Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Eye-servant[23] – сущ., некто, работающий только под присмотром начальства.

Еще   [X]

 0 

Иная вечность. Избранное (Нацаренус Ольга)

В свою новую книгу талантливая писательница Ольга Нацаренус включила как прозаические произведения, так и стихи. основные черты ее творчества – лиризм и мастерское владение ритмом повествования вкупе с искренностью и образным языком делают ее простые на первый взгляд сюжеты по-настоящему интересными и актуальными для самого придирчивого читателя.

Год издания: 2015

Цена: 129 руб.



С книгой «Иная вечность. Избранное» также читают:

Предпросмотр книги «Иная вечность. Избранное»

Иная вечность. Избранное

   В свою новую книгу талантливая писательница Ольга Нацаренус включила как прозаические произведения, так и стихи. основные черты ее творчества – лиризм и мастерское владение ритмом повествования вкупе с искренностью и образным языком делают ее простые на первый взгляд сюжеты по-настоящему интересными и актуальными для самого придирчивого читателя.


Ольга Вячеславовна Нацаренус Иная вечность: Избранное


   Я приглашаю вас читать!
   В этой книге чуть более ста страниц – это совсем немного. Совсем немного памяти, любви, сомнений, поиска ответов на вопросы, которые мы задаём себе каждый день. Я не обещаю вам приятных, позитивных эмоций на каждой странице. Я хочу, чтобы вы подумали вместе со мной, порассуждали о происходящем внутри и вокруг нас в этом уникальном, бесконечном мире, называемом Вечностью. Мы все – частицы этой Вечности, и для каждого из нас она – иная…
   Благодарю, что выбрали эту книгу!
   Автор,
   Ольга Вячеславовна Нацаренус.
   г. Москва, 2015 год.

   Об авторе:
   Финалист премии «Писатель года 2012» (проект сайта Проза. ру)
   Лауреат международного поэтического фестиваля в Македонии 2013 г.
   Победитель Первого альтернативного международного конкурса «Новое имя в фантастике» 2013 г., Крым.
   Лауреат конкурса журнала «Российский колокол» 2013 г.
   Финалист конкурса альманаха «Литературная республика», 2013 г, МГОСП России
   Финалист конкурса «Лучшие поэты и писатели России», 2013 г, МГОСП России
   Победитель Всероссийского литературного конкурса «Бумажный ранет» (издательство, радио «Московская правда») 2014 г.
   Лонг-лист Франкфуртской литературной премии (Франкфурт-на-Майне, 2014 г)
   Участник 27-й Московской международной книжной выставки, 2014 г. Интернациональный Союз Писателей.

Проза

Крест

   …Тогда зима была. Земля российская под снегами белыми, всем своим множеством городов, деревень, природ дивных. Стужа многодневная, ветром ледяным приправленная. Иная птица – с ветки замертво и душа вон. Ели по лесам роскошные, распоясанные, дразнят алмазами на уборах своих. Ни зайца не видать, ни белку шалую – мороз крепкий! Солнце грустное, бледное такое, то и дело сквозь него грязные облака спешат. И никакой радости в сердце. Ноет сердце и щемит, будто печаль-тоска уже за спиной стоит, часа своего дожидается, зубы стискивая. А может это хандра обычная, беспричинная. Холод за окном, замерло все, остановилось, вот и не лежит приложить себя к делу какому-то. От того и маета…
   Как-то к полудню обрушился гром с неба. Страшными звучными раскатами наполнял он звенящий воздух и достигал каждого уха. Вот тут-то и появился в облаках Он, крест. Высоко-высоко возник и повис торжественно, большой такой, золотым свечением сильный. И началось в умах. Вопросами все наполнились, думами. Заботы привычные второстепенность обрели. Когда глаза в небо, какие уж там заботы! Кто за Писание схватился, а кто в магазин, за водкой побежал. С горькой проще осмысление, да покаяние произвести…
   С наступлением сумерек крест начал стремительно снижаться. И к моменту захода солнца решительно погрузился в болото, на окраине города, как раз между психиатрической больницей и опушкой леса. И легко прожег он ледяную кору топкой жижи… будто словом каким обидным, но важным.
   К утру аномалия особое благолепие приобрела: болото преобразилось, растаяло, воды его изумрудный оттенок заимели, и свечение над ними установилось. Снег по берегам оплавился, размяк, черные торфяные кочки, да камышовый сушняк обнажив. Цветочки вокруг возникли, меленькие такие, голубенькие. Стужа повсюду, мороз, а тут – цветочки! Чудо же! Как еще назвать?
   Народ к этому чуду дорожку протоптал скоро. И множество мыслей и рассуждений тогда повисло над болотом. Думали много, и часто: думали в одиночестве, наперевес со своим укромным, от посторонних глаз спрятанным. И толпой думали, среди подобных, неравнодушных к событию. Понять хотели, к чему сей знак? Отчего именно в этом регионе случился? Предвещает он события добрые, или пора готовиться к окончанию дней земных? Может знак это, что каяться следует чаще, молиться сердечнее, чтобы чистоту небесную обрести? А с другой стороны – не было инструкций конкретных вместе с крестом сброшено, чего выдумывать-то, и привязывать события к факту? Серой липкой дымке отрицания тоже нашлось место над изумрудными водами. Думы эти были тяжелы, но пусты и удобны – не было никакого креста, не было. Безусловно, упало что-то. Метеорит, например, или другой какой элемент космический. Но то, что форму креста он имел – спорно и явно искажено человеческим сознанием, либо представляет собой оптические причуды атмосферы…
   А дальше все по расписанию Вселенскому покатилось: ночь сменяла день, день за ночью спешил, Ауна на месте, как прежде, во всех своих фазах замечена была. Времена года не попутались никак, все, как раньше, как испокон века. Дожди льют, ветры дуют, солнце светит, бабы рожают… А думы те, да рассуждения всякие над изумрудной гладью так и висят, коробятся. Иногда движение тихое имеют, иногда цвет и очертание меняют. Но там они, там, точно – все знают об этом! Так и будет навек теперь… В болото-то… никто не осмелится… вдруг там и вправду…

Зимний эскиз

   А улицы города уже вовсю дышат морозной суетой. Тяжёлые, угрюмые трамваи поглощают на остановках недовольных, зевающих граждан. Цветные пятна на мачтах светофоров собирают в пробки машины. Те – сигналят. В резких, раздавленных звуках – вопрос и возмущение. Возмущение и вопрос…
   У входа в метро две собаки. Ищущие участия глаза, дрожащие серые спины. Сквозь них – нескончаемый поток чёрных пальто, мёртвых шуб и человеческих запахов… Напряжение и безысходность – не нужно хлебной корки, лучше позови с собой, в свой мир… Там покой, и тёплая ладонь между ушей…
   В положенный час небо начинает прятать звёзды. Цвет его холодного полотна медленно меняется, становится насыщенным, синим, затем ярко-голубым. На заснеженных крышах города словно ниоткуда возникают голуби. Души их взъерошены, переполнены терпением, и надеждами на раннюю весну…
   Забродила жизнь, задвигалась – не остановить. К полудню по церквям колокола языками зашевелили, раскидали свои голоса бронзовые по мёрзлым переулкам, по сердцам раскрытым. Лейся истина о славе Господа!..
   Всё перемешалось: чужое, родное, известное, неинтересное, маленькое, сладкое, нужное…
   Заиграла палитра людского многоголосия: звонкий смех, шёпот, плач… А руки! Сколько рук вокруг несут действие, участвуют в происходящем, просят. Листают книги, дают пощёчины, щедро ласкают, забивают гвозди… Сколько неповторимых взглядов! Глаза, смотрящие в даль. Глаза сердящиеся, весёлые, равнодушные, лукавые, задумчивые, ненавидящие. Карие, зелёные, мокрые…
   Переполненные судьбами вокзалы и аэропорты. Встречи, расставания, аккорды нерастраченных эмоций, необходимость. Надкусанная плитка шоколада, коньяк в бокале… Бокал к бокалу, бокал к губам, губы к губам… Обледеневшая взлётная полоса, самолёты. Много самолётов… Вздох облегчения у стекла иллюминатора… Замершие проблемы…
   Двери старой трёхэтажной школы распахнулись, выпустив на волю стайку первоклашек. Ярко освещенная солнцем улица в тот же миг наполнилась неутомимым движением, весёлым криком, искренностью. Вверх портфели и шапки! Долой смирение и правила! Только бы подольше катиться по ледяной дорожке! Только бы побольше поймать колючих от мороза снежков, жадно хватая ртом звенящий искрящийся воздух!..
   Зимой смеркается рано. День короткий совсем. Будто солнце зимой особенно быстро устаёт и уходит на покой. Серебряные тени на сугробах стремительно темнеют, расширяют свои границы, и постепенно превращают пушистую, искрящуюся белизну в серые каменные глыбы…
   Город ещё не скоро пропитается сном. Примеряя на свои плечи мерцающий чёрный бархат ночи, он обнажает причудливую геометрию долговязых фонарных столбов, освещающих скользкие дороги идущим, опаздывающим, возвращающимся. Многочисленные рестораны и кафе зажигают свои неоновые имена, притягивая, предлагая поиграть с действительностью, забыть о всепроникающем холоде, отдаться иллюзии…
   Из ещё недавно скучающих окон льётся тепло. В том тепле – уют и любовь. Розовый цикламен в горшочке, на подоконнике. Навязчивая болтовня включённого телевизора и запах жареных котлет. Старая, потрёпанная записная книжка на комоде – пожелтевшие страницы не отдадут номера телефонов тех, кто навсегда остался «вне зоны действия сети»…
   Вот и ещё один день близок к завершению…

Иная вечность

   Уже через мгновенье густая зелёная жидкость в стакане начинает шевелиться, плясать большими и малыми пузырями. Начинает дымиться и негромко бурлить, преобразовываясь, таким образом, в полупрозрачные, облака. Вытекая наружу, облака бледнеют, смешиваются с потоками холодной, чистой Реальности, и быстро растворяются. Настоящее смело исчезает в Прошлом, не обронив, даже случайно, чёткого, понятного следа. Для тебя остаётся лишь только призрачное, вечно поющее послевкусие на губах. Оно заставляет сердце – биться, разум – работать, душу – любить… Или не любить…

   …За левым плечом у тебя – старая стена из красного кирпича. Высокая, правильной кладки. За ней – Зло: пристально смотрящие чёрные глаза и чёрные крылья – ты видел… Ты знаешь – одно небрежное движение – и кирпичи рассыпаются так, будто сделаны из бумаги, будто нет между ними прочно связующего, удерживающего элемента. Многие, долгие дни потом приходят с печалью и раскаянием. Многие, долгие дни ты пытаешься строить стену заново – собираешь и ровно укладываешь кирпичи, под уверенными ударами гнилых клыков, отмахиваясь от властных, зловонных перьев…
   …Справа – чудесное, лесное озеро – правильный овал на ладони думающего, понимающего Мира, не принадлежащего тебе никогда. Озеро – Зеркало. Ты встаёшь над ним на колени и с удовольствием различаешь на водной глади быстро бегущие облака, замерших в охоте стрекоз и ликующее Солнце. Его, разрезающие Пространство нити-лучи устремляются в покой вод, щедро одаривая колышущиеся водоросли, стебли кувшинок и играющих маленьких рыбок великой Радостью и Благословением. Там же ты видишь своё лицо. Изо дня в день, из года в год оно меняется, а в чертах рождаются непредсказуемые, посторонние мотивы, безукоризненно подчиняясь законам Мира, игнорируя твои желания и возмущение…
   Озеро – большое светлое Око, смотрящее изнутри, из глубины строгой Действительности. Бережно обрамлённое по берегам зарослями высокого камыша и раскидистых ив, иногда, во владении Ночи, путём отражения, оно приобретает зрачок. Яркий, всепроникающий зрачок – Луну…
   Нет в Мире существа, умеющего не впустить Око в свою плоть и Душу…

   …За твоей спиной – Прошлое. Горы. Высокие, неподвижные беспорядочные нагромождения огромных камней, лишённые бесценных даров – Изменения и Развития. Фрагменты близкого и дорогого тебе бытия там замершие, холодные, и подобны неумелым мазкам акварели по мокрой бумаге. Нет чётких линий, хорошо различимых деталей, образов, и правильного распределения цвета. Окаменевшее осознание происшедшего, содеянного Навсегда, щедро используемое Памятью, выстраивающей прочный мост между Прошлым и Будущим…

   …Тебе уже приходилось чувствовать над своей головой ладони Вечности? От них – Тепло и Свет, сильный и бесконечный. От них – Любовь. Когда-то, много лет назад, они бережно принесли тебя в Реальность, и, так же бережно заберут тебя в Вечность, когда завершатся дни, подаренные тебе в Мире. Не поднимай голову слишком высоко – свет Вечности обожжёт твою Душу. Не опускай голову слишком низко – утратишь возможность получать прикосновения ладоней Вечности…

   …Вечность… У каждого Существа она Иная, неповторимая… Чудесными, изумрудными потоками Понимания, она пронизывает твой уникальный Мир, наполняя его Движением, Разумом и материнской Заботой…

   …Ты берёшь Настоящее и выливаешь его в прохладу стакана… Настоящее смело исчезает в Прошлом, а для тебя остаётся лишь только призрачное, вечно поющее… Оно заставляет Сердце – биться, а Душу – любить… Или не любить…

Картина

   Раннее утро, песчаный берег моря. Женщина, смотрящая вдаль, туда, где дикая природа волн касается свободной лазури неба. Холодное ещё, но уже яркое, дерзкое солнце. В его прямых, смелых лучах – завораживающая игра длиннокрылых альбатросов, и беспокойство.
   Застывший на века взгляд. Застывшая печаль – беззвучное отражение, испытавшего когда-то нестерпимую боль, сердца. Недосказанное о радости, о счастье, и о восхитительном, конечно. Недосказанное о ранах, и о потерянном.
   Печать непрекращающихся порывов ветра: край невесомой такни белого платья обнажил тонкие щиколотки, распущенные русые волосы разметались по худым плечам. В повороте головы – заметное напряжение. Неоконченное движение рук– как готовность к началу молитвы…
   А за пределами сюжета – жизнь, живое, текущее беспорядочно и непредсказуемо. Текущее в постоянстве, бесконечно, бесконечно и независимо…
   Листается настольный календарь, аисты хлопочут над гнёздами, забываются обиды и растраченное…
   Крик становится смирением…
   В распахнутое окно – запах надвигающейся грозы…
   Усталость великодушно позволяет задуматься, осознать…
   Затяжные осенние дожди смывают обиды и зовут, зовут кочующую по чужим постелям, память…
   Сны объясняют происшедшее, обманывают, предупреждают о будущем…
   Каждый шаг, каждый вздох порождают скромный человеческий путь, дорогу к себе, к пониманию…
   Повсюду – ежемоментное чудо рождения новой реальности: в первом глотке воздуха, и в самом последнем…
   Танец пёстрых бабочек среди изящных веток пышно цветущих яблонь…
   Обрывки недописанных писем в мыслях…
   Поцелуй – как болезненная необходимость настоящего…
   Поезд, отходящий от серого перрона строго по расписанию…
   Молчание далёких звёзд…
   Давай, закроем глаза?..

Регент

   Ослепительное пламя тяжёлого осеннего солнца пробивалось сквозь густую крону осин и клёнов, наполняя аллею восхитительным безумством красок. Смелые потоки свежего ветра непринуждённо подхватывали с влажной дорожки опавшие листья, поднимали их в воздух, играя и раскидывая беспорядочно по кружевным спинкам блестящих чугунных лавочек. Пурпурные, золотые, изумрудные волшебства этого маленького земного праздника, словно обезумевшие бабочки, вращаясь, ловили каждый короткий лучик, как отчаянный поцелуй уходящего надолго тепла. Стайка маленьких серых птичек, непослушных и гомонящих наперебой, рассыпалась по холодному ковру увядающей ныне травы, и затихла…
   Где-то, в опустевшей гостиной, часы пробили полдень, и брошенный фрагмент её скупого бытия остался неизменным: немые, пыльные книги, сквозь мутное стекло дубового шкафа, исписанные нотными знаками листы мягкой белой бумаги по письменному столу, смятый клетчатый плед на диване, и кот, удобно устроившийся на широком подоконнике, между горшочками с геранью. Утром из этого нехитрого мира вышел человек. Наспех облачившись в серое сукно старого пальто, укутав тонкую шею объёмным шерстяным шарфом, он долго рассматривал начищенные до блеска ботинки, но надел совсем другие, не по сезону, из тонкой замши. Истинно желающий проявить заботу зонт, безупречно служивший хозяину так же и в качестве трости, остался стоять у ножки кабинетного рояля, демонстрируя выпавшую из чёрных складок ленточку с надписью «Вернуть регенту костёла св. Павла, пану Шикуль-скому».
   Двери парадного закрылись за узкой, сутулой спиной, и через некоторое время, минуя бесцельное шатание по узеньким, грязным улицам, Юзеф Шикульский, волей неведомых сил, оказался в аллее городского парка… Утром он решил, что никогда более не вернётся к своей работе. Никогда! Решение это было безвозвратным, и исключало сомнения. Сегодня, впервые за последние восемнадцать лет, рассерженный будильник не стучал своими металлическими молоточками, призывая к утренней молитве. Впервые не был заварен крепкий чёрный кофе, и холодное лезвие бритвы не коснулось мягкого подбородка. Впервые за долгую, тёмную ночь Регент не увидел снов…
   …Ах, какие же прекрасные сны рождались в его далёком детстве! Исполненные фантазий, сокровенных желаний, тайн и необъяснимых страхов. Цветные, вкусные, свободные по своей сути от железных ограничений и запретов!.. А ещё в том далёком детстве была мама – маленькая, худая женщина с несчастным, болезненным выражением лица, проводящая бессонные ночи за круглым, обеденным столом, бесконечно проверяя, и проверяя тетради учеников. Довольствуясь крошечным жалованием, принимая с великим смирением женское одиночество, и бегающих по полу крыс, она исправно посещала воскресные мессы, дарящие скорее не радость и облегчение, а немую серую грусть. В рваной, остывшей памяти Юзефа не осталось даже следов от её улыбки и смеха. Видимо потому, что эти явления были крайне редки и малозначительны. Зато он хорошо запомнил тепло её рук на своём колючем затылке, равно как и тепло, ощущаемое маленькой, детской ладонью, по дороге на занятия музыкой, или в костёл… Отчётливым фрагментом далёкой ныне действительности, в архивах памяти застыла ваза на старом комоде.
   Дешёвая ваза толстого стекла из крупных граней. А в ней – неуклюжая, тяжёлая ветка облепихового дерева, с острыми зелёными листьями, венчающими ярко-рыжие шарики ягод…
   …Тогда всё оборвалось внезапно. Изнемогающая от многодневной горячки женщина совсем напрасно пыталась уговорить опустившего глаза доктора: «Нельзя мне сейчас на тот свет… Сын…». Но ровно в положенный срок Юзеф увидел свою мать в последний раз, в засыпанном скромными полевыми цветами, гробу. Тонкие мёртвые пальцы неестественно удерживали длинную жёлтую свечу, а родное до стона лицо приобрело черты некой угловатости и возмущающего равнодушия. Подталкиваемый в спину родными, и случайными сочувствующими, Юзеф не смог подойти и поцеловать…
   На следующий день ему исполнилось шестнадцать…

   …Отрешённо вышагивая в тенистых полутонах аллеи, пан Шикульский что-то невнятно бормотал себе под нос, то громко сморкаясь в клетчатый носовой платок, то поглядывая на часы, манерно вскидывая левую руку до уровня глаз. Найдя наконец-то свободную от отдыхающих лавочку, он удовлетворённо присел, приняв телом положение вольное, почти домашнее. Только сейчас, случайно обратив к небу бледное лицо, он заметил проникающие сквозь ветви деревьев солнечные блики, непринуждённо играющие с листопадом. Сердце его внезапно сжалось. Больно застучало в висках: «Ave, Ave Maria…». Как же мелок и ничтожен человек во всех ежедневных мыслях своих, в своих намерениях и действиях! Как же отличается он по существу своему от задуманного и погружённого Господом в плоть изначально! Все эти… Все эти скверно исполняющие свои партии, перевирающие и выкручивающие ноты прощения на свой манер. Подсознательно несущие желание ублажить небеса, отвлечь их от греховности своей и скотского страха. Кто они? Кто из них на самом деле был бы готов пролить кровь за Христа? Может быть пани Ядвига, исправно посещающая репетиции хора? Прокуренный голос, яркая помада на губах и порванные под утро чулки… Или пан Войцех, никогда не выпускающий из рук томик Катехизиса? Этот благовидный пожилой мирянин совсем не умеет испытывать чувства стыда, приходя в костёл после двух-трёх опрокинутых рюмок… Или, может, пан Радмирский – надменный, угрюмый банковский служащий из Старого города? За всю жизнь он не удосужился выучить хотя бы одну молитву! Вечно многозначительно молчит или, невпопад песнопению, шевелит маленькими узкими губами…
   Кажется, Ангелы Господни отвернулись от настоятеля костёла, отца Аркадия, так как не осталось у них терпения поддерживать смирение этого воистину святого человека, проживающего жизнь свою на коленях, в усердных молитвах за паству…
   Нет сил, нет сил, смотреть на всё это! Изо дня в день, из года в год стараться не повысить голос, не сорваться на крик, не высказать своего мнения. Не осуждать в глаза, прилюдно, и отчаянно стараться не стать таким же, как все, не приобрести кривизну в душе своей… Ну почему, почему лоно Святой Церкви заполнено самодовольными и равнодушными, живущими по своим законам, не желающими перемен, не имеющими даже малую потребность к вопрошению внутрь себя? Почему сердце человеческое более волнует грязь под ногами, нежели свет небесный? А мысли вокруг таковы, что воняет от них нестерпимо, и вьются над умами мухи… жирные и довольные!
   «Ave, Ave Maria…» пресвятая Дева, обернись на меня, протяни руки материнской любви и помощи! Дай почувствовать, доступны ли тебе молитвы людские, произнесённые сквозь суету мирскую, привычки ради. Не подкрепленные раскаянием, не прошитые натянутыми до предела жилами смирения и благодарности?.. Мир уходит прочь, мир стал чужим, наполненным ледяной отрешённостью и уничтожающим самообманом…»

   – Пан Шикульский, вы? Божечки мои, пан регент! – внезапно перед коленями Юзефа возник нетвёрдо держащийся на ногах мужчина в военной форме.
   – Не регент уже… С сегодняшнего дня не служу.
   – А… да и дьявол с этим… Разрешите? – мужчина протянул руку с недопитой бутылкой водки в сторону лавочки и сел. – Мне как раз и надо вас сейчас, видимо. Такое на душе творится, преисподне подобно, честное слово…
   – Сомневаюсь, что мои уши подходят сегодня для исповеди, пан офицер. Разрешите сделать глоток?
   Юзеф, съёжившись, жадно отпил из бутылки, не отказавшись так же от учтиво предложенной шоколадной конфеты в яркой голубой обёртке. Его случайный собеседник заметно оживился, глаза его заблестели, а руки извлекли из-под кителя наградной позолоченный портсигар:
   – Однако, вижу, пан регент, и вам нелегко этим сол нечным осенним утром, а? – вспыхнувшая спичка стреми тельно таяла, облизываемая волнующимся от ветра пламе нем. – А хотите, угадаю причину вашего душевного недо могания? Хотите?
   Юзеф повернул голову и подумал о том, что ранее никогда не видел лица этого человека так близко, со всем, присущим каждому лицу, откровением. Густые, широкие брови, серые глаза, идеальная по форме полоска усов над чуть припухшей губой и отвратительный, совсем свежий ещё, шрам. От виска к подбородку, через всё поле мужественной, гладко выбритой левой щеки. Юзеф смутился и опустил глаза:
   – Не хочу…
   – Отчего же? В этой причине нет ничего зазорного! Причиной, конечно же, является женщина! – следующий за смелым высказыванием глоток из бутылки, был произведён уже победителем, а никак не растоптанным тайными обстоятельствами мужчиной.
   Юзеф хотел возразить. Но горячая волна возмущения молниеносно прокатилась от сердца в простуженное горло, наполнила голову и на удивление быстро утихла, не сумев родить слово. То ли согласно многолетней привычке, то ли от бессилия…
   – Жен-щи-на! – уже гораздо громче повторил собеседник. – И вы меня не переубедите, пан регент! Вот скажите, любезный, имеется ли у вас жена? Кто она? Может быть, докторша? Или учительница? Впрочем… – не дождавшись ответа, был воспроизведён следующий, то ли исцеляющий, то ли убивающий, глоток спиртного:
   – Тошно мне. Ох, как тошно, пан регент! Осознание того, что нет в жизни более подлого существа, чем женщина, окончательно разрушило меня! Гадкие, омерзительные твари, способные принимать любые образы, вселяться в самые неимоверные оболочки! И все ради одной цели – завладеть нашим разумом, нашей душой, получить желаемые блага и удовольствия. Вот кто с благословения самого дьявола по-настоящему управляет миром! Самое ценное, самое сокровенное и дорогое бросается нами к их ногам! Мы называем их загадочными, феерическими, божественными! Мы, как безумные, ловим их запахи, взгляды, жесты, осыпаем цветами и поцелуями… А они играют нами, нами развлекаются и смеются!.. Души этих чудовищ прочно закрыты – невозможно угадать их помыслы и планы. Все грехи человечества рождаются ради них и из-за них!.. Сердце моё с завидным достоинством выдержало лишения, отсутствие денег, голод, ужасы войны и потерю близких мне людей. Но раздавила, искалечила и надругалась над ним никто иная, как женщина!.. Любовь, страсть, чувство… Сколько же пылающего, чистого чувства, капля за каплей, вздох за вздохом, день за днём я отдал ей! Сколько надежд и безграничных желаний она поселила во мне – обаянием и плотью, тонким умом и совсем, казалось бы, детскими, наивными капризами! И вот… Бессовестно предала, бросила, ничего не оставив, ушла… Уползла змеёй… под чужое одеяло. Как жить теперь? Как? И главное – зачем?.. Пустота вокруг…
   И в тот же момент ловким, привычным движением офицер извлёк из потёртой кожаной кобуры револьвер и опустил его на лавочку, совсем близко к руке Юзефа. Тот вздрогнул, быстро посмотрел по сторонам и прошептал:
   – Вы что же это надумали, дорогой мой?.. Вы и в мыслях не смейте держать подобное! Я не могу допустить такое! Я не позволю!..
   – Что? Не позволите? Чего вы не позволите? Не позволите облегчить мои страдания? Не позволите избавиться от никому не нужной жизни? От обмана, измен и поганой лжи? Да имеете ли Вы представление о том, пан регент, что такое одиночество? – пан офицер громко, истерично захохотал, поднялся на ноги, снял испачканный грязью китель и швырнул его на колени Юзефа. Сжав кончиками пальцев виски и прищурившись, он зарыдал, заходил, задвигался взад-вперёд по аллее… Жалкий и лишённый… Чужой…

   Оглушительный возглас выстрела обрушился в широкие, растопыренные лапы кустарников. Листва содрогнулась и зашумела. Лопнули зеркала серебряных луж и поток свежего ветра испуганно охнул, разбив замершее пространство на множество безликих осколков, составляющих ещё совсем недавно восхитительное торжество дыхания жизни. Неведомо откуда впорхнули гортанные вороньи хрипы, будто силой отчаянного, раскалённого желания выдавливаемые из общего, отвратительного чрева, из-под густоты чёрных, блестящих перьев. Крылья. Страшные, влекущие крылья повсюду. Сильные мрачным безрассудством и важностью происходящего…
   …Пламя свечи перед значительного размера Распятием волновалось, становясь то вытянутым, узким жалом, то еле заметной, совсем крошечной бусиной. Ничтожно малым, вызывающим сожаление и грусть, казался перед белым мраморным Иисусом отец Аркадий, упирающийся худыми коленями в дощатый крашеный пол лона церкви. Закрыв лицо влажными ладонями, он беззвучно плакал, стискивая зубы и невольно подёргиваясь спиной. Шелестя крупными складками красного широкого плаща, совсем рядом, припала на колено пани Ядвига. Сняв с руки тонкую перчатку и, как положено, трижды наложив на себя размашистый крест, она, чуть вскинув подбородок, поспешила тихо произнести:
   – Позвольте узнать, отец, когда состоится отпевание пана Регента?
   Священник испуганно вскинул голову и строго прищурился, всматриваясь в лицо женщины:
   – Вы что же это… М-да… Разве вы не знаете отношение Святой Церкви к самоубийцам?
   Женщина испуганно раскрыла глаза:
   – Как к самоубийцам? Что вы говорите? Разве пан Юзеф не стал жертвой…
   – Не стал, дочь моя, не стал. Свидетели имеются… Молитесь о душе его, да поусерднее. Ему сейчас ох как это требуется!
   Растерянная, оглушённая неожиданным известием, пани Ядвига выбежала из костёла. Лицо её было взволновано, тоненький белый шарфик сполз с белокурых локонов и беспорядочно метался на шее, увлекаемый порывами холодного ветра. Пытаясь остановить внезапно настигшее головокружение, женщина вонзила изящные пальцы в кружево чёрного кованого забора и закрыла глаза: «Ave, Ave Maria…», пресвятая Дева… Что же это… Как же это… Зачем?..»
   Совсем недалеко, на городской ратуше, часы исправно пробили полдень. Вдоль набережной, не спеша, прополз старый жёлтый трамвай, важно разбрасывая грубый, металлический грохот по залитым солнцем улицам и подворотням. Где-то совсем рядом восторженно закричала детвора, и десятки разноцветных воздушных шаров радостно взмыли к облакам, к самой синеве распахнутых небесных владений…
   – Что с Вами? Пани, вам плохо?.. Боже мой, вы же сейчас упадёте… – сильные мужские руки невольно заключили ослабшую женщину в объятия, и ярко-накрашенные губы совершенно случайно коснулись безобразного свежего шрама на небритой щеке:
   – Видимо, зла беда ваша, пани… Да всё проходит… Уж поверьте мне, всё…

Дождь

   Дождь, дождь, дождь… С раннего утра. Он родился на призрачной, немыслимой грани тьмы и света, смыв с черной скатерти ночи остатки играющих звезд. Когда первые капли робко достигли стекла окна – неведомое эхо сразу перенесло их ко мне в сердце. Несколько безликих мгновений и капли набрали силу, стремительно превращаясь в зычный поток, в неукротимый тяжелый ливень. Небо исчезло, его заменило темно-серое слепое полотно, выпускающее из себя неутомимую грусть истекающей из него воды. Мир в моем окне обрел мрачность и безнадежную пустоту. Кажется, нет возврата в его прежнее состояние, в звонкую благоухающую радость. Кажется, не прекратится холодный ветер, не будет солнца, смеха и птичьего пения. Будет только дождь, дождь, дождь…
   Дождь, дождь, дождь… Подлым ознобом, ненавистным повелителем, беспощадным судьей. Потоки, нескончаемые потоки воды, которые не позволят себя унять. Не разглядеть сквозь них смысл завтрашнего дня. Душа потерялась, заблудилась в равнодушных монотонных звуках пространства и искренне заплакала. Так плачет ребенок, проживающий страшный сон в ночи, и не умеющий из него выйти. Спящий младенец, который не в силах открыть глаза, безнадежно тянущий руки навстречу долгожданной помощи.
   Дождь, дождь, дождь… Он выдергивает из души питательную основу, суть. Распадающееся близкое прошлое утихает безвозвратно, обнажив безобразное естество текущего момента. Внезапно возникший сквозняк распахивает настежь мое окно. Фиалки на письменном столе дрожат, пригнувшись от раскатов торжествующего грома, обратив на меня лиловые лики наивной растерянности. Я не знаю, что произнести им в ответ. Маленький заколдованный мир моего бытия молчит.
   Дождь, дождь… Поскорее бы Господь перевернул эту страницу…

Солдату

   Рассвет – бешенным красным конём через степь. Не остановится, не взбрыкнёт играючи и не возьмёт зерна с тёплой ладони. Вслед за ним – весть печальная крылом ворона. Женщины от вести той воют протяжно, а дети немтырями растут.
   Пыль дорог повсюду: в разлитом по столу молоке, на чёрно-белой фотографии у свечи, на мокрых щеках. Пыль да кровь человечья. Сквозь пелену надежд, обещаний, сквозь пылающие церквушки по сёлам.
   Небо будто пополам разорвали, земля родная стонет от кулаков и от стыда перед Богородицей. Дождями косыми её плач проливается: по берёзовым рощам, васильковым лугам, по плоти, растерзанной зверем поганым. Не уймёшь, не успокоишь…
   Бьют барабаны, кувыркается сердце за рёбрами. Стиснутые зубы и холодный пот со лба.
   А как оно дальше-то?
   Придут ли денёчки чередой привычной?
   Мил ли будет этот свет птице певчей?
   Наполнятся ли родники правдой живою?
   День и ночь молоток о гвозди. День и ночь. То – гробы заколачивают, да кресты к ним наспех справляют. Разливается горе багровыми реками, ни единого порога не пропустит, в каждое окошко заглянет. Нет никакого исцеления от него.
   Время за тобой пришло, солдат! Посидим, вздохнём на дорожку. А ждать тебя будем так сильно, с такой любовью, что не примет твоё тело железа поганого. Ну, а если… если уж худо что – крестик нательный покрепче в кулак зажми, да глаза матери вспомни – силу особую через это получишь.
   Собирайся, солдат!

Бабочка

   …Одесса, Аркадия, маленький ресторанчик на берегу моря. Я снова здесь, я в который раз вернулся… Раскалённая плазма солнца начинает медленно погружаться в бездну чёрных густых вод, растворяя голоса назойливых чаек. Теплый солёный ветер приятно касается моего лица и шёлково обволакивает шею… В эти вечерние часы, как обычно, здесь сложно отыскать свободный столик. Переполненные яркой курортной жизнью отдыхающие стремятся на побережье, с великим удовольствием втягивая в себя сменяющую дневной зной прохладу, принимая нелепые расплавленные позы в плетёных креслах. Они плотно и жадно вкушают дымящееся на шампурах мясо, разноцветные заморские салаты и нежные розовые тельца креветок… Одна за другой звучат живые джазовые композиции. В густом табачном тумане хрипит саксофон, простуженный голос которого тут же смешивается с беспорядочными аккордами звона наполненных бокалов и громкой размытой речью.
   Я стараюсь навещать Одессу при любой образовавшейся возможности, независимо от времени года. Мне обычно хватает четырёх-пяти дней у моря для того, чтобы немного ослабить накопившееся напряжение, посетить любимые места, безрассудно повалять дурака и, оставив за незримой чертой обнажённую реальность, погрузиться в череду фантазий и бесконечных воспоминаний… Есть в этом какой-то кайф, удовольствие – перебирать пожелтевшие страницы памяти, оживляя вновь и вновь волнительные эпизоды прошлого, заставляя сердце учащённо биться.
   Незначительное количество минут и на моём столике возникает желаемая бутылка зелёного стекла и высокий, на длинной, тонкой ноге, бокал. Официант виртуозно заполняет его рубиновым… Да-а-а уж, рубиновым волшебством, и на некоторое время оставляет меня…
   …Пожалуй, уже около десяти лет отделяет меня от одного незабываемого эпизода. Зима, первое января, поезд Москва – Одесса, вечерний поезд…
   Купе. Привычный грохот колёс. Чёрное слепое окно. Короткими вспышками погружённые в сон станции. Фляжка с коньяком. Раскрытый ноутбук. Холостяцкие бутерброды и целая ночь впереди… Первый обжигающий глоток оставляет восхитительное послевкусие на губах… Шумная хмельная компания в соседнем купе, через стенку… Пальцы послушно извлекают сигарету из пачки…
   Полумрак тамбура. Недолгий всполох зажигалки и длинная затяжка. И мысли, мысли, мысли…
   Внезапно распахнутая дверь. Томный запах дорогих французских духов. Женщина, нет – девушка… Не-е-т, женщина… Изящные тонкие пальцы. Кольцо-бабочка в рубинах на безымянном, и потухшая сигарета. Немой вопрос в больших чёрных глазах. Реагирую:
   – Огонь? Конечно есть… секунду…
   Пламя на мгновение выхватывает из темноты её лицо… Тридцать пять, не больше. Красива… Чертовски, или божественно красива – сложно сообразить, как правильно.
   Красива так, что страшно… Черты совершенны, будто рисованы на заказ. Не видел подобного… Голос её тих и чуть ниже ожидаемого:
   – Благодарю. А то, знаете ли, ни у кого из наших… Не курят… Не модно это сейчас.
   – Вы, видимо, из той шумной компании?..
   Молчит. Неуверенным жестом поправляет копну рыжих волос. Я замечаю в её руке небольшую книгу – хороший повод для дальнейшего общения!.. Нет, скорее её, непредсказуемое содержание может выставить меня полным идиотом… Пауза затягивается. Спрашиваю первое, что приходит на ум:
   – Вот смотрю на вас и гадаю, какое у вас может быть имя? У вас наверняка необычное, вероятно даже несовре менное имя! Вы не можете быть Еленой, Юлией, Татья ной…
   Она приятно улыбается, опускает глаза. Успеваю рассмотреть её более внимательно. Узкие чёрные джинсы, мужская рубашка навыпуск. Несколько верхних пуговиц расстёгнуты на грани дозволенного… Поезд резко тормозит, и наши руки неожиданно на мгновенье соприкасаются. Пытаюсь прервать нелепую ситуацию:
   – Вы случайно не знаете, до которого часа работает ре сторан? Хотелось бы перекусить…
   Уже через полчаса мы беседуем за столиком в вагоне-ресторане. Горячий украинский борщ, котлеты по-киевски, шампанское и прекрасное настроение на двоих. Моя случайная попутчица приятна манерами, интересна в общении и буквально переполнена очарованием. Она охотно отвечает на мои вопросы, рассказывает о своей жизни, шутит и замечательным откровенным смехом реагирует на мои анекдоты. Я начинаю чувствовать, что увлечён, что веду себя, словно мальчишка в свои сорок два: говорю чушь, в порыве позволяя себе вольные выражения, умышленно касаюсь её холодных ладоней, произношу дурацкие тосты. Она никуда не спешит, она не противится моему поведению, не отталкивает, и я каким-то немыслимым образом проникаю в неё и чувствую запах её свободы, запах воли и независимости. Призрачный запах безмятежного солёного ветра.
   – А верите ли вы в любовь, Андрей?
   – Ну… это…
   – Нет, нет, Андрей, я имею в виду сейчас любовь человеческую, настоящую взаимную любовь между мужчиной и женщиной. В такую светлую, знаете ли, и обязательно честную! Честную до самых сокровенных глубин души, до самой-самой потаённой клеточки мечущегося естества. В такую, чтобы раз и навсегда, чтобы повсюду вместе, чтобы глаза в глаза все отведённые Богом дни, и чтобы сердце в сердце! И чтобы даже в конце пути… Чтобы…
   Замечаю, что голос её слегка дрожит. Она берёт в руки книгу и поднимает на меня свои удивительные оленьи глаза. Моментально мой лоб покрывается испариной, а сердце замирает…
   – Андрей, вы читали когда-нибудь Эмиля Верхарна?
   – Нет, признаюсь честно, даже не слышал о таком авторе…
   – Ну, тогда разрешите, я вас с ним познакомлю? Сейчас найду что-нибудь эдакое, чтобы запомнилось вам…
   Её тонкие пальцы бережно перелистывают затёртые страницы. Беспорядочно прыгает золотая бабочка, и я любуюсь бордовым наполнением рубинов на её тонких причудливых крылышках. На секунду мне кажется, что это капли свежей крови… Бабочка замирает.
   – Вот, пожалуй… Слушайте, Андрей…
   Некоторое время между нами висит тишина, затем после глубокого вздоха медленно, таинственным шёпотом звучит обещанное:
«Когда мои глаза закроешь ты навек,
Коснись их долгим-долгим поцелуем —
Тебе расскажет взгляд последний, чем волнуем
Безмерно любящий пред смертью человек.
И светит надо мной пусть факел гробовой.
Склони твои черты печальные. Нет силы.
Чтоб их стереть во мне. И в сумраке могилы
Я в сердце сохраню прекрасный образ твой.
И я хочу пред тем, как заколотят гроб,
С тобою быть, клонясь к подушкам белым.
И ты в последний раз прильнешь ко мне всем телом
И поцелуешь мой усталый лоб.
И после, отойдя в далекие концы,
Я унесу с собой любовь живую,
И даже через лед, через кору земную
Почувствуют огонь другие мертвецы…»

   И вот уже рука в руке, и глаза в глаза… И вот они, сумасшедшие минуты триумфа растерянности и неопределённости. И вот оно, тёплое кричащее сердце, зовущее в несуществующий чужой мир, в омут нескончаемой щедрой нежности, и родившейся внезапно вдруг привязанности. И наплевать на завтра! Главное то, что происходит сейчас! Я не желаю отпускать возникшее волшебство случайности! Я пытаюсь изо всех сил схватить его покрепче и удержать для себя, для своего будущего, для достижения состояния некоего необъяснимого благополучия, внутреннего комфорта и уверенности. Я уже совершенно непреодолимо желаю чувствовать так, как чувствует и верит женщина, находящаяся сейчас передо мной, совсем близко. К чёрту всё, что происходило вчера! Уехать, убежать от прошлой жизни, всё равно куда, абсолютно всё равно! Бросить, оставить всё, избавиться наконец от опостылевшей оскомины скупых серых будней! Любовь… Любовь… Видимо она всё-таки есть, видимо существует! Вот такая, как у Верхарна, такая, чтобы навсегда и чтобы один воздух на двоих. И чтобы до сладкой боли, до испепеляющего истощения в душе. Чтобы диким криком ночной птицы при каждой недолгой разлуке. Чтобы честно, честно до слёз…
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →