Нам уже один раз написали народные умельцы. Из Гринписа. Прямо на стене краской. Видели у входа трактора? Так они рядом с левым трактором всю стену испохабили. Что у нас там про дубы было, кто-нибудь помнит?
   Секретарша вспорхнула со скамеечки, подошла к этажерке, выудила оттуда скоросшиватель, полистала и положила на директорский стол цветную фотографию 10 на 15.
   – Вот, наглядное доказательство акта вандализма прямо поверх свежеокрашенной стены, – Петр Светозарович передал фотографию Владимиру.
   – «Выходили из избы здоровенные жлобы, порубили все дубы на гробы!» – прочитал он. – Это же из Высоцкого!
   – Вот авторитетами только не надо давить. Кто автор, мне отлично известно, небось охламоны эти не сами сочинили. Только Высоцкий не затем песни писал, чтоб ими потом стены портить. Он небось для людей старался, а не против.
   – А почему они это написали? – спросил Владимир. – Без всякой причины?
   – Такие причину найдут. А если не найдут – выдумают. У нас, дело в том, была задумана ограниченная партия дубовых столов для респектабельных руководителей из регионов. Древесину, конечно, если покупать – она золотая будет. И мне один помог… Его бригада должна была пилить деревья около Долгопрудненского кладбища. Расширение территории, чтоб было куда свежих покойников закапывать. Но ребята как бы по ошибке спилили в другом месте, где дубы еще есть. Мы заявились субподрядчиками, стволы вывезли и как бы утилизировали. Пока спохватились, пока разобрались – деревьев нет. За вырубку – штраф. Но не очень большой. Потому что кладбище все равно рано или поздно туда доберется, а работа по расчистке территории уже проведена.
   – А в чем смыл этой аферы? – удивился Владимир.
   – Да в том, что штраф в четыре раза меньше реальной стоимости материала! Даже с учетом доли пильщиков. Но эти, из Гринписа, они как-то пронюхали, собаки. Запороли всю работу, наврали журналистам, что мы из кладбищенских дубов столы делаем, никто наши гробы… тьфу, столы не захотел покупать. Два месяца, как вонь улеглась. А вы хотите своим «Вишневым садом» снова все взбаламутить. – Директор с досадой хлопнул ладонью по столешнице. И тут только Владимир понял, что с самого начала она напоминала ему крышку гроба.
   – Пушкин, «Борис Годунов». Народ безмолвствует. Можно задействовать весь коллектив, – быстро подкинул он следующую версию.
   – Не надо. У нас с Польшей есть совместные интересы, ребята гордые, обидятся, – проявил познания Компетентный Борис. – Давайте что-нибудь русское, но без опасных контекстов!
   – Островский. «Бесприданница». По одноименному фильму Рязанова «Жестокий романс».
   – Я во второй раз женился. По любви, – как будто извиняясь за то, что ему так повезло, сказал босс, – за ней никакого бизнеса. Только красота. Нехороший намек получится. Неужели в русской классике нет чего-нибудь… классического… но без оскорбительных намеков?
   – В классике много чего есть, – немного растерялся Владимир, – вы задайте направление.
   – Направление? Пожалуйста! Пусть в отрасли полный кризис – но мы сохраняем позитивный дух, потому что молоды и полны сил. Вот в таком ключе есть что-нибудь?
   – Пушкин. «Пир во время чумы», – не удержался Владимир.
   – Надо что-нибудь классическое, из школьной программы, – ввернул сын Паша, – чтоб у всех на слуху. Выбирайте давайте пьесу и перейдем уже к делам!
   – «Горе от ума»! – сказал Владимир.
   – В каком смысле? – строго переспросил Компетентный Борис.
   – В смысле – Грибоедов. Программнее некуда. Помните? «Карету мне, карету!»
   – Карету – это хорошо, – одобрил директор, – карета – это роскошь. Сделаем карету, золотом инкрустируем.
   – Это, знаете, как в одном областном театре было: «Карету мне, карету» – и на сцене появляется карета скорой помощи, – невпопад вспомнил Владимир.
   – Скорой помощи нам не надо, – спокойно сказал Петр Светозарович, – скорая помощь – это болезнь, смерть и пир во время чумы. А у нас должна быть жизнь, здоровье и шведский стол во время антракта. Значит, инкрустируем золотом карету. Нина, запиши.
   – Я записываю.
   – Да. Пусть все видят, что мы можем себе золоченую карету позволить. Но название мне не нравится. Гражданин режиссер, слово «Горе» можно каким-то другим заменить?
   – Чем же его заменишь? – растерялся Владимир. – Так ведь у автора.
   – А мы переименуем. А? – хитро подмигнул босс. – Другими словами, и чтоб без «Горя». Это же комедия. Зачем тогда горе? Там есть любовная линия? Сделаем на нее акцент. Как зовут влюбленных? Допустим, Маня и Ваня.
   – Софья и Молчалин, – подсказал Владимир.
   – Отлично. «Софья и Молчалин». Хорошее название, а? И свадьба молодых в конце!
   – У них там сложные отношения, – осторожно возразил Владимир, – насчет свадьбы есть сомнения. Может быть, назовем «Возвращение Чацкого»? Чацкий – главный герой. Он вернулся в Москву после трех лет отсутствия. А слово «возвращение» – если это не «Возвращение зловещих мертвецов» – обычно несет в себе положительный заряд.
   – Да, возвращение. Добро, – согласился директор. – На этом и остановимся. Без всяких мертвецов.
   Запиши, Нина. Теперь дальше. Кто там главный? Не герой, а по должности?
   – Павел Афанасьевич Фамусов, управляющий в казенном месте, – сказал Владимир.
   – Фамусов. Это сыграю я, вопросов, думаю, нет. И знаете еще… там есть роль какой-нибудь бойкой прислуги? Меня жена в прошлом году водила на «Тартюфа», там такая девочка бегала…
   – Дорина.
   – Точно, Марина. Здесь такая Марина есть?
   – Есть. Лиза, горничная Софьи.
   – Вот отлично. У нас тоже есть такая Марина… такая Лиза… Елена такая. Такая Жукова. Мой зам по продажам. И надо, чтоб все зрители видели: она здесь только Марина и мой зам. А то она такая… больно активная… Для бизнеса это хорошо, но чтоб люди не думали, что она главная. А то кое-кто уже так думает. Это наносит ущерб моей репутации. Так что нам надо всем показать ее место. Но чтоб она не поняла, а то будет скандал. Нина, это не надо записывать. А то будет скандал. Ну вот. Все, кажется?
   – Мы должны показать на сцене образцы нашей мебели, – подал голос Горюнин. – Такие как стойки барные, столы обеденные, стулья банкетные…
   – Да-да, это важно. Нина, покажи режиссеру, – распорядился директор.
   На столе появились цветные каталоги мебельной продукции, отпечатанные на толстой мелованной бумаге. Паша и Компетентный Борис, перебивая друг друга, начали расхваливать товар. Печальный Горюнин стоял поодаль, дожидаясь подходящего момента, когда можно будет ввернуть реплику.
   Но тут дверь в кабинет распахнулась настежь, как будто подул сильный ветер – и в помещение влетел великолепный вихрь. Закружил людей, завертел бумаги, сбил всех с мысли.
   – Ну? – строго спросил директор. – Как успехи? Вихрь приостановился, замер, принял человеческий облик и оказался невысокой полноватой блондинкой из тех, которые не считают себя невысокими и полноватыми. Одета она была не по офисной моде: вместо строгого костюма – ярко-синее платье выше колена, вместо аккуратных лодочек на небольшом каблуке – сапожки на высокой платформе.
   – Подписали, куда бы они делись, – отрапортовала блондинка. – Я, значит, им говорю – просто непрактично, согласитесь, взять одну барную стойку и не заменить столы. Рядом с вашими столами, говорю я, извините за такую откровенность, наша шикарная стойка будет как Наоми Кэмпбелл на дискотеке «Для тех, кому уже поздно». Они согласились. А там уже я их на стулья продавила. Заодно они полки взяли и потом еще по мелочи – три обеденных раздвижных стола и два компьютерных. Это просто сотрудники себе домой решили заказать, со скидкой чтобы.
   – На высоте, – похвалил блондинку директор. – Запиши себе, сегодня у нас в пять совещание по египетской линии. Надо с ней что-то делать.
   – Садовая мебель? Я как раз о ней по дороге думала. Не продается она ни разу, Петр Светозарович! Надо ее не как садовую продавать. А как обычную, городскую. Для тех, кто часто переезжает с квартиры на квартиру. Она же легкая и быстро собирается-разбирается. Взял, собрал, перевез.
   – Так и сделаем: перепозиционируем, заново упакуем, Эдуард другое название сочинит, – попытался приписать себе идею сынок Павел.
   – Ты, Лена, обдумай это не спеша и на совещании скажешь, – одобрительно кивнул босс. – Все у тебя?
   – Не все. На моем месте какой-то посторонний урод припарковал бордовый тазик. Это, наверное, к издателям с третьего этажа автор прикатил! Я въезжаю такая – а на парковке ноль свободных мест! Надо сказать охраннику, чтоб не пускал чужих. Мы же платим за это!
   – Бордовый тазик? – переспросил Владимир. – Это мой, наверное. Извините. Охранник не виноват, я сказал, что я к вам.
   Блондинка в синем платье внимательно рассмотрела его и радостно сообщила:
   – А вас я точно где-то видела!
   – Ну… может быть, – уклончиво ответил Владимир.
   – Это наш режиссер, – запоздало представил его шеф, – Владимир Игоревич. Будет делать новогодний огонек. А это Елена Жукова, мой заместитель по продажам.
   – А! – обворожительно улыбнулась заместитель по продажам. – Вспомнила, где я вас видела! Это я вас сегодня чуть не подрезала, когда выезжала на Нижнюю. Простите, простите, тысячу извинений. Я же не знала, что вы наш режиссер. Но вы не обижаетесь, правда?
   – Да что вы, какие пустяки, – великодушно сказал Владимир.
   – И где ты в итоге припарковалась? – заинтересованно спросил Паша.
   – Как обычно. Заехала в соседний двор.
   – Там же шлагбаум.
   – Дала сотку таджику – он шлагбаум открыл.
   – Значит, я вам сто рублей должен за то, что занял ваше место… – пробормотал Владимир и полез в карман за бумажником.
   – Ой, не надо, пожалуйста, этого крохоборства. Мне и так мелочь девать некуда. Ладно, не буду мешать. Петр Светозарович, я у себя – только забегу в дамскую комнату, как бы припудрить носик. В пять буду на совещании как штык. Пока-пока.
   Вихрь умчался. Каталоги с товаром, забытые, лежали на столе.
   – Это вы ее на роль Лизы хотите? – осторожно спросил Владимир, когда за Еленой закрылась дверь. – Интересный типаж. Такая непосредственность.
   – А то! – с гордостью подтвердил директор. – Посредственностей не держим. Так, Нина, давай краткое резюме по совещанию.
   – «Горе от ума»! Грибоедов! – по-пионерски отрапортовала секретарша. – Сделать позитивное название! С уклоном в любовную линию! Золоченая карета! Образцы мебели! Вы – главный Фамусов.
   – А! Вот еще! – вспомнил директор. – Танцы. Обязательно танцы.
   – И танцы, – записала Нина.
   Петр Светозарович поднялся с места, переместился к мягкому кожаному диванчику в небольшой стенной нише и поманил пальцем Владимира.
   Они сели рядом. Нина подошла к стеллажу, на котором стоял музыкальный центр, и нажала на кнопку. Зазвучала легкая расслабляющая музыка. Но танцевать никто не спешил.
   – Моя жена – преподаватель танцев. Бывший, – тихо, обращаясь к одному только Владимиру, сказал директор, – раньше увлекалась. А теперь забросила. И тоскует.
   – Вы ей запретили? – спросил Владимир.
   – Господь с тобой! Я ей ничего не запрещаю, она сама. Мне и не придумать такого, чего она себе может запретить. Не в смысле всякого нехорошего… Она у меня образцовая. Но – как пружина. Как будто сжалась, а однажды разожмется… Поэтому у нас должны быть танцы. Там, в пьесе нашей, есть куда танец впендюрить?
   – Есть. Бал у Фамусовых.
   – Все, берем. Я ее очень попрошу, пусть сделает нам бал. Тут она не откажет. Может, и сама потанцует. Записывай – она должна танцевать.
   Владимир огляделся: Нина сидела на своей скамеечке, прикрыв глаза, слушала музыку, но ничего не записывала.
   – Нет, – перехватил его взгляд директор, – это между нами. За это отдельная оплата будет. Пятьдесят – по договору. И столько же – за танец. Не считая аванса.
   Он хлопнул режиссера по нагрудному карману и вернулся к своему столу-гробику. Прием был окончен. Выходя из кабинета мебельного босса, Владимир взглянул на часы. Два дня назад, в это самое время, настал конец разумному расписанию, которому еще совсем недавно подчинялась его жизнь. Но некоторые перемены радовали: в кармане, по которому похлопал Петр Светозарович, обнаружились три пятитысячных бумажки. «Это как три раза сняться в популярном сериале в роли откопанного трупа», – быстро подсчитал режиссер, нажимая на металлическую шайбу около лифта.

Глава третья
Скромный режим гения

   Да, два дня назад ничто не предвещало мебельной подработки. Правда, под утро что-то несусветное снилось: как будто всю труппу собрали в театре, раздали артистам одинаковые чемоданы на колесиках, и каждый пытается своему чемодану найти какое-то остроумное применение, а Капитан-главреж на капитанском мостике стоит, посмеиваясь, потом исчезает, и все исчезают тоже, один Владимир пыхтит над своим чемоданным этюдом… Затемнение. Пробуждение.
   Подъем по будильнику и зарядка. Пятьдесят приседаний. Раз, два, десять… Начинать лучше с самого неприятного. Размять плечи, сделать наклоны во все стороны. Переходим в положение лежа – только не спать! Леха Змеиный как-то научил такому интересному упражнению индийских йогов: Владимир называет его «Ванька-встанька». Вроде помогает от радикулита. У Владимира нет радикулита, потому что он каждое утро делает «Ваньку-встаньку». А может – просто отсутствует предрасположенность.
   Интересно, а Стакан вообще хоть иногда делает зарядку? Вряд ли. Владимир на днях случайно включил телевизор, там как раз этот сериал был, где Стакан в главной роли. Пузо – ну во весь же экран! Эх, Степа. Вот зачем, зачем он ввязывается в любое сомнительное предприятие: играет в бездарных фильмах, участвует в позорных ток-шоу, дает интервью бульварным газетам?
   А в театре последние десять лет только числится. Живет на две семьи, ни одну толком не видит. Преподает каким-то бандитам сценическую речь. Вот к чему, скажите, сценическая речь – бандитам? Они же вообще не разговаривают, а сразу стреляют. Что уж там Стакан им преподает, неизвестно, но у них он научился многому. Его персонаж Батяня – тот самый, который еле в экран вмещается, – образец современной массовой антикультуры. При этом Стакан, кажется, очень гордится своим образом жизни. Ну это ведь его жизнь.
   Вот у Лехи Змеиного дома – целый спортзал с тренажерами. Да у него не квартира, а дворец. Он вообще молодчина, этот Змеиный. Фильмы снимает, передачу свою ведет на «Культуре», пишет книги. Сам еще успевает у кого-то играть и никогда не опускается до пошлости. Жена – дочь прославленного кинорежиссера, королева красоты. Сын – умница, знаменитый адвокат, сам учился, без всякого дедушкиного блата. Дочка замужем за продюсером с Первого канала. Сама, правда, не работает, но, когда у тебя такие отец, дед, муж и брат, можно ведь и не работать. Так, ладно. Следующий пункт – жим лежа. Владимир поднялся на ноги, встряхнулся, как собака после купания. Еще раз встряхнулся. Ну же, ну, последний рывок. Нет. Не сегодня. Завтра – отжимания. Завтра он с них начнет, ими и закончит.
   А Леха не меньше часа каждое утро на своих тренажерах занимается. Впрочем, когда это было? Надо бы позвонить, повидаться.
   Владимир вышел на кухню, раздвинул занавески. Поставил на огонь сковородку, зажарил яичницу. Вскипятил чайник. Позавтракал. Без двух минут десять. Все по плану. Полтора месяца – никаких сбоев. Подъем, зарядка, яичница, чай. А сейчас – за стол, работа не ждет.
   Владимир вернулся в комнату, застелил постель. Даже не стал смотреть на часы.
   Каждое утро, примерно в десять, этажом выше начинали звучать гаммы. К полудню гаммы сменялись простенькими пьесками, которые после обеда превращались в полноценные музыкальные произведения, а вечером над головой царили джазовые импровизации. Это повторялось изо дня день, будто там, наверху, жил гениальный музыкант, имеющий редкие проблемы с памятью. Каждый день он просыпается утром и учится играть заново. Вот он садится за инструмент, робко, словно в первый раз, прикасается к клавишам. Но почему у него все получается так легко? А что, если открыть сборник этюдов и сыграть что-нибудь? Надо же, выходит! А если взять пьесу посложнее? И это получилось! Под вечер он парит под облаками, в окружении нот. Но вот наступает ночь, приносит забвение, и утром он снова – беспомощный ученик.
   На самом деле – и Владимиру это прекрасно известно – наверху живет пожилая дама-концертмейстер, дающая уроки музыки на дому. По утрам к ней приводят дошкольников, после школы – более взрослых деток, потом заходят студенты. А вечером, разделавшись с учениками, она играет для себя.
   Только в выходные обязательная музыкальная программа меняется. В субботу весь день тихо – преподавательница музыки встречается с подругами. А в воскресенье джаз начинается с самого утра.
   Владимир сел за письменный стол, достал из верхнего ящика скоросшиватель, на котором было от руки аккуратно написано: «Владимир Виленин. Пьеса „Мир пустой“. Черновики и наброски». Раскрыл, перечитал вчерашнее. Что-то перечеркнул. Что-то скомкал и выкинул в урну.
   Над столом, как панорама Бородинского сражения, висела схема будущего шедевра. Владимир пишет пьесу уже три года. А до этого пять лет вынашивал идею. Вот напишет – и всем покажет. Будет величайшее явление культуры! Даже Лехе подобного не сделать. Чтоб такую пьесу написать, надо всего себя ей отдать, все силы, все мысли, всю энергию. И время, конечно.
   Владимир поправил очки, внимательно посмотрел на схему. На ней стрелками были отмечены перемещения персонажей из сцены в сцену, нарисованы эскизы декораций. Где-то были подклеены чистые листки, что-то было замазано или стерто. План менялся, он жил своей жизнью. Дочка Аня предлагала купить пластиковую доску, на которой можно писать фломастерами. Написал, не понравилось – стер. И оно без следа исчезло.
   Но Владимир не хочет, чтоб его труды исчезли без следа. Он будет наклеивать и наклеивать листки поверх схемы. Чтобы исследователи будущего, которые напишут множество научных работ о пьесе «Мир пустой», – чтобы они смогли понять, из чего все это появилось и в каких муках рождалось.
   Владимир достал чистый листок. Явление первое. Очень важно с самого начала показать масштабность задумки: чтобы и девять кругов ада, и современное искусство, и мысли о вечном. Наверное, тут должен выйти хор и спеть – что? Нужен очень простой и короткий пролог. И каждый в этом хоре, помимо того, что голосом он ведет общую линию, своей игрой должен показать дополнительный смысл, принадлежащий только его персонажу.
   Владимир достал исчирканный листок со списком действующих лиц. Кое-где в скобках он уже вписал фамилии исполнителей: мировых знаменитостей и своих коллег из театра.
   Нет, Герольда придется вычеркнуть, а заодно и Купидона. Это все штампы, стереотипы. Обвинят в подражании…
   Владимир представил, какие отклики он получит на пьесу, если вовремя не удалит из нее Герольда с Купидоном. Особенно язвительную отповедь ему даст театральный обозреватель «Независимой». Владимир вообразил газетный лист и несправедливые слова, сбившиеся в злые строчки.
   «Нет, нет, нет. Вы все поняли не так! Я вам сейчас объясню!» – подумал Владимир. И вернулся в реальный мир. Никаких злых откликов нет. Ни одного отклика на пьесу! Ни единого. Потому что и пьеса еще не написана.
   Гаммы над головой. Прежде чем играть пьесы, играют гаммы.
   Прежде чем писать пьесу, Владимир сочинял стихи и песни. Одну свою песню он даже исполнил в фильме, который, к сожалению, так и не оценили по достоинству.
   Нет, первое действие сегодня явно не идет.
   Владимир достал черновик пятой картины, перечитал внимательно. Аккуратно удалил Герольда – стало легче, лучше. Вписал удачную реплику. Достал ластик, стер линии Герольда и Купидона на общей схеме. Снова присел, набросал общую идею пролога.
   Гаммы над головой стихли. Значит, скоро двенадцать. Что ж, Владимир продуктивно поработал над пьесой. Но на сегодня у него не осталось творческих сил. Он сложил черновики и наброски в скоросшиватель, убрал все в ящик стола и достал ноутбук.
   Вообще-то он компьютерно грамотный. Но пьесу пишет от руки. Потому что это – вечное. А еще потому, что в мире однажды может пропасть все электричество – и вместе с ним пропадет и пьеса.
   Ноутбук нужен для того, чтобы заказывать продукты и платить за квартиру. А еще – для того, чтобы проверять почту. Иными словами, позволяет ограничить общение с людьми до минимума.
   Владимир не то чтобы любит сидеть дома – напротив, он легок на подъем и готов играть без отдыха и за смешные деньги. Но только, пожалуйста, предлагайте нормальные роли. Не предлагают. Вообще уже никаких не предлагают.
   Нормальные роли остались в театре – их всего три, да и спектакли ставят в афишу не каждый месяц, но зато хоть играешь и уважаешь себя.
   А домоседство – это такая разновидность подвижничества. Режим, подъем по будильнику, трезвый и высокоморальный образ жизни – все во имя пьесы. Вот он напишет ее и уже не будет сидеть дома. О нем сразу вспомнят и заговорят. У него будут брать интервью умные, понимающие журналисты – как у Лехи. Его пьесу везде поставят и экранизируют, и она будет популярнее сериала, в котором бедняга Стакан уже три года играет этого своего Батяню.
   Так будет. Или не так, но скоро что-то произойдет – и все изменится. Иначе Владимир сорвется – и уйдет в запой. И пусть всем будет хуже!

Глава четвертая
Кое-что о Среднекаменном театре

   – Здорово, Виленыч, – весело прокричал он в трубку, – ты сегодня вечером в Средневекаменном или вольно фармазонишь? А то есть идея повидаться.
   – А кому принадлежит идея? Кто еще будет?
   – Мне принадлежит идея. Будешь ты и буду я. Потом, если хочешь, поедем к цыганам.
   – Нет, знаешь, я сейчас не пью. Стараюсь. Работаю тут. Повидаться – да, к цыганам – нет.
   – Вычеркиваю, значит, цыган.
   – Я думал – меня.
   – Тебя – никогда. Значит, так. Встречаемся на «Чеховской» и пьем там кофе, как студентки филфака.
   – Только кофе?
   – Да, кофе, только кофе и ничего, кроме кофе.
   – Значит, кофе на Чеховской?
   – На Чеховской. Кофе. Через два часа. Адрес я тебе скину сейчас.
   Выпить со старым другом – ха! – по чашечке кофе. Что может быть приятнее и невиннее? Владимир сверился с расписанием: по плану значится «приготовление обеда» и «обед». Ладно. Пообедать, в порядке исключения, можно и в кафе.
   Но Стакан все же нечуткий человек. И он туда же: «Средневекаменный!»
   Московский Средний Камерный театр, в котором работали Владимир, Стакан и их третий друг, Леха Змеиный, в 1994 году переехал из старого особняка в Трехпрудном переулке в новое здание, расположенное во дворах между улицами Большие и Малые Каменщики. И тут же получил неофициальное название Средний Каменный Театр. Артисты стали звать себя Невольные Каменщики (потому что переехали они не по собственной воле). Постепенно название театра сократилось до Среднекаменного. А злые языки величали его «Средневекаменный», намекая на несколько старомодную режиссуру и предсказуемый выбор постановок. Даже Леха не позволяет себе назвать родной театр «Средневекаменным» – хотя имеет право. Он-то еще в начале двухтысячных поставил два весьма современных спектакля, которые были очень тепло приняты критикой. А Стакан? Он сам, вообще, хоть что-нибудь в состоянии создать или так и будет на протяжении двадцати тысяч серий играть своего Батяню? Да если Капитан захочет восстановить что-нибудь из старого репертуара, да позовет Стакана – тот прибежит, прилетит – и наплевать, что это уже не в моде.
   «Средневекаменный»… А ведь когда-то считался прогрессивным. Так ведь и Стакан не сразу Стаканом родился. Был он сперва Степа, потом – Степан Токарев, затем – Степан Петрович. А Стаканом Петровичем он стал уже в Среднем. На театральном капустнике кто-то – вроде бы даже Леха – посвятил ему частушку. Как же это там было? Владимир попытался припомнить и спеть, отстукивая ритм ладонью по стене, и вот что у него вышло:
Тра-та-та-та, чего-то там назвали
Хорошим русским именем Степан
Опять не помню, и опять не помню
Талант твой, многогранный, как стакан.

   Так с тех пор и повелось – Стакан Петрович, или просто – Стакан. Всем тогда давали прозвища. Владимир был сначала Ильич с припевом – из-за фамилии с инициалами: В. И. Виленин. Затем – Вивиленин. Позднее – Вивилен. А теперь он сделался просто Вилен. Третий их друг, Алексей Полозов, получил прозвание Змеиная Фамилия, а потом стал просто Леха Змеиный. Хотя ничего змеиного – кроме разве что некоторой холодности, отстраненности – в нем не было. Он словно нес какой-то неудобный груз, нес в одиночку и не хотел никого утруждать.
   Стакану очень нравилось придумывать ему все новые и новые прозвания. Ужиков, Гадюкин, Удавичюс, Питонян, Гюрзенко, Анакондыч, Кобринсон, Горыныч-Змеевских – все это Леха. Ну, это давно было. Пора возвращаться в сегодняшний день.
   На встречу с другом Владимир оделся так, как одевался обыкновенно для выхода в магазин: старые джинсы, обтрепавшиеся по краям, но прочные и удобные, серый трикотажный джемпер с растянутым воротом, кеды. В последний момент вместо привычной куртки снял с вешалки английское пальто, которое Леха по его заказу привез из Лондона двенадцать лет назад. «Пальто с кедиками носят только хипстеры голимые», – как-то раз заметила дочь. Владимир посмотрел в Интернете значение слова «хипстер», убедился, что это не оскорбление и не синоним к слову «гомосексуалист», и продолжал носить пальто с кедами. Потому что удобно. Хипстеры эти – тоже ведь не дураки, наверное.
   Перед самым выходом Владимир почти принудил себя сменить очки на контактные линзы. Нельзя, чтобы глаза отвыкали. Хотя бы два раза в неделю изволь ходить в линзах. А тут как бы и повод. Не по дому же, в самом деле, в них рассекать.
   Линзы были новые, какие-то сверхтонкие, Владимир очень скоро о них забыл – и по привычке поправил несколько раз воображаемые очки.
   Новые линзы достались ему в качестве компенсации за перенесенные муки. Уже в самом конце прошлого сезона Капитану-главрежу зачем-то понадобилось восстановить «Чайку», которая в Среднем Каменном не шла уже лет восемь, да и прежде не пользовалась успехом у публики, отчего и была снята с репертуара общим решением совета труппы. «Тогда не поняли, тогда был другой момент, а вот сейчас они поймут!» – сверкая глазами, кричал Капитан. Позже выяснилось, что он таким образом хотел проникнуть на некий международный чеховский фестиваль, но ответственное лицо, присутствовавшее в зале от имени фестивальной комиссии, назвало спектакль «не слишком смелым прочтением классики». В качестве примера смелого прочтения был приведен немецкий «Вишневый сад» – там на сцене стояли макеты деревьев, и все персонажи, которых было сложно отличить одного от другого, потому что они были замотаны с головы до ног в одинаковые белые простыни, сидели на ветках, ели вишни и произносили свои реплики в совершенном беспорядке. В особенно драматических моментах артисты плевались косточками в зрителей.
   «Несмелое прочтение» восстанавливали впопыхах, срочно вводили молодых артистов на ключевые роли. Владимир, восемь лет назад игравший Тригорина, свою роль вспомнил на удивление быстро (обычно он накрепко забывал о том, что выходило из оборота) и теперь помогал коллегам.
   На роль Аркадиной в последний момент назначили довольно молодую нервическую особу с большим сериальным будущим. Сын ее, Треплев, был старше матушки на три года. А Нина Заречная из первого состава годилась ей в матери. Но режиссер сказал – я так вижу, и с ним не спорили.
   На премьере, полностью вжившись в роль и дойдя до последней стадии отчаяния от перспективы потерять своего возлюбленного, Аркадина неожиданно отвесила Тригорину полноценную и совсем не сценическую оплеуху, да так, что у Владимира в буквальном смысле зазвенело в ушах, а из левого глаза вылетела линза. До конца спектакля Тригорин был как будто немного не в себе: разница между зрячим и подслеповатым глазом была велика, от этого кружилась голова и все вокруг двоилось. То и дело Владимир зажмуривал ослепший глаз, чтобы сориентироваться в пространстве, от чего казалось, что Тригорин подмигивает публике.
   Постоянные зрители отметили этот факт на театральном форуме. «А меня уже артисты узнают. Виленин мне подмигивал все второе действие!» – хвасталась Звездочка98. Менее восторженный завсегдатай, скрывающийся под псевдонимом Каменный Архивариус, отметил: «За прошедшие восемь лет Виленин сделал огромный шаг в понимании своего персонажа: после пощечины, которую дала ему Аркадина, он как будто по-новому посмотрел на мир». В точку попал Архивариус!
   Надо отдать справедливость молодой несдержанной артистке: не выходя из образа и побросав букеты прямо за кулисами, она побежала к Владимиру в гримерку – просить прощения. Дважды порывалась упасть на колени (он не позволил), пыталась целовать ему руки (он отстранился), наконец вымолила позволение купить новые линзы взамен загубленных. На том и порешили. Потом Владимир напоил ее горячим сладким чаем, рассказал пару трагикомических историй из театральной практики и отправил домой на такси.
   Но была из этого случая извлечена некая польза: Владимир решил, что его Тригорин и впредь будет смотреть на мир по-новому. Только бы Аркадина больше не дралась, а то ведь такая может и зуб выбить. Интересно, что тогда напишут на форуме завсегдатаи театра? «Виленин узнал меня и плевал в мою сторону кровью, что бы это значило?» или «Виленину удалось показать вампирскую сущность своего персонажа с помощью весьма интересной находки».
   У Владимира была маленькая слабость. Он любил ввести свою фамилию в окошко поисковика и читать в Интернете все упоминания о своей персоне. Стакан этого не делал – он с трудом освоил электронную почту. Леха тоже не делал – был выше подобных вещей. Да, да, это мелко, очень глупо, но никто же не узнает. Владимир не регистрируется на каждом сайте и не кидается объяснять неразумным зрителям, что они ничего не поняли, и роль была совсем не про это. Просто читает, расширяет кругозор и словарный запас.

Глава пятая
Три брата и Кощей

   Вообще-то Владимир не собирался связывать свою жизнь с театром, а уж тем более – с кино. Он мечтал стать геологоразведчиком. Это была романтическая профессия. Нет, он не будет сидеть в скучном городе и изо дня в день повторять одни и те же действия. Он уедет далеко-далеко и в лишениях станет находить под землей полезные ископаемые, которые так нужны людям. Владимир был хилым подростком, не слишком популярным в школе и во дворе. Геологоразведчик должен быть сильным, сказал он себе и начал тренироваться. Посреди недели, посреди месяца – внезапно, без какого-то особого повода – стал делать зарядку. Решил стать сильнее и взялся за дело: приседал, отжимался, стоял на голове. Последнее очень сердило бабушку. «Кто-нибудь напугает, и у тебя мозги вывернутся шиворот-навыворот, будет все не как у людей!» – обещала она. Но у внука, наверное, с самого рождения были какие-то особенные мозги. Вскоре Владимир поставил перед собой новую цель: выучиться играть на гитаре. Настоящие геологи, по его представлениям, каждый вечер садились у костра, передавали по кругу гитару и пели. Он без спросу переделал дедушкину семиструнную гитару, пылившуюся на антресолях много лет, в модную шестиструнку и бренчал на ней, вернувшись из школы.
   На кинопробы попал случайно: позвонила подруга матери, попросила, чтобы Володя сопровождал на прослушивание ее дочь Дину. Владимир из любопытства согласился.
   Был конец мая, уже начали цвести тополя. Дина кривлялась всю дорогу – она была уверена, что главная роль у нее в кармане. Владимир даже взял ее за руку, чтобы самоуверенная девчонка ненароком не выскочила на мостовую. «Ты ведешь за руку будущую знаменитость!» – важно сказала Дина. Забегая вперед, следует сказать, что знаменитостью она так и не стала. Зато очень удачно устроила свою жизнь.
   Владимир и Дина вошли в прохладное помещение киностудии и с любопытством стали оглядываться по сторонам. Дети и родители сидели, стояли, о чем-то перешептывались, кто-то уже рыдал и бился на полу в конвульсиях. Дина побежала записываться на прослушивание, а Владимир нашел в углу свободное место, прислонился к стене, достал из сумки книгу и стал читать. Высокая девушка в джинсах, помощник режиссера, пробегая мимо, остановилась, посмотрела на него внимательно и спросила, умеет ли он играть на гитаре. «Умею!» – хмуро ответил Владимир. «А ну-ка, пошли, сыграешь». «Сейчас, погодите, у меня тут дела», – сказал он.
   Нашел Дину, усадил на жесткий стул, выкрашенный в серый цвет, и велел ждать его здесь и никуда не отлучаться, кроме как на прослушивание. Девушка в джинсах торопила, но он пошел за ней только тогда, когда убедился, что Дина все поняла. Очень ему нужны проблемы с ее мамашей.
   Владимира отвели в полупустую светлую комнату, где сидели какие-то веселые взрослые. Он не думал, что в этот момент решается его судьба, вообще был занят какими-то своими мыслями. Еще тревожился о Дине: если с ней что-то случится, приедет визгливая мамина подруга и начнет орать на повышенных тонах. От этого ора хочется навсегда спрятаться под бабушкину кровать.
   – Как тебя зовут? – спросил кто-то из взрослых.
   – Виленин Владимир.
   – Какое идеологически правильное имя.
   – Да и фамилия.
   Киношники засмеялись – но без злобы и как над равным.
   Девушка в джинсах принесла гитару.
   Все еще думая о крикливой Дининой мамаше, Владимир взял инструмент, неторопливо подстроил. Сыграл весь нехитрый свой репертуар.
   Потом его попросили пройтись по комнате и что-то сказать. Он сказал – хмуро и неохотно. Взрослые засмеялись.
   – Как с него писали.
   После этого девушка в джинсах отвела его в маленькую каморку, где Владимира несколько раз сфотографировали в разных ракурсах. Затем записала его телефон, имя-отчество мамы и папы и наконец-то отпустила к Дине. Дину тем временем уже прослушали, телефон тоже взяли, но фотографировать не стали.
   На следующий день была контрольная по физике, к которой Владимир не подготовился, без предупреждения отключили воду во всем доме, бабушка подвернула ногу, возвращаясь из сберкассы. Телефонного звонка в доме не ждали, и, когда он раздался, никто не хотел снимать трубку, опасаясь плохих новостей. Послали к телефону Владимира. Он вышел в темный коридор, храбро сказал «Алло!», как взрослый. И узнал, что его взяли на главную роль в фильме «Разные».
   Это была картина из жизни старшеклассников. Главных героев было четверо: Дима, лидер самодеятельного ансамбля (Владимир), его друг Тарас, простоватый, но добрый парень (Стакан), Зина, девочка из очень обеспеченной семьи, и Коля – комсомольский лидер, оказавшийся не очень-то хорошим человеком. Сейчас бы сказали, что фильм стал лидером проката. Все девочки, от восьми до восемнадцати, разделились на два лагеря. Одни любили «темненького», то есть Владимира, другие – «светленького», исполнителя роли комсомольского лидера. Парни все поголовно любили красавицу Зину, похожую на заграничную принцессу. Добродушного увальня Тараса любили только бабушки.
   На съемках Владимир и Стакан сдружились – они были ровесниками, и оба попали в кино случайно. Стакан вообще сам никуда не ходил, к ним пришли в школу и выбрали его, хоть директриса и намекала, что Токарев – второгодник и двоечник, чудом избежавший ПТУ, и в кино надо снимать других ребят, более способных. «Другие у нас уже есть!» – весело сказали киношники, и судьба Стакана решилась.
   Фильм «Разные» показывал правду дня сегодняшнего без морализаторства, поэтому школьники конца семидесятых – начала восьмидесятых пересматривали его по десять, двадцать раз. Но реалии изменились: современные ровесники Димы, Тараса, Зины и Коли слыхом не слыхивали об этом фильме, а если случайно им доводилось его увидеть, то они не находили в нем ничего близкого.
   После выхода картины на все экраны страны Владимира, Стакана и других героев начали узнавать на улицах. Конечно, вскоре появились новые кумиры, и «Разных» постепенно забыли. Да ребята и сами не хотели всю жизнь быть «тем самым школьным ансамблем», были уверены – впереди ждут новые вершины.
   Стакан не строил особенных планов на будущее, думал после школы послужить в армии, а потом уж разобраться, к чему лежит душа, но невероятный триумф «Разных» все изменил, и он понял, что быть актером – его призвание, а армия подождет. Владимир, на которого обрушилось основное бремя славы, жил в последний школьный год как пьяный: ему казалось, что он вот-вот проснется, и все будет по-старому. Излишнее внимание тяготило его, интриги девчонок свели бы его с ума, если бы строгая одноклассница, с которой они в младших классах сидели за одной партой, не взяла над ним шефство. После выпускного она призналась ему в любви, и они убежали от всех и целовались в чужих дворах, но дальше этого дело не зашло. Родители строгой одноклассницы нашли для нее выгодную партию.
   Владимир все еще мечтал о геологоразведке, но Стакан подговорил его поступать в театральное училище. Оба попали на курс, который вел их будущий главный режиссер – Капитан.
   Они остались друзьями, несмотря на то что работали бок о бок: слишком были разные типажи, и никогда между ними не было конкуренции за ту или иную роль. Нередко, когда Владимир и Стакан вдвоем выходили на сцену, у них случались гениальные озарения и импровизации: будто проскакивала между ними искра, а удачные реплики словно приходили свыше.
   Через два года после сценического дебюта Владимира (его уже прозвали тогда «Ильич с припевом») и Степана (который еще не стал Стаканом) в труппе появился третьекурсник Алеша Полозов. Капитан пригласил его в труппу – спасать сказку.
   Для более-менее спокойного творческого существования очень было желательно иметь в репертуаре идеологический спектакль и спектакль для детей. Незадолго до появления Полозова скоропостижно скончался главный (без припева) Ильич театра, бессменно игравший в Среднем Камерном вождя мировой революции с 1970-го – года столетия Ленина. Он же играл старика в детской музыкальной сказке по мотивам «Золотой рыбки». Сказка заканчивалась тем, что старик и старуха волшебством Золотой рыбки переносились в СССР, где у них вместо разбитого корыта появлялось новое, хорошее, и своим честным трудом они могли жить-поживать и добра наживать.
   Запасного артиста на роль Ленина в Среднем камерном не было – все наперечет. Ленинский спектакль сняли. Сняли и «Золотую рыбку». От идеологии удалось отделаться очень революционным прочтением пьесы «На дне». Владимир играл там Ваську Пепла, Стакан – Сатина. Обласкала их тогда критика. А для детей своими силами написали пьесу «Три брата и Кощей». Делали постановку в свободное от основных репетиций время, особенно не старались, но получилось легко и весело. Этот спектакль идет до сих пор, только название поменялось – «Витязи Лукоморья, или Трое против зла». Трех братьев играли Стакан, Владимир и Леха. Стакан был братом смелым, но ленивым. Владимир – трудолюбивым, но осторожным. А Леха – ну, понятно, он был младшим и оказался лучшим. Его и пригласили-то только потому, что вид у него был очень положительный и немного блаженный, как и подобает младшему брату в русских сказках. «В своих рядах таких орлов не вырастили, – сетовал Капитан. – А потому что пьете как свиньи. А орлы не пьют как свиньи. Они как орлы пьют. Разгоню вас. Уйду от вас в ТЮЗ!»
   Роль Кощея предложили заслуженному старцу. Думали – он откажется. Нет, согласился. И до сих пор играет этого Кощея. Состав братьев сменился раз пять, двое уже умерли. А Кощей словно законсервировался. Его не спрашивают про возраст – неудобно. Девяносто точно есть. Приходит Кощей, как тень Кощеева, просачивается в гримерку – все боятся, что он тяжести картонной короны не выдержит, и стоят у дверей, готовые ринуться на помощь. Но Кощей выходит – и посохом об пол стучит, и бровями седыми грозно поводит. Страх, да и только. А после спектакля снова – тихой тенью – на улицу. Там поджидает его на автомобиле кто-нибудь из внуков или правнуков. Владимир как-то разговорился с одной симпатичной правнучкой, студенткой и спортсменкой. У них там в семействе Кощеевом целый список дежурств, кому и в какой день дедушку везти в театр или в больницу на капельницу.
   – В чем секрет твоего долголетия, а? – пытала Кощея Баба-яга еще в прошлом веке.
   – Яиц не ем. Иголку в руки не беру, сам никогда ничего не зашиваю, – прошелестел в ответ долгожитель, и было непонятно – шутит он, всерьез говорит или еще не вышел из образа.
   Впервые увидев Алешу Полозова, заслуженный старец осмотрел его внимательно со всех сторон, как статую, и молвил: «Средний был и так и сяк, младший вовсе был дурак».
   Парень замер на месте – от обиды, но больше от удивления: впервые так близко увидел живую легенду, с которой скоро выйдет на одну сцену, – и вот какой получил диагноз. «Средний – это я, – легонько пихнул его локтем Владимир и, указывая на Стакана, добавил: – А это наш старший. А дедушка впал в маразм еще до нашего рождения». «Вы же „Разные“, – узнал Алеша, – вы в жизни совсем как в фильме». «Мы – разные. Но сейчас станем одинаковыми. Третьим будешь?» – спросил Стакан и выразительно хлопнул себя по внутреннему карману. Парень согласился быть третьим. И очень скоро стал в их тройке первым. А потом и в театре. Поначалу-то Леху всерьез не воспринимали, думали: дитя, совсем дитя, третий курс. Но потом выяснилось, что перед тем, как поступить в театральное училище, дитя два года отучилось на физмате, играло в студенческом театре, где его случайно увидел Капитан и позвал к себе.
   Леха выдвинулся вперед, его стали приглашать в кино (это очень сердило Капитана: ведущий актер должен всего себя отдавать театру, а не разбазаривать талант по киношкам), потом – удачная женитьба на дочери известного кинорежиссера. Этот брак ввел Змеиного в такие круги, о которых никто в театре и не мечтал. Ведущий актер постепенно отказался от всех ролей, кроме двух, самых любимых, и полностью отдал себя важнейшему из искусств. С Виленом и Стаканом он сохранял прежние дружеские отношения, даже один раз пригласил сниматься в своем фильме, но что-то сорвалось, и фильм остался на уровне идеи.
   Когда времена изменились, и у консервативного Среднего камерного театра начались финансовые трудности, Леха полностью ушел в свободное творческое плавание. С тех пор снимает фильмы, снимается сам, ведет собственную передачу, книги пишет, все время что-то делает, где-то мелькает, бывает за границей, дает интервью. С друзьями давно не встречался. Да они и не навязываются – как-то постепенно научились удерживать дистанцию.

Глава шестая
Принесите «Айс-пик»!

   Когда Владимир, озираясь по сторонам, словно выпущенный из подземелья узник, вышел из такси, Стакан уже нетерпеливо приплясывал на пороге кафе, больше напоминающего конфетно-леденцовую лавку из старых советских мультфильмов. Он подпрыгивал, приседал и выписывал ногами какие-то немыслимые кренделя. Проходившие мимо люди сначала видели этот странный балет, потом узнавали киноактера, перешептывались, толкали друг друга локтями, некоторые – самые смелые – здоровались. Стакан со всеми раскланивался и продолжал свои упражнения. Увидев Владимира, подпрыгнул особенно высоко и взбрыкнул ногами. Друзья обнялись и стали хлопать друг друга по плечам. Прохожие оглядывались в поисках видеокамеры – были уверены, что тут, совсем рядом, снимают кино. Может быть, и они попадут в кадр и таким образом обретут бессмертие. Некоторые достали телефоны и стали фотографироваться на фоне знаменитости.
   – Спасибо за внимание, наш концерт окончен, – повернувшись к публике, сказал Стакан. Потом открыл дверь кафе и втолкнул Владимира внутрь. Тот едва успел притормозить перед полкой с фарфоровыми медвежатами; мог бы запросто в нее врезаться и перебить эти симпатичные хрупкие безделушки.
   Мишки, куколки, шкатулочки и прочие бирюльки были тут повсюду. Владимир даже пригнулся – показалось, что он попал в кукольный домик и вот-вот прошибет головой потолок. Но потолок был высоко. На нем были нарисованы звезды, полная луна, узкий серп полумесяца, солнце, радуга, тучки и молнии. На любой вкус.
   – Давай садись, заказывай, чего по сторонам зеваешь, – отвлек от созерцания Стакан. – Ты же хотел кофе. А у них его тридцать восемь сортов, не считая какао. У меня здесь старшая дочка просаживает всю стипендию.
   – У тебя же сын старший.
   – Ты не путай. Сын – у Риты. А дочка – у Милы. Они сели за столик в углу – так, чтобы не привлекать к себе внимание. Владимир отметил, что Стакан почти не располнел с последней встречи – вовсе он не такой толстый, каким кажется на экране.
   Сделали заказ, наобум ткнув пальцем в меню.
   – Так ты в туалет не пойдешь? – спросил Владимир. – Когда я увидел, как ты на крыльце прыгаешь, решил, либо тебе приспичило, либо ты готовишься сдавать сценическое движение.
   – Готовлюсь. Завтра мой Батяня идет с молодежью на дискотеку. И по задумке сценаристов он должен – я цитирую: «посрамить всех на танцполе». В том смысле, что он – то есть я – лихо спляшет. А ты помнишь, когда я последний раз лихо плясал, – на свадьбе у твоей Дашки, кажется. Не знаю, останусь ли жив я после завтрашних съемок.
   – Отказался бы.
   – Не могу. Там на этом танце вся серия держится. И вообще, я должен посрамить на танцполе наших новых сценаристов. У нас, понимаешь, на сериале поменялись сценаристы – работа нервная, то-се. И эти новые то ли не смотрели, что было до них, то ли еще не врубились толком. Короче, понаписали мне такого в шестьсот двадцать какой-то серии – я лично ходил и ругался.
   Тогда режиссер наш, а он нормальный вообще парень, говорит: вы играйте, говорит, Степан Петрович, близко к тексту, но своими словами, как вам подсказывают ощущения. Ну уж я на ощущениях им сыграл. Рейтинг прямо так и подскочил! Я потом говорю – слышь, может, я себе сам буду писать роль, только вы мне за это платите дополнительно? Но, конечно, тут сценаристы взбунтовались, истерика у них. Они все Львы Толстые у нас. Их великий замысел порушил этот хрен Токарев. Крики, обмороки, труппа за меня, помреж бегает с валерьянкой и белым флагом.
   – Чем кончилось?
   – Кончилось чем? Сценаристов заставили сдавать экзамен на знание предыдущих серий.
   – Кому?
   – Нам, артистам. Которые на главных ролях. Очень мы повеселились. Ну и они потом повеселились. Всем, кто их особо валил, от души насочиняли приключений. Я, например, с балкона второго этажа в соседнее окно лез без дублера. Но у других было чего и похуже. А теперь вот плясать буду. Уж я их посрамлю! – И без какого-либо перехода: – А ты по какому поводу в завязке? По болезни или для здоровья?
   – Я не в завязке. Я так просто не пью.
   – Так и я не в завязке. А на фига тогда мы кофе заказали? Эй, дайте-ка нам еще раз меню.
   Когда подоспела закуска, друзья уже выпили по первой и слегка размякли.
   – Ну, что в театре, рассказывай уже, не томи! – потребовал Стакан. – Новости какие?
   – Да никаких. В конце августа открыли сезон.
   – «Зойкиной квартирой» небось, как всегда?
   – Как всегда. У нас уже лет десять все – как всегда. После спектакля подходит ко мне дама. Такая зрелая. Солидная даже. И говорит: «Впервые я увидела вас на этой сцене в пятнадцать лет и сразу влюбилась в ваш голос!» Я ей в ответ: «Это какая-то ошибка. В пятнадцать лет я еще не выступал на этой сцене. И вообще этой сцены тогда не было. Вы, может быть, фильм имеете в виду, там да, там я как раз пел». «Нет, – говорит, – не фильм. И не в ваши пятнадцать лет. А в мои! Еще на той, старой сцене. И вот я специально привела дочку. Чтобы она тоже посмотрела на вас и влюбилась». И показывает на великовозрастную дылду, которая стоит в стороне с таким примерно видом: «Мамаша, завязывайте крутить шашни, пойдемте чай с баранками пить!» Понимаешь, весь ужас в чем: когда этой перезрелой мамаше было пятнадцать, мне было как минимум двадцать два.
   – А мне вообще двадцать три. Слушай, слушай, а «Горе от ума» сняли наконец?
   – Играем еще. Когда его величество народный артист Чацкий прилетает из Ниццы, чтоб провести очередной творческий вечер, а на сдачу из милости выйти на сцену нашего захудалого среднего и каменного.
   – Ты-то, надеюсь, больше не Петрушка?
   – Куда там. Мне сказали так: откажешься от Петрушки – вылетишь из «Зойкиной квартиры». А мне кажется, я только сейчас в полной мере понял Обольянинова. Видишь ли, он вовсе не слабый. Не такой слабый, каким кажется. Поэтому так важны эти фразы про дуэль, секундантов – он абсолютно серьезен в такие моменты. В нем есть…
   – Нудный ты все-таки, если долго не пьешь. Ты его каждый год заново понимаешь в полной мере. Фамусов-то у вас кто?
   – Ты его не знаешь, он потом уже пришел. Молодой такой мальчик, старательный. Справляется на четверку с плюсом, до тебя ему далеко. Ты бы вернулся, может, а?
   – Куда? В театр? Да я ж не уходил! Я у вас по сей день числюсь в труппе! Только в неоплачиваемом отпуске.
   – Так возвращайся из отпуска. Тоска в театре.
   – Да не могу я вернуться, не имею права. Понимаешь, когда у меня с сериалами поперло, Капитан сразу насторожился – и на ковер отщепенца. Говорит: «Или ты по мыльным операм будешь светиться, или на сцене театра гореть!» Я отвечаю: «Могу светить и гореть всегда, светить и гореть везде, до дней последних донца! И там и сям. Без ущерба и тому и сему».
   – Правильно сказал. А он?
   – А он: «Тебе кажется. Выбирай что-то одно!» А что тут выбирать? У меня семья. Две. Я ему честно: «Сериалы бросить не могу. В театре играть хочу!»
   – А Капитан?
   – Сощурился, как монгол: «Буду иметь в виду». И снял со всех ролей.
   – А почему ты не сказал никому? Мы ведь думали, ты сам ушел.
   – Да смысл какой? Сам ушел, не сам ушел. Главное – ушел. Нет меня.
   – Не понимаю. Почему он так с тобой, своим верным учеником? При этом других привечает! Вот Бурцев – сериальная же рожа! А ставит и ставит на главные роли.
   – Бурцев-то пришел из сериалов в театр. А не наоборот, как я. Капитан его в нашу веру хочет обратить и постепенно спасти от тлетворного влияния больших бабок. Я так думаю. Да и хрен бы с ним. Лучше про наших расскажи. Колян там как?
   – А, Колян… Так он ведь женился, завязал, ушел из театра. Работает в чайном клубе.
   – Вот как жизнь-то поворачивается. А ведь мечтал человек о собственной пивной. Кстати, как насчет того, чтобы закончить все эти реверансы и честно вдарить по пиву? Эй, барышня! Счет нам и таксомотор, плиз.
   Таксист оказался большим поклонником Батяни. Узнав, что любимый артист едет в пивную, он объявил, что не желает ничего об этом слышать и отвезет его «В такое место, такое, где тебя накормят, как дома, напоят, как в гостях, и денег возьмут, как в студенческой столовой».
   Сказочное сие «место» помещалось в подвальном помещении, в жилом доме. Низкий потолок нависал над пластмассовыми столиками. На грязноватых стенах, выкрашенных синей краской, болтались приклеенные скотчем фотографии знаменитостей, когда-либо посещавших это безымянное кафе – вероятно, по милости того же ушлого таксиста. Пока артисты рассматривали меню, откуда-то из темноты возникла веселая барышня с фотоаппаратом, велела улыбнуться, щелкнула вспышкой – и словно испарилась.
   – Вот и нас теперь на стенку повесят, – сказал Стакан: – Мне кажется, за это нам должны налить в счет заведения!
   – За счет заведения, – барышня уже стояла за барной стойкой и разливала по бокалам пиво, – для нашего любимого Батяни и его друга.
   – Друг любимого Батяни – Владимир Виленин, крутой театральный артист! – рявкнул Стакан.
   – Арти-ист? – с сомнением протянула барышня. – А в кино вы почему не снимаетесь?
   – Вот кстати! – повернувшись к Владимиру, строго спросил Стакан. – Почему ты, Вилен, в кино не снимаешься? Тебе же предлагали роли, я знаю!
   – Не надо, не начинай, – попросил Владимир. – Девушка, не слушайте его.
   Девушка и не слушала – она уже принимала заказ у следующих посетителей.
   Но Стакан оседлал любимого конька:
   – Ты, Вилен, хочешь, чтоб к тебе пришел самый крутой современный Феллини и сказал: «Вот вам сценарий, мистер Виленин. Прочитайте и скажите мне свое мнение про главную роль. На нее мы хотим взять вас, и никого кроме вас. И готовы выполнить любые ваши условия». Но так же не бывает. А жизнь при этом не кончается. Надо постоянно работать, что-то делать – вот как я. Тогда не скопытишься раньше времени. Поэтому я ни от каких предложений не отказываюсь. Помнят, зовут – вот и отлично.
   – А я и так постоянно работаю. У меня в Среднекаменном «Чайка», «Зойкина квартира» и «Горе от ума». Я пьесу пишу.
   – Я тебе о деле, а ты мне о пьесе. Ну что за человек? Вот ты почему в антрепризу эту не пошел, ну которая «Сцены из Бориса Годунова»? Они сейчас по стране разъезжают, зашибают тысячи. А ты же типичный этот, как его, летописца-то, сволочь старую, звали? Нестор… Нет, Пимен. А? Ну-ка отвечай! Почему ты не Пимен? Не отворачиваться!
   – Не ори, люди смотрят.
   – На то мы и артисты, чтоб на нас людям смотреть. Ну-ка отвечай перед людьми! – совсем разошелся Стакан.
   – Сходил я на прослушивание, сходил. Уймись. Меня условно взяли. А потом нашелся претендент получше.
   – Лучше тебя? – с сомнением переспросил Стакан.
   – По их логике. Он на экране часто мелькает. А вот на сцене совсем теряется. Играет на камеру, которая, как ему воображается, стоит где-то в первом ряду. Я сидел в третьем, до меня доносились только заученные реплики. Игры там не было.
   – Зато – медийная рожа! Для антрепризы это важно. Чтоб человек в провинции оторвался от телевизора и пошел в театр, в котором он тыщу лет не был, надо, чтоб ему в театр привезли людей из телевизора.
   – Не надо этого снобизма. И в провинции есть нормальные, умные, чувствующие люди.
   – Есть-то они есть. Но заплатить за билет штуку или поболее не каждый сможет. А на медийную рожу пойдут. Побегут даже. Это только бизнес, детка. Содвинем бокалы!
   Содвинули.
   – Тебе, Вилен, надо чаще мелькать на экране, – продолжал Стакан. – Ради святого искусства! Чтоб и в провинции смогли наслаждаться твоей игрой. Ну-ка вспомни, когда ты в последний раз мелькал на экране? А?
   – Забыл? Сам ведь заманил. Помнишь – ссылку прислал? Я позвонил.
   – Не помню. – Стакан хмыкнул и придвинул к себе тарелку с картошкой фри. – Ну-ну…
   – Там было написано так: «Требуется мужчина после сорока пяти интеллигентной внешности…»
   – О, это как раз про тебя!
   – …на роль трупа. Два съемочных дня. Оплата – три тысячи рублей».
   – И чего, снялся в роли трупа? Показали тебя?
   – Показали.
   – Все. Это – прайм-тайм. Теперь ты – медийное лицо. Хоть и с трупными пятнами. Жди приглашений в антрепризу.
   – Труп был очень обезображенный. Даже чересчур. Гример – молодая женщина, ее муж бросил. Она как-то задумалась, увлеклась и давай меня раскрашивать. На следующий день только отмыли, уже у нее дома. У нее, по счастью, все нужные средства есть…
   – Все средства дома, значит. Видишь, не зря на съемку попал.
   – Она хорошая. Ее муж бросил.
   – Нормально, нормально. Это нормально, особенно для тебя. Дальше-то что?
   – Все. Я взял ее телефон, но как-то не знаю… Она в театре последний раз была в школе, с классом. О чем с ней говорить? О средствах для нанесения макияжа?
   – Да плевал я на нее. Что с тобой было дальше? Загримировали – и?
   – И все. Сняли, заплатили. Не понимаю, зачем им была нужна интеллигентная внешность? Под слоем крови и грязи ничего не различить.
   – Внешность – чтоб не торговался. Если бы поторговался, дали бы пятихатку.
   – Мне предложили пять тысяч. Но с условием, что откопают прямо в кадре. То есть – предварительно закопают. Я отказался и получил три.
   – Ну, видишь, видишь. Значит, можешь сниматься в сериалах. А еще корчил из себя лорда Байрона. Труп – это только начало. Дебют, так сказать. Я попробую тебя к нам вытащить на постоянку…
   Выпили молча, не чокаясь, – в память о трупе, обезображенном гримом.
   – Значит, сегодня ты – труп. Завтра – киллер. А послезавтра – следователь, главный герой, на котором весь сериал держится. Таков закон этого бизнеса. Надо только не отказываться от шансов и пахать, как подорванный.
   – Я от шансов не отказываюсь, – теряя терпение, сказал Владимир, – это они от меня, похоже, отказались. Последний фильм, в который меня звали, не вышел в прокат, потому что в середине съемок подруга продюсера сбежала с исполнителем главной роли и всей кассой.
   – Вот! А если бы ты был исполнителем главной роли, сбежала бы с тобой. Или ты вразумил бы ее, и она не убежала. Я же говорю – не отказывайся от своих шансов.
   – Каких шансов? Каких? Может быть, я слепой, – Владимир машинально поправил воображаемые очки. – Тогда укажи мне верный путь. Только спасибо скажу.
   – Ой, старичок, ой-ой-ой! – закатил глаза Стакан. – Я же тебе самое главное-то не сказал. Ты при памяти? Ты готов воспринимать самое главное?
   Владимир кивнул и попросил официанта принести кофе.
   Стакан отодвинул тарелку, оперся локтями о стол и начал рассказ о Самом Главном.
   – Я тебе говорил уже, как удачно сложилась моя карьера преподавателя. Говорил?
   Владимир кивнул.
   – Что за один частный урок сценречи мне платят как за целый съемочный день? – уточнил Стакан.
   – Да, директор мебельного магазина. Я помню.
   – Не магазина! Не магазина, а фирмы, которая делает мебель. Столы-стулья элитные, на заказ и небольшими партиями. И вот владелец этого всего – мой ученик.
   – Зачем ему сценречь, если он – владелец фирмы?
   – Для форсу. Знаешь, как этим бизнес-воротилам нравится друг другу нос утирать по всякому поводу? Вот они в бане, допустим, собираются, мечут понты на стол. А мебельщик этот такой подождет-подождет и говорит: «Как сказал мой преподаватель сценической речи, ну, пацаны, вы его видели, это Батяня…» И уже всем по фигу, что я сказал – а я ничего путного ему не говорю, потому что все равно не поймет, не под то башка заточена. Но сам факт. Батяня – мой личный преподаватель сценречи. Можно и приплатить.
   – У него есть друг, которому тоже захотелось завести преподавателя, я угадал? – поинтересовался Владимир.
   – Не совсем. Но мыслишь в правильном направлении. На последнем уроке я дал своему безнадежному ученику дельный совет. Вместо трех тупых корпоративных тренингов и не менее тупого корпоративного Нового года сделать какой-нибудь спектакль силами коллектива. Это экономия денег – и всем удовольствие. В театр-то поиграть всяко приятнее, чем на тренинге пыхтеть.
   – И что, он тебя послушал?
   – Очень послушал, очень! Весь загорелся. Думал, я и буду ему этот спектакль ставить, но я не могу. Я и так на сценречь время нахожу только потому, что занятия у нас почти ночью бывают, когда он все свои дневные делишки уже обтяпал. Короче, я обещал ему подогнать режиссера-постановщика. Тебе, Вилен, вот такой вот шанс выпадает. – Стакан сел ровно и развел руки в стороны, чтобы обозначить размеры шанса. Со стороны казалось, что он хвастается пойманной в Москва-реке средних размеров акулой.
   – Ты мне, что ли, предлагаешь это? – сообразил Владимир. – Давай так. Я сейчас кофе выпью, и мы просто забудем, что был такой разговор.
   – Но почему, Виленыч, почему? Хоть объясни, что тебе не так?
   – Как говорит граф Обольянинов: «Не могу же я драться на дуэли с каждым, кто предложит мне двугривенный!»
   – А своими словами – слабо сказать?
   – Хорошо. Своими словами. Я не собираюсь унижаться пред нынешними хозяевами жизни, играть в театр с людьми, которые не имеют о нем ни малейшего представления, ради жалких тридцати или там сорока тысяч рублей.
   – Во-первых, не жалких. Кто-то зажрался, по-моему. А во-вторых, можно и побольше выторговать, даже с твоей интеллигентной внешностью.
   Тут подошел официант и принес на подносе кофе. К кофе прилагалось целое блюдо печенья, молочник со сливками, сахарница, причем щипчики лежали на отдельной, чуть надтреснутой тарелке. Посмотрев на это великолепие, Стакан объявил, что гулять так гулять, и надобно непременно заехать в «одно местечко», чтоб Владимир своими глазами увидел, чего он себя лишает, отказываясь от шанса заработать.
   В «одном местечке» стены были обиты атласом, сверкали хрусталем люстры. Метрдотель, похожий на английского лорда, проводил чуть оробевших от такой роскоши артистов к столику, застеленному белой накрахмаленной скатертью. Принесли меню.
   – Ой, завез я тебя, брат, разорю и по миру пущу, моя, моя вина, – полушепотом запричитал Стакан. – Здесь я был, мед-пиво пил на встрече с одним продюсером. Дельце не выгорело, так хоть закусил как следует за его денежки. Я даже в счет не посмотрел, пень корявый! Давай через кухню сбежим? Окно разобьем, а там дворами – и в дружественный Волоколамск?
   Но было поздно. Официантка, строгая, как школьный завуч старой закалки, уже стояла рядом и бесстрастно ждала заказа.
   – Пива. Вот этого, темного, по ноль пять, – храбро сказал Владимир.
   Стакан пихнул его локтем и прошептал:
   – Молоток, Володька, не теряешься в высшем обществе. Значит, не упускай свой шанс! Ставь у мебельщиков спектакль!
   – Смени тему. Пожалуйста. На любую другую, желательно – интересную нам обоим, – сквозь зубы прошипел Владимир.
   Стакан выпрямился, как-то весь подтянулся и протрезвел, отбросил «батяньские» замашки и тихо спросил:
   – Ты, кстати, когда в последний раз с Полозовым созванивался?
   – С Лехой? – переспросил Владимир и задумался. – Пожалуй, весной. Да, точно, жену его хотел поздравить. Ее дома не оказалось, а он тоже был занят.
   Сказал: «Вот, приближаюсь к финалу самого интересного дела своей жизни». И без подробностей. А я тоже спрашивать не стал. Не знаешь, что за дело? Фильм какой-то новый? Может, нам там место найдется?
   – Со временем там всем найдется место. Это не фильм. Это жизнь его к финалу близится. Ехал грека через реку. Рак за руку греку цап.
   Погасли разом все хрустальные люстры, миг – темнота, следующий – снова свет, и словно никто этого не заметил.
   – Давно? – тупо спросил Владимир.
   – Давно. Но он скрывает. И ты тоже смотри не проболтайся нигде! Желтая пресса – она, знаешь, не дремлет.
   – Как они до сих пор не пронюхали.
   – Потому что Гадючевский шифроваться умеет. Вот ты догадывался, откуда у него старший сын?
   – В каком смысле? Из тех ворот, откуда весь народ.
   – Не поспоришь. Только вот не он старшенького срежиссировал. До него постарались. Наш Змейбергсон, как бы это сказать…
   – Женился на чужих грехах, – подсказал Владимир.
   – Красиво излагаешь. Вот именно – на чужих. Ну и заодно вошел в нужную семью и стал своим в киношных кругах.
   – А ты давно об этом знаешь? – ревниво спросил Владимир. Всегда дружили втроем, а он, значит, опять не в курсе.
   – Да не. Я тут у него был. Хотел ему предложить спектакль для мебельщиков сделать. Даже предлагать постеснялся. Плохой совсем наш Докудзя-сан. Желтый лицом и почти погас.
   – Как ты его назвал?
   – Докудзя. Это «змея» по-японски. У меня младшая дочка увлекается всякими мультиками. Все карманные деньги на наклейки спустила.
   Принесли пиво. Стакан говорил что-то еще, про своих детей и их увлечения, Владимир не слышал. Как же так, Леха? Как же так? Ты куда так рано собрался?
   Расплатились, куда-то пошли. Вроде бы, ловить машину. Но сбились с пути и снова оказались в баре.
   – Ты не спи, Виленыч. Я заказал еще по пиву и велел вызвать такси, – словно сквозь туман, послышался голос друга. Владимир открыл глаза. Под потолком болталась отвратительная люстра: тележное колесо на ржавой толстой цепочке, по краям – оплывшие свечи. Все, конечно, стеклянное, алюминиевое, электрическое, поддельное. Стакан живчиком скакал около стола, видимо репетируя завтрашний танец. В одной руке он держал фотографию известного артиста Хабенского, в другой – авторучку.
   – Ничего, что это не я на портрете? – спросил он у восторженной девушки, отиравшейся рядом со столиком.
   – Ах, Константин Юрьевич, – произнесла она, – вы так много значите для меня. Напишите просто: «Для Софи, в день, когда она многое поняла об этой жизни и теперь знает, что неважно, как ты выглядишь, если в душе у тебя…»
   – Действительно, проще некуда. Давай так, подруга, – я напишу «Для Софи», а ты там сама уже додумаешь.
   – А на салфетках вы расписываетесь? – спросили две подгулявшие дамочки. – У нас с собой ничего бумажного нет, только паспорта и салфетки.
   – Давайте ваши салфетки, – кивнул Стакан. – А в паспорте не могу. Уже расписан.
   Оставив пару росчерков на салфетках, он присел за стол.
   – Виленыч, очнись и поговори со мной о чем-нибудь. Рука бойца писать устала! Нет-нет, девушка, и не просите – я уже расписался за Хабенского. Безруков пусть сам за себя отдувается. Пока ты спал, меня тут со всех сторон осадили. Видят рожу из телеящика и лезут за автографом с чужими фотоснимками. Надо было оставаться в буржуйском притоне и пить их дорогущее пиво, зато без помех.
   – «Айс-пик»! – встряхнув волосами и поправив воображаемые очки, провозгласил вдруг Владимир. – Пусть принесут мне мой верный «Айс-пик»!
   – Успокойся, ша, охолони. Такси уже едет! – попробовал остановить его Стакан. Если Владимир требует «Айс-пик» – значит, на сегодня хватит.
   Но друг уже рассматривал меню. Коктейля с названием «Айс-пик» там, ожидаемо, не обнаружилось. И тогда интеллигентный затворник, будущий автор великой пьесы о добром и вечном, Владимир Игоревич Виленин вскочил на ноги и, подобно разъяренному мифическому чудовищу, зарычал на все заведение:
   – Рюмку водки, стакан холодного чая, лимон и лед! Быстро! Я научу вас, суки, делать правильный «Айс-пик»!
   Стакан повис у него на плечах и кое-как усадил на место. Если Владимир начинает учить окружающих делать «правильный Айс-пик», надо срочно принимать меры.
   Уже в такси, осторожно расположив обмякшего Виленина на сиденье, Стакан тихо спросил у него:
   – Виленыч, можешь ты объяснить мне хоть раз, зачем тебе вечно нужен этот «пик»?
   – Это хороший коктейль, – грустно ответил Владимир, – он один меня понимает. В то одуряющее лето, когда меня бросала твоя будущая жена, наша брильянтовая теща поила меня «Айс-пиком» и гладила по голове. Она говорила: «Володя, Володя, как тебе повезло. Лучше пожалей Степана, Володя. Он твой друг».

Глава седьмая
Переходящие жена и теща

   Утро выдалось неласковым: Владимир проснулся по будильнику и сразу же вспомнил все. Была у него такая скверная особенность: не забывать своих пьяных выходок. Вот наступает стадия «Айс-пик». Вот он скачет по бару с шашкой наголо. Вместо шашки – чей-то складной зонтик. Вот зонтик раскрывается и сметает посуду с одного столика. Ух! Хорошо! А теперь – уже нарочно – с другого! Здорово! Где-то в тылу окопался Стакан и пытается помешать смелой атаке. И ему тоже зонтиком! Ах, это не Стакан? Тогда получи еще раз, гад! А теперь долой эту поддельную рыцарскую романтику, сорвать к чертям люстру и топтать, топтать, топтать… Тут Чапая и остановили. Ущерб, который он успел нанести, на глаз оценили в двадцать тысяч рублей. Да достаточно было вырванной с проводами и разбитой на тысячу осколков люстры «Айвенго», гордости заведения. Вдобавок зонтик, которым, как шашкой, размахивал дебошир, оказался авторской работы, с ручной росписью. Хозяйка первый раз вынесла его в свет, похвастаться – и вот так не повезло. От непочтительного отношения авторская роспись потеряла первозданный шик, пришлось Стакану на месте улаживать этот вопрос. Он приобнял за плечо визжащую хозяйку, сунул ей пять тысяч и оставил автограф на руинах зонта. Потом о чем-то пошептался с управляющим, так что скандала удалось избежать. Но долг надо вернуть как можно скорее. Долг чести. К тому же Владимир оставил в залог права, а без автомобиля неуютно жить в большом городе. Вдруг завтра объявят всеобщую эвакуацию, а он без колес?
   Вчера он прокутил достаточно – спустил все деньги, которых ему должно было хватить до следующей зарплаты. Придется идти в бар, ползти на коленях, просить отсрочки долга. И чего он так разошелся? Можно подумать, Стакан в первый раз требует «не упускать шанс» и предлагает ему, Владимиру, шансы, которые сработали бы только для самого Стакана? Вот Леха никогда… Господи, Леха… Позвонить! Но не сегодня. Он не хочет предстать перед старым другом нищим, задолжавшим, живущим милостью бывшей тещи дебоширом.
   Над головой зазвучала гамма, и что-то щелкнуло у Владимира в усталой больной голове. Если уж суждено ему ходить в должниках, так лучше он будет должен кому-то из своих. Музыкальная дама уже несколько раз выручала его до зарплаты и лишних вопросов не задавала. «Денег у меня скоплено немного, – говорила она, – банкам я не доверяю. Вы будете филиалом моей тумбочки». Вот и сейчас добрая леди ссудила соседу тридцать тысяч до конца года. Из которых шестьсот рублей пришлось потратить на такси туда и обратно.
   Поездка в бар оказалась затратной не столько в финансовом, сколько в эмоциональном плане. На коленях скандалист, конечно, не полз, но столь витиевато извинялся и каялся, что послушать его монолог сбежался весь персонал.
   – Вы не расстраивайтесь так, с кем не бывает, – сказал на прощание управляющий, возвращая права. – А в следующий раз, когда припрет, заходите, не стесняйтесь. Я распорядился внести в меню этот ваш «Айсберг». Желаете продегустировать?
   – Коктейль называется «Айс-пик»! – поправил Владимир. – Дегустировать не желаю.
   И откланялся.
   Теперь оставались сущие пустяки – дотянуть как-то до зарплаты и выплатить долг добрейшей музыкантше.
   Приехав домой, Владимир засел за телефон и стал обзванивать всех, кто в последние три года предлагал ему хоть какую-то работу. И вот какие ответы получил: «Ничего для тебя нет» (6 раз), «За деньги – ничего, а если хочешь выступить даром, всегда пожалуйста, добровольцы во как нужны» (8 раз, с вариациями), «Как только что-то будет – позвоним» (2 раза), «Я о тебе все время думаю, но пока что по нулям» (1 раз), «Я бы на твоем месте, Виленин, вычеркнула мой номер из записной книжки!» (1 раз), «К Новому году будут елки, могу устроить Дедом Морозом» (1 раз), «Владимир Виленин? Именно вы нам и нужны! Скорее бросайте все и бегите сниматься в главной роли за бешеные деньги!» (ни разу).
   – Ты видишь, я старался изо всех сил, – сказал Владимир грустному плюшевому попугаю, которого подарили ему поклонницы 10 лет назад. Владимир любил поговорить с этой молчаливой и внимательной птицей. – Я старался, но, кроме елок – ничего. А до елок еще надо дожить. И этот Стакан еще будет мне говорить про какие-то упущенные шансы! Что он там вчера нес?
   Попугай ничего не ответил.
   – Твое счастье, что ты его не слышал. Какие-то мебельные бандиты хотят поставить какой-то, с позволения сказать, спектакль…
   Он осекся и замолчал. А потом без промедления набрал городской номер Стакана.
   Долго трубку никто не брал, а потом Владимир услышал детский голосок, звонко пропевший:
   – Конничива!
   – Ой, извините. Я не туда попал, наверное. Мне бы Степана Токарева.
   – Сейчас позову. А конничива – это по-японски значит «здравствуйте», – вежливо пояснила трубка.
   Послышался топот, хлопнула дверь, наступила тишина. Владимир закрыл глаза и представил проходную комнату в квартире бывшей жены, комнату, в которой стоял телефон. Сейчас вечер, там темно, занавески не задернуты, за окном – огни Москвы.
   Он мысленно вернулся на тридцать лет назад. В те времена, когда среди верных поклонников Среднего камерного театра появилась чудесная начитанная девушка Рита, студентка первого курса филфака. Рита была отчаянно влюблена в Степана Токарева. Так отчаянно, что боялась даже подойти к нему и что-то сказать. И вообще стыдилась признаться в этом хоть кому-то. Такой смешной увалень, совсем не романтического вида – а она взяла и влюбилась. Но сколько в нем было жизни, сколько света! Подруги были влюблены в Виленина, и Рита подумала, что к нему подойти не так стыдно. А Виленин – друг Токарева.
   Рита подошла раз, другой, для отвлечения внимания попросила автограф, но ничего о своем любимце выяснить не смогла – какая-то сила удерживала ее от расспросов. Случайно или нет, она попала на шумный и многолюдный день рождения, где обнаружился и Виленин, как всегда окруженный восхищенными девушками. Видно, чтобы отдохнуть от них, он пригласил на танец Риту. А потом предложил проводить ее до дома. Она согласилась, в надежде, что по дороге хоть что-нибудь узнает про Токарева. Но самой расспрашивать было страшно – чтоб не выдать свои чувства, а Владимир думал о чем-то, и даже как будто совсем о ней забыл. Думал-думал, а уже около самого дома внезапно сделал предложение. Как потом объяснял, решил осчастливить хотя бы одну поклонницу, а заодно избавиться от остальных. От остальных ему избавиться, конечно же, не удалось. Да и Риту он не особенно осчастливил. Но когда тебе делает предложение мужчина, в которого влюблены все твои подруги, искушение согласиться слишком велико. Рита не устояла – и согласилась.
   Семья Риты наследовала многочисленным родственникам, уехавшим из Советского Союза или покинувшим этот мир навсегда. В ее распоряжении была просторная четырехкомнатная квартира. Одно время там жили Владимир, Рита и мать Риты, бриллиантовая теща Мирра Яковлевна. Потом Мирра Яковлевна съехала, чтобы не смущать молодых. В четырехкомнатную тут же заселился Стакан – и жил как у себя дома. Было весело, шумно и пьяно. В проходной комнате всегда ночевали друзья, не нашедшие сил добраться до дома. Через полгода существования этой веселой коммуны Рита набралась храбрости и открыла Стакану свои чувства. Вскоре она развелась с Владимиром и вышла замуж за мужчину своей мечты. После этого жили так: в двух смежных комнатах – Рита и Стакан, в дальней – официально прописанный на этой жилплощади Владимир, в проходной – кто-нибудь из друзей. Коммуна распалась, когда у Риты и Стакана родился первый ребенок. Мирра Яковлевна разогнала компанию и вновь воцарилась в четырехкомнатной. Владимир же переселился в ее «однушку». Бриллиантовая теща очень была недовольна вторым браком дочери, жалела бывшего зятя и часто называла его «сынок» и «горемыка».
   «Горемыка-сынок» так и живет по сей день в квартире Мирры Яковлевны: безбедно и бесплатно.
   Чуткая трубка уловила сначала шорох, потом – шаги. Владимир вернулся в день сегодняшний.
   – Але, тут кто-то есть, или трубка просто так лежит? – спросил Витюша, средний сын Стакана.
   – Это дядя Володя Виленин. Папа дома?
   – Угу. Сейчас позову.
   Топ-топ-топ. Дверь – хлоп. Тишина. За окном – огни Москвы. Вечер…
   – Э… А трубка тут почему валяется? Бардак в доме! – рявкнул в ухо знакомый голос.
   – Мне Стакана Петровича Токарева позовут сегодня к телефону? – начал терять терпение Владимир.
   – Вилен! Ты, что ли? А я вот задремал…
   Паша Пыж, осветитель, частый обитатель проходной комнаты. Кажется, что он тридцать лет назад прилег на диване после особо зажигательной дружеской попойки и так с тех пор там и лежит.
   – Позови мне Стакана, срочно!
   – Сейчас сделаю. Не шуми только, и так голова раскалывается.
   Грохот – бабах. Шаги – шарк-шарк. Дверь – хлобысь. Тишина. Отдаленно-приглушенно: «уи-уи-уи». Там, под окном, проносится автомобиль с сиреной.
   – Слушаю. – Голос бывшей жены ни с каким другим не спутать.
   – Риточка, это Вовочка. Мне бы Степочку.
   – Ты еще звонишь сюда после всего?! Ты его в гроб чуть не вогнал и звонишь! Что ж ты за человек-то такой? Не человек, а сто рублей убытка. Как же меня угораздило-то замуж за тебя выйти?
   Бывшая жена всегда на взводе. И всегда найдет, в чем обвинить Владимира. Потому что ей до сих пор перед ним стыдно.
   Бум-бум-бум – новые шаги. Рита: «Мама, это Виленин звонит, сам! Ни стыда ни совести!» «Иди к мужу, я сама поговорю».
   – Добрый вечер. – Телефонную трубку, и всю проходную комнату, и Москву, и вечер, и мир наполняет ласковый, уверенный и спокойный голос бриллиантовой тещи.
   – Здравствуйте, Мирра Яковлевна. Что у вас случилось?
   – Да вот Степаша перенапрягся на съемках своего сериала. Плясал-плясал, чтоб молодых заткнуть за пояс. Заткнул. Теперь лежит, стонет, не может пошевелиться. Ритка тебя во всем обвиняет.
   – Меня? Я с ним не танцевал, клянусь! И к сценарию не имею никакого отношения.
   – Это я понимаю. Но ты же знаешь Ритку. Говорит, нарочно ты его напоил, хотел сорвать съемки. Из зависти к его успехам. Ну, он скоро очухается, я уж постараюсь. И будет завтра скакать на коне. И опять без дублера. Если свалится – ты опять будешь виноват. Позвонил, сбил, сглазил… Передать-то ему что?
   – Передайте, чтоб поправлялся. Ну и… я не знаю, будет в силах – пусть перезвонит мне.
   – Передам, Володя. А ты вот что. На самом деле хорошо, что ты позвонил. Ты мне на пятое число достанешь три билета на «Чайку»? В третий ряд, центр. Ну, ты знаешь. Отложишь, да, на мое имя? Спасибо, милый. Пойду спасать нашего танцора.
   Гу-гу-гу – это гудки. Мир и покой. Вечная женственность, мать-природа, бриллиантовая теща.
   Стакан перезвонил довольно скоро, минут через десять. Владимир едва успел достать из стиральной машинки и развесить на сушилке белье.
   – Со мной все в порядке, – объявил героический танцор. – Развели бабы панику! Ой, что ж так больно-то… Нет, это я так. А ты согласен, да, согласен? Правильно. Ты же умный. Ты среди нас всегда был самый умный. А умный такой шанс не упускает. Значит, слушай сюда. Ну, ты понял, что за посредничество мне тоже кой-чего причитается. Так что я тебе скажу, как отвечать на вопросы, чтоб потом мне не пришлось отвечать – откуда ты, что за хрен с горы и чем знаменит.
   – То есть мне еще и врать придется там?
   – Не врать! А играть. Значит, записывай. Это надо записать, ты не запомнишь. Во-первых, генеральный директор фирмы. Он же – главный совладелец. Пиши: Пригодин Петр Светозарович. Све-то-за-ро-вич. Записал? Зазубри. Теперь адрес…
   Стакан довольно бойко, как по писаному, диктовал Владимиру, что тому следует делать, а чего – нет. А за окном сияла огнями Москва.

Глава восьмая
Кастинг

   Он сбегал с утра в магазин и запасся необходимыми продуктами. Потом позавтракал, попутно скачивая в Интернете полный текст «Горя от ума». Достал с антресолей принтер, подключил к ноутбуку. Ноутбук немного подумал и потребовал установки каких-то несуществующих драйверов. Владимир безропотно отыскал в Интернете необходимые драйверы, установил их, распечатал в двух экземплярах пьесу и еще отдельно – список действующих лиц. Взял авторучку и вписал Петра Светозаровича исполнителем роли Фамусова. Оделся, специальной салфеткой протер очки, а заодно и зеркало в коридоре. Зря: отражение от этого лучше не стало. По дороге заехал в хозяйственный магазин, купил с пятидесятипроцентной скидкой стиральный порошок, энергосберегающие лампочки и зубную пасту, а потом спокойно отправился на Верхнюю улицу.
   На этот раз свободных мест на офисной стоянке было предостаточно, и он оставил машину, не опасаясь снова перебежать дорогу фурии в синем платье. Лизаньку ей играть, как же. Хлестова натуральная. Каблуки повыше – и можно без грима выпускать.
   Владимир поднялся на четвертый этаж как к себе домой. Нина проводила его в просторную светлую комнату, похожую на школьный кабинет. Только вместо одинаковых парт там стояли столы и стулья (самые разные, от современных – стекло и металл, до старинных, как будто сделанных по спецзаказу, для костюмной драмы из эпохи Марии Антуанетты).
   – Скоро начнем, да? – взглянув на часы, спросил Владимир.
   – Начнем, да… Только мы вас так рано не ждали, – призналась секретарша. – Думали, что творческие люди всегда опаздывают. Вы посидите здесь. Петр Светозарович скоро будет. А мне еще надо список сотрудников в отделе кадров взять. Это чтоб никто не отлынивал. Там, в углу, – видите – такой шкафчик рядом с кулером? Сделайте себе чай, кофе, если хотите. Коньяк, виски в нижнем ящике. Располагайтесь, короче.
   Офисные чай и кофе доверия не вызывали, коньяк и виски Владимир решительно отверг, нацедил вместо этого холодной воды в стакан и стал разглядывать столы и стулья, мысленно подставляя их в качестве декораций в разные спектакли.
   Оставалось придумать применение еще трем столам, когда явился Петр Светозарович в сопровождении молодого человека, одетого в соответствии с предписаниями журнала «Афиша».
   – Добрый день. Здорово тут у вас, – искренне сказал Владимир, – красивые вещи делаете.
   – Да это так, – махнул рукой директор, – комната для больших совещаний. Тут и образцы, и брак. Видите вон ту бандуру в углу? Говорят, пропорции у него не соответствуют каким-то стандартам. Э… Да, а это мой младший сын, Эдуард.
   Молодой человек вежливо, с достоинством наклонил голову.
   – Ну-ка присядем, скоро уже народ подтянется, – скомандовал Петр Светозарович. И указал рукой на «непропорциональную бандуру». Стол, похожий на надгробную плиту с могилы тролля знатного рода, кое-как удалось выдвинуть в центр помещения так, что было сразу понятно: здесь сидят экзаменаторы. Пока режиссер и директор тянули и толкали стол и выбирали себе стулья поудобнее и попредставительнее, Эдуард стоял поодаль, сложив на груди руки.
   Следует сказать кое-что об этом модном молодом человеке. Если его старший брат, Павел, работал у отца с шестнадцати лет – начинал курьером, трудился на складе, разгружал товар по ночам, изучал предприятие изнутри и только спустя пять лет стал исполнительным директором, то младший работать не хотел, а хотел учиться. Он учился в Лондоне, где последовательно пытался освоить римское право, теорию античного театра, проблему вымирания гигантских папоротников эпохи мезозоя, а также предпосылки возникновения феминистского движения в среде афроамериканского населения южных штатов. На середине каждого курса Эдуард понимал, что выбрал не свою стезю, и прекращал посещать занятия. После каждой неудачной попытки войти в научный мир он возвращался в Москву, где отец и старший брат пытались пристроить его к семейному бизнесу. К моменту встречи с режиссером Эдуард Петрович числился на должности креативного координатора, его обязанности были размыты, присутствие на рабочем месте не требовалось.
   Владимир сел за стол рядом с Петром Светозаровичем, разложил распечатки текста, список действующих лиц. Достал ручку и чистый блокнот, чтобы делать по ходу прослушивания пометки.
   – Это так стильно – в наш век айфонов и айпэдов пользоваться для записи бумагой и авторучкой! – произнес Эдуард. – Заметьте, я не иронизирую, а говорю от всего сердца.
   – Вы, Владимир, обратите внимание на Эдика, – перебил сына Петр Светозарович, – он изучал театр в Англии. Он, в отличие от всех тут у нас, кое-что в этом понимает!
   – Теорию, папа. Теорию античного театра, – напомнил Эдуард. – Но я готов что-нибудь сделать для вашего спектакля.
   – Главную роль ему дать надо, понятно? – распорядился отец. – Для вида прослушайте вместе со всеми – и…
   – Не надо для вида. Прослушивайте меня на общих основаниях! – встряхнул волосами Эдуард и независимой походкой направился к шкафчику, в котором хранились напитки.
   – Короче, на общих основаниях его прослушайте, – сказал директор и, понизив голос, добавил: – И дайте главную роль.
   Эдуард открыл нижний ящик, с тоской посмотрел на виски и коньяки, потом открыл верхний, достал из коробки чайный пакетик, взял чистую чашку и налил в нее кипятка.
   – Не время пить чай, – взглянув на часы, проронил он, – но я все же выпью.
   Эта фраза как будто стала сигналом к общему сбору. Дверь открылась, и в кабинет по одному и группами начали просачиваться работники «Мира элитной мебели». У входа стояла секретарь Нина и отмечала в списке прибывших.
   Исполнительный директор Павел, на правах сына Петра Светозаровича, единственный получил освобождение от кастинга по собственному желанию. Прочие сотрудники вынуждены были явиться на прослушивание в обязательном порядке. Так гласили объявления, вывешенные в офисе около лифта, а на складе – возле туалетов.
   Объявления сработали: люди все прибывали. Вскоре закончились свободные места – никогда еще в этой комнате не собирались все сотрудники компании. Многие видели друг друга впервые и разглядывали чужаков с подозрением. Поднялся ропот: «Уступите место, у меня стаж работы больше, чем у вас!», «Зад у вас больше, а не стаж – сядьте на тумбочку!», «Я на весь отдел занимала! На весь отдел!», «В своем отделе визжать будете. Когда мы пришли, вас тут еще не было!» – и так далее. Чтобы пресечь народные волнения, Нина организовала доставку стульев из соседних кабинетов. В доставке принимали активное участие молодой человек, который вчера помог Владимиру разобраться с лифтом (он оказался курьером), старший сын директора Павел (он сам принес все стулья из своего кабинета в обмен на то, чтобы впредь при нем никто даже не обмолвился о грядущем спектакле) и печальный Горюнин, который больше путался под ногами, чем помогал. Под конец появился еще один работник – высокий худой человек с длинным носом, похожий на усталого Пьеро. Пьеро ловко расставил стулья, подмигнул двум-трем особо миловидным девушкам, усадил их поудобнее, сам в результате оказался без места, окинул взглядом помещение, сдвинул жалюзи в сторону и устроился на подоконнике.
   Владимир внимательно рассматривал сотрудников «Мира элитной мебели». Честно говоря, он не ожидал, что их будет так много. На задних рядах шушукались «зрители» – эти уж точно пришли только для того, чтоб посмеяться над другими. Кто-то скучал, кто-то тыкал в кнопки телефона. Эдуард элегантно пил чай, горделиво расправив плечи. За столиком Марии Антуанетты, подавшись вперед, сидела шатенка в белой (должно быть, новой и самой лучшей) блузке и во все глаза смотрела на режиссера. Было и еще несколько пар внимательных глаз – видимо, нашлись люди, которым в самом деле хотелось принять участие в спектакле. Строгая Нина уже было собиралась закрыть дверь и присесть на свою скамеечку у входа, но тут в «экзаменационную комнату» влетел опоздавший: невысокий юноша, почти мальчик, в очках, с дредами и брекетами.
   – Извините, – бросил он в пространство, – процесс нельзя было останавливать.
   – Федя. Наш компьютерный гений, – представил его Петр Светозарович.
   – Молодой человек, а вы с такой прической на какую роль претендуете? – весело спросил Владимир. – Чацкого? Молчалина? Или, может быть, Софьи?
   В зале захихикали.
   – Я просто посижу. Что, нельзя? – вскинулся компьютерный гений.
   – А, благородная роль. Роль зрителя, – примирительно сказал режиссер. – Ради зрителей спектакли и существуют.
   Федя хмуро огляделся и, не обнаружив свободных мест, сделал было шаг назад, но Нина поманила его пальцем, подвинулась и усадила на скамеечку рядом с собой. От такого соседства компьютерный гений слегка оттаял и улыбнулся во все брекеты.
   Петр Светозарович поднял руку вверх и призвал коллектив к тишине.
   – Мы тут с вами собрались, – сказал он, – сами знаете для чего. Ударим Грибоедовым по тим-билдингу и посрамим «Мебельный рай в Зюзино!» Вот режиссер с мировым именем. Зовите его Владимир Игоревич. Если узнаю, что кто-то сегодня не явился без справки из поликлиники, – лишу премиальных.
   Публика трепетала. Пышные дамы из бухгалтерии обмахивали друг друга носовыми платками. Когда слово предоставили режиссеру, он объяснил, что ничего страшного не будет. Сейчас всем по очереди предложат прочитать несколько строк из бессмертной комедии «Горе от ума». И если кто-то боится, не верит в себя или пришел только потому, что опасается санкций со стороны начальства, он может прямо сейчас встать и уйти. Любительский театр – дело добровольное. Сотрудники огляделись. Печальный Горюнин поднялся с места, но, поймав строгий взгляд директора, тут же сел обратно. Других желающих дезертировать не было.
   – Если все пришли сюда по доброй воле, – иронически выделив последние два слова, сказал Владимир, – тогда начинаем. Вот вы, пожалуйста, – он указал на Нину, – представьтесь, скажите пару слов о себе – а я пока найду, что вам читать.
   Девушка довольно бойко вышла к столу «экзаменаторов», представилась, раскланялась – Владимир уже мысленно назначил ее на роль Софьи, – но когда дошло до главного, то оказалось, что читает Нина задорно, весело, как пионерка, не понимая ни слова. Ему даже стыдно за нее стало: как можно настолько не чувствовать текст? Но мебельной публике, похоже, понравилось: Нину наградили аплодисментами.
   Владимир раскрыл блокнот и записал в нем: «Секретарша. Графиня-внучка (знак вопроса)».
   Увидев, что режиссер делает пометки, прочие сотрудники решили, что Нина показала высокий класс, и постарались подладиться под ее манеру. Владимир почувствовал себя словно на отрядном смотре самодеятельности, но сохранял бесстрастное выражение лица. Если так пойдет дальше, то выбирать будет не из кого. Офисные работники безобразно кривлялись. Петр Светозарович улыбался, хлопал, подбадривал их, отпускал комплименты.
   «Позвонить Стакану и изругать его, как собаку!» – в отчаянии написал в блокноте Владимир. Потом устыдился такого порыва и тщательно зачирикал написанное, потому что, ну изругает он старого друга, а что это изменит? Деньги нужны, и спектакль ставить все равно придется.
   Все слилось в один сплошной оглушающий поток. Сотрудник выходил к столу, представлялся, что-нибудь говорил о себе. Например: «Я менеджер отдела реализации». Или: «Я увлекаюсь плаванием и автомобилями». Или: «Последний раз я была в театре в далеком детстве, но, как только узнала об этом прослушивании, сразу поняла – вот оно, то, чего мне так не хватало в жизни!»
   Представившись, претендент читал предложенный отрывок. Либо неряшливо, нарочито небрежно, как бы давая понять: оставьте меня, я не умею играть, отпустите лучше на рабочее место. Либо чересчур старательно, фальшивя и переигрывая, чтобы показать – посмотрите, как я умею, ну возьмите, возьмите же меня! Первых Владимир отпускал на волю – к их огромной радости. Вторых просил остаться – опять-таки к их радости. Надежды на то, что в этой породе блеснет золотая жила, у него не осталось, так лучше, рассудил он, работать с теми, кому по крайней мере интересно. До Нового года почти три с половиной месяца: уж как-нибудь зазубрят они слова и движения, которые он для них придумает?
   Но даже из тех, кто проявлял интерес, выбрать было особо некого. Разве что веселая пышная дама-бухгалтер могла бы создать интересный образ княгини Тугоуховской. «Веселая бухгалтерша – интересная княгиня», – записал Владимир.
   Домучил свой чай и вышел к столу Эдуард. Представился. Вплетая в рассказ английские фразы, витиевато рассказал о театральном курсе, который ему довелось прослушать в Лондоне. Прочитал монолог Чацкого «И точно, начал свет глупеть». В этом было слишком много позерства, и все же на фоне прочих он смотрелся вполне выигрышно: хорошо поставленный голос, четкая артикуляция, не зажат. Может, в самом деле – пусть играет Чацкого? «Чацкий – очень возможно Эдуард», – отметил Владимир.
   – Хорошо, очень хорошо. Следующий, – сказал он.
   – Можно я прочитаю и уйду? – воздвигся Компетентный Борис. И, не дожидаясь приглашения, двинулся к столу. – Я, в целом, все понял. У меня там работа стоит. Меня вам вчера представили. Хотите что-то еще узнать? Спрашивайте. Если нет – скажите, где читать, и я вернусь к делам.
   И звякнул несуществующими шпорами.
   – Вот, – непроизвольно вытянувшись по стойке «смирно», протянул ему листок Владимир, – явление пятое. Вы – за Скалозуба, я – за Фамусова и Чацкого.
   Компетентный Борис взял в руки распечатку, приосанился. Подкрутил воображаемые усы. И, дождавшись своей очереди, густым басом вывел:
Зачем же лазить, например,
Самим!.. Мне совестно, как честный офицер.

   Затихли шорохи в задних рядах. Когда же, совсем разойдясь, Борис Станиславович, стукнув кулаком по столу, объявил:
В тринадцатом году мы отличались с братом
В тридцатом егерском, а после в сорок пятом,

   – слушатели разразились аплодисментами.
   Директор по производству раскланялся, положил распечатку на стол и добавил грозно:
   – Так я пойду теперь к себе! И снова сорвал аплодисменты.
   Когда дверь за ним закрылась, Владимир сказал с восхищением:
   – Просто готовый Скалозуб!
   – Суровый человек, армейской закалки. Мог бы генералом стать, – шепотом пояснил Петр Светозарович, – но не поладил с кем-то из верховного командования. Мой свояк по линии первой жены.
   Владимир взял со стола листок со списком действующих лиц и уверенно вывел напротив Скалозуба фамилию и инициалы несостоявшегося генерала.
   После великолепного выступления армейского человека никто не желал читать: каждый боялся опозориться. Тогда, чтобы разрядить обстановку, Владимир пригласил к столу компьютерного гения Федю.
   – А как же моя прическа? Ничего? Не смущает? – с вызовом спросил тот.
   – На-ко вот, прочитай за графиню-бабушку, – велел Владимир. – Явление 19. Я – Загорецкий.
   Федя хмыкнул. Просмотрел текст. Ссутулился, прищурился и прочитал, шамкая и периодически хватаясь за поясницу. Бабушка из него вышла не глуховатая, а просто вредная, но обаятельная.
   В задних рядах захохотали, передние грохнули было, но осеклись, пытаясь уловить настроение босса.
   – Клоунада какая-то! – фыркнул Петр Светозарович и, ожидая поддержки, взглянул на Владимира.
   – Это все-таки комедия, – примирительно сказал тот и напрямик спросил у Феди: – Хочешь бабушку сыграть?
   – Это смотря кто моя внучка.
   – Вот она скорее всего, – Владимир указал на Нину.
   – Хочу! – кивнул Федя и сделал шаг к столу. – Согласен, короче. А что с прической-то, а?
   – Оставим как есть. Будет бабушка-хулиган. Она приехала на бал с фляжечкой и то и дело к ней прикладывается.
   – Отличная роль! – оживился компьютерный гений. – А реквизит с собой нести или дадут на месте?
   – Фляжку я лично принесу! И лично налью в нее воды из этой штуковины. – Владимир указал на кулер.
   – А как же: «Мы – артисты, наше место – в буфете?» – начал торговаться Федя.
   – Вы артисты? – с интересом переспросил Владимир. – Правда? А мне сказали, что вы мебель делаете. И предупреждаю всех. Перед репетициями, не говоря уже о спектакле, – чтоб никакого алкоголя. Лично всех обнюхаю! Каждого! Бабушку – в первую очередь!
   Федя сделал вид, что ему очень страшно, и, мелко семеня, вернулся на свое место.
   «Мальчик с дредами», – вписал Владимир в список персонажей.
   Прошел час. Народу в кабинете поубавилось. Снова появился курьер, чтобы унести лишние стулья и вернуть их в кабинеты. Тут Нина припомнила, что он еще не прослушивался, и парень нехотя вышел к столу.
   – Представьтесь и пару слов о себе, – повторил Владимир заученную фразу.
   – Меня зовут Дмитрий. Можно Дима. Я работаю курьером. Работаю уже год. Мне нравится. Еще я учусь. В физкультурном. Занимаюсь легкой атлетикой. Имею юношеский разряд по прыжкам через коня. Все вроде.
   – Через коня? – повторил Владимир. – Это может быть… А сможете на сцене художественно прыгнуть через коня, а потом художественно с него свалиться?
   – Э… – сказал курьер и посмотрел на Петра Светозаровича.
   – Вы уверены, что на балу у Фамусова должен быть еще и атлет? – насмешливо спросила какая-то женщина. – Думаете, танцев недостаточно?
   – Нет-нет. Тут другое, – стараясь не упустить пришедшую ему в голову мысль, сказал Владимир. – Помните, у Грибоедова Молчалин падает с коня, и Софья обнаруживает свою любовь к нему. Там же не сказано, с какого он упал коня. А? Вот послушайте: «Молчалин на лошадь садился, ногу в стремя…» Так, тут лошадь. Сделаем вот что:
Молчалин на коня садился, ногу в стремя,
А лошадь на дыбы,
Он об землю и прямо в темя.

   Сможешь это изобразить?
   – Это чего, для спектакля? – спросил Дима у Петра Светозаровича. С такими интонациями плохой парень спрашивает у менее плохого: «Я тебе лох, что ли?» Директор на мгновение утратил дар речи.
   – Ты же хочешь в следующем году из курьера вырасти в менеджера по продажам и получать отпуск на время сессии? – вкрадчиво спросил печальный Горюнин.
   – Ну. Хочу, – кивнул Дима.
   – Это для спектакля, – улыбнулся Горюнин.
   – А. Да, я могу через коня. Только можно я ничего себе ломать не буду?
   – Не-не-не! Никаких увечий, – быстро сказал Владимир.
   – А, тогда ладно. Но коня у меня нет. Сами ищите.
   – Нина, запиши! – распорядился директор.
   «Найти коня!» – записала секретарша. Потом сделала примечание: «спортивного, чтоб Молчалин прыгнул, упал, но ничего себе не сломал».
   – Теперь почитаем. Вот здесь. Явление 3. Вы – за Молчалина, я – Чацкий. Значит, Дима, слушай внимательно. Представь, что я такой человек, который хочет тебя сбить с пути. Ты мечтаешь стать этим… менеджером.
   – Ну да, по продажам.
   – Вот. А я, то есть Чацкий, сам не знаю, чего хочу, никакой должности не имею и… как бы это сказать… наезжаю на тебя не по делу.
   – В рыло, – сказал Дима.
   – Нельзя в рыло. Я – неплохой парень. Не лох какой-нибудь. Просто… лузер такой вечный.
   – Ага, понятно. Я понял, – вдруг закивал Дима, – я такого знаю одного. Давайте.
   Дали.
   То ли Владимир хорошо объяснил, то ли у Димы были скрытые до поры таланты, то ли ему очень хотелось благодаря участию в спектакле стать менеджером по продажам, – но только Молчалин у него получился отменный. Может быть, слегка нагловатый, но на репетициях это легко удастся исправить.
   «Молчалин – курьер (зачеркнуто) Дмитрий», – пометил Владимир в списке персонажей.
   Тем временем длинноносый Пьеро слез, наконец, с подоконника и сел на освободившийся стул за столик Марии Антуанетты, аккурат между двумя молодыми девушками. Что-то шепнул шатенке в белой блузке и даже слегка подтолкнул ее. Потом повернулся к соседке слева и приобнял ее за плечо.
   Шатенка нерешительно встала. Владимир ободряюще улыбнулся ей и сделал знак выйти к столу. Она повиновалась. Руки у нее тряслись, лицо было бледным, она кусала губы, казалось, еще чуть-чуть – и упадет в обморок или в страхе убежит прочь.
   – Представьтесь и пару слов о себе, – сказал Владимир и стал перебирать страницы пьесы в поисках чего-нибудь попроще.
   – Здравствуйте. Меня зовут Тольяна. Я из города Ульятти, – громко объявила шатенка. И закрыла лицо руками.
   Публика грохнула.
   – Ну-ка тихо! – прикрикнул Владимир. «Ихо-ихо-ихо!» – грозно прибавило эхо. Мебельщики примолкли.
   – Когда долго готовишься, так часто бывает, – прибавил режиссер, чуть смягчившись. – У меня, например, на первом курсе была очень показательная ситуация. Наш мастер, его все звали Капитан, дал задание – сделать этюд на тему какой-нибудь строки из Есенина.
   Все, конечно, взяли «Черного человека», «Пугачева» или даже «Белую березу». А я решил выделиться. Нашел стихотворение, оно называется «Октоих». Там есть строки такие: «Несу, как сноп овсяный, я солнце на руках». Красиво и образно, и никто больше не возьмет это, подумал я. Подготовился. Посмотрел на себя в зеркало. А Капитан, он, знаете, любит подкалывать. Чтоб не зазнавались. Я стал мысленно прокручивать возможные реплики. Вот я иду, прижимаю солнце к себе двумя руками, как сноп. А он что скажет? «Володя, у тебя живот скрутило?» А я ему: «Нет, это я сноп несу овсяный». И так мне понравилось! Я про себя этот воображаемый диалог всю дорогу повторял и хохотал. Настала моя очередь показывать этюд. Я прошелся, покрасовался. Жду. «Володя, это ты сноп овсяный несешь, что ли?» – спросил Капитан. «Нет, – ответил я, – это у меня живот скрутило!»
   Перепуганные зрители молчали.
   – Можно уже смеяться, – великодушно разрешил Владимир. Раздались робкие смешки. – А вы еще раз начните, – попросил он шатенку.
   – Меня зовут Ульяна. Я из города Тольятти, – неуверенно начала она, – работаю младшим м-м-менеджером отдела реализазациии.
   – То есть на той должности, о которой только мечтает наш будущий Молчалин? – уточнил Владимир.
   – Нас там много. Большой отдел. А еще я очень хочу играть в этом спектакле. Пожалуйста, не смотрите, что я все путаю. Просто я очень нервничаю. Но вы мне дайте любую роль. Я выучу и справлюсь.
   – Она справится, – подтвердил Петр Светозарович. – Старательный сотрудник.
   «Ульяне дать какую-нибудь роль обязательно», – чиркнул в блокноте Владимир и велел ей прочитать за Лизаньку. Потом – за графиню-внучку. Потом – за всех княжон по очереди. Ульяна запиналась, начинала снова, опять запиналась. Да, бывает и так, что человек очень хочет, но не годится, нет у него совсем дарования никакого. «Роль бессловесную», – дополнил последнюю запись Владимир. Поблагодарил девушку и отправил ее на место. После чего объявил перерыв и перекур на пятнадцать минут.
   Да-а, задача. Кажется, теперь Владимир понимает, что имеют в виду женщины, когда говорят: «Платьев много, а надеть нечего!»

Глава девятая
Продолжение кастинга

   Перерыв затянулся; оставшиеся сотрудники не торопились: кто-то пошел в туалет, кто-то захотел попить чаю и отправился за личной кружкой, кто-то решил ненадолго вернуться на рабочее место, чтобы оценить, как без него идет работа, и застрял. Наконец Петр Светозарович не выдержал и рявкнул: «Что они о себе возомнили? Генеральный директор и знаменитый режиссер должны их тут ждать?» – и велел Нине пройтись по списку. Вызывать пофамильно, в алфавитном порядке тех, кто еще не прослушивался. Отсутствующим – неважно по какой причине – объявить выговор и оштрафовать на тысячу рублей каждого.
   – Что ж так круто, за опоздание – на тысячу? – шепнул Владимир.
   – Думаете, на три надо? – так же шепотом переспросил директор.
   Тем временем Нина выкрикнула первую в списке фамилию:
   – Алиев!
   Длинноносый Пьеро, переместившийся в дальний конец кабинета и сидевший там в компании трех симпатичных барышень, покорился судьбе, медленно встал и вышел к столу.
   – Ну какой же из меня артист? – с мягким южным акцентом спросил он. – Хорошо, я представлюсь, как положено. Меня зовут Таир. Я из Баку. Водитель со склада. Нужен вам такой в спектакль? Я, вообще, жду, когда тут все закончится, чтоб мне на завтра задание дали. У меня нет времени на то, чтобы играть. Вот ни на столько лишнего времени. Нет, если вам очень хочется, чтоб именно я у вас играл, то давайте главного злодея.
   – Вы не очень похожи на злодея, – устало сказал Владимир, – да тут и злодеев особых нет. Главный злодей – московское высшее общество… Ну да, впрочем, сейчас это не имеет значения. Вот возьмите, читайте. Вы – Загорецкий, я – Софья, графиня-внучка и кто там еще… Все я…
   Владимир пропищал первую женскую реплику нарочито высоким голосом. В последнем ряду раздались смешки. Загорецкий ответил, чуть склонившись в полупоклоне. Он был и льстивый, и проворный. Следующую реплику режиссер прочитал уже нормально. Таир отвечал, согнувшись чуть не до пола.
   – Очень хорошо, – сказал Владимир, – будете главным злодеем, как и хотели.
   И сделал соответствующую пометку в блокноте.
   – Да я как раз не хотел… – робко возразил будущий главный злодей. – Я наоборот, у меня времени нет совсем. А, понятно, вы уже меня записали. Все, я в петле.
   Таир махнул рукой и вернулся на подоконник. Так и сидел там до самого окончания кастинга, как обиженный и никем не понятый подросток.
   «Выяснить отдельно, лично, если Таир действительно не может играть – найти другого Загорецкого», – записал Владимир.
   Вернулись опоздавшие, которые топтались за дверью, опасаясь входить по одному. Петр Светозарович отчитал их для порядка. Нина продолжала выкрикивать фамилии.
   Быстро прослушали трех безответственных особ, которые на протяжении всего кастинга перешептывались и хихикали, сидя у дальней стеночки. Особы читали без выражения, блекло, через губу – лишь бы только самим не стать жертвами насмешек. Вышел печальный Горюнин, постарался быть убедительным, за что был вознагражден ролью Репетилова.
   – Жукова! – выкрикнула Нина следующую фамилию. – Елена Жукова есть здесь?
   – Да нет ее, нет, что, сама не видишь? – перебил Петр Светозарович. – А вот это уже наглость. Это уже всякие границы приличия переходит. Могла отпроситься, предупредить – виделись же сегодня. Штраф ей вкатим пять тысяч! И пусть пишет объяснительную. Так, а тебе чего? Ты должна быть на своем месте, работать! Тебя уже прослушали и отсеяли!
   Ульяна из Тольятти робко тянула руку. Нашла самое подходящее время.
   – Можно попробовать еще раз? – твердо спросила она.
   – Давайте. Представляться и рассказывать о себе необязательно, – кивнул Владимир.
   Он понял: этот кошмар никогда не закончится. И как только он прослушает последнего претендента, появится еще с десяток новых участников марафона. Во главе с перешедшей всякие границы приличия Жуковой. А потом… а потом ему придется из тех талантов, что тут обнаружились, как-то сотворить в меру пристойный спектакль.
   Он сунул Ульяне в руки листок с текстом Софьи, но не успел дать указания, как распахнулась дверь, и уже знакомый вихрь влетел в помещение. На этот раз на вихре было свободное платье оттенка кофе с молоком.
   Ульяна отшатнулась.
   – Петр Светозарович! – радостно воскликнул вихрь. – Так и знала, что вас здесь найду. Египетскую мебель я загнала всю! Повторяю – всю египетскую мебель! Не слышу аплодисментов.
   – У нас вообще-то кастинг, – холодно напомнил директор, – и ты была об этом предупреждена. Нина, отбой. Жукову не штрафуем, раз уж она все-таки соизволила нас посетить.
   – Что кастинг? – красуясь, вопросила Елена. – Нам важнее сбагрить неликвиды или чтоб я на сцене пела и плясала? Ладно, поняла. Неликивды сбагрила, теперь пой и пляши. Давайте распоряжайтесь. Щас спою.
   Ульяна сделала пару шагов назад, потом нерешительно посмотрела на Владимира.
   – Стоять! – скомандовал он. – В смысле, идите сюда. Сейчас вдвоем прочитаете.
   – Только быстро и по делу, – приказала Елена.
   – Надолго не задержу, – заверил Владимир, протягивая ей свой экземпляр сценария, – берите и читайте. Вы – Фамусов, я – Лиза. Тьфу, вы – Лиза, я – горничная… Зарапортовался я уже. Вы – Лиза, горничная. Я – режиссер спектакля. Так, а вы у меня кто?
   Этот вопрос был адресован совершенно потерянной Ульяне.
   – Я должна была читать за Софью, а потом вы сказали, чтоб я стояла, потому что мы вдвоем прочитаем! – храбро напомнила она. И все тут же встало на свои места.
   – Превосходно! Настоящий актер помнит распоряжения, данные ему режиссером, что бы ни случилось! – сразу сориентировался Владимир. – Конечно! Ульяна – Софья, Елена – Лиза, у каждой в руках по экземпляру сценария. Итак, вы, Ульяночка, всю ночь любезничали с молодым кавалером…
   – Я?!
   – Ну не вы, конечно, а Софья, ваша героиня. У вас было свидание с Молчалиным. А вы, Елена – Лиза, ее горничная.
   – Горничная – это типа домработницы? – переспросила Елена.
   – Так, ты чего с режиссером препираешься? – вдруг рассвирепел Петр Светозарович. – Сказали – будешь горничной, значит, будешь! А то опаздывает, условия тут ставит!
   – Кто препирается? Кто ставит условия? – со спокойным удивлением воззрилась на него Елена. – Я уточняю параметры заказа. Значит, Лиза, домработница. Она приходящая или с проживанием?
   – С проживанием, – серьезно ответил Владимир. – Там все с проживанием. Действие разворачивается в доме богатого чиновника Фамусова. Его дочь Софья – вот она – провела ночь с папиным заместителем. Этого ей делать нельзя, но хочется. Вы стерегли у дверей, потому что до утра влюбленным было не расстаться. И вдруг пришел этот самый Фамусов, отец Софьи, хозяин дома. Ваш главный работодатель. Пришел и едва всех не застукал. Вам удалось его обдурить. Теперь вы в бешенстве, пытаетесь образумить Софью – а ей хоть бы что, у нее одна любовь на уме. Ну-ка попробуем. Начали.
   Ульяна довольно резво прочитала первую строчку. Елена приняла вызов и ответила не хуже. Ульяна ответила еще бойчее. Елена прочитала целую строфу, гневно жестикулируя. Ульяна жеманно прикрыла глаза тыльной стороной кисти. Елена… Ульяна… Залюбовавшись ими, Владимир не сразу сообразил, что текст закончился.
   – Тут дальше написано: «Явление 4, Фамусов», – напомнила Елена, – это кому читать? Мне, что ли, опять?
   – Это не надо читать. Давайте еще один фрагмент. – Владимир нашел нужные страницы. – Это вам, а это – вам, держите. Мне придется, Ульяночка, встать у вас за плечом, чтобы видеть текст. Так, разрешите. Вы по-прежнему Софья, я – Чацкий. Вы снова – Лиза. Так. Я – Фамусов… Вы… Я… Все. Молодцы. Вот это было на уверенную четверку с плюсом.
   Владимир выбился из сил, сел на место. Его ослабевшая рука написала в блокноте: «Софья – Ульяна. Лиза – Елена». Он запоздало подумал о том, что надо было распечатать больше экземпляров пьесы и вызывать людей по двое, по трое. Так им самим было бы не слишком страшно и закончилось бы все гораздо раньше.
   – Слушайте, а мне нравится, – призналась Елена. – Как эта поэма называется?
   – Грибоедов. «Горе от ума», – подсказала Нина, сверившись со своими записями.
   – Мы в школе проходили. Но было скучно. А тут ничего. Я даже поржала в некоторых местах. Ладно, я у себя.
   Она положила на стол распечатку и умчалась. Следом ушла Ульяна. Сославшись на важный телефонный разговор, улизнул и Петр Светозарович.
   – Ну, – Владимир поднялся на ноги, потянулся и обратился к оставшимся: – Последний рывок, друзья мои, и все свободны. Может быть, у кого-то из вас есть идеи или пожелания? Может быть, кто-то пришел показать свои умения, но стесняется?
   Из последнего ряда, где сидела группа девушек, которых еще не успели прослушать, послышались возгласы:
   – Я умею петь! Можно я спою?
   – А у меня с выпускного осталось красивое платье, я хочу в нем играть!
   – А я в младших классах занималась акробатикой!
   – Мы с мужем ходим на ирландские танцы, я могу станцевать. Могу и без мужа!
   – Похоже, на балу у Фамусова намечается сбор самодеятельности, – усмехнулась дама, которая прежде интересовалась, зачем на балу атлет.
   – Кстати, – повернулся к ней Владимир, – а попробуйте почитать за… Хлестову?
   – Вы меня с кем-то путаете, – с достоинством ответила дама, – я не буду играть. Я – жена Петра Светозаровича. Меня зовут Ядвига. И я буду ставить танец, раз уж вам так этого хочется.
   Владимир рухнул за стол. Попарно вызвал оставшихся сотрудников. Прослушал их. Пока они читали, рисовал в своем блокноте страшные рожи. Очень хотелось пить. Или есть. Или умереть.
   Последним читал какой-то совсем уж замшелый старичок.
   «Если доживет до премьеры, взять деда на роль Тугоуховского», – записал Владимир, а вслух сказал:
   – Замечательно, большое вам спасибо. А теперь – все свободны! И я – тоже. Результаты вам сообщат. На днях.
   – Вообще-то не все свободны, – поправила директорская жена. – Перерыв полчаса и здесь же – пробы на бал. Всем девушкам, вне зависимости от умения танцевать, очень рекомендую остаться. И позовите тех, кто ушел.
   Зал опустел так же быстро, как заполнился. Вернулся Петр Светозарович, и они вместе с Ядвигой, Владимиром и Ниной – назначенной помощником режиссера по материальному обеспечению – остались обсудить результаты.
   Директор был доволен: он обнаружил у своих подчиненных массу талантов. Нина кивала и записывала за ним. Ядвига молчала и скептически улыбалась.
   Режиссер обещал немного подумать дома и завтра утром по электронной почте скинуть Нине список действующих лиц и исполнителей. Он также посетовал, что не видит подходящей кандидатуры на роль Хлестовой. На это директор сказал, что отчаиваться не стоит, поскольку через неделю с заграничного мебельного салона вернутся три сотрудницы подходящего возраста и боевого нрава. К тому же кое-кто сейчас в отпуске. И если в целом труппа набрана, то можно приниматься за работу. Назначить репетиционные дни – например, вторник и четверг, после семи. И вперед.
   – Как-то неправильно начинать, полностью не утвердив состав, – покачал головой Владимир. – Ну, посмотрим. Может быть, какая-то княжна проявит талант. Смогла же эта Ульяна со второго раза выйти на правильный настрой. Ну а княжон… их я полностью доверяю вам, – он почтительно кивнул в сторону Ядвиги. – Заранее согласен на всех, кого вы отберете.
   – Вы потому так говорите, что вам ни одна из девушек не показалась талантливой, – ответила эта проницательная женщина. – Таким образом вы хотите разделить со мной ответственность за княжон. Но я отвечаю только за танец. Если они будут вяло произносить свои реплики – тут уж извините.
   Владимир стушевался и сказал, что извиняет. Потом поспешно собрался, раскланялся с Петром Светозаровичем, обещал свериться со своим расписанием в театре и договориться с Ниной относительно следующей встречи – после чего выбежал из кабинета и опрометью бросился на лестницу. Достал сигареты, закурил, расслабился. Вообще-то он давно бросил, но всегда имеет при себе портсигар и зажигалку – для таких вот случаев. Стакан уверял, что лучше валерьянки в таблеточках ничего на свете нет, но Владимир как-то проглотил шесть штук и ничего не почувствовал. Решил не привыкать к таблеткам. Начинают все с чего-нибудь безобидного, а там, глядишь, наркодилер, долги, бездыханное тело в ванне.
   – Вы поднесете мне зажигалку? – раздался за спиной голос Ядвиги.
   Владимир вытянулся в струнку, чуть не выронил сигарету. Склонился в поклоне, поднес огонек директорской жене.
   Несколько мгновений они курили молча. Владимир – мечтая о том, чтобы поскорее отсюда убраться, Ядвига – наслаждаясь его замешательством.
   – А ведь мы с вами вместе играли в фильме «Разные», – наконец сжалилась она.
   – Не может быть… Вы…
   – Помните – девочка, которая говорила: «Да все одинаковые»?
   – Да-да-да… быть не может… Вы очень хорошо… Даже лучше, чем тогда.
   – Неужели вы помните, как я тогда выглядела?
   – Да, да… – совсем заврался Владимир. – Такая… девочка… И она говорила…
   – А ведь моя реплика не вошла в фильм, – безжалостно перебила его Ядвига, – поэтому вы меня помнить не можете. Я затерялась в массовке, а вы – вы были главным героем. Таким прекрасным и недоступным.
   – Неужели вы были влюблены в моего персонажа? – недоверчиво спросил Владимир.
   – Нет, конечно. Ровесники меня не интересовали. Я тогда состояла в труппе Театра-студии на Красной Пресне. Если не была занята в спектакле, бежала в Ленком. Чтобы хоть мельком увидеть Александра Абдулова, пока он идет к проходной. До сих пор мурашки по коже, когда произношу его имя и фамилию. А тогда вообще было немыслимо вслух сказать! Казалось, что молнией убьет.
   – Значит, мы снимались вместе… Поверить не могу. Неужели мы с вами ровесники?
   – Ужели, ужели.
   – Я даже подумать не мог бы…
   – Однако подумали. Когда предложили мне роль Хлестовой. Кажется, она постарше нас? А? Ей ведь за пятьдесят? Я правильно помню?
   – Неважно, сколько лет ей по тексту. Важно, как я увидел ее вдруг. Хлестова – современная, жесткая, властная.
   Спортивная, деловая. Ну, то есть – как вы. Может быть, попробуете? Ядвига… как вас по отчеству?
   – По случаю того, что мы в детстве снимались в одном фильме, предлагаю перейти на «ты». Нет возражений?
   – Да-да.
   – Ядвига, – она протянула руку, держа кисть чуть на отлете, как бы позволяя ему самому решить – пожать эту руку или поцеловать.
   – Владимир. – Он легко дотронулся до кончиков ее наманикюренных пальцев.
   – «Владимир» значит – владеет миром. Почему ты до сих пор не владеешь миром?
   – Не хочу. Мне гораздо важнее владеть собой. А что значит «Ядвига»?
   – Я – двига. Значит, я постоянно в движении. Все, хватит курить. Девочки заждались.
   Она затушила сигарету и вернулась в коридор. Владимир поспешил за ней, как верный оруженосец.
   – А твое присутствие на кастинге необязательно, – повернулась к нему Ядвига. – При мужчине они будут стесняться, а мне важно, чтобы каждая почувствовала себя свободной. Если я берусь за танец – у нас будет танец. Ну, не хмурься. Улыбнись мне на прощание и иди отдыхать. Вот так. До встречи, знаменитый режиссер. Может, принесешь при случае парочку своих фильмов? Я бы с удовольствием посмотрела.
   Отпустив Владимира, Ядвига без промедления вернулась к будущим княжнам.
   Девушек, желающих танцевать на балу, осталось совсем немного. Гордо восседала на стуле та, что вместе с мужем ходит на ирландские танцы. Рядом делала растяжку другая, которая в школе занималась акробатикой. В уголок забились две подружки со склада, у которых не было денег на занятия спортом, зато имелось огромное желание заняться своей фигурой. Возле кулера стояли и обсуждали моду три совсем юных сотрудницы «Мира Элитной Мебели»: им вся эта история со спектаклем показалась не нудной обязаловкой, а увлекательным приключением. Несколько зрительниц слонялись по комнате и никак не могли решить, чего им больше хочется: домой или танцевать. Перечитывала свои записи бедная Нина, которой велели записать все, что потребуется для бала. Рядом на скамейке устроилась ее пухленькая подруга из бухгалтерии. Она осталась просто так, за компанию. Всего набралось тринадцать человек.
   – Здравствуйте, меня зовут Ядвига. Пожалуйста, на «ты» и без отчества. С вами я познакомлюсь во время занятий. У меня плохая память на лица, поэтому не обижайтесь, если поначалу я буду обращаться к вам «ты» или «эй». Договорились?
   «Княжны» кивнули.
   – Уже вечер, мы все устали, – продолжала жена директора, – поэтому давайте отдохнем.
   Она подошла к музыкальному центру, который курьер Дима по ее просьбе перенес из кабинета Петра Светозаровича, включила радио «Релакс».
   – Все сейчас встали и медленно вышли на свободное место. Начинаем двигаться, – распорядилась она. – Все, все встали. Зрителей нам не надо, зрители – вон.
   Пухленькая подруга Нины направилась к выходу.
   – Что такое? Срочно надо выйти?
   – Я зритель. Я – вон, – ответила та.
   – Неужели совсем не хочешь танцевать?
   – Я же толстая!
   – Никогда не говори о себе «я толстая» – сразу махнешь на себя рукой. Полненькая княжна обязательно должна быть. У нее хороший аппетит, добрый характер, у нее кавалер есть, молодой гусар, и они скоро поженятся. У нас – бал, а не показ моделей. Мы все разные. Помните группу Spice Girls? Каждая – индивидуальность. Каждая – каждая из вас – должна иметь свой характер. Танец будет общий, но в нем каждая будет солировать – хотя бы несколько секунд. Давайте не останавливайтесь, продолжайте двигаться.
   – Хоть кто-нибудь подходит? – осторожно спросила Нина, подтанцовывая к Ядвиге.
   – Все подходят, – коротко ответила та. – Для того чтобы попасть на этот бал, достаточно просто изъявить желание.
   – Не многовато их?
   – Не «их», а «нас». Ты, голубушка, тоже участвуешь. Ты же графиня-внучка, насколько я поняла.
   – О нет! Еще и танцы! – Нина схватилась за голову и осела на стул.
   – Не останавливайся, танцуй. И не бойся, тебя я не стану вплетать в общий хоровод. Но небольшое соло тебе придумаю. Продолжаем двигаться. Очень хорошо. Вообще-то княжон Тугоуховских по книге всего шесть, но у нас будет двенадцать. У них же должны быть подружки, другие княжны. Это ведь бал в честь дня рождения Софьи, а не тихий семейный ужин.
   Когда музыка закончилась, будущие княжны остановились не сразу.
   – А когда будет смотр? Когда мы покажем, на что способны? – спросила любительница ирландских танцев, мечтавшая похвастаться своими умениями.
   – Вы уже показали. И меня все устроило, – ответила Ядвига, выключая музыку. – А теперь – домашнее задание. Каждой придумать характер для своей княжны. От этого и будем плясать. Ну, собственно, я все сказала. Теперь вы свободны.
   – И я тоже? – не поверила Нина.
   – Конечно, детка, конечно. Только распорядись, чтобы к нашей следующей встрече кто-нибудь сдвинул к стенкам все эти столы и стулья. Нам нужен простор.

Глава десятая
Проклятие рода Алиевых

   Владимир как-то удивительно легко свыкся с мыслью, что отныне ему два раза в неделю придется посещать мебельный офис. На время репетиций он решил освободить себя от работы над пьесой «Мир пустой» – и ему сразу стало легче дышать. Несмотря на то что он не нашел подходящей исполнительницы на роль Хлестовой, что княжны мямлили и сюсюкали, а лакей Петрушка, если верить личному донесению Нины, был не слишком надежным и крепко поддающим дядькой, состав исполнителей утвердили, всех участников оповестили и назначили первую читку на вторник.
   Опасаясь пробок, Владимир выехал из дома пораньше – и приехал на Верхнюю улицу за час до назначенного времени. Нина разговаривала по телефону и одновременно подписывала кому-то пропуск. Она улыбнулась режиссеру, кивнула на трубку, скорчила страшную физиономию – мол, звонит тут один противный Бармалей, не могу отвлечься на вас, простите – и выложила на стол ключ от комнаты для совещаний.
   Владимир принял его с видом полководца, которому принесли ключи от покоренного города. Он шел по коридору, отвечал на приветствия встречных, смутно припоминая их лица. «Скажите, – спросил какой-то мужчина, – нового кастинга не планируется? А то я рассказал жене, она так хочет поучаствовать». «Это вам лучше спросить у начальства», – уклончиво ответил Владимир, мысленно вознося молитву небесам о том, чтобы одним спектаклем дело и ограничилось.
   Наконец он дошел до комнаты совещаний. Чуть поодаль, прислонившись спиной к оранжевой стене, на корточках, согнувшись в три погибели и кое-как устроив на коленях крошечный нетбук, сидел Таир.
   – Здравствуйте. Заходите, – сказал ему Владимир, открывая дверь. – За столом удобнее.
   – Здравствуйте-здравствуйте. Спасибо, да.
   Они вошли в помещение. Жалюзи на двух окнах, обращенных на солнечную сторону, были сдвинуты в сторону. За день комната основательно нагрелась. Внутри было душно и жарко. Чуть приоткрытая форточка никак не спасала ситуацию. Таир тут же начал распоряжаться, как у себя дома: закрыл форточку, плотно задвинул жалюзи, включил кондиционер и верхний свет. Загудели, разгораясь, лампы. Таир присел за стол, на который чуть раньше поставил свой нетбук, и сделал режиссеру знак присаживаться напротив.
   – Уже скоро начинаем, да? – спросил он. – А я за временем не слежу совсем. Диплом пишу.
   – Вы студент? – изумился Владимир. Собеседник выглядел не многим младше его.
   – Я за всех студентов студент. Работа такая, дополнительная. Сейчас пишу по иранской филологии.
   – Так вы филолог?
   – Какой там! Вчера дописал о воспитании по методу Монтессори. А через неделю обещают заказать диссертацию, сам еще не понял какую. Если из области химии – откажусь, сколько бы ни заплатили. Даже с полной предоплатой не соглашусь. У меня с химией всегда были нелады.
   – Как же можно писать диплом, ничего не понимая в предмете? Вам не стыдно?
   – Кто не понимает? Я не понимаю? Я же сначала в библиотеку хожу, в Ленинку, готовлюсь. А, меня там все знают.
   – Неужели это такое выгодное дело – писать дипломы? – уже с практическим интересом спросил Владимир. Достал блокнот, чтобы записать расценки. Ему представилось, как он проводит изыскания в области истории театра, совершает открытие, получает признание, выпускает трехтомник (в кожаном переплете), ну конечно, портрет его печатают на первых страницах газет, он дает интервью Первому каналу, становится медийным лицом и снимается в главных ролях в хороших вечных фильмах. А начнется все с дипломов… Но Таир безжалостно разрушил его мечты.
   – Какое там выгодное! – горько воскликнул он. – Я и выгодное дело – несовместимые понятия. Чаю давай попьем, в горле пересохло. И вообще, тут нормальный чай. Не то что у нас, на складе. Кошачья моча, а не чай.
   Таир выключил нетбук, закрыл его и положил во внутренний карман жилета. Потом подошел к шкафчику у стены, достал два чайных пакетика, два прозрачных пластиковых стакана и коробку с рафинадом.
   – Тебе три куска или сколько? – спросил он.
   – Мне один, – ответил Владимир и отметил с удивлением, что его не коробит столь быстрый переход на «ты».
   Они пересели за столик Марии Антуанетты, отхлебнули по глотку. Помолчали.
   – Ну вот, – сказал Таир, – я тебе сейчас расскажу, почему я в этот спектакль угодил.
   Он сделал еще глоток, закатил глаза к потолку, как сказитель – Владимир мысленно поместил ему в руки восточный народный трехструнный инструмент, – глубоко вздохнул и начал рассказ.
   Давным-давно, а когда точно – никто уже не помнит, дальний пращур Таира совершил какое-то нехорошее дело. Назовем его «финансовая махинация». За давностью лет все уже позабыли, что же это было: взял в долг и не вернул, утащил что-то у соседа или обманул простодушного. Точно известно: никого он не убивал, с ножом к горлу не подступал, чужих домов не поджигал, чужих жен не уводил. Просто увидел свою выгоду и воспользовался ситуацией. Даже, наверное, не особенно при этом задумался.
   Он-то не задумался, а его потомки до сих пор расхлебывают последствия. В семье бедняги, потерпевшего от «финансовой махинации», жила то ли зловещая старуха, то ли мудрая дева, то ли слепой вещий старец, то ли чудесный ребенок. Назовем его «родственник жертвы, наделенный сверхъестественной силой». И вот этот родственник, узнав о случившемся, вознегодовал и проклял дальнего предка Таира страшным проклятием, которое уже нельзя было отменить. И тут же упал замертво, чем скрепил свои слова.
   В переводе на русский язык проклятие звучало примерно так: «Чтоб тебе, и твоим сыновьям, и внукам, и их сыновьям, и их внукам, и их сыновьям, и их внукам – и так много-много раз, сколько точно, никто не догадался сосчитать, – так вот, чтоб им работать, не покладая рук, в поте лица, а зарабатывать совсем чуть-чуть, ровно столько, чтобы хватило не умереть с голоду!»
   «И что ты думаешь? – это Таир у Владимира спросил. – Так все и случилось!»
   Сколько бы ни работали его предки, денег у них не прибавлялось. Только к старости удавалось главе семейства кое-что скопить, жениться на какой-нибудь доброй бедной девушке, продолжить свой род – и умереть, оставив детям в наследство одни долги да семейное проклятие. Кому-то из прадедов Таирова отца удалось встретиться с мудрым старцем, который пошептал пошептал и чуть облегчил беду: с тех пор в роду Алиевых рождались в основном девочки, на которых проклятие не распространяется. Стало ли это облегчением – вопрос спорный. Девочки ведь вырастают, становятся девушками. Их надо выдавать замуж. А для этого нужно приданое. А над братьями висит семейное проклятие. А братьев мало.
   Таир – единственный брат трех своих сестер. Двух он уже замуж выдал, осталась последняя, и тогда он свободен. Забросит дипломы и прочие подработки. Оставит только «Мир элитной мебели». Это ж мечта, а не работа: знай развози по адресам заказы, с людьми общайся, в пробках медитируй. Или скачай в Сети лекции по разным наукам и слушай, образовывайся. В свободное время можно встречаться с девушками, гулять или пить чай с шоколадными конфетами. А семью заводить он не станет. Не передаст проклятие Алиевых дальше, оставит его у себя.
   Но пока до свободы еще далеко – сестре на приданое надо собирать. И Таир берется за любую работу: дипломы пишет, массаж делает, ремонтирует все, что попросят. Но семейное проклятие неумолимо: за работу ему платят очень мало, часто обманывают, случается, что он за свой труд вовсе ни копейки не получает. А работает он всегда на совесть. Это тоже семейное. Но не проклятие, а так, издержки воспитания.
   – И какое отношение к семейному проклятию имеет участие в спектакле? – с интересом спросил Владимир.
   – Отношение такое, что мне в спектакле работать придется. Само собой ничего не сделается. А платить за это никто не будет. Говорят, руководство для нас развлечение придумало и культурно развивает. Может, так оно и есть. Может, кому-то это на пользу. А лично я потрачу на спектакль силы и время, а денег не будет.
   – Тогда зачем ты попросил роль главного злодея? Взял бы второстепенную. Меньше работы.
   – Это отдельная история. Насчет проклятия ты понял уже, да? Никуда от него не деться, никому. Когда я был маленький, то услышал один разговор бабушки с моим отцом. Отец работал в НИИ, изучал свойства тканей. Сейчас его разработки используют на Западе, деньги получает кто-то другой, ну не суть. А тогда он только-только начинал, но его открытиями уже пользовался начальник. А отцу все время давали грамоты и дипломы. Он их в туалете вешал на стену. В тот день он вернулся с работы, повесил в туалете новую грамоту и прошел в общую комнату. И тут подошла бабушка и сказала то, что я навсегда запомнил. Она сказала отцу: «Ты не понимаешь сути людей, которые тебя обманывают. Поэтому они тебя все время обманывают. А надо понимать. Надо даже самому немного быть таким – и тогда тебя не будут обманывать. А когда будут, ты это увидишь сразу».
   – Какая мудрая бабушка. И при чем тут роль Загорецкого?
   – Он же мошенник. Я буду играть его и стану немножко как он. Научусь понимать таких людей. И тогда меня меньше будут обманывать.
   – Очень уж затейливо, – заметил Владимир. – Может, я тебя просто освобожу от этого спектакля? Скажу, я еще раз прослушал Таира и понял, что он не годится. Мне поверят. А на Загорецкого возьмем этого, как его, – он сверился со своим списком, – Горюнина. Интересный получится образ. А то его роль я все равно до одной фразы сократил, отдадим кому-нибудь из гостей.
   – Не надо меня освобождать. Я сегодня заметил: если выехать со склада пораньше, сославшись на пробки, то можно без пробок очень быстро сюда доехать. И заниматься своим делом. А на складе диплом особо не попишешь, там у нас быстро к делу пристроят.
   Они допили чай. Владимир посмотрел на часы и сказал:
   – Извини, но сейчас я тебя тоже к делу пристрою. Вот эти столики – раз, два, три, четыре… и хватит, пожалуй, – надо сдвинуть в один длинный стол и поставить в центре. Чтоб мы все за ним смогли сесть и вместе почитать. Давай вдвоем это сделаем, чтоб время потом не терять?
   Стоило им только сдвинуть столы и отойти в сторону полюбоваться своей работой, как вбежала Нина.
   – Народ уже идет по коридору, скоро будут здесь. А мне еще надо распечатать роли! Без меня не начинайте, – и умчалась.
   Народ явился следом.
   Первым, чеканя шаг, вошел Компетентный Борис. Поздоровался. Оглядел комнату, убавил свет, выключил кондиционер, приоткрыл форточку. Сел. Следом впорхнули стайкой княжны. За ними явилась их матушка-княгиня из бухгалтерии. Прикрыла форточку. Включила кондиционер. Налила себе воды, выпила мелкими глотками. Села и стала обмахиваться платком. Прискакал компьютерный гений Федя, раздвинул жалюзи. За ним вошел Эдуард, прибавил верхний свет. Вплыла Елена, сдвинула жалюзи и княжон, чтобы сесть во главе стола. Появился Петр Светозарович. Выключил кондиционер. Завладел стулом печального Горюнина, вынудив того пересесть поближе к княжнам. Владимир следил за манипуляциями сотрудников с большим интересом. Когда все были в сборе, он встал с места, снова включил кондиционер и слегка убавил свет по краям помещения. Тем временем артисты разглядывали друг друга. Список участников обнародовать не стали, Нина каждому лично прислала на рабочую почту стандартное письмо: «Поздравляю, вы приняты на такую-то роль в спектакле „Возвращение Чацкого“ (по пьесе Грибоедова „Горе от ума“). Первая встреча состоится в 18.00 такого-то числа в таком-то кабинете».
   Наконец и она сама вбежала с пачкой еще горячих листов.
   – Я буду сортировать роли, а вы начинайте, – кивнула она Владимиру.
   «Королева разрешила», мысленно усмехнулся тот, а вслух сказал:
   – Поздравляю вас, дорогие коллеги. Ибо с этого мгновения мы с вами – коллеги. То есть актеры. И пусть для вас это только хобби, а для меня – призвание, пусть вы еще ничего не знаете об этом ремесле, а я, признаться, знаю о нем слишком много, и все-таки мы…
   – Прошу прощения, – подал голос Компетентный Борис, – но мне в девять надо быть на встрече с нашим партнером. Давайте сразу к делу.
   Владимир растерялся, разозлился и тут же забыл, что хотел сказать. На помощь пришла Нина.
   – Вот, коллеги, я распечатала для каждого его роль! – быстро заговорила она. – Сейчас всем раздам согласно утвержденному списку. Продолжайте, Владимир Игоревич.
   Как ни странно, ее вмешательство помогло сосредоточиться.
   – Итак, мы все – артисты. Это… ну, вы сами понимаете. Переходим к пьесе. Да. «Горе от ума» ставили до нас и будут ставить после. В этом спектакле играли величайшие артисты, и будущие звезды, и любители, и… – заложив руки за спину, заговорил Владимир. Но его прервал звонок телефона. Елена достала трубку, погрозила ей пальцем и нажала отбой. Телефон положила на стол. Владимир взглянул на нее укоризненно и повторил свою мысль: – Не мы первые и не мы последние ставим «Горе от ума».
   Снова раздался звонок. Елена взглянула на телефон, сделала страшные глаза, преувеличенно любезно пропела: «Здравствуйте, дорогая Марина Константиновна, только сейчас про вас вспоминала» – и выбежала в коридор.
   – Но каждый спектакль, даже поставленный по одной пьесе, неповторим, – как ни в чем не бывало, продолжал Владимир. – И нам с вами предстоит создать новый спектакль. Пьеса – это только рецепт. Которого мы будем придерживаться, чтобы приготовить деликатес.
   – А мы – продукты? – спросил Федя.
   – Пока что – да, – с важностью кивнул Владимир, – я бы даже сказал, полуфабрикаты. Но после соответствующей обработки…
   – Лобзиком! – подсказала княгиня из бухгалтерии.
   – Напильником! – авторитетно поправил исполнитель роли Петрушки, краснодеревщик со склада. Никто в дальнейшем так и не потрудился запомнить его имя и фамилию, и прозвание «Петрушка» крепко к нему приклеилось.
   – Чего мелочиться – сразу топором! – провозгласил Петр Светозарович. Будущие артисты подобострастно захихикали.
   Владимир дождался тишины.
   – Все высказали свои невероятно остроумные версии? – холодно спросил он. – Или есть еще неоцененные юмористы?
   Офисные работники примолкли, как школьники.
   – Каждого, кто будет подавать реплики не по делу, с этого момента буду обрабатывать скотчем. То есть заклеивать рот.
   Режиссер сделал паузу, давая шутникам последнюю возможность высказаться. Но все молчали.
   – Я хочу, – продолжал он уже значительно мягче, – чтобы вы поняли: мы приближаемся к неведомым землям. Каждому из вас предстоит сделать открытие. Все вместе мы создадим на сцене мир, какого не было раньше и уже не будет после нас. Поймите! Это очень важно, и хотя бы ради этого есть смысл участвовать в нашей театральной затее. Если вы хотите тупо покрасоваться в костюмах, бросая в зал заученные реплики, не отдавая роли ничего, – то можете встать прямо сейчас, сделать всем ручкой и выйти вон через ту дверь. Если вы думаете, что роль – это тяжкая повинность, я освобождаю вас от этой повинности. Мы ставим комедию. И поэтому должны подходить к делу особенно серьезно.
   Гробовое молчание. Робкая рука.
   – Говорите, – разрешил Владимир.
   Поднялась со своего места Ульяна; надо же, он и не заметил, как она прошмыгнула мимо. Наверное, затерялась в толпе княжон.
   – Я поняла так, – сказала она. – У нас получается двойной театр. Мы играем профессиональных артистов. Которые играют «Горе от ума». Правильно?
   – Именно! – подхватил Владимир. – Именно игра! И главное правило в нашей игре – режиссер всегда прав. Даже если вам кажется, что этот упрямый осел, то есть я, городит чушь несусветную, сыграйте уважение к его словам. У корабля может быть только один капитан. И этот капитан – я. Точка.
   Ульяна села на место. Все молчали. В наступившей тишине слышно было, как гудят лампы дневного света. Скрипнула дверь – это вернулась Елена.
   – Блестящая речь! Все правильно сказали, уважаемый режиссер! – прочувствованно произнесла она.
   – Вы же говорили по телефону, – растерялся Владимир, – разве вы что-то слышали?
   – Фрагментарно. Не полностью. Воспроизвести не смогу. Но чувствую, это были великие слова. И они достойны овации. – Елена зааплодировала. И, уже обращаясь к коллегам, добавила: – Ну, хлопайте тоже! Мне одной отдуваться?
   Петр Светозарович изобразил несколько ленивых хлопков. Остальные подхватили. Владимир нерешительно поклонился. Аплодисменты усилились. Он поклонился уже уверенно. К аплодисментам прибавились крики: «Ура! Браво! Россия, вперед!» Капитана приняли в команду.
   Вдоволь накричавшись и с непривычки отбив себе ладони, артисты успокоились и выжидающе посмотрели на режиссера – а дальше-то что? Владимир достал свой экземпляр пьесы и заговорил:
   – Каждый из вас получил свою роль. Каждый получил? Отлично. Мне бы хотелось, чтобы вы уже сейчас начинали учить текст. Особенно это касается тех, у кого большая роль. Только кажется, что оно само выучится во время репетиции. Не выучится. Если не прилагать к этому усилий. Так, а где ваш экземпляр? – спросил он у Елены.
   – Я не стала брать, – ответила она, – мне не надо. Я вчера заехала в книжный. Купила там «Горе от ума» и еще детектив, который на кассе лежал. Начала читать и то и то. Пока ничего не поняла.
   – Очень похвально. Но мы будем ставить не всю пьесу дословно. Кое-где я уже сократил, кое-где мы сократим или добавим вместе. В распечатку удобнее будет вносить исправления. Нина, передайте ей, пожалуйста, роль Лизы.
   – Цензура? У нас? – возвысил голос Эдуард. – Было бы интересно узнать ваши мотивы.
   – Это не цензура. Понимаете… Я постарался адаптировать пьесу к нашей труппе. К особенностям некоторых актеров.
   – А может, мы вообще не будем играть, раз у нас нет способностей? – грозно спросил Компетентный Борис. – На кой черт все это затевать, тратить денег кучу?
   – Я не сказал «способности», – мягко уточнил Владимир, – я сказал – «особенности». Что именно вам непонятно?
   – Нам все непонятно, – строго сказал Компетентный Борис, – объясните на примерах.
   – На примерах? Хорошо, на примерах. Возьмем… – Владимир перелистнул страницы своего экземпляра, – вот, действие второе, явление 14. Тут я позволил себе убрать две строчки из реплики Лизы: «А я… одна лишь я любви до смерти трушу. – А как не полюбить буфетчика Петрушу!»
   – А что такого в этой строчке? – набычилась Елена. – Почему это мне нельзя любить Петрушу?
   – Во-первых, непохоже, чтобы такая женщина, как вы, боялась любви, – польстил Владимир, – а во-вторых, позволю напомнить, что буфетчика Петрушу играет… не самый юный сотрудник этого коллектива. Покажитесь нам!
   Краснодеревщик со склада встал, раскланялся, сел. Княжны хихикнули.
   – Ну, это мелочи, – заметил Компетентный Борис, – еще что?
   – Еще. Вот, – перелистнув несколько страниц, продолжал Владимир. – Сплетню о том, что Чацкий сошел с ума, в оригинальном тексте распространяют два господина, которые появляются только для того, чтобы распространить сплетню. Я подумал – у нас целый отряд княжон. Да и женщинам как-то сподручнее сплетничать. Так что два действующих лица долой, а княжнам добавится текста. С вами, девушки, мы потом отдельно разберемся, кто что говорит. Пока решайте сами. По-крупному я ссамовольничал только один раз. Вырезал весь фрагмент с Репетиловым. У Репетилова остается всего несколько фраз – при разъезде.
   – И так всегда! – воздел руки к потолку печальный Горюнин. На самом деле он был рад тому, что не придется учить большую роль.
   – Разъезд я тоже сократил, – не обращая на него внимания, продолжал Владимир. – Важно, что Чацкий слышит, как о нем все судачат. А то, как отбывает каждый из персонажей, в данном случае не столь существенно. Упразднены и лакеи. Я также убрал некоторые приметы времени, оставил то, что не изменилось со времен Грибоедова до наших дней.
   – Так что же осталось от пьесы? Хоть что-то осталось? – удивился Петр Светозарович.
   – Вы не поверите. Почти все.
   – Разве можно вот так взять и выбросить целые куски? – спросила княжна, которая увлекалась ирландскими танцами.
   – Можно, если это необходимо по режиссерской задумке, – заверил ее Владимир. – Работа режиссера – всегда соавторство. Можно полностью изменить смысл, если по-своему расставить акценты и поменять интонации. Но мы ничего принципиально менять не будем. И уже сейчас – да, Борис Станиславович, я помню, что у вас встреча, – сейчас мы приступим к первой читке. Начнем с самого начала… Лиза просыпается в кресле, она караулила свою госпожу и ее возлюбленного и уснула. Елена, Лиза – это вы. Приготовиться Петру Светозаровичу, потом Ульяне и Дмитрию… Где Дмитрий? Почему нет Молчалина?
   – Его Павел Петрович после обеда с бумагами послал в налоговую, – наябедничал Горюнин. – Сказал: «Из-за ваших спектаклей я не намерен второго курьера нанимать!» Я мог бы, если надо, подменить отсутствующего товарища.
   – Не надо подменять, – мысленно досчитав до пяти, сказал Владимир. – Сегодня за Молчалина я. Елена, начинайте.
   Зашелестели бумаги. Заскрипели стулья. Зашуршали извилины. И тут у Елены снова зазвонил телефон.
   – «Светает!.. Ах! Как скоро ночь минула!» – машинально продекламировала она в трубку. – Нет, я не в Нью-Йорке. С чего вы взяли? Что-что? Перезвонить, когда полностью рассветет? Ладно, перезвоню. – Она отложила телефон и сказала в сторону: – Больной какой-то. При чем тут Нью-Йорк? Так с какого, говорите, места мне читать?
   – С начала, – бесцветным голосом повторил Владимир. – Рекомендую всем перевести мобильные телефоны в бесшумный режим, иначе Борис Станиславович не успеет на встречу и очень рассердится.
   Офисные работники в испуге потянулись за телефонами. Раздались мелодичные трели и переливы. Даже Елена приглушила свою трубку и с чувством повторила:
   – Светает!.. Первая читка началась.

Глава одиннадцатая
Долг чести или родительский долг?

   В Среднем Камерном все реже давали «Горе от ума», подстраивая расписание под гастрольный график проживающего в Ницце Чацкого. Но вот Капитана посетила свежая мысль – обзавестись вторым Чацким, а публике не сообщать, какой из двух выйдет нынче на сцену. Люди, конечно, шли, чтобы увидеть живьем народного артиста, который в последние десять лет слишком редко появляется перед народом. Обнаружив же, что вместо знаменитости вышел какой-то юноша, зрители скрипели зубами, но зал обычно не покидали – раз уж выбрались в театр, придется смотреть, деньги ведь «у плочены».
   На одном из таких «обедов без главного блюда», по меткому выражению заслуженного Кощея, и состоялся дебют безбородого Владимира. Капитан перед началом спектакля как всегда отсмотрел самые сложные сцены, что-то поправил, дал несколько советов новому Чацкому и направился к себе. Потом вдруг остановился очень эффектно и, не глядя в сторону нарушителя, заметил, что дисциплина нынче не та и люди не те: ради сериальной наживы некоторые артисты готовы уже не только прическу, но и пол сменить. И исчез. Владимир пожал плечами, решив, что Петрушка и без бороды обойдется. На этом все и кончилось – даже штрафа не выписали.
   Капитан очень любил поговорить о сериалах и об артистах Среднего Камерного, которые в них снимаются.
   Обычно это были такие же обезличенные реплики, хотя все догадывались, кого главный режиссер имеет в виду. «Одна такая мамзель звезд с неба не хватает, десять лет в массовке бегает, но с репетиций регулярно отпрашивается, чтобы заработать денежку в мыльной опере». Или: «В сериалах вечный клоун, народ его едва увидит – и сразу в хохот. А тут у него драматический монолог. А публика ржет. Выработался условный рефлекс!»
   Капитан прилагал все усилия, чтобы не отпускать артистов с репетиций, не давать им замену в спектакле ради «этих ваших мыльных делишек». Но если кто-то поднимал речь о зарплате – очень скромной по московским театральным меркам, – то начиналась иная песня. «Бабки будете на мыле заколачивать, а тут о деньгах забудьте, это искусство! Артист вообще не должен думать о еде! Если надо, он сыграет сытого так, что сам в это поверит. А не поверит – к черту такого артиста!»
   Владимиру, как вы помните, с сериалами не слишком везло. Но на скромную жизнь, подчиненную режиму, хватало. Вот на загулы с «Айс-пиком» – уже нет. Однако с учетом мебельных вливаний ему, кажется, удастся не только расплатиться с долгами еще до конца года, но и выйти в небольшой плюс.
   Так думал он, складывая и вычитая в уме цифры. На сковородке скворчали куриные котлеты. Миска наполнялась свежими мелко порубленными овощами и пряными травами десяти разновидностей. Владимир ждал в гости дочь Аню, которая очень скоро закончит снимать репортаж совсем неподалеку от его дома и заедет навестить старика.
   Как время летит – эта кроха, которую он учил лазать по деревьям и вырывать молочные зубы с помощью нитки, уже сама снимает репортажи для программы новостей на кабельном телевидении! А ведь всего каких-то сколько-то там лет назад…
   После того как вероломная Рита выбрала Стакана, Владимир пообещал себе больше никогда не жениться. Даже если нет особой любви, расставаться и больно, и мучительно. А каково было бы развестись с любимой женщиной? Зарок, конечно, не мешал ему заводить отношения разной степени близости.
   С Дашей он познакомился, когда ему было двадцать семь, а ей – восемнадцать. На семейном торжестве у каких-то общих, далеких от искусства знакомых. Владимира посадили с ней рядом и сказали: развлекай девушку, ты же артист! «Ах! Артист!» – сказала девушка. Владимир использовал стандартную схему: рассказал про театр, пригласил на спектакль, взял телефон, исчез. Даша в театре скучала и ходила туда только потому, что Владимир бесплатно доставал билеты. Зато рядом с ним она всегда веселела. Он передаривал ей цветы, которые получал от поклонниц, называл «мой сердечный друг», пел под гитару песни и рассказывал театральные анекдоты. Когда же выяснилось, что цветы, песни и сердечная дружба принесли, то есть вот-вот принесут плоды, Владимир внезапно заболел и слег дома с какой-то неизвестной науке нервной болезнью. Он не притворялся. Он не играл эту болезнь, он ею жил, и начали уже опасаться за его здоровье, и даже задействовали связи бриллиантовой тещи. И тогда мудрая Даша сказала, что появление общего младенца сердечной дружбе не помешает, что она не станет требовать ничего, и Владимиру нужно только немедленно поправиться, ведь ей теперь понадобится помощь друга. Быть другом, который помогает молодой одинокой матери, и почетнее, и проще, чем быть мужем. Рита все-таки оставила неизгладимый след. Владимир поправился на следующее утро, так что теще пришлось приостановить сложный процесс задействования связей, но в убытке она не осталась: пристроила к специалисту по нервным заболеваниям сестру одного полезного человека.
   Как настоящий друг, Владимир ежедневно подменял Дашу возле колыбельки с младенцем, стирал пеленки, приносил продукты, позже устроил дочь в элитный детский садик, бассейн и на занятия английским – не без помощи бриллиантовой тещи. Обнаружив, что взрослеющее чадо требует все больше и больше финансовых вложений, стал искать подработки и приносил в конверте деньги, о которых они с Дашей не договаривались. Принесет, положит на сервант – застенчиво, как взятку, – а потом как ни в чем не бывало идет пить чай или играть в куклы. Когда финансовые дела театра пошатнулись, Владимир даже сыграл счастливого вкладчика в рекламном ролике популярного банка. «Исключительно ради ребенка!» – как он всем говорил. Благодаря рекламе Владимир на какое-то время вновь стал востребованным артистом и за два года снялся в четырех фильмах, но ни один так и не стал всенародно любимым. А потом в моду вошли иные типажи – и тут уже на коне был Стакан.
   В кино Владимира звать перестали. Да вдобавок здание театра приглянулось какому-то банку, и труппа чуть не оказалась на улице. Капитан задействовал газеты, радио, телевидение, для пользы дела Стакан и Владимир под запись (якобы скрытой камерой) сыграли и спели в подземном переходе заглавную песню из фильма «Разные», передача вышла под названием: «Кто гонит на улицу наших любимых артистов?» Женщины и дети плакали и писали письма в адрес телепрограммы и в правительство Москвы. Здание у Среднего Камерного все равно отобрали, но театр получил взамен новое помещение – холодный, заброшенный Дом культуры какого-то треста.
   Пока решалась судьба театра, коллектив находился в неоплачиваемом отпуске и люди пробавлялись кто чем. Леха снимал российско-французско-болгарское кино.
   Стакан озвучивал немецкие эротические фильмы. Владимир стал подрабатывать по ночам частным извозом: для этой роли его внешность годилась вполне. Один раз он подвозил после модной вечеринки молодого, но уже очень популярного радиоведущего и впервые в жизни решил завести выгодное знакомство – в конце концов, чем работа на радио хуже его нынешнего положения? Тем более что радийщик первый узнал его и очень смутился: как, такой замечательный артист – и вдруг «бомбит»? «Это я материал для роли собираю», – соврал Владимир, но пассажир ему не поверил. На прощание он взял у замечательного артиста автограф для своей мамы, его большой поклонницы. А взамен оставил номер пейджера.
   Через неделю выгодный знакомый был приглашен в гости. Даша, как настоящий друг, навела в холостяцкой квартире Владимира уют, приготовила ужин и осталась помочь за столом, для чего дочке Ане было разрешено в этот день заночевать у школьной подруги. Радийщик привез джин и какой-то импортный тоник. Повесил в коридоре бельгийскую замшевую куртку, снял английские штиблеты, небрежно уронил на тумбочку в прихожей борсетку. Он остроумно шутил, размахивал огромными белыми ручищами, от него пахло дорогим шампунем и одеколоном. К середине ужина Владимир почувствовал себя лишним. И еще до того, как пришла пора переходить к сладкому, он осторожно вышел из квартиры, тихо закрыл за собой дверь, спустился вниз, к машине, и отправился на извозный промысел.
   Выгодный знакомый никак не помог с трудоустройством, зато у них с Дашей (а она, между прочим, была на пять с половиной лет его старше) завязался роман.
   Через пару лет, решив, что их чувства достаточно серьезны, молодые расписались. На свадьбе у Даши и радийщика гуляло человек триста со стороны жениха и двое – со стороны невесты: бывший сердечный, а теперь просто близкий друг и дочка Аня. Там, на свадьбе, в чаду и угаре, Владимир нашел нового сердечного друга по имени Зина. Именно она оказалась по-настоящему выгодным знакомством, потому что вскоре отвела его за руку к директору солидной радиостанции и сказала: «Возьмите этого человека, и пусть он ведет у вас передачу о театре! А я больше не могу быть его единственным слушателем. Во-первых, это огромное расточительство. Во-вторых, мне осточертело уже». Через полгода передача о театре осточертела всей радиостанции – и контракт с Владимиром продлевать не стали.
   Еще через несколько лет Зина тоже вышла замуж, и тоже – за молодого. На ее свадьбе Владимир познакомился с Наташей. Но длительной сердечной дружбы на этот раз не вышло: Наташа была в ссоре с мужем, а помирившись с ним, дала Владимиру отставку. Так нарушилась традиция.
   Раздался звонок в дверь, Владимир вынырнул из омута воспоминаний, заправил салат и поспешил впустить Аню.
   Дочь все больше и больше напоминала ему отца: те же глаза, те же нахмуренные брови, кажется – еще чуть-чуть, и время повернется вспять, и прозвучит знакомый страшный вопрос: «Ну, как у тебя дела в школе?»
   – Ну, как у тебя дела в театре? – с дедовскими интонациями спросила Аня.
   – Давай… поужинаем сначала… – промямлил Владимир. Отказываться дочка не стала. – Ну, как у тебя дела в телеящике? Сняла сюжет? – перехватил инициативу отец. Сработало! Аня замерла и перестала накладывать салат в тарелку.
   – Сегодня только часть сделать смогла. Завтра утром – основное. Интервью, стэндап и прочее. Надеюсь, успею смонтироваться, пока никакая собака не перехватила тему. А то у меня уже две недели сюжеты в эфир не ставят.
   – Тебя же начальство раньше хвалило?
   – Да, и продолжает хвалить. Кого не хвалят, те ушли давно, там вообще без вариантов. И все равно народу много, эфирного времени мало. Биг босс считает, что мы должны, как волки, друг у друга новости вырывать. Кто успел, тот и съел, типа. И платят только за то, что вышло в эфир.
   – Я бы на вашем месте взбунтовался! – вскочил с места Владимир.
   – Омм, папочка, релакс, – Аня сложила указательные и большие пальцы колечком, как медитирующий йог. – Бунтуйся не бунтуйся… Не нравится – вали. Не умеешь работать – вали. Не веришь в себя – вали. А на рынке предложение сильно превышает спрос, так что нет смысла особо выделываться. Зато сегодня на летучке объявили тендер. На самый позитивный сюжет к Новому году. Типа, люди устают за год от негатива, надо их порадовать. Хотят тридцать первого сделать все новостные выпуски сладенькими. Если Земля не налетит на небесную ось. Назначили три премии. Первое место и два вторых. Вот получу первую премию, и все они укакаются… Слушай, а в театре вашем нет никаких позитивных новостей? Ну вдруг?
   Владимир оживился: вообще-то дочка очень скептически относилась к его работе. Однажды, еще в младших классах, когда он вел ее на день рождения к подруге, остановилась на полдороге и сказала строго: «Папа, я всем говорю, что ты снимаешься в рекламе. Смотри не проболтайся, что в театре играешь!»
   – Вот малую сцену наконец открываем! – радостно начал Владимир. – Помнишь, я говорил? Капитан отдал своим студентам подвал, и они там сами все обустроили. В начале декабря будет первая экспериментальная постановка – «Майская ночь, или Утопленница». Если хочешь, можешь об этом сделать репортаж. Я для тебя выясню все, что надо.
   – Очень актуально! – фыркнула Аня. – Майская ночь в декабре. И позитива выше крыши! Утопленница! Она утопилась! Радость и веселье! Рейтинг канала растет, все танцуют вокруг елочки.
   – Но это же классика. Это Гоголь… – растерянно произнес Владимир.
   – Да от вас ничего, кроме замшелой классики, и не дождешься.
   – Ты не поняла – постановка экспериментальная. Студенты взяли самые страшные рассказы из «Диканьки» и делают чуть ли не комнату страха: там уже при входе какие-то мертвецы из гробов будут вставать, голоса звучать. В подвале места изначально было мало, но они решили задействовать все пространство, а не только сцену.
   – А раньше что в этом подвале было?
   – Да ничего не было. Архивы заплесневелые. Нам же в девяносто четвертом это здание от какого-то треста досталось, они почти двадцать лет не могли вывезти свои бумаги, так все и кисло. А потом выяснилось, что бумаги эти давно никому не нужны. Распечатали двери. Зрелище было не для слабонервных, я в тот день как раз заходил по каким-то делам, меня отвели, показали. Капитан тоже посмотрел, походил там среди гнилья и решил – денег у театра на благоустройство этой помойки нет, подвал нам не нужен – и отдал его студентам. И они своими силами там все разгребли. Может, все же расскажешь о них?
   – Может, и расскажу. Но надо, чтоб они хотя бы год просуществовали, а то знаю я. Разгребли они вам все, отчистили, отдраили – а вы их потом пинком под зад, а помещение сдадите какому-нибудь ресторану. Ладно-ладно, не пыхти, я подумаю про ваш подвал. Но это по-любому не новогодний вариант. Местечковость какая-то. Ай, давайте умилимся – у Среднего камерного театра, про который мало кто помнит, появилась учебная сцена. А мне, менеджеру среднего звена из Южного Бутова, какое до этого дело?
   – Почему учебная? Нормальный молодежный театр. Будет со временем. Называется – «Трюм». «Театр радостный, юный и модный»
   – И название у них какое-то кондовое. Вашего Капитана нельзя к студентам подпускать, он из них раньше времени старперов сделает. Неужели нет современных пьес? Да наверняка тысячи их! Нет, надо поставить Гоголя. А чего не Фонвизина сразу? Или этого, Еврипида?
   – Действительно, у Гоголя нет никаких шансов, когда в мире есть очаровашка доктор Хаус!
   – Отец, ты чего? Хаус – это каменный век уже. Он себя изжил еще в третьем сезоне.
   – Это многое объясняет. У нас со стариной Гоголем тогда вообще никаких перспектив в этом мире. А как поживает твой невероятно смелый и современный жених? Не покрасил ли волосы в скучный естественный цвет? Не вставил ли в нос кость какого-нибудь зазевавшегося искусствоведа?
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →