Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Техническое обозначение поцелуя взасос – катаглоттизм.

Еще   [X]

 0 

Битва за Берлин. В воспоминаниях очевидцев. 1944-1945 (Гостони Петер)

Боевые действия Берлинской операции отличались большим напряжением сил и упорством с обеих сторон. Уже понимая, что гибель неизбежна, гитлеровская клика требовала от германских войск оказывать сопротивление до последнего патрона и до последнего человека…

Год издания: 2013

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Битва за Берлин. В воспоминаниях очевидцев. 1944-1945» также читают:

Предпросмотр книги «Битва за Берлин. В воспоминаниях очевидцев. 1944-1945»

Битва за Берлин. В воспоминаниях очевидцев. 1944-1945

   Боевые действия Берлинской операции отличались большим напряжением сил и упорством с обеих сторон. Уже понимая, что гибель неизбежна, гитлеровская клика требовала от германских войск оказывать сопротивление до последнего патрона и до последнего человека…
   Известный военный историк Петер Гостони посвятил свою книгу заключительному этапу Второй мировой войны: широкомасштабному наступлению Красной армии на висло-одерском направлении, крупнейшей Берлинской операции и битве за Берлин. Опираясь на воспоминания очевидцев, автор с хронологической последовательностью описывает события разного масштаба, происходящие на театрах военных действий, на политической арене, в правительственном кабинете Сталина, в бункере Гитлера.
   Книга снабжена картами, схемами и фотоматериалами.


Петер Гостони Битва за Берлин. В воспоминаниях очевидцев. 1944—1945

   Peter Gosztony
   DER KAMPF UM BERLIN 1945 IN AUGENZEUGENBERICHTEN 1944–1945

Глава 1
От Вислы до Одера. «Вперед, в глубь Германии!»

   Советский Союз встретил четвертую военную зиму. 7 ноября 1944 года. 27 лет тому назад был свергнут царский режим и объявлено о захвате власти Советами. (Царь Николай II отрекся от престола 2 (15) марта, а 25 октября (7 ноября) было свергнуто Временное правительство. – Ред.) С тех пор каждый год этот день празднуется самым торжественным образом. 7 ноября 1944 года войска Московского гарнизона были построены для парада на Красной площади. Погода в этот день стояла пасмурная и холодная. Руководство Советского Союза – представители партии, государства и армии – поднялось на трибуну Мавзолея В.И. Ленина, чтобы принять парад. В небе висели уродливые аэростаты заграждения. Над советской столицей кружили истребители. Однако их присутствие было вызвано не участием в параде, а скорее защитой от возможного налета немецкой авиации. Хотя дни, когда немецкие войска стояли у ворот Москвы, уже отошли в далекое прошлое и гитлеровские фашисты сейчас были отброшены в основном за границы Советского Союза, на расстояние почти тысячи километров от Москвы, в Кремле все еще предпринимались меры предосторожности, как в те ноябрьские дни 1941 года, поскольку и в Советском Союзе известна русская пословица: «Береженого Бог бережет». А от немцев действительно можно было всего ожидать. Перед собравшимися с торжественной речью выступил Сталин, Маршал Советского Союза и председатель Государственного Комитета Обороны:
   «Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, сержанты, старшины, офицеры и генералы! Трудящиеся Советского Союза! Братья и сестры, насильственно угнанные на фашистскую каторгу в Германию!
   От имени Советского правительства и нашей большевистской партии приветствую и поздравляю вас с 27-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции.
   Двадцать седьмую годовщину Октябрьской революции мы празднуем в обстановке решающих побед Красной армии над врагами нашей Отчизны. Героическими усилиями Красной армии и советского народа наша земля очищена от немецко-фашистских захватчиков.
   В текущем году советские войска непрерывно обрушивали на врага удары, один сильнее другого. Зимой 1943/44 года Красная армия одержала выдающиеся победы на Право-бережной Украине и разгромила немцев под Ленинградом. Весной этого года Красная армия очистила от немцев Крым. Летом 1944 года наши войска нанесли гитлеровской армии крупнейшие поражения, которые привели к коренному изменению обстановки на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками. Красная армия сломила мощную оборону врага на Карельском перешейке, а также между Ладожским и Онежским озерами и выбила Финляндию из разбойничьего гитлеровского блока. В историческом сражении на белорусских землях войска Красной армии наголову разбили центральную группировку немецких войск в составе трех армий. <…> Красная армия разгромила немцев в Румынии, вышвырнула их из Болгарии, бьет немцев на территории Венгрии. Наши войска сокрушили Прибалтийскую группировку гитлеровской армии. За летнюю кампанию 1944 года Красная армия с боями прошла от Кишинева до Белграда, от Жлобина до Варшавы, от Витебска до Тильзита.
   Война перенесена теперь на территорию фашистской Германии. <…> Советская государственная граница, вероломно нарушенная гитлеровскими полчищами 22 июня 1941 года, восстановлена на всем протяжении от Черного до Баренцева моря.
   Таким образом, истекший год явился годом полного освобождения Советской земли от немецко-фашистских захватчиков».
   Затем Сталин говорит о дальнейших целях Советского Союза:
   «Красная армия и советский народ готовы нанести новые уничтожающие удары по врагу. Дни гитлеровского кровавого режима сочтены. Под ударами Красной армии окончательно развалился фашистский блок, гитлеровская Германия лишилась большинства своих союзников. Мастерски проведенные армиями наших союзников крупные операции в Западной Европе привели к разгрому немецких войск во Франции и Бельгии и освобождению этих стран от фашистской оккупации. Союзные войска перешли западную границу Германии. Совместные удары Красной армии и англо-американских войск по гитлеровской Германии приблизили час победоносного окончания войны. Завершается окружение гитлеровской Германии. Логово фашистского зверя обложено со всех сторон, и никакие ухищрения врага не спасут его от неминуемого полного разгрома.
   Красная армия и армии наших союзников заняли исходные позиции для решающего наступления на жизненные центры Германии. Задача сейчас состоит в том, чтобы стремительным натиском армий Объединенных наций в кратчайший срок сокрушить гитлеровскую Германию!»
   Однако оптимизм, которым была пронизана речь Сталина, не разделялся его Генеральным штабом. Для выхода на западную государственную границу Советского Союза Красной армии пришлось смириться с большими потерями в живой силе и военной технике. Будущий генерал армии С.М. Штеменко, в 1944–1945 годах (с мая 1943 г. – Ред.) начальник оперативного управления Генерального штаба Красной армии, в своих мемуарах детально останавливается на этом вопросе: «Победы не позволяли нам передохнуть. Наши дивизии были сильно измотаны, ряды солдат поредели. Необходимо было перегруппировать и пополнить наши войска. Гитлер начал перебрасывать войска с Запада на Восточный фронт. Генеральному штабу предстояла большая работа».
   В образцовом произведении русской (советской. – Ред.) историографии, «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза», сообщается о дальнейших планах советского командования:
   «Советское Верховное главнокомандование планировало решить эти задачи [уничтожить германские вооруженные силы и принудить фашистскую Германию к безоговорочной капитуляции] в ходе одной-единственной военной кампании. Общий замысел такой кампании возник еще во время летнего наступления Красной армии в 1944 году, и в ноябре того же года он приобрел уже окончательный вид. После выполнения всех подготовительных мероприятий командующие фронтами изложили советскому Верховному главнокомандованию свои соображения и предложения относительно предстоящих операций. Эти планы были скоординированы в Генеральном штабе, а в Ставке Верховного Главнокомандования прошло их обсуждение. После этого Ставка приняла окончательные решения и передала их фронтам в форме директив. В этом плане было предусмотрено одновременными решающими ударами на широком фронте уничтожить основные силы противника в Восточной Пруссии, Польше, Чехословакии, в Венгрии и Австрии и выйти на линию устье Вислы– Быдгощ – Вроцлав – Моравская-Острава [Острава] – Вена. После этого надо было взять Берлин, освободить Прагу и тем самым победоносно закончить войну.
   Для осуществления этого плана Верховное главнокомандование предусматривало целый ряд наступательных операций на всем протяжении германо-советского фронта. Наступление должно было разворачиваться на четырех стратегических направлениях – в направлении побережья Балтийского моря, на Берлин, Прагу и Вену.
   3-й и 2-й Белорусские фронты, которые наступали в направлении побережья Балтийского моря, должны были занять Восточную Пруссию и побережье Балтийского моря до рубежа Мекленбургская бухта – река Эльба. Наступление советских войск вдоль побережья Балтийского моря должно было не только прикрывать действия 1-го Белорусского фронта с севера, но и одновременно обеспечивать поддержку при разгроме основной группировки противника на берлинском направлении.
   Главный удар должен был наноситься на стратегическом направлении на Берлин, от среднего течения Вислы через
   Познань и Берлин до Эльбы. Наступление в этом районе позволяло советским войскам освободить всю Польшу, занять основную часть земли Бранденбург с таким важным политическим, стратегическим, административным и промышленным центром Германии, как Берлин, и выйти к Эльбе. В направлении на Берлин должны были наступать войска 2-го Белорусского, 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов.
   Наступающие в направлении на Прагу войска 1-го Украинского фронта (левый фланг) и 4-й Украинский фронт должны были занять Верхнюю и Нижнюю Силезию, а также освободить северные районы Чехословакии.
   2-й и 3-й Украинские фронты, которые наступали в направлении на Вену, получили приказ освободить Венгрию, южную часть Чехословакии и Австрию, занять Вену и выйти на подступы к Южной Германии.
   2-й и 1-й Прибалтийские фронты должны были продолжить уничтожение прижатой к побережью Курляндской группировки противника и предотвратить переброску ее соединений на другие участки фронта».
   В этот, казалось, такой вполне выполнимый план в действительности пришлось внести много изменений, обусловленных ошибочными умозаключениями при планировании операций и изменением положения на фронтах. Несомненно, осенью 1944 года Верховное главнокомандование Красной армии просчиталось, когда планировало:
   «<…> 4-й, 2-й и 3-й Украинские фронты при продолжении своего наступления в районе Дуная должны были действовать с учетом ожидаемых здесь вскоре политических событий. <…> Вполне реальной задачей нам казалось взятие Будапешта в самое ближайшее время [еще в ноябре 1944 года] и форсирование Дуная. Значительную часть войск противника в этом районе составляли венгерские дивизии, боеспособность которых упала до такой степени, что как среди венгерского населения, так и среди солдат царили антивоенные настроения. <…> К сожалению, вскоре выяснилось, что наш прогноз оказался ошибочным. Поддержанная немцами фашистская диктатура этой страны сумела снова привязать Венгрию к немецкой военной машине.
   На фронте под Будапештом в октябре завязалось тяжелое и кровопролитное сражение. 2-му Украинскому фронту противостояла группировка противника численностью более 39 дивизий. Ядро этой группировки составляли семь танковых дивизий. Благодаря хорошо подготовленным системам долговременных укреплений противник сумел оказать ожесточенное сопротивление. Битва за Будапешт затянулась почти на три с половиной месяца.
   Вследствие наших весьма ограниченных и незначительных успехов в Венгрии возникла необходимость в перегруппировке имевшихся в нашем распоряжении дивизий, в их лучшем вооружении и пополнении личным составом. <…>
   В начале ноября 1944 года в Ставке Верховного Главнокомандования в Москве прошло обсуждение положения на 2-м Белорусском, 1-м Белорусском и 1-м Украинском фронтах. Этим фронтам противостояли, хотя и не в полном составе, главные силы противника: группа армий «Центр» и группа армий «А». У нас было недостаточно сил, необходимых для разгрома этих вражеских группировок. Поэтому мы решили перейти к обороне на этом участке фронта, чтобы за это время подготовиться к наступлению на Берлин. <…> В ночь на 5 ноября Верховный главнокомандующий [Сталин] отдал соответствующий приказ командующим 2-го и 3-го Белорусских фронтов. Несколько дней спустя тот же самый приказ получил и командующий 1-м Украинским фронтом, правое крыло которого должно было подготовиться к обороне.
   Мы хотели провести последнюю кампанию войны против гитлеровской Германии в два решающих этапа. На первом этапе 2-й и 3-й Украинские фронты должны были занять Венгрию. Мы надеялись, что войска этих двух фронтов в течение двадцати – двадцати пяти дней продвинутся вперед до западной венгерской границы и до конца декабря 1944 года выйдут к Вене.
   Генеральный штаб был убежден, что еще до начала 1945 года Красная армия займет Быдгощ и Познань, а также возьмет Бреслау [Вроцлав], Пардубице, Йиглаву и Вену, это значит, что она продвинется вперед на 120–350 километров от своих исходных позиций в октябре. После этого должен был начаться второй этап, целью и конечным результатом которого была капитуляция гитлеровской Германии.
   Однако в конце октября 1944 года мы вынуждены были признать, что этот план был невыполним. Наступление на главном направлении не состоялось».
   Но это совсем не означало, что советское командование отказалось от плана операции по взятию Берлина. Главной темой всех совещаний в Москве оставалось взятие Красной армией Берлина. Сталин и его генералы считали, как утверждает Штеменко, что в Венгрии им противостояли 55 немецких дивизий, и они просто не понимали, почему Гитлер так укреплял фронт в Венгрии. В действительности Красной армии противостояли в Венгрии не более 33 немецких и венгерских дивизий (35 дивизий, в т. ч. 9 танковых и моторизованных, и 3 бригады, к концу декабря 51 дивизия и 2 бригады. – Ред.). И немецкая группа армий («Центр», с 26 января 1945 г. «Север») в Восточной Пруссии (по утверждению Штеменко, 26 дивизий, среди них 7 танковых) заставляла Ставку думать и над этой проблемой. В ходе напряженной работы, продолжавшейся день и ночь, был разработан план наступления в глубь немецкой территории и взятия Берлина. Штеменко пишет:
   «При подготовке наступления на Берлин в 1945 году Генеральный штаб не проводил специальные совещания с командующими отдельных фронтов, как это имело место до сих пор при проведении всех крупных операций. Напротив, отдельные командующие вызывались для консультаций в Генеральный штаб, и после того, как с ними были обсуждены все детали плана, он был представлен на утверждение Верховному главнокомандованию. <…>
   Через несколько дней после празднования 7 ноября Верховный главнокомандующий И.В. Сталин назначил своего первого заместителя, маршала Г.К. Жукова, командующим войсками, которые должны были взять столицу Германии. 16 ноября 1944 года Жуков был назначен командующим 1-м Белорусским фронтом. Маршал К.К. Рокоссовский принял командование 2-м Белорусским фронтом. <…> Сталин лично уведомил об этом обоих маршалов по телефону.
   Координацию операций всех четырех фронтов (1-го Украинского, 1-го, 2-го и 3-го Белорусских) Верховный главнокомандующий оставил за собой. Если бы не потребовалось вносить никаких изменений, то Берлинская операция должна была бы начаться на всех фронтах 20 января 1945 года».
   Убежденность немцев в том, что на Востоке у них существовал более или менее стабильный фронт, имела под собой зимой 1944/45 года еще вполне обоснованное основание. После кровопролитных летних и осенних сражений 1944 года Восточный фронт с большим трудом стабилизировался на рубеже, который на севере начинался у залива Куришес-Хафф (ныне Куршский залив. – Ред.). Фронт проходил вдоль границы Восточной Пруссии, пересекал пограничную зону Восточной Пруссии восточнее Голдапа и далее в юго-западном направлении вдоль рек Бобр (Бебжа) и Нарев до района крепости Модлин. В своем дальнейшем прохождении линия фронта примыкала к Висле и огибала Варшаву. Правда, в районе городов Магнушев и Пулавы у русских имелись довольно большие плацдармы на западном берегу Вислы. Дальше фронт снова проходит по западному берегу Вислы. Самый большой русский плацдарм на Висле, представлявший наибольшую опасность, находился в районе города Баранув (Сандомирский плацдарм. – Ред.). Затем линия фронта пересекала Вислу и шла прямо на юг до города Кошице в Венгрии (в оккупированной в 1938 г. венграми части Словакии. – Ред.), где она примыкала к линии фронта немецкой группы армий «Юг». Перед северной частью линии Восточного фронта находились большой отрезанный балтийский плацдарм группы армий «Север» (с 26 января 1945 г. «Курляндия») и небольшой плацдарм в районе города Мемель (Клайпеда). Какие же силы имелись в распоряжении германского руководства для обороны этого фронта? Немецкий журналист и историк Юрген Торвальд, который в своих исследованиях опирался на информацию, полученную от авторитетных в прошлом немецких офицеров, пишет:
   «Огромную линию фронта занимали две группы немецких армий, каждая из которых имела за плечами груз летних сражений в России. На севере стояла группа армий «Центр», которую после поражения пришлось почти полностью формировать заново, насколько это было вообще возможно. Группой армий «Центр» командовал генерал-полковник Рейнгардт, внешне напоминавший настоящего профессора и обладавший большим военным опытом. На северном участке своего фронта он располагал ослабленной 3-й танковой армией под командованием генерал-полковника Рауса, седовласого, но при всей своей дородности довольно подвижного австрийца. Его армия уже давно не заслуживала названия танковой. К ней присоединилась 4-я армия генерала Госбаха, которая едва успела оправиться после тяжелых оборонительных боев в октябре. Она снова занимала опасно выступающий вперед участок на фронте группы армий Рейнгардта. Юго-западнее, вдоль реки Нарев, к ней примыкала слабая 2-я армия генерал-полковника Вайса, которая располагала почти только одними малоподвижными пехотными дивизиями с недостаточным количеством артиллерии.
   От крепости Модлин до Кошице оборонительные позиции занимала группа армий «А» [с 26 января 1945 года группа армий «Центр»] под командованием генерал-полковника Гарпе, сделавшего карьеру в оборонительных боях на Восточном фронте флегматичного вестфальца младшего поколения, которого, однако, хорошо дополнял его начальник штаба, юный, инициативный генерал фон Ксиландер. Гарпе подчинялась 9-я армия, которая с немногими недостаточно оснащенными дивизиями занимала позиции севернее и южнее Варшавы, во главе этой армии был генерал танковых войск фон Люттвицу. Южнее к 9-й армии примыкала 4-я танковая армия генерала танковых войск Грезера. Их фронт охватывал, прежде всего, большой русский плацдарм под городом Баранув-Сандомерски. Далее следовала 17-я армия генерала Шульца, располагавшаяся между Вислой и Бескидами, и, наконец, 1-я танковая армия генерал-полковника Хейнрици – от Ясло до района Кошице.
   Создание этого фронта стало возможным только потому, что русские летние наступательные операции миновали свою кульминационную точку и советские армии сами нуждались в дооснащении живой силой и военной техникой. Но, уже начиная с ноября, перед слабым немецким фронтом было зафиксировано новое стратегическое сосредоточение и развертывание четырех советских групп армий [фронтов]: на севере перед Восточной Пруссией сосредотачивались группы армий Черняховского и Рокоссовского [3-й и 2-й Белорусские фронты], а на Висле от крепости Модлин до района южнее Баранува развертывались группы армий Жукова и Конева [1-й Белорусский и 1-й Украинский фронты]. Основное внимание при развертывании обеих южных русских групп армий уделялось плацдармам на Висле в районе городов Пулавы и Баранув (Сандомир. – Ред.). Предполагалось, что с плацдарма под городом Баранув будет нанесен удар в направлении на Силезию и Саксонию. С плацдарма под городом Пулавы просматривалось направление наступления через приток Одера реку Варта прямо на Берлин».
   Однако Гитлер не хотел замечать эту опасность. С сентября 1944 года его в большей степени интересовал Западный фронт. Почти все резервы рейха – людские ресурсы и военная техника – поспешно собирались этой осенью для крупного наступления и развертывались против британцев и американцев. (Для наступления в Арденнах было выделено 250 тыс. чел., 900 танков и штурмовых орудий, около 800 самолетов, 2617 орудий. – Ред.) «Наступление в Арденнах», которое войдет под этим названием в военную историю, должно было начаться 16 ноября 1944 года. Однако непредвиденные трудности и другие проблемы вынуждали немецкое руководство передвинуть день начала наступления. И только 16 декабря три немецкие армии начали свое наступление на бельгийской границе и в северной части Люксембурга. В то время как на северном участке, где, собственно говоря, и должен был наноситься главный удар, 6-я танковая армия СС продвинулась только своим южным флангом до бельгийского городка Мальмеди, а на юге 7-я армия смогла наступать вдоль реки Сюр только своим северным флангом, 5-й танковой армии удалось осуществить прорыв в центре: 23 декабря она продвинулась в Арденнах через реку Урт и город Рошфор и остановилась всего лишь в семи километрах от города Динан на реке Мёз (Маас). Однако здесь немецкое наступление застопорилось: 27 декабря немецкие соединения были вынуждены окончательно перейти к обороне. Начальник Генерального штаба сухопутных войск, отвечавший за Восточный фронт, генерал-полковник Гейнц Гудериан пишет:
   «С замиранием сердца я следил из своей штаб-квартиры, перенесенной в лагерь Майбах под Цоссеном, за ходом наступления на Западе. В интересах моего народа я пожелал бы ему полного успеха. Но после того, как 23 декабря стало ясно, что уже не удастся добиться решающего успеха, я решил отправиться в ставку фюрера, чтобы потребовать прекращения напрасного расходования сил и средств и немедленного направления всех свободных сил на Восточный фронт. Тем временем все чаще стали поступать сообщения о предстоящем наступлении русских. Мы имели полное представление о районах стратегического сосредоточения и развертывания основных сил противника. <…> Мы считали, что наступление начнется 12 января 1945 года. Превосходство русских составляло в пехоте 11:1, в танках 7:1, в орудиях 20:1. Если оценивать силы противника в целом, то можно говорить, не боясь обвинения в преувеличении, о как минимум пятнадцатикратном превосходстве его сухопутных сил и двадцатикратном превосходстве в воздухе». (Советские войска действительно превосходили немцев, но не в таком соотношении. Немецкая группа армий «А» на Висле имела 560 тыс. чел., 5000 орудий и минометов, 1220 танков и штурмовых орудий, 630 боевых самолетов против 2 млн 204 тыс. чел., 33,5 тыс. орудий и минометов, свыше 7 тыс. танков и САУ, 5 тыс. боевых самолетов Красной армии. В Восточной Пруссии немцы имели 780 тыс. солдат и офицеров (в т. ч. 200 тыс. фольксштурм), 8200 орудий и минометов, 700 танков и штурмовых орудий, 775 боевых самолетов против 1 млн 669 тыс. чел., 25 426 орудий и минометов (без зенитной и реактивной артиллерии), 3859 танков и САУ, 3097 боевых самолетов Красной армии. – Ред.)
   Гудериан уже предвидит надвигающуюся катастрофу на Восточном фронте. Он знает, что война проиграна и что надо искать возможности заключения мира:
   «Но эти возможности могли представиться только в том случае, если бы удалось как-нибудь и где-нибудь остановить предстоящее русское наступление. Чтобы это стало возможным, требовалась немедленная переброска войск с Запада на Восток и создание в районе городов Лицманштадт [Лодзь] – Хоензальц [Иновроцлав] сильной резервной армии, чтобы выступить с ней навстречу русским наступающим армиям и навязать им маневренные бои. В этом виде боя германское командование и германские войска все еще имели превосходство над противником, несмотря на продолжительность войны и на сильное истощение наших сил.
   Исходя из этих соображений, я намеревался выдержать битву на Востоке, но прежде мне было необходимо добиться от Гитлера высвобождения необходимых для этого сил. 24 декабря я поехал в Гиссен, а оттуда в ставку фюрера для доклада.
   Во время доклада о сложившейся обстановке на фронте кроме Гитлера присутствовали, как обычно, фельдмаршал Кейтель, генерал-полковник Йодль, генерал Бургдорф и ряд младших офицеров. В своем докладе я охарактеризовал группировки вражеских армий и соотношение сил так, как это было описано выше. Работа моего отдела «Иностранные армии Востока» была образцовой и абсолютно надежной. Я уже достаточно долго знал начальника отдела, генерала Гелена, чтобы судить о нем самом, о его сотрудниках, методах работы его отдела и о результатах этой работы. Прежние прогнозы Гелена всегда оказывались верными. Это исторический факт. Гитлер смотрел на вещи иначе. Он объявил сведения, собранные отделом «Иностранные армии Востока», блефом. Он утверждал, что русские стрелковые соединения насчитывают самое большее 7 тысяч человек каждое, а у танковых частей нет танков. «Это самый большой обман со времен Чингисхана, – кричал он, – кто выкопал эту чушь?» После покушения Гитлер с большим размахом неоднократно пытался сам дурачить противника. Он приказывал формировать артиллерийские корпуса, которые в действительности по численности соответствовали бригадам. Формировались танковые бригады, состоявшие из двух батальонов, то есть имевшие численность танкового полка. Противотанковые бригады состояли всего лишь из одного батальона. По моему мнению, такими действиями он только внес путаницу в организацию собственных сухопутных войск, не сумев при этом ввести противника в заблуждение относительно нашей истинной слабости. Его склад ума, становившийся все более странным, видимо, заставил его предположить, что и противник всего лишь пытается ввести нас в заблуждение, возводя потемкинские деревни, и что в действительности русские вообще пока не собираются переходить в серьезное наступление.
   Доказательство для этого моего утверждения я получил во время ужина, на котором я сидел рядом с Гиммлером, командующим Резервной армией и начальником вооружений сухопутных войск, одновременно группой армий «Верхний Рейн» (с 29 января 1945 г. – группа армий «Висла». – Ред.) имперским министром внутренних дел, шефом германской полиции и рейхсфюрером СС. В то время Гиммлер очень хорошо осознавал свою значимость. Он считал, что может так же хорошо судить о военных делах, как и Гитлер, и, конечно, намного лучше, чем генералы. «Видите ли, дорогой генерал-полковник, я не верю, что русские вообще начнут наступление. Это все просто огромное надувательство. Данные вашего отдела «Иностранные армии Востока» чрезмерно преувеличены. Они у вас там слишком уж беспокоятся. Я твердо убежден в том, что на Востоке не произойдет ничего страшного». О такую наивность разбивались любые доводы».
   Глубокое убеждение или самообман? Лейтенант Вильфред фон Овен, с 1943 года личный референт по прессе Йозефа Геббельса, министра пропаганды и имперского уполномоченного по тотальной войне, так описывает настроение, царившее в доме Геббельса во время встречи новогодним вечером 31 декабря 1944 года:
   «Министр провел в кругу своей семьи и нескольких близких друзей прекрасный новогодний вечер, не омраченный никакими роковыми известиями. Он шагнул из старого года в новый, по-видимому, последний год этой войны, в отличном расположении духа, полный надежд и радостных ожиданий. <…>
   После ужина, простоту которого (подавали картофельный суп) фрау Геббельс объясняет внезапностью приглашения гостей, мы переходим в ее очень уютный салон, где выпиваем по чашечке кофе. Рудель [полковник люфтваффе, единственный кавалер полного банта Рыцарского креста: с золотыми дубовыми листьями, мечами и бриллиантами] отказывается как от ликера, так и от сигарет. Он известен своим аскетизмом, превосходящим даже самоограничение чемпиона мира по боксу во время упорных тренировок. В противном случае Рудель был бы просто чисто физически не способен добиться таких боевых успехов.
   Тотчас завязывается чрезвычайно оживленная беседа. Опираясь на свой боевой опыт, Руд ель подтверждает мнение, что русская пехота плохая и, напротив, что танки и самолеты не только имеются в большом количестве и с технической точки зрения вполне хороши, но и что их экипажи оснащены самыми лучшими кадрами. (Качественный состав советской пехоты в конце войны действительно сильно уступал таковому начала войны, лучшие призывные контингенты были в основном выбиты. Однако совсем молодые (17–18 лет) и совсем немолодые (45–50) советские пехотинцы сражались героически и умело, перемалывая живую силу и технику немцев, которые докатились до призыва в фольксштурм 15—16-летних и 65-летних. – Ред.)
   По его мнению, прорывы русских происходят не потому, что у нас не хватает оружия, а потому, что у нас не хватает людей. Часто наши оборонительные рубежи занимают до смешного плохо укомплектованные части. Но чем дальше в тыл, тем больше встречаешь солдат, которые приписаны к разным штабам, к службам тыла и снабжения. У русских же все было как раз наоборот.
   Министр слушает рассуждения Руделя с горящими глазами. Какие превосходные аргументы для его работы! Какие прекрасные доказательства, опровергающие тезис Шпеера (имперского министра вооружений и военной промышленности): «Нужны не солдаты, а оружие!»
   «Не хватает людей! – восклицает он между тем. – Поскольку у нас недостаточно солдат, мы вынуждены снова и снова отступать. А при отступлении мы теряем больше оружия, чем требуется для формирования новых армий. <…> Какая нам польза от тысяч орудий, если из-за нехватки солдат, которые их защищают, мы вынуждены снова и снова взрывать их или позволять, чтобы они доставались врагу в целости и сохранности?»
   В этот вечер Геббельс долго говорил о «тотальной войне», о «многих серьезных ошибках», которые до сих пор совершило имперское правительство, но также и о «непоследовательной позиции противника». Зашел разговор и о пропагандистской кампании антигитлеровской коалиции:
   «Насколько проще было бы противнику, насколько меньше было бы пролито крови, если бы он с первого дня войны придерживался тезиса: Мы сражаемся не против германского народа, а против его подлого фюрера. Или: Мы хотим освободить германский народ от нацистской партии. У меня как у германского министра пропаганды было бы более трудное положение и мне было бы труднее противостоять этим последовательно защищаемым лозунгам. <…>
   Даже в военной области у западных держав нет четкой линии. Почему снова и снова Сталин добивается таких удивительных успехов? Потому что он совершенно точно знает, чего хочет, и упрямо и последовательно проводит эту линию. Если бы после прорыва под Авраншем [25–31 июля 1944 г. в Нормандии] западные державы выбрали одно-единственное направление главного удара, они уже давно были бы в Рурской области или даже в Берлине, и теперь им не нужно было бы беспокоиться о том, что русские опередят их. <…>
   Стойкость и выдержку нужно проявлять не только тогда, когда загоняешь противника в угол, но и тогда, когда сам добиваешься успеха. Стойкость и выдержка – это главные качества нации, ведущей войну».
   Этими словами министр закончил свои рассуждения.
   В качестве новогоднего блюда был подан гусь. Лишь с большим трудом мне удалось отрезать крошечные кусочки от гусиной ножки, причем приходилось действовать с величайшей осторожностью, чтобы моя гусиная ножка не скакнула на колени моей соседки по столу.
   Время от времени я поглядываю по сторонам и с удовлетворением отмечаю, что всеобщее молчание можно объяснить только тем, что все сидящие за столом с одинаковым ожесточением пытаются разрезать жаркое на более мелкие кусочки, чтобы сразу отправить их в рот. Некоторое время мы в глубоком молчании кромсаем бедного гуся. Гости не говорят ничего, чтобы не обидеть хозяйку, хозяйка не говорит ничего, чтобы не оскорбить гауляйтера Ханке, подарившего ей гуся, а Ханке, по-видимому, надеется в душе, что только ему достался такой жесткий кусок мяса.
   Наконец хозяин дома нарушает молчание, обращаясь к своей жене со словами: «Скажи, дорогая, твоя гусиная ножка такая же невероятно жесткая, как и моя?»
   Всеобщий вздох облегчения. Тема для разговора найдена. Оживленная дискуссия о степени жесткости данной гусятины. Отвечая на многочисленные колкие намеки, Ханке отмечает, что это говорит о хорошем положении в Германии с продуктами, раз гуси доживают у нас до такого почтенного возраста.
   Позднее мы собираемся в зале перед пылающим камином. <…> Когда старый год приближается к концу, радиоприемник включается на полную громкость. Эмиль [камердинер Геббельса] открыл несколько бутылок шампанского, чтобы наполнить бокалы за несколько минут до двенадцати. Из громкоговорителя раздается прусское «Признание» Клаузевица, которое зачитывает известный актер Генрих Георге. Когда стрелки часов приближаются к полуночи, вместе с последними строками «Признания» звучат нежные звуки скрипок, исполняющих песнь о Германии. Двенадцать ударов возвещают об окончании старого года, который доставил нам столько трудностей, но в конце концов принес и новый проблеск надежды. С последним боем часов звучит гул рейнских колоколов, который переходит в мощное звучание песни «О, Германия, свято чтимая».
   Мы встаем. Фрау Геббельс плачет. Всех нас охватывает необычайное волнение. Мы поднимаем наши бокалы, чокаемся и негромко желаем друг другу счастья. Звучит Баденвейлерский марш. Выступает с речью фюрер. На часах пять минут первого».
   В то время как Гитлер выступал с речью, в Москве тоже устраивали небольшой праздник по случаю наступления Нового года. Генерал Штеменко так пишет об этом:
   «Канун нового, 1944 года, за несколько часов до полуночи А.И. Антонов сказал мне, что звонил Поскребышев и передал, что мы все должны явиться к «Хозяину» в 23.30 без карт и документов.
   На мой вопрос, что бы это значило, Алексей Иннокентьевич ответил шутливо: «Может быть, он вызывает нас, чтобы встретить Новый год. Это было бы неплохо…»
   Через несколько минут позвонил Я.Н. Федоренко, командующий бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии (и заместитель наркома обороны СССР. – Ред.). Он спросил нас, не знаем ли мы, почему нас всех вызывают к «Хозяину». Я ответил ему, что сам ломаю голову над этим.
   В 23.00 я, как всегда, выехал вместе с Антоновым в его машине. Наши совместные поездки к Верховному главнокомандующему всегда были очень важными и ответственными. Нас никогда не приглашали на праздники. Во время войны мы даже никогда не думали об этом.
   На «даче» Сталина мы встретили еще несколько генералов: A.A. Новикова, H.H. Воронова, Я.Н. Федоренко, A.B. Хрулева. Потом подъехал и С.М. Буденный. Нам стало ясно, что нас пригласили на празднование Нового года. Об этом же свидетельствовал и накрытый стол. Незадолго до полуночи появились также и все члены Политбюро и некоторые из народных комиссаров, среди них Б.Л. Ванников и В.А. Малышев. Всего здесь собралось 25 мужчин и одна-единственная женщина, а именно супруга присутствовавшего здесь генерального секретаря Итальянской коммунистической партии Пальмиро Тольятти.
   Сталин занял свое обычное место во главе стола. С правой стороны, как всегда, стоял графин с чистой водой. Никаких официантов не было. Каждый брал себе на тарелку то, что ему хотелось. С боем курантов Сталин произнес краткое слово с пожеланием тотального поражения врагу в новом году. Он поднял свой бокал за советские вооруженные силы и поздравил нас всех энергичным «С Новым годом, товарищи!».
   Мы все встали, чокнулись друг с другом и пожелали победоносного окончания войны в наступающем 1945 году. Хозяин дома не соблюдал этикета и строгого ритуала. Он поговорил с каждым из присутствующих, попыхивая при этом своей неизменной трубкой. И гости тоже вели себя свободно и непринужденно. Вскоре они разбились на отдельные группы, из которых доносился веселый смех и громкие голоса.
   С.М. Буденный взял свой баян и стал играть. Играл он виртуозно. Сначала исполнял главным образом русские народные песни, но потом также вальсы и польки. Он был полностью погружен в свою музыку. Сначала к нему подошел К.Е. Ворошилов, а потом и остальные гости. Они образовали вокруг него тесный круг.
   Когда Буденный перестал играть, Сталин подошел к патефону и поставил пластинку. Гости с удовольствием потанцевали бы, но так как среди нас была всего лишь одна женщина, из этого ничего не вышло. Когда хозяин дома поставил пластинку с «Барыней», Буденный вскочил и, переступая мелкими шажками, пустился в пляс. Плясал он лихо, вприсядку, с прихлопыванием ладонями по коленям и голенищам сапог. Все от души аплодировали ему.
   Гвоздем музыкальной программы были записи военных песен в исполнении ансамбля Красной армии под управлением A.B. Александрова. Мы все хорошо знали эти песни и начали дружно подпевать.
   Около трех часов ночи мы вернулись домой из Кунцева. Первый раз за время войны мы праздновали начало нового года. По всему чувствовался недалекий конец войны. <…>
   А.И. Антонов вдруг предложил не возвращаться, как всегда, на службу, а поехать ночевать домой. Новый год начинался как-то совсем по-мирному. И праздничный прием у Верховного главнокомандующего, и ночевка дома – все это было для меня чем-то совершенно необычным, вопреки режиму, установившемуся в Генеральном штабе во время войны.
   Мы ехали по темным, пустынным улицам, мимо домов с плотно зашторенными окнами. Облик Москвы все еще был военным. <…> Тем не менее в эту ночь все мечтали о том, чтобы война поскорее закончилась».
   Однако сначала Красную армию еще ожидали тяжелые сражения. Чтобы пробиться с боями к Берлину, солдатам и офицерам придется понести огромные потери. Маршал Иван Степанович Конев, который командовал 1-м Украинским фронтом и который 20 января 1945 года должен был начать общее наступление во время Висло-Одерской операции Красной армии, отдавал себе в этом отчет. Вооруженная мощь его фронта значительно выросла. В него входили восемь общевойсковых армий и две полностью укомплектованные танковые армии (а также 3 отдельных танковых корпуса, 1 механизированный корпус и 1 кавалерийский корпус; с воздуха фронт поддерживала 2-я воздушная армия. – Ред.). Конев вспоминает:
   «Приближалось время наступления. Наша задача заключалась в том, чтобы продвинуться вперед от Вислы до Одера, на глубину примерно пятьсот километров. Противник своевременно укрепил свои позиции. Он располагал семью оборонительными рубежами. <…> Три из них были заняты войсками. Позади них лежал Берлин – таким образом, дальнейшее отступление было исключено. Если германские войска отходили назад, то это означало для них смерть. Мы хорошо понимали это и соответствующим образом подготовили наше наступление.
   И вот наступило 9 января. До начала операции оставалось еще одиннадцать дней. Все самые важные меры были приняты, но еще оставалось достаточно работы.
   Мне позвонил А.И. Антонов, начальник Генерального штаба, и сообщил, что сражающиеся на Западном фронте союзники попали в Арденнах в бедственное положение и обратились к нам с просьбой начать наше наступление раньше, чем было запланировано. Ставка, сказал далее Антонов, обсудила эту просьбу и решила перенести начало наступления 1-го Украинского фронта с 20 января на 12 января 1944 года. Антонов говорил от имени Сталина. <…>
   Я ответил Алексею Иннокентьевичу, что наш фронт готов начать наступление 12 января».
   Маршал Конев пытался максимально эффективно использовать эти три дня, оставшиеся в его распоряжении до начала наступления. Особое внимание он уделил артиллерии, не забывая придавать большое значение и широко задуманным отвлекающим маневрам и маскировке. Наступление его фронта должно было оказаться для немцев совершенно неожиданным. 12 января 1945 года началось наступление 1-го Украинского фронта.
   «Ровно в 5 часов утра, после короткой, но интенсивной артиллерийской подготовки (15-минутного огневого налета. – Ред.) штурмовые передовые батальоны внезапно атаковали вражеские позиции. Они очень быстро завладели первой (а кое-где и второй) линией траншей обороняющихся. Но уже из первых донесений стало ясно, что противник не оставил другие свои позиции: он знал, что мы придем, и подготовился к ожесточенному сопротивлению».
   В своих мемуарах Конев дает точную картину событий, происходящих 12 января на плацдарме под Сандомиром и Баранувом, откуда после многочасовых тяжелых боев он прорвал позиции германской 4-й танковой армии и начал развивать свое наступление на запад. Маршал с удовлетворением отмечает умелые действия своих солдат: «Уже в первые часы прорыва мы взяли в плен несколько офицеров вермахта. Из их показаний следовало, что солдаты и офицеры германской армии теряли самообладание. Они даже самовольно покидали свои позиции. Я должен честно признать, что такое поведение было нехарактерным для немцев. За годы войны я на собственном опыте убедился в том, что германский солдат не бросает свою позицию до тех пор, пока не получит приказ отходить. Но 12 января на них обрушился такой ураганный огонь, что оставшиеся в живых совершенно потеряли голову».
   В журнале боевых действий Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии записано следующее донесение о событиях в группе армий «А» от 13 января: «После артиллерийской подготовки с 3 до 4 часов ночи и с 7 до 8 часов утра 12 января в 8.00 началось давно ожидаемое наступление противника крупными силами с плацдарма под городом Баранув, а именно двумя штурмовыми группами, которые были поддержаны танками (подбито 78 танков). До этого момента обнаружено боевое использование: четырнадцати стрелковых дивизий, двух танковых корпусов, некоторых частей и соединений 4-й танковой армии. Пока не обнаружены остальные соединения этой армии, а также 3-я гвардейская танковая армия. Противнику удалось вклиниться в нашу оборону на глубину до пятнадцати километров. Многочисленные танковые части преодолели оборонительный рубеж «Ирене». <…> На плацдарме севернее Пулав также заметна подготовка противника к наступлению».
   Здесь готовился перейти в наступление 1-й Белорусский фронт маршала Г.К. Жукова, армии которого должны были поддержать начавшееся крупномасштабное советское наступление. Генерал Чуйков (Маршал СССР с 1955 г. – Ред.), командующий сражавшейся на этом участке фронта 8-й гвардейской армией (до апреля 1943 г. 62-я армия, прославившаяся в ходе Сталинградской битвы под командованием того же Чуйкова. – Ред.), пишет:
   «В ночь на 14 января все соединения 1-го Белорусского фронта находились в полной готовности. С двух плацдармов – Магнушевского и Пулавского – более 10 тысяч орудийных стволов были наведены на укрепления противника. Средняя плотность в 200–250 орудий и минометов на один километр фронта гарантировала успех прорыва. Тысячи танков и самоходно-артиллерийских установок сосредоточились на позициях, готовые завести моторы и ринуться в бой. Тысячи самолетов стояли на аэродромах с подвешенными бомбами, готовые к взлету. Но из громкоговорителей по-прежнему раздавалась танцевальная музыка и песни. Для противника у нас ничего не изменилось.
   Мы ждали хорошей погоды, чтобы наилучшим образом использовать накопленные силы. Наши саперы вместе с разведгруппами снимали минные заграждения перед самыми окопами противника, предварительно сделав проходы перед своими траншеями.
   После полуночи ясное звездное небо начало затягиваться облаками, поднялся туман. На рассвете туман стал еще гуще и, в конце концов, превратился в непроглядную завесу. В 7 часов утра по московскому времени полевые кухни начали раздачу горячей пищи. Настроение людей было превосходное, но туман настолько сгустился, что на расстоянии 10 метров нельзя было ничего различить.
   В 8 часов утра я связался по радио с командующими соседних армий (69-й, 5-й ударной и 61-й) и, заручившись согласием действовать, несмотря на туман, точно по плану, доложил командующему фронтом о готовности к наступлению. Командующий фронтом Т.К. Жуков дал добро.
   В 8.25 артиллеристам дали команду: «Зарядить!», а в 8.29 – «Натянуть шнуры!».
   В 8.30 отдал команду: «Огонь!» командующий артиллерией армии генерал Н.М. Пожарский.
   И с этого момента жизнь войск потекла по другому руслу. Если до этого каждый думал о подготовке к бою, как любой человек, собирающийся в далекий путь, проверял, не забыл ли чего-нибудь, и мог возвратиться, еще раз взвесить и пополнить запасы, то теперь, после команды «Огонь!», когда земля задрожала от залпов тысяч орудий, уже нельзя было возвращаться и даже оглядываться назад. Мысли и взоры всех были устремлены только вперед.
   Особенно тяжелы и кровопролитны первые шаги наступления. Чтобы добраться до первой траншеи противника, затем взломать ее оборонительные позиции, необходимо большое напряжение сил. От этого зависит выход на оперативный простор. Взять сразу высокий темп продвижения, постоянно наращивать силу удара, как бы набирая разгон, – вот главное, что волнует душу генерала во время наступления.
   История знает много случаев, когда подготовка к наступлению длилась неделями и даже месяцами, но в первый же день оно по разным причинам срывалось, и войска оставались на прежнем месте.
   В 8.55 разведывательный эшелон армии дружно поднялся и пошел в атаку. Пехота и танки вели огонь с ходу. Спустя несколько минут была захвачена первая, затем вторая траншеи. К рассвету вся первая позиция противника была уже в наших руках».
   В тот же самый день переходит в наступление и 2-й Белорусский фронт. (А 3-й Белорусский фронт начал наступление на день раньше, 13 января.) Семь общевойсковых армий (50, 49, 3, 48-я, 2-я ударная, 65, 70-я), одна танковая армия (5-я гвардейская) и несколько танковых, механизированных и кавалерийских корпусов вступают в бой с плацдармов на реке Нарев – с обеих сторон от города Ружан и с рубежа реки Бобр (Бебжа) – и продвигаются в направлении на северо-запад к городу Эльбинг и заливу Фришес-Хафф. Южная граница Восточной Пруссии находится в опасности: всей группе германских армий «Центр» (с 26 января «Север») грозит окружение. Через три-четыре дня разваливается почти весь германский фронт. Красная армия наступает по всей Польше: 17 января она занимает город Ченстохова, 19 января берет Краков и Лодзь, 20 января начинается сражение за верхнесилезский промышленный район, и в тот же день танковые соединения маршала Конева пересекают границу Нижней Силезии восточнее Бреслау. Гудериан пишет:
   «20 января противник вступил на немецкую землю. Теперь речь шла о жизни и смерти нашей страны. Ранним утром я узнал, что русские достигли границы рейха восточнее города Хоензальц [Иновроцлав]. Моя жена покинула наше поместье Дайпенхофв Вартегау (Вартегау – название Западной Польши после ее оккупации Третьим рейхом; включала в себя территории округов Познани, Иновроцлава и Лодзи. – Пер.) за полчаса до первых разрывов русских снарядов. Она была вынуждена так долго выжидать, чтобы не подать местному населению знак к началу бегства. Ее назойливо опекали местные партийные бонзы. И вот было брошено все, что бомбы пощадили из всего нашего имущества в сентябре 1943 года. Мы стали изгнанниками, как и миллионы других немцев, и мы гордимся тем, что наша судьба была не лучше, чем у них».
   Преисполнены гордости – хотя и по другой причине – те солдаты Красной армии, которые первыми ступили на немецкую землю. В мемуарах генерала Горбатова мы можем прочесть следующее: «Каждый командир мечтал о том, чтобы первым пересечь границу Германии. Эта честь выпала стрелковому полку под командованием подполковника Серегина. Это произошло 20 января 1945 года. Военный совет армии [военные советы, эти коллективные органы руководства войсками, были образованы в оперативных объединениях Красной армии в 1941 году; в состав военных советов армий и фронтов входили крупные партийные функционеры, такие как Хрущев, Брежнев и Суслов, которые вместе с командующими фронтов и армий отвечали за исполнение приказов] поздравил солдат и офицеров с вступлением на территорию врага и обратился к ним с призывом: «Наше общее желание исполнилось. Теперь мы должны продвинуться вперед до самого сердца гитлеровской Германии и пронзить его нашим красноармейским штыком. Давайте же ускорим наше наступление!»
   Именно это и происходило. Темпы русского наступления в январе 1945 года можно сравнить только с темпами наступления немцев в 1940 году во Франции. 23 января войска маршала Конева вышли к Одеру между городами Оппельн (совр. Ополе) и Олау (ныне Олава). Севернее от них войска 1-го Белорусского фронта маршала Жукова обошли город Познань и продолжали наступление в направлении укрепрайона Одер – Варта, угрожая в северном направлении Западной Померании. 23 января германские войска оставили Бромберг (Быдгощ). 27 января в кольце окружения оказывается Познань. Войска маршала Рокоссовского вступают на территорию Восточной Пруссии и оттесняют немецкую 3-ю танковую армию за реки Дейме, Прегель и Алле. Передовые отряды танковых частей 2-го Белорусского фронта продвигаются вперед через Дейч-Эйлау до Мариенбурга и Эльбинга. Гитлер, занятый до середины января 1945 года продолжением своего наступления на Западе, понял уже после первых 24 часов крупномасштабного наступления русских, какая смертельная опасность грозит рейху на Востоке. Он покинул свою ставку на Западе и возвратился в Берлин. Там он принял начальника Генерального штаба сухопутных войск, генерал-полковника Гейнца Гудериана, который отвечал также и за Восточный фронт».
   «Гитлер наконец решился перейти на Западном фронте к обороне и направить высвободившиеся в результате этого войска на Восток. Когда я вошел в приемную, мне тотчас сообщили эту, как казалось, чрезвычайно радостную, хотя и сильно запоздалую новость. Я разработал план по использованию резервов и хотел немедленно направить их на Одер, а если позволит время, то и переправить их через реку, чтобы ослабить мощь наступательного клина русских ударами по его флангам. Когда я спросил Йодля, что приказал Гитлер, он сказал мне, что главные силы высвобождающихся войск, 6-я танковая армия СС, будут направлены в Венгрию. Я вышел из себя и недвусмысленно выразил Йодлю свое крайнее возмущение, в ответ он всего лишь пожал плечами. <…> Во время последующего доклада у Гитлера я изложил свое предложение, идущее вразрез с уже принятым решением. Гитлер отклонил его и обосновал свое решение контратаковать в Венгрии, чтобы отбросить русских снова за Дунай и снять осаду с Будапешта. С этого момента начались бесконечные дебаты по этому неудачному решению. После того как я опроверг военные причины, приведенные Гитлером, тот стал утверждать, что венгерские нефтяные источники и имеющиеся там нефтеперегонные заводы после уничтожения в ходе бомбардировок немецких (по производству синтетического горючего. – Ред.) гидрогенизационных заводов стали жизненно необходимы и приобрели решающее значение для продолжения войны: «Если вы не получите горючее, ваши танки не смогут сдвинуться с места, а пилоты не смогут взлететь. Вы должны согласиться с этим. Но мои генералы ровным счетом ничего не понимают в военной экономике!»
   Таким образом, 6-я танковая армия СС направлялась в Венгрию, в то время как Гудериан и другие ответственные командующие на Востоке пытались остановить русское наступление, по крайней мере, на Одере. Опасность того, что войска Жукова могут форсировать Одер и дойти до Берлина, вызвала панику среди жителей столицы рейха. 20 января Вильфред фон Овен записывает:
   «Советское наступление на востоке начинает вызывать панические явления. Сегодня ночью русские танки, наступающие с территории Вартегау, ворвались в городок Намслау (ныне Намыслув) в Средней Силезии, лежащий в 70 километрах от Бреслау (ныне Вроцлав. – Ред.), который до сих пор находился в глубоком тылу. Сломя голову население бежит на запад. Вчера вечером был введен всеобщий запрет на передвижение, чтобы наконец-то можно было организовать планомерную эвакуацию, ставшую столь необходимой.
   Глава берлинского штаба СА обергруппенфюрер СА Гренц получил задание поскорее собрать в Берлине тысячу офицеров, чтобы задерживать на границе рейха беспорядочно отступающие остатки частей, переформировывать их и с их помощью устанавливать заслоны на дорогах».
   В эти дни в Берлин прибывают и первые поезда с беженцами. Матиас Менцель рассказывает:
   «Вокзал Фридрихштрассе стал товарно-сортировочным пунктом немецкой судьбы. Обугленные рамы свисают с петель. Мерзкий восточный ветер свистит в ангаре, от которого остался только скелет. Каждый вновь прибывающий поезд выбрасывает на перроны бесформенную нищету. Внизу, в вестибюле, люди сидят друг у друга на головах: семьи из Восточной Пруссии и Силезии, из квартир людей с высшим образованием и из крестьянских изб, из рабочих поселков и из кварталов ремесленников. Общая для всех безысходность стерла с их лиц все различия. За котелками с горячим супом выстраиваются бесконечные очереди. Они ждут. Часами, часто днями напролет, ждут поездов, которые не отправляются, ждут станции назначения, которые потеряли всякий смысл. Однако это ожидание далеко не безопасно. Снова и снова прерывистый вой сирены воздушной тревоги гонит их со всеми узлами и мешками в бомбоубежища и подвалы. <…>
   На вокзале я встретил профессора литературы из Бреслау. Он утверждает, что русские вышли к Одеру под Штейнау (ныне Сьцинава. – Ред.) и форсировали его».
   Журналистка Маргарет Бовери тоже записала свои впечатления о событиях этих дней:
   «Во время одной из моих поездок в Тойпиц во второй половине января я должна была сделать пересадку в Кёниге-Вустерхаузене. На соседнем пути стояли вагоны состава с беженцами. На страшном морозе, который держался тогда уже несколько дней, многие люди, особенно пожилые, замерзли до смерти, несмотря на ужасную тесноту в закрытых вагонах, предназначенных для перевозки скота. Как мне было видно с перрона, трупы выгружались из вагонов и укладывались рядами, словно дрова, на железнодорожную насыпь.
   Знакомясь с оперативными сводками главного командования сухопутных войск, я с огромным вниманием следила за тем, что происходило вдоль Одера между Кюстрином (ныне Костмин. – Ред.) и Котбусом… На основании перечня городов, которые согласно сводке вермахта были «сданы» или за которые еще «шел бой», было нетрудно определить, как далеко уже смогли продвинуться русские».
   Быстрота и стремительность русского наступления вынудила уже 19 января 1945 года перенести штаб оперативного руководства германскими вооруженными силами за Одер в Цоссен, в лагерь «Майбах-1». Были предприняты такие организационные меры, как переименование групп армий на Восточном фронте. Так бывшая группа армий «А» стала группой армий «Центр», группа армий «Центр» была переименована в группу армий «Север», а группа армий «Север» превратилась в группу армий «Курляндия». 24 января Гудериан снова оказывается на приеме у Гитлера.
   «После окружения Познани русские продвинулись вперед мимо крепости к укрепрайону Одер – Варта (Восточному валу) в излучине рек Одер и Варта, который должен был прикрывать Зененский оборонительный рубеж. Но эта заботливо возведенная в мирное время оборонительная линия была лишена значительной части своего вооружения в пользу Атлантического вала и к этому моменту представляла собой всего лишь скелет оборонительного рубежа. На участке Шнайдемюль (Пила) – Бромберг (Быдгощ) русские сосредотачивали крупные силы с явным намерением наступать на север западнее Вислы, чтобы ударом с тыла смять наши оборонительные позиции, расположенные на западном берегу Вислы.
   Чтобы отразить эту угрозу, я предложил Гитлеру создать новую группу армий в районе между бывшей группой армий «А», которая теперь называлась «Центр», и бывшей группой армий «Центр», которая теперь называлась «Север». Эта новая группа армий должна была заново организовать оборону на этом участке фронта. Чтобы выбрать командующего и штаб для этого участка, который, видимо, был самым опасным на всем фронте, я связался с генерал-полковником Йодлем из штаба оперативного руководства вооруженными силами. Я предложил ему воспользоваться одним из двух штабов групп армий, задействованных на Балканах, а именно штабом фельдмаршала барона фон Вейхса. Я лично хорошо знал его. Я особенно высоко ценил его как солдата и человека с твердым характером. Он был не только умным, но честным и храбрым солдатом, который особенно хорошо подходил, чтобы исправить это тяжелое положение, если это вообще было возможно.
   Йодль обещал поддержать меня при обсуждении сложившегося положения у Гитлера. Поэтому я считал, что могу быть уверен в успехе.
   Когда 24 января я предложил Гитлеру свою кандидатуру командующего, тот ответил: «Фельдмаршал фон Вейхс производит на меня впечатление крайне уставшего человека. Я не думаю, что он справится с этим заданием». Я принялся энергично отстаивать свою кандидатуру, заметив при этом, что и Йодль придерживается того же мнения. Но я пережил большое разочарование, так как Йодль, к сожалению, критически отозвался о глубокой и искренней религиозности фельдмаршала, что позволило Гитлеру резко отклонить кандидатуру фон Вейхса и назначить вместо него Гиммлера. <…> Гитлер утверждал, что Гиммлер очень хорошо справился со своей задачей на Верхнем Рейне. Он имеет под рукой Резервную армию и поэтому напрямую может располагать ее ресурсами. Другими словами, он в состоянии быстрее всех обеспечить новый фронт людскими ресурсами, необходимым вооружением и боеприпасами. Потерпела неудачу даже робкая попытка спасти, по крайней мере, хорошо сработавшийся штаб группы армий фон Вейхса, чтобы тот помог рейхсфюреру СС. Более того, Гитлер приказал, чтобы Гиммлер сам подобрал себе людей для своего штаба. Гиммлер выбрал начальником своего штаба очень храброго бригадефюрера СС Ламмердинга, который до сих пор командовал танковой дивизией СС, человека, который не имел ни малейшего понятия о тяжести штабной работы в формируемой группе армий. Моей скромной помощи, которую я смог оказать этому новому штабу, выделив в его распоряжение офицеров Генерального штаба, оказалось совершенно недостаточно, чтобы компенсировать основные недостатки командующего и его начальника штаба. Гиммлер собрал вокруг себя офицеров СС, которые были не в состоянии справиться с большей частью стоявших перед ними задач».
   В рамках новой группы армий «Висла» перед Гиммлером стоит задача сконцентрировать все германские силы между Вислой под городом Торн (Торунь) и Одером восточнее Франкфурта. В этом районе находятся остатки 9-й и 2-й армий, а также временные боевые подразделения, сформированные военным округом Штеттина на границе Восточной Померании. Полковник Ганс Георг Айсман, назначенный начальником оперативного управления штаба группы армий «Висла», так описывает деятельность «полководца» Гиммлера в первые дни его работы на новом посту:
   «24 января Гиммлер направился в своем поезде особого назначения «Штайермарк», который он использовал в качестве полевого штаба, в город Дейч-Кроне (совр. Валч). Отсюда он собирался взять на себя руководство существующей пока лишь на бумаге группой армий «Висла». Кроме самого Гиммлера и его адъютанта в поезде находились офицеры связи тех ведомств, которые возглавлял Гиммлер: самих СС, министерства внутренних дел, Главного управления имперской безопасности (РСХА), германской полиции, Резервной армии и так далее, кроме того, большое количество обслуживающего персонала. Поезд охранялся строго. Этот поезд особого назначения, в котором имелась небольшая радиостанция и оборудование для телефонных переговоров, полностью удовлетворял потребности Гиммлера как рейхсфюрера СС и шефа германской полиции. Но для штаба группы армий, даже если она занимала совсем небольшой участок фронта, не было никаких технических возможностей для нормальной работы.
   Оба младших офицера Генерального штаба, которые были переведены к Гиммлеру 23 января, вынуждены были обращаться к разным секретаршам и референтам за разрешением поговорить по телефону, так как у них самих не было даже телефонного аппарата. Практически было невозможно напрямую связаться с какими-нибудь войсками, если только не обращаться за помощью к приданному к штабу отделу тыловой службы сухопутных сил, который начал свою работу с того, что занялся собственным благоустройством.
   Когда вечером 26 января только что назначенный первый офицер Генерального штаба группы армий… прибыл в Дейч-Кроне, он посчитал себя счастливчиком из-за того, что прихватил с собой карту Померании и Вартегау масштабом 1:300 ООО, поскольку в штабе он не обнаружил ни одной нужной карты».
   Полковник впервые видит Гиммлера так близко:
   «[Я] увидел перед собой немного нервного, оживленного, но заинтересованного человека, который старался казаться энергичным. Он совершенно не отвечал тем представлениям, которые сложились [у меня] до сих пор о Гиммлере. В облике Гиммлера не оказалось ничего демонического, ничего ужасного, но и ничего примечательного. Это был немного полноватый мужчина среднего роста с кривоватыми ногами, который был одет в простую, но хорошо сидевшую на нем серую форму. В фас его лицо напоминало острый треугольник, который разделяла узкая полоска рта. В профиль бросался в глаза выступавший скошенный подбородок. <…>
   В тот момент, когда Гиммлер вознамерился взять на себя руководство группой армий «Висла», а сначала вообще сформировать эту группу армий, он совершенно не задумывался ни о намерениях своего главного противника Жукова, ни о силах и возможностях, которые имелись у него самого. Но при отъезде из Берлина Гиммлер громогласно заявил, что остановит русских и отбросит их назад. В то время как они, забыв об осторожности, продвигались к Одеру, он не упустит возможности ударить им во фланг.
   Он говорил о 9-й армии и о 2-й армии, которыми собирался оперировать, так, словно ничего не знал о том, что 2-я армия лишь с огромным трудом сумела сохранить свою целостность, а 9-я армия была рассеяна по ветру. Гиммлер говорил о пораженчестве и вере, о решительной энергии и необходимом даре импровизации».
   Так, например, 27 января Гиммлер дает телеграммой следующие указания генерал-полковнику Вальтеру Вайсу, командующему 2-й армией, относительно фронта на Висле:
   «1. Необходимо во что бы то ни стало удержать фронт на участке Мариенбург (Мальборк) – Эльбинг (Эльблонг). Этот участок фронта является прикрытием для важных портов Данциг (Гданьск) и Готенхафен (Гдыня) и исходным пунктом для последующих операций, которые должны восстановить надежную железнодорожную и автомобильную связь с Восточной Пруссией и тем самым с группой армий «Север».
   2. Несмотря на крайнее истощение войск, фронт на Висле с плацдармами на правом берегу у городов Грауденц (Грудзендз) и Кульм (Хелмно) должен быть с полным напряжением всех сил стабилизирован в течение ближайших трех-четырех дней. Надо вырыть необходимые пехотные окопы, построить артиллерийские позиции, определить секторы заградительного огня, силами фольксштурма и местного населения построить блиндажи с деревянными перекрытиями и прорыть ходы сообщения, чтобы занявшие оборону и получившие передышку войска восстановили свое физическое и психологическое состояние и смогли отразить будущие атаки противника. Батальоны фольксштурма Западной Пруссии будут включены в состав дивизий сухопутных войск. На этих позициях должно быть обеспечено даже пополнение войск. В случае необходимости штурмовые орудия должны быть в состоянии создать огневую защиту от противника, сумевшего в каком-нибудь месте форсировать реку. Такая форма обороны особенно актуальна для участка фронта на Висле севернее Кульма (Хелмно).
   3. Также с полным напряжением последних сил войск необходимо отвоевать у противника опасный выступ южнее Кульма (Хелмно), а также участок вдоль реки Нетце (Нотець), особенно до Бромберга (Быдгоща), затем войскам необходимо закрепиться на занятых позициях.
   4. Я буду стремиться в кратчайший срок снабдить весь фронт на Висле 20-мм зенитками, а в особенно опасных местах тяжелыми зенитными батареями, а также оснастить весь фронт средними минометами, которые будут сконцентрированы в минометных батальонах фольксштурма.
   5. Крепость Торн (Торунь) должна вести активные боевые действия. Только в этом случае она выполнит свое предназначение. Силами штурмовых групп она должна постоянно совершать вылазки и наносить как можно более чувствительные удары по вражеским войскам, а также прицельным огнем своих тяжелых орудий блокировать вражеские пути подвоза боеприпасов в Кульм (Хелмно), в излучину Вислы и южнее Вислы. Как было мной приказано, необходимо в кратчайшие сроки оборудовать взлетно-посадочную полосу на одной из улиц Торна (Торуни). Каждый самолет, приземлившийся в этом городе, должен вывозить раненых, а также сначала немецких, а затем и польских женщин и детей».
   Такими и подобными приказами Гиммлер надеется стабилизировать Восточный фронт, чтобы затем снова отбросить русских с уже завоеванной ими немецкой земли. Стремительное русское наступление на Востоке ошеломило не только немцев, но и западных союзников Сталина. В последние дни января 1945 года газета «Нью-Йорк тайме» писала: «Весь германский Восточный фронт разваливается. Этот великолепный результат в своем влиянии на дальнейший ход войны превзошло взятие верхнесилезского индустриального района с его полудюжиной промышленных городов. В свете этих событий кажутся вполне обоснованными самые большие надежды. Успехи русского наступления настолько убедительно свидетельствуют о безнадежности положения Германии, что даже сам Геббельс признает, что в стране остается всего лишь один шаг от порядка до анархии, от продолжения сопротивления до полного краха».
   Эту картину дополнял вашингтонский корреспондент газеты «Нойе цюрихер цайтунг»: «С каждым днем русского наступления здесь [в Вашингтоне] постоянно растет интерес к политическому развитию событий в Германии. Официозный «Арми энд нэви джорнал» обсуждает возможность преобразования Комитета германских офицеров в России [Комитет «Свободная Германия»] во временное правительство и задается вопросом, нет ли договоренности между комитетом и командованием германских сухопутных войск, согласно которой русской армии должно оказываться только незначительное сопротивление как ответная услуга за гарантию личной безопасности. Однако в официальных кругах такие спекуляции не поддерживаются, хотя и допускается, что в случае капитуляции Германии там должна быть создана какая-то авторитетная власть и что за отсутствием представительной немецкой эмиграции в Соединенных Штатах или Великобритании группа офицеров под руководством генерал-фельдмаршала Паулюса могла бы оказать полезные услуги».
   Корреспондент газеты «Нойе цюрихер цайтунг» сообщал также из Лондона:
   «Русские победы, вторжение русских армий на территорию Германии, провал германского наступления на Западе, растущий хаос внутри Германии, о котором сообщает британская пресса из столиц нейтральных государств, – все это способствовало росту злободневности этой проблемы. К этому добавляются постоянные слухи о новых мирных предложениях Берлина, о новых подготовках к путчам и революциям в Германии, а также сообщения такого рода, как о расстреле временно исполняющего обязанности бургомистра Бреслау.
   Противоречивость таких сообщений и слухов способствует лишь тому, что растет напряжение. В то же время следует отметить, что сообщения из Германии не оказывают здесь никакого политического воздействия и даже в малейшей степени не могут повлиять ни на политические, ни на военные цели Лондона».
   Тем временем русское наступление продолжается с невероятной скоростью. 27 января германская 17-я армия оставляет верхнесилезский индустриальный район. Теперь создается новый оборонительный рубеж южнее этого района. Три дня спустя танки 1-го Белорусского фронта выходят к Одеру между Франкфуртом-на-Одере и Кюстрином и захватывают плацдармы на западном берегу к северу и к югу от Кюстрина. Фон Овен, личный референт по прессе Геббельса, входящий в ближайшее окружение имперского министра пропаганды, рассказывает:
   «Сталин ante portas! Этот страшный клич, означавший, что враг у ворот, с быстротой молнии распространяется по столице рейха, когда сегодня утром [1 февраля] поступает сообщение, что русским удалось форсировать Одер. К западу от Одера у городка Киниц они создали плацдарм и силами около ста танков продолжают наступление на Врицен. А Врицен находится на расстоянии 60–70 километров от городской черты Берлина.
   Как выяснилось, между Вриценом и Берлином нет абсолютно ничего. Ни противотанковых пушек, ни противотанковых заграждений, нет даже ни одного солдата. Любой танк может пройти эти 70 километров за два часа. Таким образом, эти сто русских танков, о которых было объявлено, могут без труда к обеду добраться до правительственного квартала Берлина. Такая возможность побуждает всех к активным действиям.
   Министр [Геббельс] развивал бурную деятельность. Шах [заместитель Геббельса] получил задание мобилизовать первый призыв фольксштурма. Шпеер обещал вооружить их прямо с текущего производства. Появился генерал Хауеншильд. Он привел с собой своих офицеров Генерального штаба и разработал, сначала в общих чертах, план обороны столицы рейха. Министр поручил ему в короткий срок детально проработать этот план и затем как можно скорее представить его.
   Откуда мы получим солдат? Короткий военный совет. Берлинский фольксштурм пополнится юнкерами и офицерами военных училищ, находящихся в Берлине и его предместьях. Это позволит сформировать первую дивизию. С предоставлением в ее распоряжение городских автобусов и прочего городского транспорта она превратится в моторизованную дивизию.
   В берлинских танковых училищах находятся тысячи офицеров и рядовых. Где мы найдем для них танки? На берлинских вокзалах стоит множество танков, которые ожидают погрузки и отправки до станций назначения, которые уже давно заняты противником. Мы забираем эти танки для нужд обороны столицы. На городских заводах стоят и другие танки, у которых не хватает какой-нибудь мелочи, типа пулемета или оптических приборов. <…> Так совершенно неожиданно у нас появились от двухсот до трехсот тяжелых танков и самоходных орудий. К ним миллион литров горючего и достаточное количество боеприпасов всех калибров.
   Еще до полудня – мы даже не успели перекусить – все танки со своими экипажами, с полными баками и боекомплектом были приведены в боевую готовность. В дополнение к этому Шпеер поставил 25 тысяч фаустпатронов. Доктор [Геббельс] с довольным видом потирал руки.
   «Итак, – говорит он, – по мне, пусть теперь сто русских танков появляются. Мы устроим им теплый прием. Правда, сегодня утром все выглядело несколько иначе». <…>
   И только теперь, после того как было сделано все самое необходимое, чтобы обеспечить хотя бы и такую вот импровизированную защиту Берлина, министр начал заниматься вопросом, который сильно беспокоил его с самого утра. Дело в том, что его семья находилась за пределами Берлина в городке Ланке. А Ланке лежит на полпути между нами и русскими позициями.
   Только теперь туда посылают Швегермана [адъютанта Геббельса] с автомашиной, чтобы доставить в безопасное место фрау Геббельс с шестью детьми и самыми необходимыми вещами… Наш прежде такой тихий дом на Герман-Герингштрассе превратился с сегодняшнего дня в шумный лагерь беженцев.
   Конечно, среди горожан возникло некоторое волнение. Когда началось возведение противотанковых заграждений и оборудование позиций для противотанковых пушек, появились самые нелепые слухи. Некоторые жители Берлина утверждали, что якобы они уже видели русские танки в восточных пригородах города, другие уверяли, что собственными ушами четко слышали лязг гусениц. Горожане начали штурмовать сберкассы и продовольственные магазины. Но нигде не происходило никаких инцидентов. По городской сети радиовещания передавались спецсообщения с целью успокоить население.
   По вечерам министр, как и сегодня, почти каждый день находился у фюрера. По его словам, фюрер выглядит плохо, он бледен и очень нервничает. Так сегодня он судорожно сжимал в сложенных за спиной дрожащих руках карандаш, который трепетал как былинка на ветру».
   Заметки о следующем дне звучали уже оптимистичнее:
   «Угрожающее положение, сложившееся под Берлином, буквально за одну ночь изменилось в нашу пользу. Со вчерашнего вечера неожиданно наступила оттепель и снег тает. Журчание в водосточных желобах звучит в наших ушах как ангельская музыка. Реки Одер, Варта и Нетце (Нотець) со своими болотистыми поймами и бесчисленными каналами превратились в препятствия, благодаря которым наша оборона на угрожающих направлениях значительно укрепилась.
   Советы не только не смогли продвинуться дальше, но и были вынуждены в некоторых местах отвести свои передовые отряды назад. Так и самый опасный для Берлина участок фронта, плацдарм на западном берегу Одера у города Киниц, хотя и не был полностью ликвидирован, но значительно сократился». (В ходе тяжелых боев 3 февраля – 30 марта Кюстринский плацдарм советские войска значительно расширили, кроме небольших участков северо-западнее и юго-западнее города Киниц (Кинитц), где немцы ценой огромных потерь немного потеснили советские дивизии (230, 301, 266-ю стрелковые и 89-ю гвардейскую стрелковую). Ред.)
   Запись в дневнике фон Овена от 3 февраля 1945 года: «Оттепель продолжается. Нежный весенний ветерок дует на улицах Берлина, на которых повсюду усердно возводятся противотанковые заграждения и оборудуются позиции для противотанковых пушек. Страх перед русскими хотя и временно, но пока был преодолен. Да, без преувеличения можно говорить, что наступление Советов в общем и целом пока остановлено. Со всех участков фронта поступают сообщения о возрастании нашего сопротивления».
   Берлин – в самую последнюю минуту – сумел еще раз спастись!

Глава 2
Красная армия на немецкой земле

   В солнечный зимний день 4 февраля 1945 года в бывшем царском Ливадийском дворце в Крыму под Ялтой начинается историческая конференция. Руководители ведущих стран антигитлеровской коалиции, Уинстон Черчилль, Франклин Рузвельт и Иосиф Виссарионович Сталин встречаются здесь с целью обсудить последние приготовления к тому, чтобы как можно быстрее – и победоносно – закончить войну в Европе и Азии. Первое заседание открывает Рузвельт, который просит русских рассказать о положении на советско-германском фронте. Согласно русскому протоколу этого заседания, Сталин дает указание генералу армии Антонову исполнить просьбу своих западных союзников. После этого выступает начальник Генерального штаба:
   «В период с 12 по 15 января советские войска перешли в наступление от Мемеля (Клайпеды) до Карпат на фронте в семьсот километров.
   Войска генерала Черняховского атаковали Кёнигсберг.
   Войска маршала Рокоссовского наступали вдоль северного берега Вислы, отрезав при этом Восточную Пруссию от Средней Германии.
   Войска маршала Жукова вели наступление южнее Вислы в направлении на Познань.
   Войска маршала Конева наступали в направлении на Ченстохова – Бреслау.
   Войска генерала Петрова вели наступление в районе Карпат в направлении польского города Новы-Тарг.
   Главный удар был нанесен фронтами Рокоссовского, Жукова и Конева на участке фронта Остроленка – Краков шириной триста километров. <…>
   Когда советские войска вышли на рубеж рек Нарев и Висла (в ходе Белорусской операции летом 1944 г. – Ред.), выяснилось, что группировка противника в центральной части фронта способна оказывать чрезвычайно упорное сопротивление, так как противник понимал, что нанесенный из этого района удар привел бы наши войска кратчайшим путем в жизненно важные центры Германии.
   Чтобы создать более благоприятные условия для своего наступления, советское Верховное главнокомандование решило ослабить эту центральную группировку противника.
   С этой целью проводилась вспомогательная операция в направлении Восточной Пруссии и было продолжено наступление в Венгрии с направлением главного удара на Будапешт.
   Направления обоих ударов оказались для немцев очень чувствительными, и они быстро отреагировали на наше наступление переброской сил на фланги за счет ослабления центрального участка фронта. Так из 24 танковых дивизий, которые стояли на нашем фронте и составляли главную ударную силу немцев, 11 танковых дивизий были направлены в Венгрию в направлении Будапешта, а 6 танковых дивизий были переброшены в Восточную Пруссию (в Курляндии стояло еще три танковых дивизии). В результате на центральном участке фронта у немцев осталось только четыре танковых дивизии.
   Поставленная Верховным главнокомандованием цель была достигнута.
   Соотношение сил на направлении главного удара:
   На фронте от Остроленки до Кракова, то есть на направлении нашего главного удара, у противника имелось до 80 дивизий. Чтобы добиться перевеса над противником, мы сформировали следующую группировку:
   Пехота – более чем двукратное преимущество (до 180 дивизий).
   Артиллерия, танки и авиация – подавляющее преимущество.
   В местах прорыва была сосредоточена артиллерия плотностью от 220 до 230 стволов (калибром от 76 мм и больше) на каждый километр фронта.
   Наступление началось при крайне неблагоприятных погодных условиях (сильная облачность, туман), что полностью исключало использование авиации и ограничивало артиллерийское наблюдение до нескольких сот метров. <…>
   Результаты наступления:
   До 1 февраля, то есть за 18 дней наступления, советские войска продвинулись на направлении главного удара на расстояние до 500 километров. Таким образом, средняя скорость наступления составляла от 25 до 30 километров в сутки.
   Советские войска вышли к Одеру в районе города Кюстрин [Костшин], к северу от Франкфурта-на-Одере и южнее Кюстрина и заняли силезский промышленный район.
   Важнейшие коммуникации, которые связывают группировку противника в Восточной Пруссии с районами Средней Германии, перерезаны.
   Тем самым кроме группировки в Курляндии (26 дивизий) была изолирована и группировка противника в Восточной Пруссии (до 27 дивизий). Часть более мелких отдельных группировок немцев полностью окружена и в настоящее время уничтожается (в районе городов Лодзь, Торн (Торунь), Познань, Шнайдемюль [Пила] и так далее, всего до 15 дивизий).
   Были прорваны хорошо укрепленные оборонительные рубежи немцев в Восточной Пруссии (в направлении на Кёнигсберг и Летцен [Гижицко]).
   Были разгромлены 45 немецких дивизий, причем противник понес следующие потери: пленными около 100 тысяч солдат и офицеров, погибшими около 300 тысяч человек. Всего противник потерял около 400 тысяч человек.
   Предполагаемые действия противника:
   Немцы будут защищать Берлин. По этой причине они постараются остановить наступление советских войск на Одере, организовав здесь оборону силами отступающих войск и резервов, которые будут переброшены сюда из Германии, Западной Европы и из Италии».
   Затем следует дальнейшее перечисление войск, которые могут быть переброшены с запада на восток. При этом Антонов высказал пожелание, чтобы авиация западных держав блокировала переброску войск, парализовав работу железнодорожных узлов в Берлине и Лейпциге. В заключение он рекомендовал: «Войска союзников могли бы поскорее перейти к наступлению на Западном фронте, для чего ситуация очень благоприятна».
   В тот же самый день, то есть 4 февраля 1945 года, Сталин позвонил по телефону маршалу Жукову, который в это время как раз обсуждал со своими генералами дальнейшее наступление через Одер в направлении Берлина. При этом разговоре присутствовал генерал Чуйков:
   «Я сидел рядом с Жуковым, окруженным несколькими телефонными аппаратами. В разгар обсуждения зажужжал один из аппаратов. Маршала Жукова вызывал Сталин. Я оказался свидетелем этого разговора и пересказываю его по памяти.
   Сталин. Где вы пропадаете? Чем вы там занимаетесь?
   Жуков. Я нахожусь в штабе у генерала Колпакчи (69-я армия. – Ред.), здесь собрались все командующие армиями фронта. Мы разрабатываем план Берлинской операции.
   Сталин. Вы напрасно теряете время. Сначала мы должны закрепиться на Одере и удерживать свои позиции, затем перебросить как можно больше дивизий на север, в Померанию, и вместе с Рокоссовским уничтожить вражескую группу армий «Висла».
   Жуков получил приказ немедленно представить свои предложения Верховному главнокомандованию.
   Маршал Жуков положил трубку телефона на рычаг, встал из-за стола, попрощался и поспешил в свой штаб. Нам стало ясно, что наступление на Берлин откладывается на неопределенное время».
   На конференции в Ялте не было сказано ни слова о колоссальных технических трудностях, которые вынудили русское руководство – хотя бы и временно – остановить наступление Красной армии или же пока отказаться от проведения других операций. В связи с этим маршал Конев пишет:
   «Я должен признать, что наших успехов мы смогли добиться лишь в крайне тяжелых условиях. Наши солдаты, от рядового до генерала, выполнили свой долг на грани полнейшего физического и нервного истощения. Непрерывные бои, которые начались 12 января на Висле, продолжались без перерыва до 15 февраля. За это время в рядах стрелковых дивизий осталось не более чем 4000–4500 солдат. Танковые и моторизованные соединения потеряли более половины своих машин (не только в боях, но и в результате естественного износа). (В ходе Висло-Одерской наступательной операции 12 января – 3 февраля 1945 г. безвозвратные потери советских войск составили 43 251 чел., санитарные 149 874 чел. Было потеряно 1267 танков и САУ, 374 орудия и миномета, 343 боевых самолета. Погибло также 225 польских солдат, 841 было ранено. Потери немцев только пленными 147,5 тыс., убитых не менее 300 тыс., около 1400 танков и штурмовых орудий и 14 тыс. орудий было советскими войсками захвачено. – Ред.)
   Мы не могли так же быстро восстановить железнодорожные линии, как наступали. С каждым днем увеличивалось расстояние от переднего края до складов боеприпасов и горючего. Очень быстро уменьшались имевшиеся в войсках запасы боеприпасов и горючего. Хотя подразделения снабжения и старались изо всех сил, но они просто не могли доставить на фронт столько боеприпасов, амуниции и горючего, сколько требовалось войскам для наступления. Дороги были занесены снегом, а позднее, когда пришла оттепель, они превратились в непроходимые топи. <…>
   Неблагоприятные погодные условия повлияли также и на действия нашей авиации. Из-за дождливой погоды почти все полевые аэродромы вышли из строя. Взлетно-посадочные полосы раскисли, и самолеты не могли с них взлететь. Аэродромы с бетонными взлетно-посадочными полосами остались в глубоком тылу, так что радиус действия базировавшихся там самолетов был недостаточным. Хотя на моем фронте было 2380 бомбардировщиков, но в день они могли выполнять в среднем не более 546 вылетов. Поскольку линия фронта протянулась на 520 километров, авиация могла выполнять только разведывательные полеты.
   Слева от нас наступал 4-й Украинский фронт. Но и в дальнейшем он не добился больших успехов. 1-й Белорусский фронт, наш сосед справа, вел ожесточенные бои в Померании, а на Одере он был даже вынужден временно перейти к обороне».
   На 1-м Белорусском фронте находился генерал Чуйков, командующий 8-й гвардейской армией, войска которого с 29 января вели тяжелые бои в Мезерицком укреп-районе.
   «Все сильнее ощущалась нехватка боеприпасов, горючего и продуктов питания. В ходе непрерывных боев моя армия прошла более 350 километров. Чем дальше мы продвигались на запад, тем большие трудности возникали у нас. Со снабжением сложилось просто бедственное положение, как в моей армии, так и на всем фронте. Прежде всего, не хватало грузовиков, так как железнодорожное сообщение было пока еще парализовано: сначала нужно было перешить западноевропейскую колею на российскую, более широкую. Транспортные средства – гужевые повозки и грузовики – были до такой степени загружены перевозкой войск, что были просто не в состоянии обеспечить достаточный подвоз боеприпасов и продовольствия со складов, оставшихся в глубоком тылу. Уже сейчас расстояние до них составляло сотни километров. <…>
   Кроме того, мы столкнулись с еще одной неожиданной трудностью, а именно с вывозом завоеванного в боях трофейного имущества и боевой техники. Во время отступления немцы бросили огромное количество собственного и вывезенного из Советского Союза имущества. Жадные глаза наших «героев тыла» загорались алчным огнем при виде захваченных складов с продовольствием, маркитантскими товарами, новенькой военной формой и снаряжением. Штабные автомобили, танки, тысячи гужевых повозок и фургонов, подвижные ремонтные мастерские и тягачи без спешки и тихо заполнялись самыми разными трофейными вещами, не имевшими ни малейшего отношения к имуществу, необходимому в бою».
   Такие высказывания с советской стороны встречаются крайне редко. Но они соответствуют действительности. Красноармейца, который в конце января 1945 года вступает на немецкую землю, обуревали самые противоречивые чувства. Одним из них, несомненно, являлось желание отомстить немцам, которые четыре года назад напали на Россию, разрушили города и деревни, обращались с местным населением как с людьми низшей расы или превращали их в рабов, угоняли молодежь на Запад. А теперь, когда под ударами Красной армии немцы были вынуждены отступить из Советского Союза, повсеместно применяли тактику «выжженной земли». Сейчас, в начале весны
   1945 года, кажется, что пробил час возмездия. В этом случае возмездие означало разбой, убийства, мародерство и насилие. Британский журналист Александр Верт, фронтовой корреспондент одной из американских газет, услышал от одного русского майора:
   «Сближение [с женщинами] происходило обычно очень просто. Нашим солдатам было достаточно сказать «Фрау, ком», и она уже знала, что он хочет от нее… Будем откровенны. После почти четырех лет войны солдаты Красной армии совершенно изголодались в этом отношении. Для офицеров, и особенно для штабных офицеров, это не было такой уж большой проблемой, так как многие из них имели «военно-полевую жену» – секретаршу, стенографистку, медсестру или официантку. У обычного Ваньки [простого русского солдата] дела обстояли в этом отношении уже давно не так хорошо. В освобожденных русских городах кое-кому из них еще могло подвалить счастье, но большинству ничего не светило. Практически никогда не возникал вопрос, можно ли насиловать ту или иную русскую женщину.
   В Польше произошел целый ряд прискорбных инцидентов, но что касается женщин, то здесь все строго следили за соблюдением дисциплины. Было очень много случаев воровства и грабежей. Наши парни сходили с ума по наручным часам, этого нельзя отрицать. Но мародерство и изнасилования в большом масштабе начались только тогда, когда наши солдаты ступили на территорию Германии. Они так изголодались в сексуальном плане, что часто приставали к женщинам в возрасте шестидесяти, семидесяти и даже восьмидесяти лет – для многих бабушек не такой уж и неприятный сюрприз. Но я вынужден согласиться с тем, что все это было просто отвратительно. Дурная слава шла особенно о казачьих и среднеазиатских частях!»
   В первые недели, после того как Красная армия ступила на немецкую землю, на границе были установлены большие щиты с надписью: «Красноармеец! Сейчас ты стоишь на немецкой земле – час отмщения пробил!» Фронтовые газеты полны призывов к солдатам Конева, Жукова и Рокоссовского не забывать прошлое и теперь отплатить «ненавистным фрицам», око за око и зуб за зуб. В это время самым любимым чтением красноармейцев становятся статьи Ильи Эренбурга. Александр Верт цитирует одну из них, которая озаглавлена «Германия – белокурая ведьма»:
   «Мы в Германии. Немецкие города горят, и я счастлив.
   У немцев нет души. Один английский политик сказал, что немцы наши братья. Нет! Это кощунство, когда этих убийц детей причисляют к великой семье народов. <…>
   Не только дивизии и армии идут на Берлин. На Берлин идут тела всех невинных жертв из братских могил, из траншей и рвов. Капустные поля Майданека и деревья Витебска, на которых немцы вешали свои несчастные жертвы, сапоги и ботинки погибших в газовых камерах Майданека и расстрелянных мужчин, женщин и детей – все они тоже идут на Берлин. Смерть стучится в двери на Йоахим-Сталерштрассе, на Кайзераллее, на Унтер-ден-Линден и на всех других проклятых улицах этого проклятого города.
   Мы установим в Берлине виселицы. Ледяной ветер рыщет по длинным улицам Берлина. Но не ветер – ужас гонит немцев и немок на запад. <…>
   Восемьсот лет тому назад литовцы и поляки говорили: «Мы умрем, и на небе мы будем мучить немцев, как они мучили нас здесь, на земле…»
   Сейчас наши регулировщики стоят возле замков Тевтонского ордена в Алленштейне, в Остероде, в Мариенбурге.
   Мы ничего не забудем. Мы идем по Померании, а перед нашими глазами разоренная, окровавленная Белоруссия. <…>
   Некоторые говорят, что немцы на Рейне лучше, чем немцы на Одере. Не знаю, стоит ли останавливаться на таких нюансах. Немцы повсюду немцы. Немцы наказаны, но недостаточно. Они наказаны, но не все. Они все еще в Берлине. Фюрер еще стоит, вместо того чтобы висеть. Фрицы [так русские называли немцев] еще бегут, а не лежат. Кто сможет теперь остановить нас? Генерал Модель? Одер? Фольксштурм? Нет, Германия, слишком поздно. Кружитесь, горите, войте смертным воем – настала расплата».
   Капитан Григорий Климов из штаба 1-го Белорусского фронта тоже интересуется проблемой расплаты:
   «Я часто задумываюсь о вине и отмщении, о критериях преступления и возмездия – где заканчивается справедливое возмездие и начинается преступление? Кто смог бы хладнокровно смотреть на мертвое тело молодой женщины, лежащее в кювете, нижняя часть тела обнажена, между ног торчит бутылка из-под пива? По шоссе бесконечными рядами проходят войска. Все видят труп в кювете, большинство отворачивается, но никому не приходит в голову убрать его. Труп женщины лежит у дороги как символ. Символ – чего?
   Вокруг столько жестокости, бессмысленной жестокости. Позже немцы возмутятся до глубины души, вспоминая эти зверства. Пусть они потребуют отчета у Бога! Ведь сказано же в Библии о воздаянии за гордыню.
   Когда немцам напоминают о миллионах и миллионах русских военнопленных, которые были замучены до смерти в Германии, они находят много оправданий этому и приводят объективные причины. Но признают ли они этот факт как таковой? Да, им приходится сделать это. Миллионы русских должны были работать в Германии как рабы – это верно? Да, это верно! Скажут: была война и право победителя, – сегодня тоже идет война, а победители мы. Да – мы!
   Простой русский солдат в глубине души убежден в том, что в войне виноваты немцы. Он не политик с сигарой во рту, он не думает о кознях Коминтерна [Коммунистического интернационала] или о борьбе Германии за мировые рынки и за «жизненное пространство». Он думает о своем сожженном доме, о своей жене, угнанной в Германию, о своих детях, которые умерли с голоду.
   Я бы очень хотел опять – как было до войны – видеть в каждом немце честного человека, которому я мог бы пожать руку. Но факты, эти проклятые факты. Нужно иметь гражданское мужество, чтобы не упустить их из виду. У меня нет сил проклинать или оправдывать. Пусть Бог сам решит!»
   Во время немецкой контратаки на Крагау (Восточная Пруссия) погиб офицер-артиллерист Юрий Успенский. У убитого нашли рукописный дневник, который был передан в компетентные германские органы. Позже этот дневник вместе с другими трофейными документами попал к американцам в Вашингтон. Ниже приведено несколько страниц из этого дневника:
   «24 января 1945 года. Гумбиннен (ныне Гусев. – Ред.). – Мы прошли через весь город, который относительно не пострадал во время боя. Некоторые здания полностью разрушены, другие еще горят. Говорят, что их подожгли наши солдаты. В этом довольно большом городке на улицах валяется мебель и прочая домашняя утварь. На стенах домов повсюду видны надписи: «Смерть большевизму». Таким образом фрицы пытались проводить агитацию среди своих солдат. <…> Вечером мы разговаривали в Гумбиннене с пленными. Это оказались четыре фрица и два поляка. По всей видимости, настроение в германских войсках не очень хорошее, они сами сдались в плен и сейчас говорят: «Нам все равно где работать – в Германии или в России».
   Мы быстро добрались до Инстербурга (ныне Черня-ховск. – Ред.). Из окна машины можно видеть ландшафт типичный для Восточной Пруссии: дороги, обсаженные деревьями, деревни, в которых все дома покрыты черепицей, поля, которые для защиты от скота обнесены заборами из колючей проволоки. Инстербург оказался больше, чем Гумбиннен. Весь город все еще в дыму. Дома сгорают дотла. <…> Через город проходят бесконечные колонны солдат и грузовиков: такая радостная картина для нас, но такая грозная для врага. Это возмездие за все, что немцы натворили у нас. Теперь уничтожаются немецкие города, и их население наконец-то узнает, что это такое: война!
   Мы едем дальше по шоссе на легковушке штаба 11-й армии в сторону Кёнигсберга (ныне Калининград. – Ред.), чтобы отыскать там 5-й артиллерийский корпус. Шоссе полностью забито тяжелыми грузовиками. Встречающиеся на нашем пути деревни частично сильно разрушены. Бросается в глаза, что нам попадается очень мало подбитых советских танков, совсем не так, как это было в первые дни наступления.
   По пути мы встречаем колонны гражданского населения, которые под охраной наших автоматчиков направляются в тыл, подальше от фронта. Некоторые немцы едут в больших крытых фургонах. Подростки, мужчины, женщины и девушки идут пешком. На всех хорошая одежда. Вот было бы интересно поговорить с ними о будущем. Вскоре мы останавливаемся на ночлег. Наконец-то мы попали в богатую страну! Повсюду видны стада домашнего скота, который бродит по полям. Вчера и сегодня мы варили и жарили по две курицы в день. В доме все оборудовано очень хорошо. Немцы оставили почти весь свой домашний скарб. Я вынужден еще раз задуматься о том, какое же большое горе несет с собой эта война. Она проходит огненным смерчем по городам и деревням, оставляя позади себя дымящиеся руины, искореженные взрывами грузовики и танки и горы трупов солдат и мирных граждан. Пусть же теперь и немцы увидят и почувствуют, что такое война! Сколько горя еще есть в этом мире! <…> Я надеюсь, что Адольфу Гитлеру осталось недолго ждать приготовленной для него петли. <…>
   26 января 1945 года. Петерсдорф под Велау. – Здесь, на этом участке фронта наши войска находились в четырех километрах от Кёнигсберга. <…> 2-й Белорусский фронт вышел под Данцигом к морю. Таким образом, Восточная Пруссия полностью отрезана. Собственно говоря, она уже почти в наших руках. Мы проезжаем по Велау. Город еще горит, он полностью разрушен. Повсюду дым и трупы немцев. На улицах можно видеть много брошенных немцами орудий и трупов немецких солдат в сточных канавах. Это знаки жестокого разгрома германских войск. Все празднуют победу. Солдаты готовят еду на костре. Фрицы все бросили. На полях бродят целые стада домашнего скота. В уцелевших домах полно отличной мебели и посуды. На стенах можно видеть картины, зеркала, фотографии. Очень многие дома были подожжены нашей пехотой. Все происходит так, как говорится в русской пословице: «Как аукнется, так и откликнется!» Немцы поступали так в России в 1941 и 1942 годах, и вот теперь в 1945 году это отозвалось эхом здесь, в Восточной Пруссии.
   Я вижу, как мимо провозят орудие, накрытое вязаным пледом. Неплохая маскировка! На другом орудии лежит матрас, а на матрасе, закутавшись в одеяло, спит красноармеец. Слева от шоссе можно наблюдать интересную картину: там ведут двух верблюдов. Мимо нас проводят пленного фрица с перевязанной головой. Разгневанные солдаты кричат ему в лицо: «Ну что, завоевал Россию?» Кулаками и прикладами своих автоматов они подгоняют его, толкая в спину.
   27 января 1945 года. Деревня Штаркенберг. – Деревня выглядит очень мирно. В комнате дома, где мы остановились, светло и уютно. Издали доносится шум канонады. Это идет бой в Кёнигсберге. Положение немцев безнадежно. <…> И вот приходит время, когда мы сможем рассчитаться за все. Наши обошлись с Восточной Пруссией не хуже, чем немцы со Смоленской областью. Мы всей душой ненавидим немцев и Германию. Например, в одном из домов деревни наши ребята видели убитую женщину с двумя детьми. И на улице часто можно видеть убитых штатских. Немцы сами заслужили такие зверства с нашей стороны, ведь это они начали первыми так вести себя по отношению к гражданскому населению оккупированных областей. Достаточно только вспомнить Майданек и теорию сверхчеловека, чтобы понять, почему наши солдаты с таким удовлетворением приводят Восточную Пруссию в такое состояние. Конечно, невероятно жестоко убивать детей, но немецкое хладнокровие в Майданеке было в сто раз хуже. К тому же немцы прославляли войну! <…>
   28 января 1945 года. – До двух часов ночи мы играли в карты. Дома были [немцами] брошены в хаотичном состоянии. У немцев было очень много всякого имущества. Но сейчас все валяется в полнейшем беспорядке. <…> Мебель в домах просто отличная. В каждом доме полно самой разной посуды. Большинство немцев жило совсем неплохо. <…> Война, война – когда же ты закончишься? Вот уже три года и семь месяцев продолжается это уничтожение человеческих жизней, результатов человеческого труда и памятников культурного наследия. Пылают города и деревни, исчезают сокровища тысячелетнего труда. А ничтожества в Берлине стараются изо всех сил, чтобы как можно дольше продолжать эту единственную в своем роде битву в истории человечества. Поэтому и рождается ненависть, которая изливается на Германию. <…>
   1 февраля 1945 года. – В деревне мы видели длинную колонну современных рабов, которых немцы согнали в Германию изо всех уголков Европы. <…> Наши войска вторглись широким фронтом в Германию. Союзники тоже наступают. Да, Гитлер хотел сокрушить весь мир. Вместо этого он сокрушил Германию. <…>
   2 февраля 1945 года. – Мы прибыли в Фухсберг. Наконец-то мы добрались до места назначения – до штаба 33-й танковой бригады. От красноармейца из 24-й танковой бригады я узнал, что тринадцать человек из нашей бригады, среди них и несколько офицеров, отравились. Они выпили спирта-денатурата. Вот к чему может привести любовь к алкоголю! По дороге мы встретили несколько колонн немецких гражданских лиц. В основном женщин и детей. Многие несли своих детей на руках. Они выглядели бледными и испуганными. На вопрос, не немцы ли они, они поспешили ответить «Да». На их лицах лежала явная печать страха. У них не было причин радоваться тому, что они немцы. При этом среди них можно было заметить и вполне симпатичные лица.
   Вчера вечером солдаты дивизии рассказали мне о некоторых вещах, которые никак нельзя одобрить. В доме, где находился штаб дивизии, ночью были размещены эвакуированные женщины и дети. Туда стали один за другим приходить пьяные солдаты. Они выбирали себе женщин, отводили их в сторону и насиловали. На каждую женщину приходилось по несколько мужчин. Солдаты рассказывали, что были изнасилованы и совсем юные девочки, которым было по 13–15 лет. О, как же они сопротивлялись! <…>
   Такое поведение никак нельзя одобрить. Мстить, конечно, надо, но не собственным членом, а оружием. Еще как-то можно понять тех, у кого немцы убили их близких. Но изнасилование юных девочек – нет, это невозможно одобрить! По моему мнению, командование скоро должно положить конец таким преступлениям, а также ненужному уничтожению материальных ценностей. Например, солдаты ночуют в каком-нибудь доме, утром они уходят и поджигают дом или безрассудно разбивают зеркала и ломают мебель. Ведь ясно же, что все эти вещи однажды будут перевезены в Советский Союз. Но пока здесь живем мы и, неся солдатскую службу, будем жить и впредь. Такие преступления только подрывают мораль солдат и ослабляют дисциплину, что ведет к снижению боеспособности».
   Не только в Восточной Пруссии, но и на других участках огромного фронта солдаты Красной армии переживали нечто подобное. «Мы пришли с Востока», так называется книга, изданная в Южной Америке, в которой Борис Ольшанский, боец армии Жукова, вспоминает военные годы:
   «Первый немецкий городок на нашем пути. Его улицы забиты нашими солдатами. Кругом толпится народ. На тротуарах и на добротных мощеных улицах валяются выброшенные из домов пуховые одеяла, разнообразная мебель и велосипеды. Множество сломанных велосипедов громоздится на шоссе, ведущем к Одеру. Наши бойцы берут велосипед, садятся на него, нажимают на педали и со всего разгона врезаются в бордюр, а потом бросают велосипед – подумаешь, это же был немецкий велик! <…> Толпа солдат запрудила все улицы. Это выглядело так, словно здесь собрались представители всех родов войск. Здесь можно было встретить пехотинцев, танкистов, саперов, бойцов этапной службы – санитаров и так далее.
   «Ты здесь по приказу? – спрашиваю я какого-то сержанта-связиста. – Сколько дней ты уже в этом городе?»
   «Да уже третью неделю!» – отвечает он.
   «А где твоя часть?»
   «А черт ее знает! Некоторые из наших парней тоже здесь!»
   «Да это же дезертирство!»
   «Какое еще дезертирство? Все так делают!»
   Борис Ольшанский прибыл в 5-ю ударную армию, в ту армию, передовые отряды которой вышли на правый берег Одера и даже сумели захватить на левом берегу плацдарм.
   «Одер был покрыт льдом, и 8 февраля наш плацдарм уже достигал глубины в десять километров. Если бы у нас были танки, городок Врицен был бы наверняка взят. К сожалению, мы не получили подкрепления. Детали прежде так хорошо работавшего механизма начали выходить из строя. «Иволга, Иволга, ответь! Иволга!» – разносился отчаянный вызов штабного радиста. Ответа приходилось ждать долго. Задерживалась даже передача боевых приказов. Одновременно куда-то пропадала пехота, артиллерия и базы снабжения, которые были нам так необходимы. Выведенный из равновесия этими неурядицами, раздосадованный командующий 5-й ударной армией, генерал-лейтенант Николай Берзарин, сам отправился на поиски. Когда он нашел солдат, то сразу поснимал всех командиров и схватился за пистолет. Что ему оставалось делать? Пристрелить их собственной рукой? Но какой смысл был бы в этом? Собственно говоря, виновные были не так уж и виноваты… <…> В разговоре с глазу на глаз с начальником штаба он бросил однажды в сердцах: «Нельзя же одновременно гнаться за двумя зайцами – мстить и воевать. Армия разваливается к чертовой матери!»
   Наше наступление захлебнулось. Противник, который правильно оценил сложившееся положение, бросил в бой свои слабые резервы и отбил городки Ной-Барним и Ортвиг и попытался сбросить нас в Одер. Немцы кричали нам по-русски: «Вы больше не продвинетесь вперед ни на шаг! Отправке домой посылок пришел конец!»
   Наш плацдарм начал таять на глазах…» (На этом участке плацдарма немцы действительно немного, на 2–5 км, продвинулись к реке, однако на остальных, южнее, в ходе тяжелых боев Кюстринский плацдарм был существенно увеличен. – Ред.)
   Ольшанский хорошо информирован и о положении дел в других армиях. Он даже знает о шифровке генерала Берзарина заместителю командующего 1-м Белорусским фронтом Василию Соколовскому, из которой следует, что:
   «<…> 30 процентов личного состава первого эшелона 5-й ударной армии были бесконтрольны и не подчинялись приказам. В 8-й гвардейской армии 25 процентов воинских частей не выполнили приказ занять новый участок боевых действий. Примерно так же обстояли дела и в других армиях. Хаос не обошел стороной даже штаб фронта. Даже разные отделы снабжения войск и интендантства во многих случаях не могли сказать, куда запропастились колонны с боеприпасами, вооружением и продуктами питания.
   Несколько примеров наглядно показывают, какая обстановка сложилась в некоторых боевых частях:
   После взятия Шверина (мелкий населенный пункт, одноименный с городом в Передней Померании. Ныне это польский городок Сквежина на реке Варта у места впадения слева р. Обра. – Ред.) 3-я танковая бригада отказалась выполнять приказ немедленно наступать на Ландеберг (ныне Гожув-Велькопольски. – Ред.) – Хоенвальде. Несмотря на попытки командиров навести порядок, солдаты без разрешения покинули свои танки и устроили всеобщую дикую пьянку. Бригада самовольно оставалась в Шверине вплоть до 8 февраля.
   Солдаты и офицеры 63-й истребительной авиаэскадрильи бродили в поисках трофеев по окрестностям Ландсберга. Недолго думая они просто избили своего командира полка.
   В городке Швибус самовольно оставались 373-я артиллерийская бригада, 185-й и 187-й стрелковые полки и 68-й полевой госпиталь.
   15 февраля 1945 года в штабе 1-го Белорусского фронта состоялось заседание военного совета фронта под председательством Жукова. Стали известны случаи самоубийства командиров нескольких полков, которые предпочли скорее покончить с собой, чем массовыми репрессиями в войсках еще больше обострить сложившееся положение. По предложению генерала Соколовского, который получил поддержку и от Ставки, было решено не форсировать Одер сейчас, а перенести эту операцию на весну, как это и было предусмотрено соглашениями с союзниками по антигитлеровской коалиции. Одновременно были предприняты меры, целью которых являлось восстановление дисциплины и повышение боеготовности войск. Уже захваченные плацдармы на западном берегу Одера необходимо было удержать любой ценой. На этом же заседании стали достоянием гласности похожие эксцессы, неповиновение командирам и отказы выполнять приказ, имевшие место в частях 2-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов».
   Приказы следовали один за другим. Энергичными действиями и жесткими мерами, а также разъяснительной и агитационной работой надо было нормализовать положение не только в тылу, но и на фронте. Этой цели служили в том числе и такие листовки, как, например, эта:
   «Солдаты, сержанты и офицеры!
   В последнее время имел место целый ряд случаев, когда наши бойцы отравились трофейными продуктами питания и алкоголем.
   Красноармеец Петров из подразделения старшего лейтенанта Климеца обнаружил в одном из населенных пунктов оставленный немцами спирт. Климец вместе со своими товарищами выпил этот спирт. Все шесть человек, принимавшие участие в попойке, отравились и, несмотря на оказанную врачебную помощь, умерли в страшных муках.
   В подвале одного дома солдаты Тишков, Мартов и Голубев нашли жестяную банку с жидкостью. Предположив, что это какой-то алкогольный напиток, солдаты выпили содержимое. На следующий день они почувствовали себя плохо. Их доставили в госпиталь, где они вскоре скончались.
   Группа солдат из подразделения офицера Никифорова нашла бочку с жидкостью, которая, судя по запаху, могла быть спиртом. Один из солдат попробовал этот напиток. Как только остальные увидели, что употребление этой жидкости не вызвало никаких болезненных явлений, они последовали его примеру. Однако позже выяснилось, что жидкость была отравлена, и все семнадцать бойцов, которые пили ее, скончались в течение двух дней с явными признаками отравления.
   Почему же все эти солдаты погибли так бессмысленно и бесполезно?
   Только потому, что они стали жертвой своей неосторожности и своего легкомыслия и попались на уловку коварного и подлого врага.
   Немецко-фашистские оккупанты отступают под мощными ударами нашей славной Красной армии и вынуждены оставлять свои фамильные разбойничьи замки. Так как германские чудовища не в состоянии остановить сокрушительный напор победоносной Красной армии, они прибегают к самым подлым, низким и чудовищным методам ведения войны, как, например, отравление алкогольных напитков, питьевой воды и продуктов питания. Германские изверги ожидают, что таким образом им удастся вывести из строя наших солдат и офицеров, нанести потери Красной армии и ослабить ее.
   Некоторые солдаты из-за своей собственной неосторожности и небрежности, из-за отсутствия дисциплины и своего легкомыслия стали жертвой коварных методов врага и погибли.
   Боец, помни об этом!
   Ни в коем случае не пей трофейные жидкости без разрешения врача. Не дай ввести себя в заблуждение, даже если у жидкости будет знакомый запах и безобидный вид! Вино, спирт и водка могут содержать смертельные яды!
   Не употребляй самовольно в пищу трофейные продукты питания – в них часто содержится опасный для жизни яд.
   При обнаружении трофейных продуктов и напитков немедленно сообщи об этом офицеру!
   Предостерегай неопытных товарищей! Этим предостережением ты сохранишь им жизнь!
   Постоянно помни об опасности отравления! Запомни, что действие некоторых ядов проявляется не сразу. Некоторые из них действуют на организм человека медленно. Поэтому очень тяжело, а иногда просто невозможно своевременно распознать отравление и, следовательно, помочь. Того, кто отравился, ожидает мучительная смерть.
   Офицеры!
   Стойте на страже жизней своих солдат! Неустанно заботьтесь об укреплении бдительности среди ваших подчиненных, строго следите за тем, чтобы никто не употреблял в пищу непроверенные трофейные продукты и напитки.
   Давайте не оставим подлому врагу ни малейшей возможности вредить нам и травить наших людей. Ответим немецко-фашистским завоевателям на их подлость сокрушительными ударами!
   Повысим бдительность!
   Политуправление 2-го Белорусского фронта»
   Большие потери советских войск, трудности, связанные с транспортом, отсутствие достаточного снабжения войск, деморализация войск пораженческой пропагандой в собственных рядах (здесь автор уже не преувеличивает, а сочиняет. – Ред.), а также не в последнюю очередь стратегические соображения вынудили Красную армию остановиться в 70—100 километрах от Берлина. Два десятилетия спустя это для непосвященных необъяснимое решение стало предметом яростной критики тогдашнего русского Верховного главнокомандования. Не только на Западе, но и на Востоке многие авторы в своих работах о битве за Берлин до сих пор задаются вопросом, была ли обоснованной эта остановка русского наступления на столицу германского рейха в феврале 1945 года. Два известных российских военных историка, оба ветераны Великой Отечественной войны, дают на этот вопрос обоснованный ответ, базирующийся на информации, полученной от военачальников, принимавших непосредственное участие в битве за Берлин, а также на материалах из военных архивов, ответ, который отличается объективностью и открытостью:
   «Верховное главнокомандование вермахта уже в январе 1945 года приняло решение перейти в контрнаступление по сходящимся направлениям: из Восточной Померании на юго-восток и из Силезии на северо-восток. Цель контрнаступления немцев заключалась в том, чтобы уничтожить войска 1-го Белорусского фронта, которые вышли к Одеру. Но когда выяснилось, что сил, необходимых для претворения этого решения в жизнь, недостаточно, тогда было решено нанести контрудар из района Штаргарда (ныне Старгард-Щециньски. – Ред.) в Померании на Пиритц (ныне Лозице. – Ред.). <…>
   Подготовка контрудара началась в конце января, то есть в то время, когда войска 1-го Белорусского фронта вышли к Одеру, а между 1-ми 2-м Белорусскими фронтами образовалась брешь шириной 160 километров.
   Немецкая группировка в Восточной Померании охватывала с севера сильно растянутый и слабо прикрытый фланг 1-го Белорусского фронта и представляла для него серьезную опасность. Ввиду этой угрозы советское Верховное главнокомандование, правильно оценив сложившееся положение, пришло к выводу, что нельзя наступать на Берлин до тех пор, пока не уничтожена группировка противника в Восточной Померании.
   Немецкий контрудар действительно начался. Войска 47-й армии (а также 61, 1 и 2-й гв. танковых и 3-й ударной армий. – Ред.) 1-го Белорусского фронта отражали атаки противника юго-западнее (и восточнее. – Ред.) Штаргарда с 16 по 20 февраля. Хотя они и остановили немецкую 11-ю армию (с 25 февраля 3-я танковая армия. – Ред.), однако им не удалось полностью устранить опасность, грозящую с севера. Поэтому в Восточной Померании надо было провести специальную крупную операцию силами двух фронтов, чтобы разгромить группу армий «Висла». 2-й Белорусский фронт не мог в одиночку устранить угрозу со стороны немецкой группировки в Восточной Померании.
   В начале февраля 2-й Белорусский фронт передал войска своего правого фланга… 3-му Белорусскому фронту, в составе которого они приняли участие в операциях против немецкой группировки в Восточной Пруссии, прижатой к побережью Балтийского моря.
   Войска центра и левого фланга 2-го Белорусского фронта… вышли к этому времени на рубеж залива Фришес-Хафф – Ногат (притока Вислы) – Висла – Грауденц (Грудзендз) – Ратцебур (совр. Оконек). 8 февраля Ставка отдала приказ 2-му Белорусскому фронту разгромить группировку противника в Восточной Померании и тем самым устранить опасность, грозившую 1-му Белорусскому фронту с севера.
   Это означало, что четыре ослабленные армии, которые в ходе продолжительных и упорных боев в Восточной Пруссии уже понесли большие потери, должны были уничтожить сильную группировку противника. Средняя численность дивизий в этих армиях составляла не более 3–4 тысяч человек. На весь фронт приходилось 297 исправных танков, время на подготовку операции не было предоставлено. Несмотря на это, 10 февраля войска 2-го Белорусского фронта перешли в наступление и к 20 февраля в ходе ожесточенных боев смогли продвинуться вперед на 40–60 километров. Однако та задача, которую перед ними поставила Ставка, так и не была выполнена».
   Проводится перегруппировка войск. В операциях в Восточной Померании принимают участие и войска армий маршала Жукова.
   «В операциях в Восточной Померании приняли участие девять общевойсковых (в т. ч. 1-я польская) армий, две танковые и две воздушные армии, один отдельный танковый и один механизированный корпуса, а также один кавалерийский корпус 1-го и 2-го Белорусских фронтов. <…>
   Только после уничтожения группировки противника в Восточной Померании стало возможным проведение Берлинской операции. Оперативная пауза перед наступлением на столицу гитлеровского рейха была вполне оправданна и целесообразна».
   Наконец, существовал еще один компонент, который играл известную роль в связи с чрезвычайно осторожным продвижением Сталина по направлению к Берлину. Как известно, за последние сорок лет уже дважды русские армии во время их наступления на запад были остановлены, разгромлены и обращены в бегство, так как имели недостаточное фланговое прикрытие. В августе 1914 года русский генерал Павел Ренненкампф проиграл битву под Танненбергом (под Танненбергом была разбита 2-я армия Самсонова, а Ренненкампф (1-я армия) только поспособствовал этому своей медлительностью и др. – Ред.), а в 1920 году это произошло с Конной армией Буденного, которая стояла у самых ворот Варшавы, но была вынуждена отступить. (Буденный со своей 1-й Конной наступал на Львов, затем на Замостье. Под Варшавой потерпел поражение Западный фронт Тухачевского (члены Реввоенсовета фронта Уншлахт и Дзержинский). – Ред.) Победа Красной армии, до которой было рукой подать, ускользнула только потому, что у Конармии отсутствовало обеспечение флангов. Сталин, который в то время сам принимал участие в этих операциях в качестве политкомиссара, видимо, тоже несет вину за эти упущения. (Сталин и Берзин были членами Реввоенсовета Юго-Западного фронта Егорова, который наступал на Львов. – Ред.) Поэтому стоит ли удивляться, что теперь, во время нового наступления на запад, перед вратами Берлина, маршал (и Верховный главнокомандующий) действовал с чрезвычайной осторожностью? К тому же он сам был не до конца информирован о том, насколько еще сильна германская армия. Сталин был убежден в том, что немцы будут действовать точно так же, как он в 1941 году под Москвой, когда бросил на защиту своей столицы все силы, которые удалось мобилизовать в его огромной империи, чтобы добиться перелома в войне, что и произошло. По мнению Сталина, так же должен был действовать сейчас и Гитлер, так как он остановил свои наступательные операции на Западном фронте, чтобы сосредоточить в районе Берлина все имеющиеся у него силы. Тем более что британские и американские разведки еще в начале февраля 1945 года обращали внимание Москвы на то, что немецкая переброска войск с запада на восток происходит только с целью провести крупномасштабную операцию «Клещи» против русских войск, вторгшихся на территорию Германии. В этой связи интересно процитировать самого Сталина, который в своем письме с грифом «лично» и «секретно» от 7 апреля 1945 года «Президенту, господину Ф. Рузвельту» пишет:
   «В феврале этого года генерал Маршалл дал ряд важных сообщений Генеральному штабу советских войск, где он на основании имеющихся у него данных предупреждал русских, что в марте месяце будут два серьезных контрудара немцев на Восточном фронте, из коих один будет направлен из Померании на Торн [Торунь], а другой – из района Моравска Острава [Острава] на Лодзь. На деле, однако, оказалось, что главный удар немцев готовился и был осуществлен не в указанных выше районах, а в совершенно другом районе, а именно в районе озера Балатон, юго-западнее Будапешта. Как известно теперь, в этом районе немцы собрали до 35 дивизий, в том числе 11 танковых дивизий. Это был один из самых серьезных ударов за время войны, с такой большой концентрацией танковых сил. Маршалу Толбухину удалось избежать катастрофы… между прочим, потому, что мои информаторы раскрыли, правда, с некоторым опозданием, этот план главного удара немцев и немедленно предупредили о нем маршала Толбухина».
   Таким образом, командование Красной армии сначала направило основные усилия на обеспечение флангов и проявило особую заботу в деле снабжения и доукомплектования фронтовых частей, понесших в последнее время немалые потери. Берлин получает передышку, которая продлится ровно шесть недель.

Глава 3
Берлин – фронтовой город

   В то время как Красная армия остановилась на Одере, армады бомбардировщиков западных союзников день и ночь совершали налеты на столицу германского рейха. В период с 1 февраля по 21 апреля Берлин пережил не менее 83 крупных воздушных налетов. В своей книге «Весна 45-го» Карл Фридрих Бори описывает, как же работали в таких условиях берлинцы: «Сотрудники фирмы бегом спускались в подвал, чтобы принести наверх свои бумаги и пишущие или счетные машинки, но когда раздавался сигнал воздушной тревоги, им приходилось вскоре снова мчаться в бомбоубежище, прихватив с собой самое необходимое. <…> Само собой разумеется, среди сотрудников еще оставались очень добросовестные люди. При этом я встречал некоего начальника отдела, который продолжал работать даже в бомбоубежище, пытаясь заключить сделку с какой-то фирмой в Эстонии, хотя эта страна уже перестала существовать. Отдел Востока продолжал переписку с деловыми партнерами в Иране, которые уже давно находились за линией фронта».
   Датский журналист Якоб Кроника так описывает повседневную жизнь Берлина в эти дни:
   «Американский бомбардировщик упал на угловой дом в центре Берлина. Этот дом уже был сильно разрушен при бомбежке. От него осталось лишь несколько полуразрушенных боковых стен: они доходили где-то до уровня второго этажа. Все остальное представляло собой кучу развалин. Когда-то на углу этой улицы находился большой и фешенебельный цветочный магазин. <…>
   И вот теперь на почерневших от дыма и покрытых пылью руинах цветочного магазина лежал американский бомбардировщик. Прохожие останавливались, чтобы получше рассмотреть сбитый самолет. Со знанием дела они отмечали, что, видимо, бомбардировщик получил совсем незначительные повреждения, иначе бы он не сохранился в таком относительно хорошем состоянии!
   На обломках самолета лежал один из членов экипажа. Странно, но это выглядело почти так, словно мертвый летчик не был даже ранен во время боя. Однако, возможно, это объяснялось только тем, что на нем был прочный, застегнутый на все молнии лётный комбинезон.
   Пилот лежал на спине. Одна рука была неестественно вывернута и торчала вверх. Лицо летчика было совершенно черным.
   Неожиданно откуда-то появился мальчишка лет десяти – двенадцати. Этот юный берлинец осторожно вскарабкался на руины цветочного магазина. Никто из прохожих даже не обратил на него внимания. <…>
   Что же задумал этот берлинский сорванец? Поглядывая по сторонам, мальчишка осторожно приблизился к мертвому пилоту. <…> Он попытался – насколько это было возможно – спрятать свою добычу. Бросив быстрый взгляд на людей, стоявших внизу на улице, он замер в нерешительности. Никто из стоявших внизу прохожих все еще не произнес ни слова. Тогда паренек начал осторожно спускаться вниз. Едва его маленькие ноги в рваных башмаках коснулись тротуара, как он, прижав свою добычу к груди, со всех ног бросился прочь.
   – Он взял парашют! – крикнул какой-то мужчина.
   – Стой, парень! – раздался голос из толпы.
   – Это же запрещено строго-настрого…
   – Да пусть он бежит, – заметила миловидная юная девушка. – Пусть его мать порадуется красивому шелку…»
   Этот датский журналист встречал на улицах Берлина и других детей.
   «Вблизи старой помпы на разбитых рельсах стоят поврежденные во время бомбежек трамваи. В них выбиты все стекла. В корпусе видны отверстия от пуль и многочисленные вмятины. На земле валяются обрывки контактных проводов.
   Две маленькие девочки ползают на подножках вагонов. Одна из них держит в руках потрепанную куклу. Себе на голову она повязала платочек, точно так же, как это обычно делают женщины в России и Польше. Другая девочка раздобыла где-то кусок грязной простыни: это у нее фартук, который доходит ей почти до пальцев босых ног. У обеих девочек очень серьезные лица. Слишком серьезные. Дело в том, что они играют. Но что же это за игра?
   – Я беженка с Востока, а она из НСФ [NSY – национал-социалистическая народная благотворительность], – охотно поясняет маленькая мама с куклой, когда я обращаюсь к подружкам. – Здесь, в этом трамвае, раздают пищу беженцам на вокзале: там меня и моего ребенка накормят. Мы уже двадцать два дня ничего не ели… А на другом трамвае мы хотим поехать в Тюрингию. Там нам дадут новый домик. С садиком. И там не бывает воздушной тревоги. И русские туда никогда не придут. А потом наш папочка вернется с войны…
   – Тогда, наверное, и твоя мамочка тоже поедет с тобой в Тюрингию? – прерываю я маленькую «беженку».
   – Мамочка? – переспрашивает малышка протяжно. На какое-то время она замолкает. Потом с грустью в голосе говорит: – Нет, мамочка пропала, когда нас везли на поезде…
   – Ее маму расстреляли, – поясняет ее подружка».
   И это тоже Берлин в конце февраля 1945 года.
   «Потрясающая сцена на Фоссштрассе. Из развалин универмага «Вертхайм» выбегает какая-то женщина. Она кричит и размахивает руками. Создается впечатление, что она пьяная. Но на самом деле она сошла с ума. Она приближается к входу в рейхсканцелярию. За ней бежит полицейский.
   «Мой мальчик мертв! Мой мальчик мертв! Я должна поговорить с фюрером!» – кричит несчастная.
   Полицейский крепко держит ее за руки. Какого-то солдата посылают на Линксштрассе, чтобы раздобыть автомобиль. Со всех сторон сбегаются люди. Они стоят с бледными растерянными лицами и смотрят на женщину, которая снова и снова тщетно пытается вырваться из рук полицейского.
   «Вы забрали у меня моего мальчика! – осипшим голосом кричит она. – Пропустите меня к фюреру…»
   Вскоре подъезжает автомобиль. Женщину увозят. Куда? В тех немногих берлинских больницах, которые пощадил град бомб, нет мест для новых пациентов: они и без того переполнены».
   Уехать или остаться? – этим вопросом задавались многие берлинцы в феврале 1945 года. У них еще были возможности бежать из столицы рейха на запад или на юг. Публицист Маргарет Бовери тоже стояла перед такой проблемой:
   «Сегодня в первой половине дня приходила Зета, после обеда Элисбет, вчера во второй половине дня у меня были Хильдегард фон Вебер, Калли фон Ден, фрау Хольстен: нам надо было многое обсудить. Всех мучает один вопрос: уехать или остаться? Большинство из нас за то, чтобы остаться. Хильдегард фон Вебер, как истинный детский врач, устроила у меня своего рода заседание, на котором нам предстояло обсудить вопрос, стоит ли нам оставаться в Берлине или все-таки лучше уехать до прихода русских в Южную или Западную Германию.
   Я никогда не забуду эту вторую половину дня, когда у меня в доме разгорелась жаркая дискуссия, так как я впервые видела реакцию людей, которые уже однажды пережили вступление русских войск. Дело в том, что здесь же присутствовала и одна прибалтийка, умная женщина, доцент университета, преподававшая естественные науки.
   Я пыталась просчитать все возможности, которые могли возникнуть у нас в ближайшем будущем. После моей поездки через весь Советский Союз на Транссибирском экспрессе летом 1940 года и после многочасового ожидания в открытом поле на пограничном переходе на границе с занятой русскими Внешней Монголией (после образования в 1921 году Монгольской Народной Республики Советская Россия (с 1922 г. СССР) согласно договору с правительством Монголии взяла на себя обязательства по защите страны от внешних посягательств. – Ред.) мне стало ясно, что неотъемлемой частью советской системы является герметичное закрытие всех границ. <…> Несмотря на это, я была убеждена, что, по крайней мере, в самом начале Берлин не будет изолирован так строго и что, если русские нам не понравятся, все равно будет возможность покинуть Берлин через разрушенные пригороды или с помощью подкупа. Но когда я только начала говорить: «Представьте себе, русские заняли город…» – прибалтийка тотчас перебила меня своим высоким, прерывающимся от волнения голосом: «Если придут русские… да я не могу себе такое даже вообразить! Такое трудно себе даже представить!»
   Из моих бесед с жителями Померании и Силезии я сделала тогда следующий вывод: мы, южные немцы, никогда в своей истории не соприкасавшиеся с русскими, относились к ним намного более непредвзято, чем ост-эльбские юнкера, которые в течение столетий постоянно боролись с русскими за раздел наследства» (Польши. – Ред.).
   Хотя армия Сталина еще стояла под Берлином, казалось, что русские уже в столице рейха. Такое впечатление сложилось у одного швейцарца, который в начале февраля 1945 года посетил Берлин. Газета «Нойе цюрихер цайтунг» опубликовала его впечатления.
   «В Берлине чаще всего говорят по-русски! – заявил мне немец, сосед по купе в скором поезде, который направлялся с запада в Берлин. – Вы быстро обратите на это внимание, если будете внимательно прислушиваться во время прогулок по нашей столице».
   Это должно было прозвучать как шутка во время нашего долгого разговора, который мы вели от Ганновера, города тысячи руин. Вроде бы обычное шутливое замечание, но в голосе моего попутчика слишком явно прозвучала горькая ирония, и с его лица не исчезло задумчивое, озабоченное выражение, хотя он и попытался изобразить на нем улыбку.
   «Суть шутки в преувеличении, не так ли?» – попытался в ответ пошутить и я, что мне, однако, совершенно не удалось, так как немец энергично затряс головой и тотчас возразил: «Скоро вы сами убедитесь в этом. – И тише, едва слышно, словно разговаривая сам с собой, добавил: – Мы далеко зашли, Бог свидетель, и этим мы обязаны…» Последнее слово потонуло в шуме вокзала, на который прибыл наш поезд.
   В Берлине я по первому же запросу получил комнату, что было равноценно особой благосклонности фортуны, поскольку сейчас путешественник вряд ли серьезно предполагает возможность найти в Берлине гостиницу. Бесчисленные прежде гостиницы – сегодня груды развалин, выгоревшие дотла руины, непригодные для проживания трущобы, а наряду с этим бесконечные колонны бездомных, беженцев с Востока и Запада, гражданские и военные, немцы и иностранцы, которые ищут крышу над головой, – кто осмелится теперь сказать, что комната, которую я нашел в ветхой, серой гостинице в старой части Берлина, не была особой милостью Господа.
   В приемной, имевшей печальный вид мелкобуржуазной гостиной, меня с легкой улыбкой приветствовала сама хозяйка любезным «Добрый вечер». Она положила передо мной на стол неизбежный красный бланк прописки, в котором было больше вопросов, чем на них в состоянии ответить обычный человек. Холл гостиницы был пуст, только в одном углу стоял седовласый пожилой господин в длинном темном пальто с дорогим меховым воротником и звонил по телефону. Он говорил приглушенным голосом, и я не мог разобрать ни одного слова. Но вдруг отдельные звуки сложились в слова, произнесенные взволнованным голосом: «Минск… хорошо… да… да… спасибо… ничего…» (В конце концов, не зря же я учил когда-то русский язык.)
   День спустя я искал какое-то учреждение. Сегодня не так-то просто ориентироваться в Берлине. Бомбы союзников способствуют постоянным переездам и перебазированиям в другое место, закрывается проезд по отдельным улицам, исчезают дома и целые проспекты. Нет, совсем нелегко добраться до желаемой цели. Я блуждаю среди руин и огромных куч строительного мусора, прохожу мимо плакатов, которые призывают к «народным пожертвованиям», угрожают мародерам немедленной смертью через расстрел на месте или предупреждают о разбросанном вокруг крысином яде.
   Я обращаюсь с вопросом к одетой в мешковатую форму служащей имперской железной дороги, которая выходит из импровизированной народной кухни.
   «Я не знаю», – на берлинском диалекте отвечает она и тут же скрывается за ближайшим углом улицы, где когда-то стоял известный универмаг.
   Мимо проходят люди, парами, группами, мужчины, женщины. Они разговаривают по-итальянски, по-голландски, по-французски или на языках, которые мне незнакомы. Но главным образом они говорят по-русски: однако русские разговаривают друг с другом тихо, понизив голос, словно опасаются, что их могут подслушать. На их широких лицах не видно даже тени улыбки: нельзя сказать, что они серьезны, скорее апатичны, эти одетые в лохмотья восточные рабочие с вечно голодными взглядами, женщины в необычных платьях и платочках на голове, «сотрудники», которые причисляют себя к людям высшего сорта и носят пальто на меховой подкладке. Из-за угла появляется унтер-офицер вермахта. «Мое спасение, – думаю я, – уж он наверняка понимает по-немецки». Я преграждаю ему путь.
   «Извините», – обращаюсь я к нему, но самое важное так и не успеваю спросить, так как, бросив на бегу «Ничего не знаю», он уже исчезает за следующим поворотом.
   Вечером я сижу с несколькими немцами в фойе гостиницы. Беседа вращается исключительно вокруг русского наступления на «крепость Германию» и вокруг все еще сохраняющейся непосредственной угрозы столице рейха. В разговоре сквозит озабоченность: отдельные слова и интонации звучат как конвульсии крайне напряженных нервов. Среди моих собеседников есть хорошие знатоки России – некогда они сумели поставить русскую экономику на службу германской военной машине.
   «Наступление большевиков ужасно, согласен, – заявляет один из них. – Но будьте уверены, в подходящий момент мы исправим положение, раньше это нам всегда удавалось».
   На лацкане его пиджака поблескивает партийный значок, поэтому он говорит «большевики» и согласно предписанию старается быть оптимистом.
   Остальные отличаются меньшим оптимизмом, они не носят значок нацистской партии, и у них есть все основания в осторожных выражениях формулировать свои взгляды и опасения.
   «Я ничего больше не понимаю, – разочарованно говорит довольно упитанный господин, предлагая мне крымскую сигарету. – Ведь победа была у нас уже в кармане, видимо, кто-то оказался несостоятельным и не справился с поставленной задачей».
   Бывший служащий с некоторых пор уже не исполняющей свои обязанности администрации в Ченстохове достает целую пачку эстонских сигарет и заявляет с явной иронией в голосе: «В 1941 году наша пропаганда окончательно похоронила русскую армию, посчитав, что та не способна оказывать достойное сопротивление нашим войскам: сегодня красноармейцы ведут наступление на сердце Германии. Но самое лучшее в мире министерство пропаганды может позволить себе попасть пальцем в небо, не так ли?»
   Повернувшись к соотечественнику со свастикой в петлице, он смотрит на него почти с вызовом. Позже, когда член нацистской партии удаляется в свою комнату, разговор становится более свободным: никто уже не старается тщательно подбирать выражения и прибегать к иносказанию. Мои собеседники не считают больше нужным скрывать свою озабоченность и глубокий пессимизм.
   «Мы обязаны их остановить, хоть где-нибудь! – патетически восклицает кто-то, но тут же растерянно добавляет: – Но как это сделать, я тоже не знаю!»
   Неожиданно звучит слово «капитуляция». Никто не знает, кто первым произнес его: просто оно прозвучало и все.
   «Правительство должно уйти в отставку, – решительно заявляет один из постояльцев. – Я не думаю, что русские сошлют всех нас в Сибирь, американцы этого не допустят».
   Оказывается, это был господин с крымскими сигаретами, которому довольно язвительно смеется в лицо бывший служащий с эстонскими сигаретами: «Как вы наивны, любезный. Если это будет не Сибирь, то тогда какой-нибудь другой район России. Мы разрушили их города, мы и должны их восстановить: от этого нас не сможет никто уберечь, да и не будет этого делать. Впрочем, неужели вы верите в то, что наше правительство уйдет в отставку, пока где-то в Германии есть хоть одна груда камней, за которой последний солдат занял позицию и из последней винтовки расстреливает последнюю обойму?»
   В дверь стучат, громко и властно. Входит офицер вермахта, щелкает каблуками, вскидывает в приветствии правую руку и рявкает: «Хайль Гитлер!» Нетрудно определить, что это русский. На ломаном немецком вошедший спрашивает о комнате, которую для него забронировала какая-то комендатура, заказывает кружку кофе и с оглушительным «Хайль Гитлер!» поднимается к себе в комнату.
   «Армия Власова (русский генерал Андрей Власов в 1942 г. попал в плен к немцам и создал «добровольческую» армию из предателей. – Ред.), – не скрывая своего раздражения, говорит немец с крымскими сигаретами. – С некоторых пор в Берлине полно этих типов. Иногда у меня возникает такое чувство, словно русские уже заняли столицу рейха».
   Чтобы начать дискуссию, я возражаю, заметив, что власовцы друзья и союзники немцев. Один из постояльцев пренебрежительно машет рукой. По его мнению, все это движение Власова бесполезная затея, от которой ожидали слишком многого. Он считает, что этим людям нельзя доверять, ведь так просто спороть немецкие нашивки с мундира, а на их место пришить пятиконечную красную звезду. Достаточно только понаблюдать за их высокомерным поведением – они не просят, они приказывают, словно наносят удар кнутом. По словам моего собеседника, у него сложилось впечатление, что власти уже не доверяют даже собственной родине, а этих иностранцев используют для надзора за немцами. Впрочем, у Германии с давних пор была счастливая рука в выборе союзников. <…>
   В половине первого ночи на улице завыли сирены: воздушная тревога. Мы уже давно ждали этого. Гостиница сразу оживает. Хлопают двери, раздаются торопливые шаги, скрипят ступеньки лестницы. Внизу, в холле гостиницы, постепенно собираются все постояльцы со своими узлами и чемоданами. Кроме пяти-шести немцев все остальные русские. Среди них странные личности с окладистыми седыми бородами и высокими меховыми шапками, в длинных зимних пальто и меховых рукавицах. Вниз по лестнице сбегают калмыки [западномонгольская народность на Нижней Волге] и татары [смешанная народность на берегах Волги, в Крыму и в Западной Сибири]: они носят красивые черные костюмы и высокие юфтевые сапоги, на их меховых шапках орел со свастикой. Еще пройдет минут десять, прежде чем самолеты будут здесь; несмотря на это, русские спешат укрыться в подвале, впереди всех татары. Мне объясняют, что они отступали вместе с нашими войсками. «Коллаборационисты, понимаете ли». Среди них есть врачи, адвокаты, инженеры, профессора, артисты. Их беспокойство возрастает с каждым километром, на который русские армии приближаются к Германии. Но, с другой стороны, их охватила какая-то безучастность, непонятная для нас летаргия. Действительно, в одной из национал-социалистических газет геббельсовского образца я недавно сам читал резкие обвинения в адрес этих русских эмигрантов, которые именно сейчас, когда опасность велика как никогда, сидят сложа руки, пребывая в полнейшем бездействии. Но в этой связи я вспоминаю и одного русского адвоката, который по секрету сказал мне однажды: «Часто упускают из виду, что и те русские, которые сейчас живут в Германии, остаются прежде всего русскими. Нас не раз оценивали неверно, и не всегда нам во вред».
   Служба воздушного оповещения берлинского дивизионного командного пункта сообщает, что бомбардировочное авиационное соединение противника подходит к зоне зенитного огня. Я считаю целесообразным последовать примеру русских и отправиться в подвал. Вскоре фундамент гостиницы сотрясается от близкого разрыва бомбы. <…>
   Несколько дней спустя я тащу свой тяжеленный чемодан на вокзал. О носильщиках остались одни только воспоминания из романов и рассказов довоенного времени. У входа в вокзал какой-то старик в лохмотьях и с седой щетиной на щеках предлагает мне помощь. Я пытаюсь объяснить ему, что чемодан очень тяжелый, и сопротивляюсь (только для вида), радуясь в душе, что избавился от своего груза. Старик бормочет что-то себе под нос, мне послышалось, что он произнес слово «русский». На перроне я предлагаю ему на выбор сигарету или банкноту в одну рейхсмарку. Он ни секунды не раздумывает, жадно хватает сигарету и склоняется передо мной как перед великим благодетелем в низком поклоне».
   Юного немецкого войскового офицера, ротмистра (капитана) Герхарда Больдта, командируют в ставку фюрера в качестве офицера для поручений. Его первое впечатление о правительственном квартале Берлина:
   «Пронизываемая ледяным ветром берлинская площадь Вильгельмплац совершенно безлюдна. Куда ни бросишь взгляд, натыкаешься на обгоревшие каркасы зданий, остатки кирпичных стен и пустые глазницы окон, за которыми раскинулись горы развалин. От восхитительного дворца старой рейхсканцелярии, возведенного в стиле барокко, символа эпохи Вильгельма, сохранился лишь сильно поврежденный фасад. Некогда украшавшие палисадник великолепные цветочные клумбы засыпаны обломками кирпича и битым стеклом.
   Относительно хорошо сохранился только фасад новой рейхсканцелярии с маленьким угловым балконом, с которого прежде Адольф Гитлер принимал демонстрации восторженных берлинцев. Все еще тяжеловесно и грозно простирается огромный фасад «канцелярии фюрера» (рейхсканцелярии), выдержанный в строгом стиле гитлеровской Германии. Он тянется от Вильгельмплац, вдоль всей Фоссштрассе вплоть до Герман-Герингштрассе. Солдаты берлинского караульного батальона, отборные молодые эсэсовцы высокого роста, подобные которым уже давно исчезли с улиц других немецких городов, все еще стоят на деревянных постаментах и всякий раз берут карабин «на караул», как только в их поле зрения попадает какой-ни-будь офицер.
   Металлические створки больших подъемных платформ, которые во время воздушного налета закрывают вход в бункер, сейчас полуоткрыты. В течение последних лет здесь каждую ночь находили укрытие от бомб сотни берлинских детей вместе со своими матерями в качестве «гостей фюрера». Но несколько недель тому назад Гитлер сам перебрался в подземный город-бункер.
   Сегодня меня впервые берут на так называемое «обсуждение положения» у фюрера, на ежедневное, чисто военное совещание представителей трех видов вооруженных сил – сухопутных войск, военно-морских и военно-воздушных сил. На этих конференциях обсуждаются текущие вопросы и принимаются решения, которые касаются ведения боевых действий на суше, на море и в воздухе. Сегодня меня должны ввести в курс дела и представить собравшимся в качестве офицера для поручений.
   Большой «мерседес» останавливается перед огромными четырехугольными колоннами правого главного подъезда, входа для представителей вермахта. <…> Генерал-полковник Гудериан… его адъютант, майор фон Фрайтаг-Лорингхофен, и я выходим из машины. Оба часовых берут «на караул». Мы отдаем честь, поднимаемся на двенадцать ступеней вверх к подъезду… и входим через открытые ординарцем тяжелые дубовые двери внутрь канцелярии».
   Капитан Больдт подробно описывает сильно поврежденную во время авианалетов рейхсканцелярию:
   «В свете немногочисленных неярких безвкусных ламп высокий зал кажется еще прозаичнее и холоднее, чем он есть на самом деле. С возрастанием числа воздушных налетов на Берлин с его стен исчезли ценные картины, старинные ковры и гобелены. Во многие окна вместо стекол вставлены картон или фанера. На потолке и на одной из боковых стен зияют длинные глубокие трещины. Со стороны старой рейхсканцелярии установлена новая стена из клееной фанеры. Слуга в ливрее просит меня предъявить положенное по уставу удостоверение. <…> Подполковник Генерального штаба Боргман… спрашивает его, где состоится обсуждение положения, в кабинете Гитлера или в бункере. Поскольку в данный момент столице рейха не угрожает воздушный налет, обсуждение состоится в большом кабинете. <…>
   Чтобы попасть в место назначения, мы должны пройти по многочисленным коридорам и пересечь несколько соседних помещений. Прямым путем уже давно невозможно пользоваться, так как некоторые помещения рейхсканцелярии разрушены бомбами при авианалетах. Так, например, большой наградной зал почти полностью разрушен прямым попаданием бомбы. В начале каждого коридора стоят караулы из эсэсовцев, и всякий раз мы должны предъявлять наши удостоверения. Однако то крыло рейхсканцелярии, в котором находится большой кабинет, совершенно не пострадало от бомбежек. Вообще это одна из немногих частей огромного здания, которая полностью используется в данный момент. Пол длинных коридоров сверкает как зеркало, стены все еще украшены картинами, а на высоких окнах с обеих сторон висят длинные тяжелые портьеры.
   Перед входом в приемную большого кабинета новый, еще более строгий контроль. Здесь стоят несколько офицеров СС и караульные эсэсовцы, вооруженные автоматами. Генерал-полковник [Гудериан], майор [фон Фрайтаг-Лорингхофен] и я должны сдать личное оружие. Два дежурных офицера СС забирают у нас наши папки с документами и тщательно проверяют их на наличие оружия и взрывчатых веществ. После покушения на фюрера 20 июля 1944 года папки с документами вызывают особое подозрение. Разумеется, и здесь мы обязаны еще раз предъявить свои удостоверения. Личный досмотр не проводится, но офицеры СС внимательно ощупывают взглядом наши облегающие тело мундиры снизу доверху. <…>
   Мы отдаем честь и входим… в большой кабинет. Он поражает с первого взгляда. Почти весь пол этого высокого и просторного зала покрыт коврами. В сравнении с размерами этого помещения мебели здесь совсем мало. Почти всю стену кабинета со стороны сада занимают узкие окна, доходящие до самого пола, и стеклянная дверь. По обе стороны от окон висят серые гардины. Перед этой стеной, в самой середине, стоит тяжелый, массивный письменный стол Гитлера. Стул с черной мягкой обивкой поставлен так, что можно смотреть в сад. <…> Вдоль стен справа и слева стоят круглые столы с тяжелыми стульями с кожаной обивкой».
   Капитан Больдт делится впечатлением, которое на него производит Гитлер:
   «Гитлер одиноко стоит в центре огромного кабинета, повернувшись лицом к приемной. По мере того как они [офицеры] входят, каждый из них подходит к фюреру. Гитлер почти с каждым здоровается за руку, не произнося ни слова приветствия. Только иногда он о чем-то спрашивает того или иного офицера, на что те отвечают: «Так точно, мой фюрер» или «Нет, мой фюрер». Я остаюсь стоять у двери и жду развития событий. Несомненно, это самый незабываемый момент в моей жизни. Видимо, генерал-полковник Гудериан разговаривает с Гитлером обо мне, так как тот смотрит в мою сторону. Гудериан подает мне знак, и я направляюсь к Гитлеру. Сильно сутулясь, тот медленно делает несколько шаркающих шагов мне навстречу. Он протягивает мне правую руку и смотрит на меня необычайно пронизывающим взглядом. Рукопожатие его мягкой ладони вялое, лишенное всякой энергии. У него едва заметно трясется голова. Позднее это бросилось мне в глаза еще сильнее, когда у меня было больше времени приглядеться к фюреру. Его левая рука безвольно свисает вдоль тела, а пальцы заметно трясутся. В его глазах заметен какой-то неописуемый мерцающий блеск, что производит совершенно неестественное и даже пугающее впечатление. Лицо Гитлера и особенно глубокие морщины вокруг глаз свидетельствуют о том, что он крайне утомлен. Все его движения замедленные и неуверенные, как у больного старика. Это уже совсем не тот полный энергии Гитлер, каким его знал германский народ по прежним годам и каким его до сих пор продолжает изображать Геббельс в своих пропагандистских статьях. В сопровождении Бормана, медленно шаркая ногами, фюрер подходит к своему письменному столу и садится перед горой из десятков карт Генерального штаба».
   Гудериан детально останавливается на военном положении рейха, рассказывает о ситуации, сложившейся на Западном фронте, где войскам союзников оказывают сопротивление 65 пехотных и 12 танковых дивизий. (В начале года здесь у немцев было 74 дивизии, из них 11 танковых и 4 моторизованных, и 3 бригады. – Ред.) Также он говорит о протяженном Восточном фронте, на котором сражается всего лишь 103 измотанных в боях пехотных и 32 с половиной танковых и моторизованных дивизий». (В начале 1945 г. немцы на Восточном фронте имели 169 дивизий (из них 22 танковые и 9 моторизованных) и 20 бригад, т. е. примерно 179 дивизий. Кроме того, совместно с немцами действовали венгерские войска (214 тыс. чел., 1200 орудий и минометов, 150 танков и 280 боевых самолетов) – 16 дивизий (из них 2 танковые) и 1 бригада. Итого гитлеровская Германия в начале года имела на Восточном фронте 185 дивизий и 21 бригаду, т. е. примерно 195 с половиной дивизий, 3,7 млн чел., 56,2 тыс. орудий и минометов, 8,1 тыс. танков и штурмовых орудий, 4,1 тыс. самолетов. Однако уже в январе в ходе разгрома немцев в Польше и Восточной Пруссии погибли десятки немецких дивизий. Только в ходе Висло-Одерской операции 12 января – 3 февраля было уничтожено 35 дивизий и 25 понесли тяжелые потери, в Восточно-Прусской операции 13 января – 25 апреля было уничтожено 25 дивизий, 12 понесли тяжелые потери. Много дивизий немцы потеряли в феврале в Силезии, в феврале – начале апреля в Восточной Померании. Поэтому, несмотря на постоянную переброску на Восточный фронт все новых дивизий (из резерва, с Запада), их количество в описываемый момент (доклад Гудериана) существенно уменьшилось, согласно Гудериану, до 135 с половиной дивизий. – Ред.)
   Особую заботу у Гудериана вызывает угрожающее положение, сложившееся на Одере. В своих мемуарах он пишет:
   «В этой ситуации я решился еще раз сделать представление Гитлеру [чтобы попросить его] отказаться от нанесения удара в Венгрии, а вместо этого атаковать вышедшие к Одеру передовые отряды русских, ударив по их пока еще слабым флангам на рубеже Глогау – Губен на юге и на рубеже Пиритц – Арнсвальде на севере. Этими ударами я надеялся в значительной мере обезопасить столицу рейха и центральную часть Германии. <…>
   Условием проведения этих операций было скорейшее оставление Балкан, Италии и Норвегии, но особенно эвакуация наших войск из Курляндии».
   Гудериан хотел использовать освободившиеся в результате этих действий войска для создания сильного резерва в районе Берлина. Однако Гитлер решительно отклоняет любое предложение по добровольному отводу войск из отдельных районов. Между фюрером и начальником Генерального штаба сухопутных войск возникает серьезный спор. Гудериан был вынужден даже на время покинуть кабинет Гитлера.
   «Снова вызванный Гитлером в кабинет я еще раз высказался за отвод войск из Курляндии, что вызвало новый приступ гнева фюрера, который в конце концов, сжав кулаки, подскочил ко мне. И только благодаря вмешательству моего доброго начальника [штаба] Томале, который оттащил меня за фалды мундира от Гитлера, удалось избежать скандала.
   Однако в результате этого драматического происшествия войска Курляндской группировки так и не были выведены в резерв, как я предлагал. От нашего плана наступления остался только удар незначительными силами из района Арнсвальде [Хошно] с целью разгромить русских севернее Варты, удержать Померанию и сохранить связь с Западной Пруссией. Но даже за надлежащее исполнение этой ограниченной операции мне пришлось как следует побороться. По моим расчетам, которые опирались на разведывательные данные генерала Гелена [начальник разведки Генштаба Гудериана], ежедневно на помощь русским силам на Одере прибывало около четырех свежих дивизий. Чтобы наше наступление имело хотя бы какой-то смысл, надо было проводить его молниеносно, пока к русским не подошли подкрепления и пока они не разгадали наш замысел. Решающий доклад по этому вопросу я сделал в рейхсканцелярии 13 февраля. <…> Я решил на время проведения операции командировать генерала Венка к Гиммлеру и поручить ему фактическое руководство операцией. Кроме того, я был полон решимости назначить наступление на 15 февраля, так как в противном случае операция была бы вообще невыполнима».
   В конце концов Гудериану удалось уговорить Гитлера. Начало немецкого наступления было намечено на 15 февраля. 11-я армия, поставленная под личный контроль генерала Венка, должна была первой вступить в бой. В этот же день на фронте в районе Одера появился Геббельс. Его сопровождал личный референт по прессе фон Овен.
   «Сегодня для поездки из Берлина на фронт нам не требуется несколько дней или недель. Всего лишь через два часа езды на машине мы уже во Франкфурте-на-Одере. Из всего того, что увидел министр, было мало радостного.
   В сравнении с мощным советским наступлением, которое в это время разворачивается в излучине Одера, где находится укрепрайон Одер – Варта, те несколько дивизий, которые нам удалось наскрести, выглядят просто жалко, тем более что у них почти совсем нет артиллерии и тяжелого вооружения. Мне совсем непонятно, как этими силами собираются остановить или хотя бы задержать предстоящее наступление противника!
   Чрезвычайно отталкивающую и мне до сих пор на фронте незнакомую картину представляет собой мост через Одер у Франкфурта, на опорах которого слева и справа от проезжей части висят казненные немецкие солдаты в полной форме с табличкой на шее «Я дезертир».
   Перед этим жутким мостом освободитель дуче Отто Скорцени распорядился установить видный издали громадный щит, на котором изображена большая стрелка, указывающая на ближайший сборный пункт для отбившихся от своей части солдат. Это уже принесло большой успех: только за последние восемь дней к Скорцени обратилось более 7 тысяч солдат, отставших от своих частей, которые при виде известного моста предпочли повернуть назад. Так Скорцени скоро соберет целую новую дивизию.
   Вчера также началось так называемое контрнаступление фюрера на Восточном фронте. Мы действительно смогли добиться некоторого успеха, как в Померании, так и в Северной Венгрии. Но подождем дальнейшего развития событий. Я не могу разделить безудержный оптимизм ставки фюрера. Министр тоже настроен скептически… Во всяком случае, после нашего визита на фронт он весьма разочарован».
   Наступление в Померании, юго-западнее Штаргарда, не приносит немцам большого успеха. Через два дня наступление, начатое силами четырех пехотных дивизий СС и двух танковых дивизий, пришлось остановить из-за недостатка сил. Зато активность Красной армии снова возросла: в эти февральские дни Курляндия переживала уже пятое наступление русских (сковывающие действия советских войск с целью не допустить переброски немецких войск на защиту Берлина. – Ред.). В Восточной Пруссии 3-я танковая армия прижата к полоске суши шириной от 10 до 20 километров на западном побережье полуострова Земланд.
   4-я армия тщетно пытается удержать выступ у Хейльсберга. 10 февраля уже пал Эльбинг на берегу залива Фришес-Хафф. Потеряна Висла вплоть до замка Меве. К западу от него разворачивается импровизированный Южный фронт от Тухлер-Хайде (Тухоля) через Кониц (Хойнице) – Ястров (Ястрове) – Арнсвальде (Хошно) до Одера у Грейфенхагена (Грыфино). Укрепление фронта в излучине Одера и Варты терпит неудачу, и в результате образования плацдармов под Кюстрином и Франкфуртом 9-я армия была отброшена за Одер. В Силезии положение не лучше: после потери верхнесилезского индустриального района германские войска вынуждены отойти за верхний Одер. 3 марта русские занимают Кёзлин (совр. Кошалин), на следующий день они уже у Кольберга (совр. Колобжег) на Балтийском море. Тем самым для Гитлера потеряна вся Восточная Померания. Контрудар двух немецких танковых корпусов в Нижней Силезии терпит неудачу. Гудериан пишет: «Наступление продолжалось вплоть до 8 марта, но оно имело лишь местное значение».
   Фон Овен тоже не питает иллюзий:
   «Военное положение просто ужасно.
   На Востоке наш фронт в Южной Померании полностью развалился. <…> Тем самым наш Восточный фронт раскололся на четыре отдельных котла: в Курляндии, под Кёнигсбергом, в районе городка Хейлигенбейль (ныне Мамоново, в Калининградской обл. – Ред.) и городов Штольп (ныне Слупск. – Ред.) и Данциг [Гданьск].
   В излучине Одера и Варты войска Жукова продолжают подготовку к наступлению. У нас говорят о прибытии на фронт 10 тысяч русских танков (явное преувеличение. – Ред.).
   На западе американцам удалось прорвать Западный оборонительный вал. В руках противника оказались города Менхенгладбах, Крефельд, Нойс и родной город министра [Геббельса] Рейдт (ныне в черте Менхенгладбаха. – Ред.). Войска противника вышли на окраины Кёльна. Гауляйтер Гроэ докладывает, что он будет защищать каждый дом в родном городе. Кёльн должен превратиться в немецкий Алькасар.
   Уже в течение двух недель на Германию с воздуха ежедневно обрушиваются разрушительные волны бомбардировок. Каждый день в авианалетах одновременно участвуют до 8 тысяч тяжелых бомбардировщиков. Число сбитых нашими зенитчиками самолетов колеблется от пяти до двадцати пяти вражеских бомбардировщиков в день. <…>
   В ближайшие дни мы вынуждены будем сообщить о резком сокращении норм выдачи продуктов по карточкам».
   Чтобы поднять «боевой дух войск», наряду с Геббельсом Восточный фронт посещали такие высокопоставленные лица Третьего рейха, как Роберт Лей, руководитель Германского трудового фронта, и имперский министр иностранных дел фон Риббентроп. Полагаясь на свою харизму, Гитлер тоже выезжал на фронт, чтобы лично убедиться в прохождении линии фронта. Гельмут Зюндерман, заместитель пресс-шефа имперского правительства, записал в своем дневнике 13 марта 1945 года: «В этот день фюрер недолго думая совершил то, что уже несколько дней собирался сделать: в полдень он вызвал к себе своего личного шофера Эриха Кемпку и выехал с небольшой группой сопровождения в сторону Франкфурта-на-Одере на командный пункт одной из дивизий. От нас никто больше не поехал; только для фотографа нашлось еще одно местечко».
   Личный шофер Гитлера Эрих Кемпка позже вспоминал:
   «Гитлер хотел еще раз лично убедиться в том, где проходила линия фронта, чтобы проконтролировать численность войск и их обеспечение боеприпасами. Ближе к обеду мы выехали из Берлина и направились в сторону Франкфурта-на-Одере. Как только нас узнавали, вокруг нашей машины тотчас собирались толпы людей. Личное присутствие Гитлера вселяло в них новую надежду в той ситуации, которую мы сами уже считали безвыходной.
   «Шеф» [Гитлер], беседовал с офицерами и солдатами, разговаривал с их женами и матерями. Его все еще окружала аура великой личности. И часто ему удавалось всего лишь несколькими словами снова подбодрить уже совсем отчаявшихся людей».
   Во время своей последней поездки на фронт он посещает CI (101-й) корпус 9-й армии.
   «Было объявлено о визите Гитлера. Собрались офицеры штабов армии, корпуса, дивизии и офицеры полков, вместе с ними ждал и командующий армией, генерал пехоты Буссе. Подъехала небольшая колонна из нескольких автомобилей. Из одного из них, сильно сутулясь и опираясь на трость, с трудом выбрался Гитлер. Сразу бросилось в глаза, как же сильно он постарел за последнее время. От неожиданности у нас перехватило дыхание. Неожиданным был сам визит, неожиданным оказался и его внешний вид. Никто не ожидал ничего подобного, в особенности что касалось его внешнего вида. Неужели это был тот же самый человек, которого мы когда-то давным-давно, еще до 20 июля, встречали и видели? Несмотря на безупречность строя замерших по команде «смирно» офицеров, по рядам собравшихся вполне ощутимо пронеслись испуг и сочувствие. Все собравшиеся здесь офицеры хорошо знали свое дело. Благодаря своему богатому боевому опыту, испытаниям, пережитым на Восточном фронте, и школе суровой профессии они уже давно лишились иллюзий. Они ощущали на своих плечах груз ответственности или же были настроены скептически. Они ощущали в душе противоречивые чувства недоверия и веры. <…>
   Потом заговорил Гитлер. Он стоял, ссутулившись, подавшись вперед, придерживая здоровой рукой другую, свисавшую плетью. Но его поведение, его слова, его взгляд были ясными, взвешенными, пронизанными мудростью и симпатией, которые, казалось, уже вышли за рамки личной ограниченности. Никто из нас никогда не видел этого человека таким, никогда не слышал, чтобы он говорил так, как сегодня: спокойно, выдержанно, как человек, который руководит своими друзьями, уже давно выходя за границы своего материального бытия. <…>
   Мы чувствовали огромную угрозу предстоящего для всего и для самого последнего, что мы должны были защитить. И мы знали также, что это было неизбежно и что речь шла о действительно самом последнем, ни больше и ни меньше. Мы знали, что то оружие, которое мы сейчас держали в руках, и те боеприпасы, которые мы получили, действительно были самыми последними из того, что имелось. Мы прекрасно понимали, что этого было совершенно недостаточно по сравнению с тем, чем располагал противник как в отношении живой силы, так и техники. Между нами и решающим часом не было ничего, что могло бы его отсрочить, – несколько дней, капризная закономерность весны, которая вернет небольшую реку Одер в ее привычные берега и тем самым откроет шлюзы судьбы. <…>
   Гитлер говорил о том, о чем думали и мы сами. Он не приуменьшал грозящую нам опасность, наоборот, он откровенно говорил об уже существующей, но пока еще скрытой угрозе. Он сказал: «Здесь у вас все и решится, вы должны это знать. Вы должны получить все, что у нас еще осталось, так как я тоже знаю это. Но подумайте о том, что находится в ваших руках. – И он добавил коротко и ясно: – Речь идет о каждом дне, о каждом часе, о каждом метре. У нас есть еще кое-что, что необходимо как можно быстрее доделать, и когда мы это сделаем, то сможем повернуть судьбу. Вот в чем заключается главный смысл предстоящей битвы».
   Перед картой он обсудил с командирами и с командующим позиции, обсудил вооружение, обеспечение боеприпасами, он знал о каждой значимой мелочи всего участка фронта и структуры соединений. Командир артиллеристов показал позиции, которые заняла его артиллерия. Гитлер сказал: «Расположите орудия эшелонированно. Вы же знаете артиллерийскую тактику противника. Он разобьет ваши батареи первым же массированным ударом, если вы выдвинете их вперед. Но они вам еще понадобятся, когда противник попытается ворваться в пробитую брешь».
   Конструктивно, компетентно продолжался разговор, вопросы сменялись ответами. Он не приказывал, он приводил в порядок, систематизировал. Спокойная, бесстрастная, во многом благодаря более чем обоснованным идеям уверенная манера говорить – таким стоял этот человек перед нами, физически постаревший и усталый, но подчиняющий своей воле благодаря природной силе духа, убеждения и решительности».
   Шофер Кемпка:
   «На обратном пути Гитлер сидел рядом со мной, погруженный в свои мысли. Тяжкие думы омрачали его лицо. Никто не произнес ни слова. После этой поездки Адольф Гитлер больше ни разу не воспользовался автомобилем. Все время вплоть до своей смерти он проводил дни и ночи в своем бункере».
   И без того уже катастрофическое положение на Восточном фронте из-за дилетантизма командующего группой армий «Висла» Генриха Гиммлера с каждым днем становилось только хуже. Гудериан понимал, что необходимо сменить рейхсфюрера СС на его посту, чтобы можно было использовать минимальный шанс для стабилизации положения на этом участке Восточного фронта. В своих мемуарах Гудериан пишет:
   «После того как генерал Венк выбыл из строя [по пути на фронт он попал в дорожно-транспортное происшествие], Гиммлер обнаружил свою полную несостоятельность при наступлении в районе Арнсвальде [Хошно]. Положение дел в его штабе становилось все хуже. Я не получал соответствующим образом составленных донесений с его фронта и никогда не мог гарантировать, что приказы главного командования сухопутных войск исполнялись. Поэтому в середине марта я поехал в его штаб-квартиру под Пренцлау, чтобы самому войти в курс дела. Начальник штаба Гиммлера Ламмердинг встретил меня у входа в штаб-квартиру словами: «Не могли бы вы избавить нас от нашего главнокомандующего?» Я сказал Ламмердингу, что, в сущности, это внутреннее дело СС. На мой вопрос, где сейчас рейхсфюрер, я узнал, что Гиммлер заболел гриппом и сейчас находится в санатории «Хоенлихен» под наблюдением своего личного врача, профессора Гебхардта. Я немедленно отправился туда, нашел Гиммлера в неплохом самочувствии и подумал, что легкий насморк не заставил бы меня оставить вверенные мне войска при таком напряженном положении на фронте. Тогда я попытался объяснить всемогущему главе СС, что он в своем лице объединил целый ряд высших постов рейха: пост рейхсфюрера СС, шефа германской полиции, имперского министра внутренних дел, командующего Резервной армией и, наконец, командующего группой армий «Висла». Каждый из этих постов требует от человека напряжения всех его сил, особенно в тяжелое военное время. Я заверил Гиммлера, что хотя и считаю его способным на многое, однако он так перегружен высшими постами, что подобное превосходит силы любого человека. Тем временем он и сам, видимо, убедился, как нелегко командовать войсками на фронте. Поэтому я предложил Гиммлеру отказаться от командования группой армий «Висла» и сосредоточиться на исполнении своих других обязанностей.
   Гиммлер уже не был таким самоуверенным, как раньше. Он колебался: «Я не могу сказать это фюреру. Он не разрешит мне сделать это». Я решил не упустить свой шанс: «Тогда разрешите мне сказать фюреру об этом». Гиммлеру оставалось только согласиться с моим предложением. В тот же вечер я предложил Гитлеру освободить перегруженного Гиммлера от командования группой армий «Висла» и назначить на его место генерал-полковника Хейнрици, который до сих пор командовал 1-й танковой армией в Карпатах. Недовольно ворча, Гитлер согласился. 20 марта Хейнрици был назначен командующим группой армий «Висла».
   Генерал-полковник Готтхард Хейнрици, профессиональный военный, в семье которого со стороны матери было уже несколько поколений военных, представлялся именно тем человеком, который был способен принять фронт, находящийся в хаотическом состоянии. Он знал русских: с 1941 года постоянно находился на Восточном фронте. 22 марта 1945 года он встретился с Гудерианом.
   «Дорога из Цоссена сюда, в Вюнсдорф, местами все еще была усыпана щебнем, комьями земли и кусками асфальта, которые оставил после себя последний воздушный налет. Меня встретили очень тепло. Гудериан сказал, что он сам предложил мою кандидатуру, так как у Гиммлера совсем ничего не получалось.
   Я попросил его ввести меня в курс дела и дать краткий обзор общей обстановки. Гудериан помедлил с ответом; положение крайне тяжелое, заметил он, и если и есть какой-то выход из него, то, по-видимому, только во взаимодействии с Западом. Но Гудериан не стал распространяться на эту тему. Поэтому и я больше ее не касался. Я спросил у Гудериана, какие тактические цели преследуются на Востоке. Например, почему все еще удерживается Курляндия? Гудериан сразу же разволновался. По его словам, всему причиной Гитлер, который как одержимый настаивает на том, чтобы оставаться в Курляндии. В конце концов, Гудериан откровенно выразил свое мнение о взаимодействии с Гитлером. Вне себя от ярости, он бросил в сердцах, что его, Гудериана, как мальчишку постоянно вызывают в Берлин. Потом он перечислил, какие ошибки совершил Гитлер в качестве Верховного главнокомандующего.
   Я терпеливо слушал его. Наконец я прервал генерал-полковника: «Что, собственно говоря, происходит на Одере?»
   Гудериан описал сложившееся там положение: Гиммлер располагает на Одере двумя армиями, которые должны защищать Берлин, – слева занимает позиции генерал Мантейфель со своей 3-й танковой армией, а справа, позади Кюстрина и Франкфурта, держит фронт 9-я армия генерала Теодора Буссе. Более точной информацией он сам не располагает, извинившись, сказал Гудериан. Характерно, что даже на прямые вопросы Гиммлер дает уклончивые ответы. Насколько ему известно, заметил Гудериан, на следующий день намечен мощный контрудар южнее Кюстрина. Самым опасным из трех русских плацдармов, продолжал Гудериан, является плацдарм между Кюстрином и Франкфуртом. Этот плацдарм при глубине 5 километров достигает в ширину почти 25 километров, и Жуков сосредоточил там большое количество артиллерии. Хотя самолеты люфтваффе неоднократно наносили бомбовые удары по этому плацдарму, однако из-за мощной противовоздушной обороны им не удалось добиться большого успеха. Видимо, Жуков собирается наступать на Берлин именно с этого плацдарма, поэтому Гитлер и хочет его ликвидировать. План фюрера заключается в том, чтобы перебросить пять дивизий за Одер на плацдарм под Франкфуртом и потом наступать на Кюстрин: отрезанный от подвоза боеприпасов русский плацдарм на западном берегу Одера будет ликвидирован. Генерал Колл ер, начальник Генерального штаба люфтваффе, проверил этот план на местности и одобрил его.
   Я крайне удивился. Любой здравомыслящий военный мог заметить, что это была дилетантская идея. Например, во Франкфурте в нашем распоряжении имелся всего лишь один мост. Как можно было достаточно быстро перебросить по нему пять дивизий?
   Гудериан пояснил, что сейчас саперы заняты наведением понтонного моста, но по его лицу было видно, что и он невысокого мнения об этой операции. Дело в том, что оба моста находились в пределах досягаемости русской артиллерии. Это же было чистое безумие!
   Гудериан понял мои возражения. Он предложил сопровождать его во время очередной поездки в Берлин с докладом в ставку Гитлера. Однако, с учетом предстоящего сражения, я посчитал целесообразным как можно быстрее отправиться к моей группе армий и отказался от поездки к Гитлеру с докладом. Я выехал в штаб-квартиру группы армий «Висла», которая находилась под Пренцлау, в 100 километрах севернее Берлина. Уже смеркалось, когда я прибыл на командный пункт Гиммлера, разместившийся в нескольких деревянных коттеджах».
   Гиммлер вежливо приветствовал Хейнрици, которого видел впервые в жизни, и вызвал начальника своего штаба, генерала Эберхарда Кинцеля, а также подполковника Ганса Георга Айсмана, начальника оперативного отдела. Хейнрици:
   «Гиммлер начал перечислять свои подвиги, но вскоре так запутался в деталях, что потерял нить своей речи. Обеспокоенный Кинцель встал; якобы ему надо было срочно решить несколько более важных вопросов. Вскоре исчез и Айсман. Почти три четверти часа Гиммлер нес всякую чушь, потом зазвонил телефон. Гиммлер несколько секунд слушал, затем, не говоря ни слова, протянул трубку мне. У аппарата был генерал Буссе. Он доложил:
   – Русские прорвались и отрезали связь с Кюстрином.
   Я вопросительно посмотрел на рейхсфюрера СС, но тот лишь пожал плечами:
   – Теперь вы новый главнокомандующий группой армий «Висла». Отдавайте соответствующие приказы!
   А ведь я еще ничего не узнал о положении армий. Поэтому я спросил генерала Буссе:
   – Что вы предлагаете?
   – Надо немедленным контрударом снова восстановить фронт под Кюстрином, – ответил тот.
   – Хорошо. Как только смогу, я приеду к вам. Готовьте контрудар!
   После того как я положил трубку, Гиммлер сказал:
   – Я хочу сообщить вам еще нечто сугубо личное.
   Он попросил меня пересесть к нему на диван и приглушенным тоном заговорщика сообщил о своих попытках установить связь с Западом. В этот момент мне стало понятно, на что намекал Гудериан.
   – Хорошо, но какие у нас есть возможности и как мы выйдем на них? – спросил я.
   – Через нейтральные страны, – заметно нервничая, ответил Гиммлер. Он взял с меня слово никому ничего не говорить об этом».
   Чтобы на месте составить представление об истинном положении дел, сразу после разговора с Гиммлером генерал-полковник Хейнрици отправляется в расположение подчиненных ему армий.
   «Я увидел армейские корпуса, которые в действительности не были корпусами, и дивизии, которые не были дивизиями. За редким исключением, речь шла о поспешно собранных соединениях, часть которых в феврале в панике отступила за Одер вместе с гражданскими беженцами, а другая часть была в большой спешке сформирована заново. В обеих армиях имелось лишь несколько закаленных в боях фронтовых дивизий. Большинство остальных состояло из остатков германских армий, разгромленных в январе на берегах Вислы, которые на скорую руку были пополнены выздоровевшими ранеными и больными, не имевшими боевого опыта молодыми новобранцами и пожилыми бойцами фольксштурма. Наряду с ротами фольксштурма здесь были отряды таможенной охраны, дежурные батальоны, а также латышские формирования СС и части армии Власова.
   Командный состав многих подразделений и частей оставлял желать лучшего. На низших и средних должностях находилось множество офицеров, которые до сих пор наблюдали за ходом войны, сидя за письменным столом где-нибудь в глубоком тылу. Кроме того, здесь встречались многочисленные представители военно-воздушных и военно-морских сил, которые не имели никакого опыта в боевых действиях на суше.
   Насколько неоднородным оказался состав войск, которые входили в группу армий, настолько же различным было их вооружение и обеспечение боеприпасами. В то время, как немногочисленные старые дивизии еще имели самое необходимое, на других участках фронта не хватало буквально всего, однако особенно полевой артиллерии. Для заполнения этих брешей приходилось использовать зенитную артиллерию, которая, однако, из-за своих конструктивных особенностей и недостаточной мощности не могла полноценно заменить обычные полевые орудия. Катастрофически не хватало тяжелого пехотного оружия, а у фольксштурма не было даже достаточного количества винтовок. Плохим оказалось и положение с обеспечением боеприпасами, а особенно горючим.
   За линией фронта в тылу еще имелись людские резервы. Но здесь речь шла в основном об остатках подразделений и штабов, которые по морю были вывезены в район города Свинемюнде (ныне польский Свиноуйсьце. – Ред.) из Курляндии и Восточной Пруссии, а также из Западной Пруссии. В землях Мекленбург и Бранденбург они должны были получить пополнение. В нашем распоряжении находились также запасные части сухопутных сил, войск СС, люфтваффе и военно-морских сил. Но в основном у них не было тяжелого вооружения, а в некоторых частях не хватало даже личного оружия. Среди них находилось также много иностранных формирований: норвежские, голландские и французские части войск СС».
   Сначала генералу Хейнрици не удалось получить общее представление об имеющихся резервах. Если они относились к так называемым «территориальным войскам», то подчинялись обергруппенфюреру СС Юттнеру, а следовательно, и Гиммлеру, наземные части люфтваффе, напротив, были подчинены Герингу, формирования войск СС подчинялись Гиммлеру, сформированные повсюду и плохо вооруженные подразделения фольксштурма подчинялись гауляйтерам в Штеттине и Потсдаме. Еще сложнее обстояло дело с вооружением всех этих формирований.
   «Уже почти не осталось армейских оружейных складов и складов боеприпасов. Зато у гауляйтеров, у люфтваффе и у СС были свои «тайные склады».
   Было также невозможно получить ясное представление о текущем производстве оружия на еще действующих заводах, хотя у меня и были хорошие отношения с имперским министром вооружений и военной промышленности Альбертом Шпеером, которые у нас сложились после короткого, но плодотворного сотрудничества в Верхней Силезии. Частично в самом производстве царила абсолютная путаница вследствие разрушений во время бомбардировок и ежедневных новых потерь заводов и источников сырья из-за наступления американцев и англичан в Западной Германии. Частично повторялось в увеличенном в несколько раз масштабе нездоровое соперничество, которое было вызвано подготовкой к обороне еще в январе и которое парализовало всю работу, прежде всего в Восточной Пруссии. Глубокое недоверие, которое гауляйтеры питали по отношению к армии, заставляло их как имперских комиссаров обороны копить оружие для фольксштурма, чтобы оно не пропало из-за «предательства армейских подразделений». Войска СС, как и люфтваффе, тоже копили оружие – в общем и целом это была безумная игра взаимного недоверия и соперничества, в то время как мы были на пороге крушения рейха».
   Вот таким было истинное положение дел на Восточном фронте. Но Берлин – жители и правительство – возлагали на Хейнрици и его группу армий свои последние надежды. Кажется, что на людей в этом городе не производил особого впечатления тот факт, что западные союзники уже давно вступили на немецкую землю, а с середины марта даже форсировали Рейн и, нанося удары с разных направлений, день за днем все больше приближались к Берлину. Фронт на Одере, Красная армия – это интересовало их больше всего и оттеснило на задний план все другие заботы, такие как нехватка продовольствия и постоянные бомбардировки. Жительница Берлина вспоминает: «Эти недели перед предстоящим штурмом русских были просто ужасны… Мы знали, мы чувствовали опасность, грозящую нам с Одера. Сталинские войска «у ворот» – кто бы мог себе такое когда-нибудь представить, и вот, кажется, это становилось правдой. Наше правительство и наши вооруженные силы были исполнены веры в благополучный исход битвы, и только нас, бедных штатских, мучила мысль: что же будет, если наш фронт на Одере не сможет устоять под ударом Красной армии? Берлин под властью Советов? Красная звезда на Бранденбургских воротах? Парад победы красноармейцев на проспекте «Ось Восток – Запад»? Кошмар – или совсем близкое будущее?!»

Глава 4
Вперед, на Берлин! Берлин и союзники

   Никогда, даже в самые тяжелые дни своей Великой Отечественной войны, русские не теряли надежды победить Гитлера, войти со своими войсками на территорию Германии, взять Берлин и водрузить Красное знамя над зданием Рейхстага. Уже в 1944 году, когда Красная армия, осуществляя так называемые «десять сталинских ударов», наносила германской армии на Восточном фронте одно поражение за другим и вытесняла ее с территории Советского Союза, лозунг красноармейцев от Балкан до Балтики (до Баренцева моря Северного Ледовитого океана – там наносился 10-й сталинский удар. – Ред.) звучал одинаково: «Вперед на Берлин! Уничтожим фашистскую гадину в ее собственном логове!» И если даже географическое направление продвижения советских войск не всегда совпадает с направлением на Берлин, красноармейцы постоянно сражаются с единственной мыслью – с оружием в руках проложить путь к столице германского рейха. Осенью 1944 года венгерский крестьянин Керестеш из местечка Орошхаза к востоку от Тисы стал свидетелем наступления Красной армии:
   «Через центр нашего городка непрерывным потоком шли моторизованные части 2-го Украинского фронта с тяжелой техникой. Пушки следовали одна за другой. Красноармейцы на тяжелых американских грузовиках пели под звуки гитары. Я обратился к одному из них:
   – Куда вы, товарищ?
   – На Берлин! На Берлин! – хором ответили мне из кузова автомашины».
   Совершенно ясно, что для русских только тогда гитлеровская Германия будет считаться побежденной, когда Красная армия окажется в Берлине. Но как же вели себя в этот период западные союзники? Разве они не понимали, какое политическое значение будет иметь этот город в случае поражения немцев? Письмо Эйзенхауэра от 15 сентября 1944 года британскому фельдмаршалу Монтгомери не оставляет сомнений в том, что после вторжения у западных союзников имелись вполне конкретные планы относительно Берлина:
   «Дорогой Монтгомери, надеюсь, что мы скоро достигнем целей, установленных в моей последней директиве, и завладеем Рурским промышленным районом, Сааром и районом Франкфурта-на-Майне. Тем временем я обдумал наши дальнейшие действия.
   Как мне кажется, немцы будут изо всех сил оборонять Рур и Франкфурт и потерпят жестокое поражение. Их тающие на глазах потрепанные войска, возможно усиленные за счет ресурсов, которые они поспешно наскребут или переведут с других участков фронта, вероятно, попытаются остановить наше наступление на оставшиеся важные объекты в Германии. Атакуя такие объекты, мы создадим возможности для эффективного подавления последних остатков немецких сил на Западе, займем другие ключевые позиции и усилим нажим на мирное население Германии.
   Конечно, нашей главной целью остается Берлин, и для его защиты противник, скорее всего, сосредоточит все оставшиеся у него основные силы. Поэтому, как мне кажется, не может быть сомнений в том, что мы должны сконцентрировать все наши усилия и ресурсы для быстрого наступления на Берлин. <…>
   Таким образом, становится ясно, что наши цели можно будет точно определить только в ближайшем будущем, и нам следует приготовиться к одному или к нескольким из следующих вариантов:
   а) следует направить силы обеих групп армий на Берлин, а именно по направлению Рур – Ганновер – Берлин, или по направлению Франкфурт-на-Майне – Лейпциг– Берлин, или же по обоим направлениям одновременно;
   б) если русские опередят нас на пути к Берлину, Северная группа армий должна будет занять район Ганновера и Гамбург с его портами. Центральная группа армий должна будет занять район Лейпциг – Дрезден, частично или полностью, в зависимости от скорости наступления русских;
   в) при любом развитии событий Южная группа армий должна будет занять район Аугсбург – Мюнхен. Район Нюрнберг – Регенсбург будет занят Центральной или Южной группой армий, в зависимости от ситуации, которая сложится к тому времени.
   Короче говоря, я хочу двинуться на Берлин как можно более прямым и быстрым путем объединенными американскими и британскими силами, при поддержке других имеющихся в нашем распоряжении сил, через ключевые центры, занимая стратегические районы на флангах, действуя в рамках единой, скоординированной операции.
   На данном этапе невозможно определить точное время этих ударов или их силу, но я был бы рад узнать Вашу точку зрения по основным вопросам, поставленным в моем письме».
   Само собой разумеется, это послание Эйзенхауэра написано в тот момент, когда Красная армия находится далеко от германской столицы и только еще приближается к восточной границе Польши (к этому времени Красная армия уже давно вышла к Висле. – Ред.). Три дня спустя Монтгомери ответил на это послание. Письмо состоит из двенадцати пунктов, два из которых касаются Берлина:
   «5. Я полагаю, что наилучшей целью для наступления является Рурская область, с дальнейшим продвижением оттуда с севера (через Северную Германию. – Ред.) на Берлин. На этом пути располагаются порты, и на этом пути мы сможем самым выгодным образом использовать наши военно-морские силы. На всех других направлениях мы можем просто сдерживать как можно больше немецких войск.
   6. Если Вы согласны с п. 5, тогда я считаю, что достаточно будет 21-й группы армий, в том числе девять дивизий 1-й американской армии. (21-я группа армий союзников включала 1-ю армию (канадскую), 2-ю армию (английскую), 9-ю и 1-ю американские армии. – Ред.)
   Эти силы должны располагать всем необходимым по части снабжения; другие армии при проведении своих операций должны будут обходиться тем, что им останется».
   Планы Эйзенхауэра и Монтгомери закончить военные действия взятием германской имперской столицы были перечеркнуты в декабре 1944 года неожиданным наступлением Гитлера в Арденнах. Англо-американский фронт оказался в кризисном положении, и в то время, как в январе 1945 года Красная армия начала крупномасштабное наступление на Висле и добилась большого успеха, Эйзенхауэр и Монтгомери пытались вновь взять под контроль ситуацию на западной границе германского рейха. Лишь постепенно им удалось восстановить военную мощь и боевой дух англо-американских армий. Только в марте 1945 года удачная операция по одновременному форсированию Рейна в нескольких местах позволила войскам и военному руководству союзников вернуть былую уверенность в своих силах. К этому времени Жукова отделяли от Берлина всего лишь каких-то 70–80 (60. – Ред.) километров, а войска западных союзников находились от столицы рейха на расстоянии 400 километров. Тем не менее союзники стали готовить так называемую операцию «Эклипс», собираясь при благоприятном стечении обстоятельств сбросить на Берлин отряды парашютно-десантных войск. Отвечать за выполнение этой операции должен был командир 18-го воздушно-десантного корпуса генерал Риджуэй. 25 марта 1945 года Эйзенхауэр приказал напечатать предостережение германскому вермахту и довести его до сведения немецких солдат, сбросив листовки с самолетов над позициями германских войск:
   «Солдаты и офицеры вермахта и войск СС!
   В октябре 1944 года главнокомандованию союзников стал известен приказ ставки фюрера, датированный 18 октября 1942 года с грифом «Совершенно секретно», который был направлен в местные комендатуры. В этом секретном приказе предписывается казнить на месте десантников и парашютистов войск союзников. Поэтому главнокомандующий войсками союзников направляет вам следующее предостережение:
   В ходе боев на территории рейха вы можете столкнуться с более или менее крупными подразделениями и частями десантников или парашютистов войск союзников. Такие войсковые формирования могут быть десантированы в глубоком тылу за линией фронта. Особо подчеркиваем: такие войска не являются террористическими. Это такие же солдаты, которые надлежащим образом выполняют свой воинский долг. Поэтому казнь одетых в военную форму десантников и парашютистов является нарушением законов и признанных правовых норм ведения войны. Все лица, офицеры, солдаты и штатские, которые принимают участие в отдаче или исполнении вышеупомянутого приказа ставки фюрера, могут быть самым строгим образом привлечены к ответственности и осуждены в соответствии с их виной. Это же касается и приказов подобного рода, которые были отданы ранее или будут отданы в будущем. На этом последнем этапе проигранной войны в ваших же интересах тщательно взвешивать все свои поступки. Вас будут судить в соответствии с вашим поведением. Суд будет строгим и справедливым, но и беспощадным».
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →