Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Между 1838 и 1960 годами на более чем половине фотографий фигурировали младенцы.

Еще   [X]

 0 

Эпоха Рамсесов. Быт, религия, культура (Монте Пьер)

В книге дана полная картина эпохи правления фараонов из династии Рамсесидов, строителей храмовых комплексов в Карнаке и Луксоре. Египтолог Пьер Монте в точности до мельчайших подробностей восстановил быт жителей одной из величайших мировых цивилизаций. Реконструкция мировоззрения древних египтян позволяет нам ощутить атмосферу, исчезнувшую более трех тысяч лет назад.

Год издания: 2004

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Эпоха Рамсесов. Быт, религия, культура» также читают:

Предпросмотр книги «Эпоха Рамсесов. Быт, религия, культура»

Эпоха Рамсесов. Быт, религия, культура

   В книге дана полная картина эпохи правления фараонов из династии Рамсесидов, строителей храмовых комплексов в Карнаке и Луксоре. Египтолог Пьер Монте в точности до мельчайших подробностей восстановил быт жителей одной из величайших мировых цивилизаций. Реконструкция мировоззрения древних египтян позволяет нам ощутить атмосферу, исчезнувшую более трех тысяч лет назад.


Пьер Монте Эпоха Рамсесов. Быт, религия, культура


Введение

   Древние египтяне больше заботились о своих богах и мертвецах, чем о своем благополучии. Принимаясь за строительство нового храма – Дома миллионов лет, или гробницы – «дома вечности» в пустыне к западу от Фив, они, не считаясь с расходами и трудностями, привозили драгоценный камень, металлы или дерево, полагая, что эти сооружения должны быть самыми красивыми на свете. Большинство древних египтян жили в простых домах, сложенных из необожженного кирпича, и пользовались простой глиняной утварью. Поэтому храмы и гробницы просуществовали гораздо дольше, чем города, и сегодня в музеях выставлено множество саркофагов и стел, статуй богов и царей, но не бытовых предметов; многочисленные религиозные и мистические тексты, вроде Книги Мертвых, чего нельзя сказать о жизнеописаниях и беллетристике. В связи с этим попытка описать повседневную жизнь простого египтянина времен фараонов, похоже, обречена на неудачу, поскольку все, чем мы располагаем, – это поверхностные наблюдения и наивные суждения греческих и римских путешественников. Современный человек считает, что египтянин чуть ли не рождался мумией. Гастон Масперо, который первым перевел любовные песни, писал, что древнего египтянина невозможно представить стоящим на коленях перед возлюбленной. На самом же деле египтяне вовсе не были ни излишне мрачны, ни излишне серьезны. Душу их наполняла благодарность к богам за то, что жизнь на берегах Нила так прекрасна; именно природная восторженность и любовь к жизни заставляли их посвящать так много времени попыткам обеспечить себе все возможные блага после смерти. Они полагали, что добьются этого, если стены гробницы будут покрыты росписями и рельефами, изображающими покойного живым и здоровым в его земных владениях, с женой и детьми, с родственниками и слугами, с толпами ремесленников и земледельцев. Вот он обходит земли пешком, вот его несут в паланкине, а вот он плывет в ладье. Он может просто сидеть в кресле и наслаждаться зрелищем кипящей вокруг него жизни, а может и активно участвовать в ней: садиться в лодку, подстерегать птиц, спрятавшихся в зарослях папируса, гарпунить рыб величиной почти с человека, ловить диких уток, охотиться с луком на газелей и сернобыков. Все его близкие присутствуют при его утреннем туалете: кто-то делает ему маникюр, кто-то – педикюр, управляющий представляет отчет, стражники бесцеремонно волокут к нему нерадивых слуг, музыканты и танцовщицы услаждают его зрение и слух. В жаркие часы дня он охотно играет со своей женой в игры, чем-то напоминающие наши шахматы или шашки.
   Художник, для того чтобы угодить ему, должен был найти на стене место и там изобразить все существующие профессии. Те, кто жил в приречных болотах, занимались главным образом охотой и рыбной ловлей. Папирус использовали не только для постройки хижин, но и легких лодок и челноков, очень удобных для преследования в водяных зарослях крокодилов и гиппопотамов, для выслеживания птичьих гнездовищ и разведки рыбных затонов. Прежде чем отправиться на охоту, лодки испытывали, и это служило поводом для охотников посостязаться в силе и ловкости. Соревнующиеся надевали венки и, вооружившись длинными баграми, громко переругиваясь, старались сбросить друг друга в воду. Затем, уже примирившись, они возвращались в деревню, жители которой занимались починкой сетей и прочего снаряжения, вялением рыбы и разведением птицы. Земледельцы сеют и пашут, теребят лен, жнут и вяжут снопы, которые ослы перевозят в деревню. Здесь снопы раскладывают на гумне, где ослы и быки, а иногда и бараны выбивают из них зерно копытами. Затем солому отделяют от зерна. Пока одни возводят скирды, другие меряют зерно и относят его в амбар. Едва заканчиваются эти работы, как созревает виноград, его собирают, давят и наполняют вином огромные сосуды. В любое время года мельники мелют зерно, поставляя муку пекарям и пивоварам.
   В мастерских мы видим ремесленников за обработкой глины, камня, дерева и металла. Поскольку дерево в Египте – редкость, орудия производства, нужные земледельцам, виноградарям, пекарям и поварам, изготовляли из обожженной глины. Кроме того, использовали еще гранит, алебастр, сланец и кость. Небольшие сосуды вытачивали иногда из горного хрусталя.
   Египтяне очень любили украшения. Ювелирные мастера поставляли им ожерелья, браслеты, кольца, диадемы, подвески и амулеты. Их хранили в ларцах. В особых случаях девушки вынимали эти украшения из своих тайников и надевали их.
   Скульпторы изображали хозяев гробниц в стоячем или сидячем положении, одного или в окружении семьи, используя для этого алебастр, гранит, черное дерево или акацию. И наконец, плотники-корабелы распиливали и обтесывали стволы деревьев для постройки лодок, барж и кораблей, на которых можно было плавать по всему египетскому Нилу, делать запасы зерна, отправляться в паломничество к святыням Абидоса, Пе или Депа. Об изображениях в гробнице можно сказать словами героя истории о моряке, потерпевшем кораблекрушение и выброшенном на остров доброго змея: «Нет такого, чего бы там не было…» На изображениях в гробницах не хватает лишь одного: хотя бы намека на то, чем именно занимался сам ее хозяин при жизни. Будь то усыпальница воина или придворного, цирюльника или врача, архитектора или визиря – повсюду изображены одни и те же сцены. Их может быть больше или меньше, но иероглифические надписи, обрамляющие эти сцены или заполняющие пространство между персонажами, объясняют почти одинаковыми терминами их действия и воспроизводят одинаковые диалоги: всюду одни и те же слова, одни и те же песни. Изображения и тексты восходят к одному и тому же источнику. Таким образом, художники, украшавшие гробницы, имели перед глазами, так сказать, классический образец. Каждый выбирал из него что хотел и располагал по своему вкусу. Этот образец, по-видимому, появился в начале Четвертой династии. На протяжении всей эпохи Раннего царства его постоянно обогащали художники, явно не лишенные фантазии и юмора: прохожий, воспользовавшись отсутствием пастуха, доит его корову; ловкая обезьянка опережает слугу, который тянет руку к корзине, полной фруктов; бегемотиха вот-вот родит, а крокодил терпеливо ждет, чтобы сразу проглотить детеныша; маленький мальчик протягивает отцу, чтобы тот обвязал челнок, веревочку… длиной с ладонь. Этот список несложно продолжить. Но следует иметь в виду, что художники никогда не упускали из виду главной цели: изобразить жизнь большого поместья.
   Изображения такого рода во все времена строились на одних и тех же принципах. Основные темы его мы находим в гробницах Среднего царства в Бени-Хасане, Меире, Эль-Берше, Фивах и Асуане. Несколько веков спустя, когда резиденцией фараонов стали Фивы, в гробницах изображали те же самые сцены. И в начале эпохи Птолемеев художник не меняет тему изображений. Мы их видим в элегантной гробнице наподобие храма, где погребен знатный сановник города восьми богов (Гермополь) Петосирис, который при жизни носил титул «великий пятерик» (т. е. верховный жрец Тота и других богов). И тем не менее эти гробницы нельзя считать неизменным и скучным повторением образов, созданных и доведенных до совершенства в эпоху великих пирамид. В Бени-Хасане гораздо больше, чем прежде, изображений игр, борьбы, сражений, да и пустыни тоже. Воины нома упражняются, осаждают крепости. Первый шаг сделан. К сценам классического репертуара примешиваются изображения событий из личной жизни усопшего. Кочевники из Аравии предстали перед правителем нома Орикса с просьбой обменять зеленый порошок (толченый малахит), которым подводили глаза, на зерно и в знак своих добрых намерений принесли в дар пойманную в пустыне газель и каменного барана. Эта аудиенция изображена в гробнице Хномхотепа между сценами охоты и прогона стад. Правителю нома Харе не довелось принимать посланцев из далеких стран, поэтому он заказал скульпторам из алебастровой каменоломни Хатнуб, находившейся поблизости от его резиденции, свою статую высотой в тринадцать локтей. Когда статуя была готова, ее вынесли из мастерской и положили на волокушу. Сотни людей, молодых и старых, уцепившись за четыре каната, медленно потащили статую к храму по каменистой, узкой дороге, по обе стороны которой стоял народ и подбадривал их возгласами и ритмичным хлопаньем в ладоши. В гробницах Раннего царства встречаются сцены перевозки статуй усопших, но эти статуи делали в натуральную величину специально для гробницы. Для их перевозки не было никакой необходимости мобилизовать всех мужчин нома. Это было лишь эпизодом погребального культа, однако Тахутихотеп выбрал его, чтобы поразить всех, кто увидит его гробницу, ибо такое событие было поистине исключительным и свидетельствовало о его богатстве и высоком положении при дворе.
   В период Нового царства сюжеты росписей в гробницах можно разделить на три категории. Прежде всего это сцены из гробниц Раннего царства, но приспособленные под современность, поскольку за тысячу лет многое изменилось. Затем исторические сцены. Например, визирь Рехмира, верховный жрец Амона Менхеперра и наместник Куша (современный Судан) царевич Хеви участвовали в великих исторических событиях. Они представляли фараону иноземных посланников с Крита, из Сирии, Нубии, которые выражали желание «быть на воде царя» (т. е. считаться его подданными) или «даровать дыхание жизни» (помиловать). Эти сановники собирали налоги, творили суд, наблюдали за работами, обучали новобранцев. Раньше в гробнице высекали рассказ о жизни усопшего, теперь же все его деяния изображались в сценах. И наконец, многочисленные изображения посвящаются почитанию богов. Намного больше места отводится погребальной церемонии. Мы видим все этапы: изготовление огромного количества погребальной мебели, торжественное шествие, переправу через Нил, внос саркофага в гробницу, горестные позы плакальщиц, последние прощания.
   Храмы тоже являются огромными каменными книгами, в которых любой кусочек свободного пространства был использован художниками и скульпторами. Архитравы, колонны, их основания, пилоны, не говоря уже о стенах внутри и снаружи, – все покрыто изображениями и иероглифами. В наиболее сохранившихся храмах Нового царства изображения и тексты относятся только к культу. Если храм и считался домом бога, он одновременно был и памятником во славу фараона. Фараон – сын бога. Все, что он делал, делалось по воле бога и зачастую с его помощью. Напомнить о деяниях царствовавшего фараона – значит еще раз восславить богов. Поэтому сцены из жизни фараона чередуются в гробницах с религиозными сценами. Прежде всего художники старались напомнить о том, что сделал фараон для украшения храма, и о его богоугодных деяниях, таких, как экспедиция в страну благовоний, войны с Сирией, Ливией и Нубией, откуда царские войска возвратились с богатой добычей и множеством пленников, ставших рабами храма. Царская охота и торжественные выходы живого бога, окруженного восторженными толпами, завершают эти сцены, интересные вдвойне благодаря объяснительным текстам, передающим речи, приказы и песнопения.
   Поэтому попытка описать быт древнего египтянина вполне реальна, хотя, разумеется, определенные его аспекты останутся скрыты от нас. Древние памятники сохранили нам рельефы и настенные росписи, статуи и стелы, саркофаги и культовые предметы, что уже немало. Но мы находим там же и другие свидетельства. Разумеется, мы бы предпочли вместо погребальной мебели Тутанхамона или Псусеннеса увидеть подлинную мебель из дворцов Рамсесов. Но в конечном счете потребности усопшего были скопированы с потребностей живого фараона. К тому же набожные родственники часто оставляли в гробницах те вещи, которыми усопший пользовался при жизни, а также памятные семейные реликвии.
   Естественно, использовать материалы, охватывающие более трех тысяч лет, следует с предельной осторожностью. Жизнь менялась, хотя в Древнем Египте перемены, возможно, происходили гораздо медленнее, чем в других, более поздних цивилизациях. Нил, приносящий жизнь в свою долину, был и остается царственным владыкой. Его повеления неизменны. Однако нравы, учреждения, ремесла и верования не оставались незыблемыми. Эта истина, неоспоримая для любого египтолога, на практике частенько забывается. В некоторых недавно напечатанных исследовательских трудах тексты самых различных эпох цитируются вперемежку. Иногда пытаются объяснить непонятные места в древних текстах ссылками на Диодора или Плутарха, а то и вовсе на Ямблиха. Многие ученые продолжают использовать названия месяцев года, которые вошли в употребление в Саисскую эпоху. И так создается легенда, будто Египет оставался неизменным и одинаковым с начала и до конца его бесконечной истории.
   Чтобы избежать этой ошибки, мне нужно было прежде всего выбрать определенную эпоху. Первым делом я отбросил два переходных периода, долгий период упадка, последовавший за войной с нечистыми, и саисское возрождение, когда египтяне слишком увлеклись мумификацией животных и переписыванием заклинаний, а также эпоху Птолемеев, которой занимаются не только египтологи. Затем я последовательно изучил период великих пирамид, эпоху Лабиринта (Двенадцатая династия), славные периоды царствования Тутмоса и Аменхотепов, промежуточный период культа солнечного диска с лучами в виде человеческих рук и эпоху Девятнадцатой династии (когда жил Рамсес Великий). Все эти периоды по-своему привлекательны. Раннее царство было молодостью Египта. Именно тогда было создано все великое и прекрасное, прославившее эту страну. И все же я выбрал эпоху фараонов Сети I и Рамсесов. Этот период относительно короток. Он начинается около 1320 г. до н. э. с приходом к власти новой династии. Египтяне считали, что теперь царская семья с многочисленными детьми положит конец борьбе за трон и принесет много перемен. До сих пор владыки обеих земель (Верхнего и Нижнего Египта) происходили из Мемфиса или из Фив, где они создали могущественные номы Среднего Египта между Коптосом и Фаюмом. Впервые трон Хора заняли представители Дельты, чьи предки четыреста с лишним лет поклонялись богу с довольно скверной репутацией – Сету, который убил своего брата Осириса. Эта эпоха окончилась приблизительно в 1100 г. до н. э. короткой эрой «повторения рождений», когда Египет окончательно распрощался с наследниками Рамсесов и с их богом. Эти два столетия прославились царствованием трех великолепных фараонов – Сети I, Рамсеса II и Рамсеса III. Новые повелители после жестокого кризиса в конце Восемнадцатой династии принесли стране религиозный мир, который заколебался лишь с приближением 1100 г. Войска этих фараонов одерживали блистательные победы. Они вмешивались гораздо активнее, чем прежде, в жизнь соседних народов. Многие египтяне жили тогда за границей. И еще больше иноземцев селилось в Египте. Рамсесы были великими строителями. Фиванские владыки Восемнадцатой династии не успели закончить восстановление опустошенных гиксосами районов. Они многое сделали в самих Фивах, но после религиозной реформы Эхнатона пришлось начинать все сначала. Гипостильный зал в Карнаке, пилон в Луксоре, Рамсесеум в Мединет-Абу с массой больших и малых сооружений в стовратных Фивах – великолепный вклад Рамсеса I и его преемников. Ни один уголок огромной империи не был обойден их вниманием. От Нубии до Пер-Рамсеса и до Пи-тома было основано столько городов! А сколько храмов они расширили, восстановили или отстроили заново!
   Эти храмы, дворцы и гробницы, принадлежавшие царям и царицам и – самое важное для нас – богатым вельможам, могут рассказать нам многое. Заполнить пробелы помогут многочисленные папирусы XIII и XII вв. до н. э., в которых мы найдем сказки, повести, сборники писем, списки работ и работников, договоры и соглашения, судебные отчеты и – наиболее драгоценное – политическое завещание Рамсеса III. Я постоянно обращался ко всем этим источникам, когда писал эту книгу. Разумеется, это вовсе не означает, что мы не можем пользоваться материалами, относящимися к более ранним или более поздним периодам. Я, однако, выступаю против современной тенденции рассматривать три тысячи лет истории Египта как единую эпоху и применять ко всему периоду правления фараонов характеристики, установленные лишь для какого-то одного периода. По моему мнению, многие обычаи и верования египтян существенно менялись со временем. Однако, если древнегреческий или древнеримский автор описывает церемонию, на которой он присутствовал, и та же самая церемония изображена на барельефе Раннего царства в Мемфисе, мы вправе предположить, что Рамсесиды проводили ее точно так же, как их предки и потомки. Таким образом, я использовал все доступные источники, стараясь избежать только одного: фальши в общей картине повседневной жизни Египта во времена Рамсеса Великого и его преемников.

Глава I
МЕСТА ПРОЖИВАНИЯ  

1. Города

   Нет ничего удивительного, что сегодня египетские города эпохи правления фараонов представляют собой лишь толщи пыли, обильно усыпанные осколками глиняных изделий и обломками кирпича, поскольку городские стены и дворцы сооружались в те времена из сырцового кирпича. Однако в те дни, когда Наполеон привез в Египет своих ученых, им было куда проще составить содержательные доклады об облике отдельных городов, чем современным исследователям. Недавнее прошлое пополнило длительную историю разрушений, начавшуюся в глубокой древности: коренные жители не только активно раскапывают руины и каменные блоки в поисках себаха (разложившегося кирпича из ила, который считается ценным удобрением), но, как это ни печально, промышляют и охотой за древностями. Фактически мы можем с уверенностью описать вид только двух городов, и то лишь потому, что просуществовали они относительно недолго. Оба города были основаны по личному распоряжению правившего в то время царя и по монаршему же распоряжению покинуты. Более древний, Хетеп-Сенусерт, был построен в Фаюме Сесострисом II (1900 до н. э.) и просуществовал меньше ста лет. Другой, Ахетатон (в настоящее время Тель-эль-Амарна) служил резиденцией Аменхотепа IV, после того как он отверг культ Амона, и его преемников, до тех пор пока Тутанхамон не вернул царский двор обратно в Фивы. Прежде чем перейти к описанию городов эпохи Рамсесидов, полезно бегло ознакомиться с историей этих двух.
   Хетеп-Сенусерт занимал обнесенной стеной участок площадью примерно 380 на 430 ярдов. Главное предназначение города состояло в том, чтобы дать приют большому числу людей на относительно маленьком пространстве. За пределами внешних стен находился храм. Толстая стена делила город на две зоны: район богачей и район бедноты. Последний из конца в конец пересекала центральная дорога шириной около 30 футов, от которой в разные стороны расходились несколько узких улочек. Дома, состоявшие из на удивление крошечных комнат и коридоров, стояли впритык и были обращены входом на улицу. В богатой части города были расположены дворец и дома высших сановников, к которым вели широкие удобные улицы. Дома эти по размерам превышали жилища бедняков почти в пятьдесят раз. Египтяне очень любили сады и парки, однако здесь мы не видим никакой растительности – вся территория города занята домами и улицами. Хиркуф – тот самый, который привез в подарок своему юному царю карлика-танцора из Нубии, – рассказывает, что построил себе дом, выкопал большой пруд и посадил множество деревьев. На стеле времен правления Сесостриса II изображена женщина, занимающаяся садоводством; известно, что Рамсес III был любителем растений и разбил множество садов. Однако Хетеп-Сенусерт явно не принадлежал к городам, где прогулки доставляли жителям большое удовольствие.
   Ахетатон, город-резиденция Эхнатона, напротив, был создан для людей, ведущих роскошный образ жизни. Город расположен в огромной полукруглой низменности между горами и Нилом. По всей длине его проходит параллельно реке широкая центральная дорога, которую пересекают несколько более узких улиц. Они ведут к пристаням или в противоположном направлении к некрополю и каменоломням, где добывался алебастр. В центральной части города располагались дворец, храм, разнообразные общественные учреждения, хранилища и амбары. Скромные маленькие домишки стоят здесь бок о бок с большими частными резиденциями, принадлежавшими, по мнению археологов, членам царской семьи.
   Под парки и сады отведены огромные территории как внутри города, так и в больших имениях за его пределами. Работники, трудившиеся в некрополе и каменоломнях, содержались в обнесенной высокой стеной деревне. Город был оставлен настолько поспешно, что время не оказало своего разрушительного воздействия на плоды труда его древних обитателей.
   Прямо противоположное относится к городам, имеющим длинную историю, а таких большинство. Здесь проследить какую-либо последовательную модель вообще не представляется возможным. Название Мен-Нефер, которое греки переделали в Мемфис, означало «красота [города или бога] длится вечно»; тот же город был известен и как Анх-Тауи («жизнь двух земель»), Хетка-Птах («крепость души бога Птаха») и Нехет («сикомор»). Все эти названия могли применяться для обозначения города в целом, однако изначально каждое из них указывало на одну из его достопримечательностей или особенностей: на царский дворец и примыкающие к нему здания, на храм Птаха, на божеств, покровительствующих городу, или на храм богини Хатхор, которой в Мемфисе поклонялись как владычице сикомора. То же самое относится к Фивам, гомеровскому «граду ста врат», который изначально носил имя Уасет. То же название имел и четвертый ном Верхнего Египта, столицей которого он являлся. В Новом Царстве город стал называться Опет, что переводится как «гарем», «святыня» или «дворец». Так называемая аллея сфинксов соединяла огромную группу памятников (сейчас ее называют в честь деревни Карнак), известную со времен царя Аменхотепа III как «Опет Амона», с луксорским храмом. Каждый Опет окружала кирпичная стена с несколькими гигантскими каменными воротами со створками из ливанской сосны, укрепленными бронзовыми деталями и украшенными золотыми инкрустациями. В случае опасности ворота запирали. В дошедших до нас текстах никогда не упоминается, чтобы ворота были заперты в мирное время, поэтому у нас есть все основания предположить, что проход через них был открыт и днем и ночью.
   Внутри находились жилые дома, ремесленные лавки и хранилища, занимавшие большую часть площади между храмом и стенами. Никаких следов их до нас не дошло. Когда-то здесь были разбиты прекрасные сады, в парках паслись стада Амона. На стенах Зала Анналов, воздвигнутого Тутмосом III, сохранились изображения садов, засаженных кустами и деревьями, которые царь привез из Сирии. По обе стороны аллеи сфинксов, соединявшей две окружные стены, а также вдоль берега реки были выстроены дворцы и здания, принадлежавшие высоким сановникам. Каждый царь стремился построить себе собственный дворец, амбиции его приближенных: царей, царевичей, визирей и чиновников – простирались почти так же далеко. Таким образом, в годы правления трех династий город постоянно разрастался, а дома простых обывателей, лачуги бедняков и резиденции богачей, вероятнее всего, оказывались стоящими бок о бок друг с другом, а не занимали отдельные районы, как в Хетеп-Сенусерте.
   На западном берегу, напротив Карнака и Луксора, вырос второй город – Тьяме. Он представлял собой несколько гигантских сооружений, окруженных лабиринтом домов и ремесленных мастерских; вокруг каждого из значительных зданий высилась стена, сделанная из сырцового кирпича. Она огораживала участок площадью примерно четверть мили или даже больше. Каждая сторона стены, окружающей храм Аменхотепа III, например, составляла в длину пятьсот пятьдесят ярдов. Толщина этих массивных стен достигала в основании иногда пятидесяти футов, а высота – шестидесяти футов и более. Они скрывали от любопытного взгляда практически все, что находилось в их пределах, кроме разве что пирамидальных вершин обелисков, карнизов пилонов, а также огромных уборов, венчающих головы статуй-колоссов. Почти все эти города сильно пострадали от разрушительного воздействия времени, а также и от рук человека. Сегодня колоссы Мемнона возвышаются среди пустынных полей, а когда-то никто не предполагал, что они останутся в гордом одиночестве. Тогда они служили украшением фасада прекрасного храма, со всех сторон окруженного кирпичными зданиями, под крышами которых ютилось множество людей и хранились самые разнообразные товары. Одни лишь колоссы смогли противостоять разрушительной силе веков, остальное превратилось в развалины. Во многих других местах статуи разделили общую судьбу, и обломки, когда археологам удается найти их во время раскопок, превращаются в их руках в пыль. Храм Рамсеса III в Мединет-Абу, известный как Рамсесеум, гробница Сети I – памятники, расположенные в северной части страны, – лишь они да храм царицы Хатшепсут дошли до нас в виде живописных руин. Именно благодаря им, в первую очередь Мединет-Абу, мы можем получить некоторое представление о том, как выглядели эти города в прошлом, когда только были построены. Сойдя с лодки у подножия лестницы из двух маршей, современный посетитель пройдет мимо двух караульных помещений сквозь низкую каменную ограду с бойницами, повторяющую очертания главной городской стены и отделенную от нее окружной дорогой. Главная стена снабжена массивными крепкими воротами, имеющими определенное сходство с сирийскими мигдалами (на иврите «башня») и состоящими из двух очень высоких симметричных башен. Башни расположены примерно в двадцати футах одна от другой, а между ними находится караульное сооружение с проходом посередине. Проход был достаточно широк, чтобы через него могла проехать колесница. С внешней стороны стены караульного помещения украшены барельефами, прославляющими власть фараона. Здесь изображены традиционные враги египтян: ливийцы и арабы, негры и нубийцы. Эти воинственные сюжеты могут заставить нашего посетителя почувствовать себя несколько неуютно, однако, зайдя внутрь, он окунется в куда более приветливую атмосферу. Здесь он увидит резное изображение Рамсеса, окруженного его приближенными, который ласково щекочет подбородок пленительной египтянки. Это помещение использовалось в качестве укрытия лишь в случае опасности, обычно же его занимала охрана. Дворец и гарем располагались немного дальше, возле храма.
   Пройдя через ворота, наш посетитель окажется в просторном внутреннем дворе, дальний конец которого пересекает еще одна, третья, стена, окружающая храм, дворец и гарем, а также большой комплекс внутренних дворов и строений. Низкие строения лепятся с трех сторон этой стены по обе руки от центральной проезжей дороги. Среди обитателей этого маленького городка, в котором жил царь со своими женами и многочисленными слугами во время своих визитов на левый берег Нила, попадались и жрецы, и светское население.


   Рамсес III с фавориткой в гареме (Лепсий. Живопись Древнего Египта и Эфиопии, III)
   Это описание может относиться не только к крепости Рамсеса, правителя города Он (Гелиополя) во владениях Амона, но и к уже упоминавшемуся Рамсесеуму, а также к еще нескольким десяткам городов на западном берегу Нила. Неприветливая на вид внешняя отделка контрастирует в них с изысканностью золоченых дворцов и глинобитных хижин, разбросанных в живописном беспорядке внутри городских стен. Иногда щедрейшие царевичи и прекраснейшие царевны Египта шествовали по этим узким аллеям и внутренним дворикам, распространяя вокруг себя сияние, а в царских покоях долгим эхом отдавались смех и звуки музыки и песен. Но празднества заканчивались, и вот через массивные ворота уже снова бегут погонщики скота, ведя перед собой свои стада, или, может быть, здесь проходят колонны рабов, взвалив себе на головы или на плечи тяжелые тюки, солдаты, сборщики податей, каменщики и ремесленники – все они шагают среди гомона и пыли, спешат в мастерские, конюшни или на бойню, а в это время ученики и подмастерья торопятся к своим учителям, чтобы снова получить награду за прилежание или побои за нерадивость.
   Города Дельты были не менее древними, а памятники их – не менее величественными, чем города Верхнего Египта, и, хотя набеги гиксосов и небрежность правителей Восемнадцатой династии привели их в состояние разрухи, во время правления Рамсесидов они были не просто восстановлены, но разрослись и преобразились. Рамсес II питал особую привязанность к восточному району Дельты, откуда происходил его род. Он любил тамошний умеренный климат, обширные пастбища, водные просторы, виноград, из которого делали вино слаще меда. На открытых всем ветрам лугах, расположенных поблизости от Танисского рукава Нила, был выстроен древний город Хут-Уарет, или Аварис, древний центр культа бога Сета и колыбель искусства Древнего Египта. Поначалу здесь обосновались гиксосы, однако после того как их изгнал из Египта Яхмос, город остался заброшенным. Рамсес II, перебравшийся сюда сразу после того, как отдал последнюю дань уважения своему умершему отцу, немедленно приступил к великому строительству, которое должно было восстановить жизнь и процветание в этой области и превратить древний город в несравненную царскую резиденцию. Здесь, как и в Фивах, храм и другие постройки были окружены огромной кирпичной стеной с четырьмя воротами, через которые проходили дороги и каналы на север и на юг, на запад и на восток. Невзирая на дальнее расстояние и на все трудности, из Асуана доставили каменные блоки невероятных размеров, предназначавшиеся для постройки великих святынь и возведения новых стел и обелисков, убранство и отделка которых были доведены до совершенства. Вдоль узких, вымощенных базальтом улиц друг напротив друга стояли сердитые рычащие львы с человеческими головами из черного гранита и сфинксы из розового гранита, а ворота охраняли готовые к прыжку львы. Перед пилонами выросли гигантские фигуры сидящих и стоящих людей, которые вполне могли соперничать с фиванскими колоссами и, пожалуй, даже превосходили колоссов Мемфиса.
   Дворец сверкал золотом, лазуритом и бирюзой, вокруг все пестрело цветами. Тенистые дороги пересекали тщательно возделываемые поля. Хранилища ломились от товаров, привезенных морем из Сирии, с островов, а также из страны Пунт, расположенной на побережье Красного моря. Около дворца располагались казармы, в которых жили воины, лучники, возницы и матросы. Многие египтяне приходили сюда специально, чтобы поселиться поближе к «Солнцу». «Счастье жить в землях этих! – восклицает писец Пабаса. – Ни одно желание здесь не останется неисполненным; скромник и гордец здесь едины… Каждый, кто бы ни был он, может излить свои мольбы у ног его». Как и в других больших городах, среди египтян здесь встречались ливийцы и негры; но как до, так и после Великого Исхода азиатов здесь было больше, чем других иноземцев. Город наводняли потомки сынов Иакова и другие кочующие народы, которым позволили поселиться в Египте и не желавшим более покидать его. Жили здесь и пленники из стран Ханаан, Амор и Нахарина (Палестина, Сирия и область Верхнего Евфрата), чьи потомки со временем осядут в городе и будут заниматься сельским хозяйством и ремеслами. Вскоре город оброс новыми большими районами, заполненными хранилищами и жилыми домами, а еще через некоторое время в этих районах появились новые храмы, возвышавшиеся за окружавшей разросшийся город кирпичной стеной. Часть территории города выделили под кладбище, поскольку, в отличие от южных областей, в Дельте не было пустыни, где можно было бы хоронить мертвых. Гробницы для людей и священных животных сооружались либо прямо за стеной, либо даже внутри города, почти вплотную к храму. Возводить здесь монументы, сопоставимые с мемфисскими памятниками, было невозможно из-за недостатка места, поэтому практически все гробницы Таниса и Атрибиса, независимо от положения тех, кому они принадлежат, имеют весьма скромные размеры.
   Рамсес II почти не оставил своим преемникам незаконченных построек, поэтому Рамсес III был занят, главным образом, сохранением и расширением чудесных садов и парков. Вот его слова: «Я сделал так, что все земли плодоносят, я засадил их полезными злаками и деревьями, под сенью которых человек найдет отдых себе». В городе, служившем резиденцией его великому предшественнику, он разбил большой парк, расчистил дорожки для прогулок, посадил виноград и оливу и украсил священную дорогу яркими цветами. В Оне (Гелиополе) царь приказал вычистить священные храмовые озера, по его словам, «…изъял из них всю скверну, накопившуюся там с начала времен», и посадил повсюду прекрасные деревья и кусты. Чтобы подносить богу Атуму отборное вино и другие напитки, он разбил фруктовые сады и оливковую рощу; из оливок, выращенных здесь, получали «наилучшее масло в Египте для воскуривания в священном дворце твоем». Пришедший в полный упадок храм Гора при Рамсесе III заслужил славу святилища, превосходящего все прочие храмы. «Я сделал так, что священная роща, возросшая в стенах его, цветет. Я могу сделать так, что папирус будет расти здесь, словно в болотах Ахбита [где юношей жил Гор]. Долгое время царило здесь запустение. Я сделал так, что священная роща храма твоего зацвела вновь. Я восстановил ее, поверженную, как ей следует быть. Я поставил людей следить за ней, чтобы давала глоток вина тонкого, чтобы поднести тебе».
   В работе его удивительным образом смешалась практичность и стремление создать произведение искусства. Геродот считал, что храм в Бубасте, расположенный под сенью гигантских деревьев, – самое великолепное зрелище во всем Египте. Нет никаких сомнений, что путешественник, посетивший страну в XII в. до н. э., испытал бы не меньшее восхищение, окажись он в любом из крупных египетских городов, где мрачность массивных кирпичных стен соседствовала с живостью зеленой листвы. Обитатели этих городов могли наслаждаться прохладой в тени высоких деревьев, растущих на берегах притоков Нила; во внутренних дворах храмов цветы подчеркивали впечатление, производимое на посетителя скульптурами.
   Как люди, так и животные и растения нуждались в обильных запасах воды. Брать воду из канала за пределами города, даже если он находился совсем недалеко от главных ворот, как в Мединет-Абу или Пер-Рамсесе, считалось подобающим, поэтому в большинстве городов имелись каменные водохранилища. Пользуясь специальными лестницами в них, можно было брать из них воду в любое время года независимо от ее уровня. Некоторые факты указывают, что в городских районах и частных поместьях, начиная, по крайней мере, с периода Нового царства, существовали колодцы. В Пер-Рамсесе их было не менее четырех; все сделаны из камня, и наименьший из них – с западной стороны храма – имеет в диаметре около десяти футов. Внутрь вела лестница с двадцатью тремя ступеньками и переходившая уже на уровне воды в винтовую лестницу с дюжиной ступенек. Самый большой из четырех колодцев был расположен к югу от храма. Диаметр его – шестнадцать футов; спуститься к воде можно было по лестнице с сорока четырьмя ступеньками и разделенной на два пролета горизонтальной площадкой. Даже когда уровень воды доходил лишь до нижней отметки, чтобы наполнить кувшин, достаточно было спуститься до самого низа по винтовой лестнице, оканчивавшейся длинной кольцеобразной ступенькой. В других случаях воду переливали в резервуар, набирая ее из колодца с помощью шадуфа (бадьи, прикрепленной к шесту или к веревке и поднимаемой специальным приспособлением типа «журавля»), а оттуда по каменным трубам переправляли ее в другой резервуар, находившийся внутри храма. В восточной части города нам удалось найти несколько водопроводных систем, проходящих глубоко под землей. Состояли они из разнообразных керамических труб: самые большие были сделаны из глиняных сосудов без дна, вставленных один в другой и тщательно скрепленных между собой. Проследить весь путь этих систем и установить их начальные и конечные точки пока не представляется возможным. Мы не можем точно определить, в какое время они были построены, и даже не знаем, для чего они использовались: для доставки питьевой воды или же для вывода нечистот. Тем не менее упомянуть об этих системах стоит, поскольку они свидетельствуют о том, как тогдашнее правительство радело о благополучии и здоровье своего народа.
   Царские и священные районы привлекали к себе обитателей окружающих областей. В неспокойные времена простые смертные пробирались за спасительные стены и отказывались выходить наружу, строили себе дома в парках и садах, тем самым нарушая прекрасный вид, который пытались создать здесь древние зодчие. Они проникали даже на внешние святилища храма, укрывались на их стенах, не обращая никакого внимания ни на ежедневные церемонии и обряды, отправляемые в храме, ни на стражу. Доктор по имени Уджахорресенит, служивший при дворе царя Камбиза (525–522 гг. до н. э.), стеная от горя, сообщает, что в храме богини Нейт, покровительницы города Саис, поселились чужаки. Имея доступ к царю, он убедил его изгнать преступников и разрушить их дома, чтобы жрецы могли продолжать отправлять необходимые ритуалы и обряды как должно, предварительно очистив храм от скверны (поскольку нарушители были азиатами). Жрец Джедхор из Атрибиса рассказывает, что несколько истово верующих жителей города построили свои глинобитные хижины прямо на крыше гробницы священных соколов. Не будучи вхожим в столь высокие сферы, как саисский доктор, он был вынужден воспользоваться собственным даром убеждения, чтобы разрешить эту проблему. Ему удалось уговорить нарушителей перенести свои лачуги в другое место, которое он специально подыскал для них, отметив, что переезд весьма благоприятно скажется на их здоровье. Новое место находилось в болотистой низине, однако это не могло послужить серьезным препятствием: чтобы укрепить грунт, надо было лишь набросать там большие камни, а уж этого добра в Атрибисе хватало. Таким образом достойные жители города смогли выстроить себе жилище в удобном, чистом и просторном месте, хотя порой, когда уровень воды поднимался, они могли слегка страдать от сырости. Как показали наши раскопки в Танисе, некоторые умудрялись выстроить себе дома прямо во внутренних дворах храмов и на огороженных участках, являвшихся собственностью храмов. Некий Панемерит, который, судя по всему, занимал довольно высокое положение, построил свой дом почти вплотную к пилону храма, чтобы во время священных обрядов его статуи напитывались божественным духом. Панемерит жил позже, чем доктор из Саиса или жрец из Атрибиса, но, как мы еще убедимся в этом, традиции в Египте были живучи. Лично я склонен полагать, что, хотя этот эпизод описан в документах, принадлежащих к относительно позднему периоду, подобного рода случаи бывали и прежде. Пользуясь небрежностью и попустительством властей, обыватели бросали менее удобные районы, чтобы поселиться под укрытием великих стен. Не исключено также, отчасти они надеялись, что здесь, в непосредственной близости от храмов и дворцов, им удастся украсть что-нибудь ценное. Периодически представители власти выпроваживали нарушителей, храмы и дворцы преисполнялись прежнего величия. Во времена, когда на троне восседал Сети I, великий Сесострис или Рамсес III, никто не осмелился бы посягнуть на землю, на которую не имел никаких прав; однако такое вполне могло случиться в правление любого из царей, занимавших престол между Мернептахом и Сетнахтом. А уж в царствование последнего из Рамсесидов в стране происходили вещи куда страшнее.

2. Дворцы

   Царский дворец в Пер-Рамсесе вызывал у современников искреннее восхищение, однако до нас, увы, не дошло подробных описаний, по которым мы могли бы составить о нем сколько-нибудь четкое представление, а точное местоположение дворца пока не обнаружено. Больше знаем мы о других царских резиденциях, расположенных в Дельте: останки одной из них, например, были найдены в районе Кантира, небольшой деревеньки в 17 километрах от Пер-Рамсеса. Когда невеста фараона, дочь хеттского правителя, пересекала Малую Азию и Сирию, чтобы соединиться со своим будущим мужем, тот, стремясь показать ей свое благородство и преданность, приказал выстроить в пустыне между Египтом и Финикией великолепный дворец и отправился туда дожидаться прибытия возлюбленной. Отдаленное расположение дворца с лихвой компенсировалось его величественным видом и удобством. Каждая сторона его находилась под покровительством одного из четырех великих богов: Амон охранял дворец с запада, Сет – с юга, Астарта – с востока, а Уаджет – с севера. Двое из этих богов принадлежали к египетскому пантеону, а двое других – к азиатскому, так как Сет к тому времени уже перенял у Баала головной убор и передник, практически полностью утратив сходство с египетскими божествами, – таким образом были удовлетворены религиозные пристрастия обеих сторон. Бога, вестника, визиря и пашу олицетворяли здесь четыре статуи с названиями, составленными по той же схеме, что и человеческие имена: Рамсес Мериамон (да будет Жив, Здоров и Силен!), Монту в двух землях, Солнце принцев, Прелесть Египта. В Западных Фивах у Рамсеса был дворец, имевший выход в главный внутренний двор храма, который он называл своим «домом радости». Сохранившиеся останки этого дворца были внимательнейшим образом изучены специалистами Чикагского института востоковедения. Между колоннами перистиля и на фасаде этого дворца обнаружили барельефы, сюжеты которых должны были отражать несравненную мощь царственного правителя. На одном из барельефов царь повергает своих недругов ударами палицы; на другом – осматривает свои конюшни, украшенные великолепными драгоценностями; на третьем фараон на колеснице в полном боевом облачении готовится отдать приказ своим войскам; на последнем – в компании придворных наблюдает, как его лучшие бойцы демонстрируют свою удаль в борьбе и военном искусстве. В центре фасада, за четырьмя невысокими изящными колоннами в виде стеблей папируса, поддерживающими трехъярусный карниз, был расположен богато украшенный балкон, на который царь обыкновенно выходил, чтобы показаться народу. Нижний ярус карниза был украшен парящим крылатым диском, второй занимал орнамент в виде пальмовых листьев, на верхнем же ярусе были изображены уреи, священные змеи, каждая в венце в виде солнечного диска. Царь выходил на балкон, когда в храмовый двор допускался простой люд, например в день празднеств в честь Амона. Отсюда он раздавал своим подданным дары. Чтобы выйти на балкон, необходимо было пройти через царские покои, состоявшие из анфилады комнат с колоннами: тронного зала, царской спальни и ванной комнаты. Широкий вестибюль отделял эти комнаты от половины царицы, также состоявшей из нескольких больших комнат и ванных комнат. Длинные прямые коридоры позволяли проникнуть в любое помещение дворца, а также могли использоваться и для другой важной цели: оттуда царь мог следить за тем, что происходит в каждой из комнат: наученный горьким опытом, Рамсес III не доверял никому.
   Судя по изображениям на небольших эмалированных панелях, найденных в начале XX в., и фрагментам барельефов, обнаруженных американской археологической экспедицией, интерьер тронной залы выглядел довольно скромно. Царь на всех барельефах предстает перед нами в виде сфинкса, стоящего на задних лапах, а рядом иероглифами выведено его полное имя и титулы. Перед ним в оковах шествуют недруги Египта, их богатые одеяния украшены варварским орнаментом. Художник постарался с максимальной достоверностью изобразить их черты, прически и украшения: мы видим ливийцев с татуировками на теле, негров с кольцами в ушах, сирийцев с болтающимися на шее медальонами и бедуинов (шасу) с изящными гребнями в длинных волнистых волосах. Резонно предположить, что покои царя и царицы украшали куда более мирные картины.
   Весь дворец занимает сравнительно небольшую площадь: длина боковых стен не превышает ста двадцати футов. Царь, несомненно, никогда не задерживался здесь надолго, поскольку мог жить на другом берегу Нила. Вообще в Дельте у него было много резиденций: в Мемфисе, Оне и Пер-Рамсесе его ожидали роскошные дворцы, а между Оном и Бубастом, в районе, который арабы впоследствии назвали Тель-эль-Яхудиа, царь начал строительство нового здания, от которого до нас дошли лишь эмалированные пластины, подобные найденным в Меди-нет-Абу. Время не пощадило постройки эпохи Рамсесидов, поэтому, чтобы представить, как выглядели дворцы фараона в эпоху Нового царства, нам придется вообразить себе дворец Эхнатона, воздвигнутый несколькими десятилетиями раньше. На полу залы с длинным рядом колонн мы увидим озеро, в котором плещется рыба. На поверхности его покачиваются белые кувшинки. Среди зарослей тростника и папируса на берегу озера снуют птицы. Телята, резвящиеся на густой траве, спугнули дикую утку. Колонны оплетают вьюн и виноградная лоза, а капители и карнизы украшены драгоценными камнями. Взглянув на стены, мы увидим сцены из жизни царской семьи: вот царь сидит в кресле напротив своей супруги Нефертити, отдыхающей на подушке. На коленях царица держит ребенка. Старшая царевна обвила руками шею сестры, младшие дочки царственных супругов играют на полу. Эту картину можно без преувеличения назвать самым восхитительным произведением египетского изобразительного искусства. Озера, заросли папируса, птицы, резвящиеся звери – характерный сюжет живописи этого периода, а в Мединет-Абу мы уже видели царя в окружении очаровательных женщин. Поэтому у нас нет никаких оснований сомневаться, что дворцы фараонов Девятнадцатой и Двадцатой династий были украшены столь же богато и изысканно, как и во времена Эхнатона: расписанные стены и потолки, полы, колонны и карнизы радовали глаз и сердце посетителей живостью красок. Пышные украшения, орнаменты, изысканная драпировка – все это создает ощущение поистине утонченного вкуса.

3. Дома

   Вельможи старались, чтобы их дома по роскоши и удобству не уступали царским резиденциям. Городские и сельские дома знатных сановников, занимавшие площадь в пол-акра, а то и больше, были, подобно божьим храмам и царским дворцам, окружены высокими и толстыми стенами с большими каменными воротами, а множество дополнительных проходов вели в сад и к надворным постройкам. Именно в такой дом привела своего возлюбленного коварная Тбубуи. Дом Ипуи походил на небольшой храм: на фасаде – выступающий портик с колоннами в виде папируса, эпистиль с карнизом, украшенным в стиле пальметта, главный вход, обрамленный точеным камнем с тем же орнаментом на притолоке. В доме, где царь Эйе обменивался дарами с женой Неферхотепа, имелась открытая терраса с колоннадой и легкой крышей. Края крыши, выступавшие над террасой с обеих сторон, поддерживались высокими стройными колоннами перистиля, окружавшего дом. Чтобы лучше понять, как выглядели такие дома, достаточно посмотреть рельефы, вырезанные на стенах гробниц Ипуи и Неферхотепа, однако, если нам нужно получить какое-то представление об их внутреннем устройстве, придется вновь вернуться к раскопкам в Эль-Амарне. Ступени крыльца вели прямо в вестибюль, за которым находились приемные покои. В дальнем конце располагались комнаты для одевания. В этих комнатах археологи нашли кирпичные сундуки, которые, предположительно, использовались в качестве шкафов для белья и одежды, а также что-то вроде буфетов, где, вероятно, держали еду и напитки. Оставшуюся часть здания занимали личные апартаменты владельца, в том числе купальни и туалеты. В одном углу купальной с облицованными камнем стенами была обнаружена каменная плита, окруженная низенькой кирпичной стенкой. Стоя рядом с ней, слуга поливал своего господина водой, после чего тот переходил в другой угол комнаты, где располагалось специальное ложе для массажа. Побеленный изнутри туалет находился за купальней. Там было сиденье, сделанное из известняка, с отверстием посередине; вся конструкция водружена на кирпичные контейнеры с песком.

   Дом и сад Ипуи (Дейвис. Две гробницы Рамсесидов в Фивах)
   Даже значительно менее роскошные дома были окружены несколькими дворами. В одних стояли лари для хранения зерна, по форме напоминающие огромные ульи. С северной стороны дома располагались конюшни и псарни, а с восточной – кухня, пекарня и кирпичные жилища для слуг. Таким образом, чтобы принести хозяевам еду, нагруженные посудой слуги вынуждены были огибать многочисленные постройки. В основные приемные помещения вели многочисленные дополнительные входы. Лачуги для слуг, как правило, состояли из четырех комнат: прихожей, центральной комнаты с крышей, поддерживаемой колоннами, расположенных сзади кухоньки и спальни. Это скромное жилище зачастую приходилось делить со скотом. В доме имелся выход на крышу. Большие и удобные дома в другом конце двора предназначались для управляющих. Питьевую воду доставали, как правило, из каменного колодца.

   Дом с амбарами (Эрман. Жизнь в Древнем Египте)
   Дома окружали сады, возделываемые с большой любовью. Пышная виноградная лоза давала спасительную тень, повсюду яркие цветы. Сады были разделены на квадратные или прямоугольные участки ровными тропинками, по обе стороны которых росли деревья. Некоему Анни удалось собрать практически полную коллекцию деревьев, произраставших в долине Нила. Мы находим здесь финиковую пальму, пальму дум, кокосовую пальму, сикомор, фиговое дерево, баланит (balanytes aegyptica – дерево, в наше время редко встречающееся в Египте, но широко распространенное в Судане; из его плодов, по форме напоминающих желуди, добывали масло, которое затем использовалось в парфюмерии), китайский финик (по-арабски небк), персею, гранат, акацию, тисовое дерево, тамариск, иву и другие не опознанные современными исследователями виды, всего числом восемнадцать. За прочными стенами своего сада Рехмира вырастил все известные в те дни разновидности кустов и деревьев. Под деревьями часто сооружался легкий, но элегантный павильон, в котором хозяин сада обедал и отдыхал в летнее время. То тут, то там виднелись маленькие деревянные хижинки, в которых охлаждали напитки. Для этой цели напиток переливали в большие кувшины – джирс (пористые емкости, в которых жидкость охлаждалась за счет испарения) и накрывали сверху листьями. Джирсы ставили около столов и прилавков, на которых слуги аккуратно раскладывали лучшие образцы египетского кулинарного искусства.
   В любом саду независимо от его размеров непременно был пруд, обычно квадратной или прямоугольной формы. По всему периметру пруд окружала каменная кладка. Там цвели кувшинки и плавали утки. Спуститься к воде можно было с помощью лестницы, возле которой была привязана лодка.
   Египтяне среднего достатка жили, как правило, в домах в несколько этажей с абсолютно гладкими фасадами: без балконов и карнизов; на крышах таких домов иногда стояли корзины с зерном. Дверной проем находился возле одного из углов дома, причем свет проникал на первый этаж только через дверь. На каждом из следующих этажей могло быть два, четыре или даже восемь маленьких квадратных окон со ставнями, защищающими от пыли и жары.
   Иногда вместо ставней на окна ставили каменные решетки. В Танисе мы обнаружили каркас каменного окна, высота которого доходила почти до пятнадцати дюймов; еще мы нашли квадратную оконную раму, на которой были вырезаны два картуша царя Мернептаха. В фиванс-ких гробницах мы можем увидеть целый ряд нарисованных домов с горизонтальными полосами на стенах, похожими на схематическое изображение деревянных брусьев или досок. Объяснение этому факту нам удалось отыскать в Танисе: мы обнаружили, что каменщики клали горизонтальные ряды кладки на известняковый раствор, а вертикальные стыки обмазывали илом, поэтому на готовой стене оставались белые полосы.
   Помещения на первом этаже, как правило, выделяли для домашних работ. Так, на картине, изображающей дом некоего Тутинефера в Фивах, мы видим женщин, занятых прядением, и мужчин, плетущих корзины; в соседней комнате толкут зерно и пекут хлеб. Хозяева дома занимали довольно просторное помещение на втором этаже. Свет сюда проникал через небольшие окошки под потолком. Крыша покоилась на колоннах с капителями в форме лотосов. Деревянную дверь, как правило, украшали металлические пластины или изящная резьба. Нам не удалось найти никаких следов настенных украшений, хотя, как известно, египтяне стремились украсить замысловатыми изображениями каждый дюйм свободного пространства. В Танисе я видел дом более позднего периода, к его оштукатуренным стенам были приделаны панели с нарисованными на них танцорами и лодками. Нет никаких сомнений, что это соответствует древним египетским традициям, потому можно смело предположить, что комнаты в домах походили на интерьер фиванских гробниц, где по потолку вьется узор в виде виноградной лозы, а стены испещрены традиционными сценами: охота или путешествие в священный град Осириса.
   Потолки на третьем этаже были настолько низкими, что до них можно было достать кончиками пальцев, не вставая на цыпочки. Здесь находилась комната, где хозяин дома совершал свой туалет. Он садился в кресло, а слуги приносили ему кувшин и тазик для умывания, веер и метелку, чтобы отгонять мух. Сюда поднимались писцы и, встав перед ним на колени, зачитывали его корреспонденцию или записывали его указания. По лестнице и в коридорах сновали туда-сюда слуги с кулями, которые они водружали себе на голову, или с сосудами с водой на длинных коромыслах.
   Именно так был устроен дом некоего Меху. На первом этаже хранилась разнообразная кухонная утварь, столовая находилась на втором этаже, третий же был завален щитами, оружием и разнообразным военным снаряжением. Поскольку Меху был главой городской охраны, мы склонны полагать, что спал он на третьем этаже, чтобы ночью, если понадобится, иметь под рукой все необходимое для погони за преступником.
   Египетские дома имели, как правило, плоскую крышу; выбраться на нее можно было с помощью встроенной или приставной лестницы. Некоторые домовладельцы, например Тутихотеп, строили на крыше специальные лари для хранения зерна, другие сооружали решетчатые парапеты, чтобы уберечь детей от падения или скрыть членов семьи от любопытных взглядов, если им вздумается провести ночь под открытым небом. Небамон и Нахти возвели на крышах своих домов странные, похожие на пирамиды сооружения. Считается, что они служили для вентиляции помещения, однако мы знаем и о домах с островерхими крышами. Мне удалось найти две игрушки из слоновой кости в виде домов с наклонными крышами: передняя и задняя стороны этих крыш имели форму треугольника, а боковые – трапеции. Их обнаружили в гробнице в селении Абу-Роаш близ Каира, и датировались они эпохой правления царя Дена, жившего примерно за два тысячелетия до эпохи Рамсесидов (царь Ден, или Удиму, четвертый фараон Первой династии, приблизительное время правления – 2950-е гг. до н. э.). Для столь раннего периода это удивительно сложная форма крыши; изобретена она могла быть только в сельской местности, где выпадают обильные осадки и где строители имели в своем распоряжении достаточное количество древесины. Но в Египте сильные дожди бывают только на морских побережьях, а в этих районах мы встречали дома лишь с плоскими крышами. Из всего этого можно сделать вывод, что игрушки из Абу-Роаш должны изображать нетипичные для Древнего Египта строения. Во всяком случае, у нас нет никаких свидетельств, что подобный вид дома был распространен в какой-либо области страны в эпоху Рамсесидов.
   Даже в Фивах земля ценилась не настолько высоко, и дома стояли не так плотно друг к другу, чтобы их хозяева не могли позволить себе вырастить перед домом или во дворе пару деревьев. В доме Небамона две пальмы проросли сквозь крышу (причем приносили обильный урожай фиников), а дверь его дома скрывалась в тени ветвей сикомора и пальмы. В гробнице № 23 в Фивах есть изображение дома, имеющего форму вытянутого вверх параллелепипеда, который стоит между двумя рядами высоких деревьев. А в гробнице № 254, также в Фивах, мы нашли рисунок, на котором изображен дом, а рядом с ним три гранатовых дерева в ярко раскрашенных глиняных кадках и две пальмы дум.
   Даже относительно бедные египтяне старались обеспечить себе уютную и веселую жизнь в доме, защитить свои жилища от различных вредных насекомых, крыс, ящериц, змей и хищных птиц, которые в избытке обитали в египетских землях. В папирусе Эберса содержатся некоторые весьма ценные советы, как извести вредителей. Так, чтобы избавиться от насекомых, необходимо вымыть дом раствором натра или обмазать его веществом, которое египтяне называли бебит, растолченным вместе с древесным углем. Если положить натр, сушеную рыбу, вещество под названием «тилапия нильская» или несколько семян лука в отверстие змеиной норы, змея не станет выползать наружу через него. Жир иволги – прекрасное средство против мух, а рыбья икра – против блох. Кошачий жир, если пропитать им мешки, защитит их от крыс. Чтобы уберечь зерно от грызунов, надо сжечь помет газели в амбаре, где оно хранится, или обмазать стены и полы раствором этого вещества. Еще в этом папирусе приводится способ, как защитить домашнюю птицу от соколов: воткнуть ветку акации в землю и, положив сзади лепешку, прочитать над ней следующее заклинание: «Сокол, что грабит в городе и в деревне… Прилети, приготовь и съешь это».
   Кроме того, египтяне умели обеззараживать помещения, где хранилась одежда, и устранять в них неприятный запах. Правда, применявшийся для этого метод был доступен вовсе не каждому, поскольку требовалось приготовить снадобье, состоящее из фимиама, терпентинного масла и некоторых других веществ, большинство из них привозили в Египет из других стран. Все это говорит о том, что египтяне стремились поддерживать в своих домах чистоту и свежесть. Вероятно, это вполне естественное желание побудило египетские власти заняться созданием системы вывода грязной воды и хозяйственных отходов из жилых домов, хотя мы и не располагаем документальными свидетельствами, что подобные шаги были предприняты.

4. Внутренняя обстановка

   Как в жилых помещениях дворцов, так и в домах богачей основным предметом мебели были разнообразные стулья и кресла. Некоторые из них представляли собой что-то вроде квадратного ящика со спинкой высотой несколько дюймов. Боковые поверхности подобных стульев были инкрустированы бирюзой в обрамлении традиционного орнамента в виде переплетенных побегов. Простота конструкции с лихвой искупалась искусностью мастеров и другими материалами. Куда более элегантной и удобной мебелью были резные кресла с высокими спинками и ножками в форме львиных лап. Однако царю и царице подобало восседать на более величественной мебели: на спинках и подлокотниках их кресел изображали сюжеты, позаимствованные из скульптуры. Изображения могли быть вырезаны по дереву, вытиснены на коже или вычеканены на золоте, серебре или меди и инкрустированы драгоценными камнями. На одних царь изображен в виде грифона или сфинкса, раздирающего когтями азиата или негра; покровительствуют царю-победителю урей, гриф или сокол. Вокруг танцуют и играют на тамбуринах причудливые карлики, вроде тех, которых с величайшей заботой доставляли к царскому двору из страны Пунт и с верхнего Нила. На других царь принимает из рук царицы цветок, дарующий исполнение желаний; царица тем временем застегивает на шее мужа ожерелье. Края сиденья и внешнюю поверхность подлокотников украшают головы львов, соколов или женщин, а между ножек кресла прицеплен большой иероглиф, символизирующий единство Верхнего и Нижнего Египта, который обвивают схематические изображения растений, произрастающих в обеих землях.
   Египтяне также пользовались табуретами двух видов: попроще – с прямыми ножками и более замысловатыми – со скрещенными ножками, основания которых были выполнены в форме утиных голов, а поперечные планки оканчивались украшениями в виде голов разных животных. На полу в жилых комнатах раскладывали тростниковые циновки и подушки. Если собравшимся не хватало стульев и кресел, младшие или те, кто пришел позже остальных, рассаживались на подушках или на циновках. Сидящие в креслах иногда подкладывали подушки себе под спину или клали на них ноги.
   Если в доме, помимо гостиной, была еще и трапезная, в ней, как правило, стояли стулья и маленькие столики, за которыми могли сидеть гости, а также стойки и большие столы, уставленные корзинами с фруктами, блюдами с мясом и овощами, кувшинами и чашами. Большой мебели в египетских домах не было – египтяне никогда не обедали все вместе за одним большим столом. Гости ели поодиночке или усаживались за маленькие столики парами.
   В самые ранние периоды в Египте существовало два вида обеденной посуды: глиняная посуда для ежедневного использования и для торжественных случаев – сделанная из камня, обычно из черного или голубого сланца или алебастра или, реже, из брекчии. Большие кувшины делали из гранита, а миниатюрные кубки – из горного хрусталя. Не только материалы, из которых делали посуду, но и размеры и формы ее могли быть весьма разнообразны: цилиндрические и яйцевидные бокалы, кубки, блюда и чаши, тарелки, горшки, большие кувшины, супницы и огромные вазы. Искусные мастера вырезали на кувшинах узор в виде сетки, в которой было принято носить посуду, придавали сосудам форму лодки или какого-нибудь зверя.
   Традиция пользоваться каменной посудой сохранялась – множество предметов было обнаружено в гробницах, относящихся к Новому царству, однако постепенно все большую популярность приобретали золотые и серебряные пластины, использовавшиеся для производства сосудов, предназначенных для религиозных ритуалов, и для изготовления самых разнообразных предметов домашней утвари. Сосуды, по форме напоминающие современные чайники, со специальным ситечком в носике применялись для заваривания горячих напитков; иногда ситечко приходилось держать над чашкой, пока в нее наливали напиток. Из знаменитой чаши с ручкой в виде козленка из сокровищниц Бубаста, вероятнее всего, пили молоко. Для разных напитков египтяне использовали самые разнообразные сосуды: кубки с круглым дном и выгнутыми краями; кувшины с вогнутым дном, ручкой и носиком; чашки, прикрепленные к длинной ручке на манер современных ковшей для разливания молока. Плоские миски и рифленые блюда прекрасно подходили для того, чтобы подавать сладости и лепешки. Отправляясь в очередной поход, Рамсес III всегда приказывал своему подчиненному, выполнявшему функции ординарца, брать с собой флягу и золотую чашу с ручками, вмещавшую чуть больше пяти пинт жидкости. Те, кто не мог позволить себе подобную роскошь, обходились глиняной посудой. В отдельные периоды работа гончаров пользовалась огромным спросом: тогда было произведено множество самых разнообразных глиняных предметов домашней утвари, обладающих прекрасными качествами и изящно украшенных цветочным или геометрическим орнаментом. Иногда на вазах изображались какие-нибудь яркие картины, например, птица, поедающая рыбу, или несущийся вперед зверь, – похожие сюжеты были обнаружены и на металлических сосудах более поздней эпохи.
   С начала Нового царства в Египте появляются такие предметы роскоши, как салатницы, кувшины для вина и подставки для сосудов из ценных металлов или дорогого камня, изготовленные мастерами из других стран: с островов, из Сирии или Нубии. Большой практической ценностью эти изделия не обладали, однако многим египтянам нравилось их коллекционировать; многие пытались собрать как можно больше кувшинов с изображениями вымышленных или реальных животных или растений. Большая часть подобных изделий оседала в храмах, однако самые ценные экземпляры фараон выбирал для себя. Пристрастие к подобным экзотическим сувенирам постепенно завладело широкими слоями населения, и вскоре египетские мастера научились производить похожий товар. В обязанности царевича Кенамона, казначея, отвечавшего за организацию торжеств, входило подношение царю даров на празднество в честь Нового года. В его гробнице изображены все изделия, изготовленные царскими мастерами специально для этой цели. На одном из таких даров мы видим, например, несколько пальм дум и сирийских пальм сабаль, между ними кувшинки и маргаритки; по ветвям деревьев, пытаясь добраться до плодов, карабкаются обезьяны. Другие сценки нам уже знакомы: статуи из черного дерева, изображающие царя и царицу с различными атрибутами власти в руках; некоторые из них отделаны золотом, другие стоят на пьедесталах, или ими украшены панели больших шкафов. Сфинксы, фигуры с человеческими и соколиными головами, отдыхающие козлы и газели на специальных подставках или приделанные к крышкам сундуков. Я предполагаю, когда-то все эти предметы служили частью обстановки царского дворца и многие из них были расставлены в парадных покоях.

   Кувшин и тазик на стоике (Эрман. Жизнь в Древнем Египте)
   Главное место в спальне, разумеется, занимала кровать. Некоторые из дошедших до нас образцов весьма незатейливы: деревянная рама, внутри которой натянута плетеная сетка, установлена на четыре ножки в виде коровьих копыт или львиных лап. Три поистине великолепные кровати были найдены в гробнице Тутанхамона; если смотреть с боков, они имели форму какого-либо животного – коровы, пантеры или гиппопотама – с сильно вытянутым телом. Помимо кровати, в спальне стояли деревянные шкафы для белья и одежды. Туалетные принадлежности – зеркала, гребни, шпильки для волос и париков – хранили в разнообразных ларцах и шкатулках, а в сосудах из обсидиана и слоновой кости держали косметические средства, притирания и ароматичные мази. В комнатах, где жили хозяйские дети (в первую очередь девочки), обычно были музыкальные инструменты и сундуки с игрушками.
   В комнатушках писцов имелись специальные шкафы для хранения всевозможных манускриптов, свертки пергамента и папируса и других материалов, необходимых для работы. Исписанный папирус, на котором не осталось свободного места, сворачивали, перевязывали и запечатывали. Когда таких свертков набиралось несколько штук, их связывали и клали в специальные кожаные футляры, которые хранили в шкафах. Столы писцам нужны не были: папирус либо раскладывали на коленях, либо, если писали стоя, держали в левой руке. Если писцу надо было выйти из дома, он складывал свои инструменты в сумку с плоским дном, сделанную из жесткого материала, к ней для удобства был прикреплен ремень.
   На кухнях пользовались столами с четырьмя ножками и толстенными керамическими мисками всевозможных форм и размеров. Печи делали из огнестойкой глины. Металлические жаровни на высоком основании, на которых, как мы видим на различных картинах, пекли гусей, по-моему, использовались только в храмах и никогда обычными поварами.
   В беднейших домах, где целые семьи ютились на площади пятнадцать футов и меньше, под «обстановкой» могут подразумеваться разве что тростниковые циновки и два-три горшка. Подставка для горшков и несколько деревянных сундуков в таких домах воспринимались как роскошь.

Глава II
ВРЕМЯ  

1. Времена года


   Хапи, бог Нила (Эрман. Жизнь в Древнем Египте)
   Урожай в Египте полностью зависел от ежегодных разливов Нила. Каждый год в начале июня, когда великая река усыхает до размеров узкой речушки, египетские поселения изнывают от жажды. Пустыня угрожает поглотить долину. Для жителей Древнего Египта это был сезон всеобщего беспокойства, поскольку природа с ее щедрыми дарами вызывала у египтян чувство благодарности, смешанное со страхом… Это был страх особого рода: они боялись поранить бога во время добычи камня в каменоломнях или задушить его при засеве поля зерном; они опасались раздавить бога, когда выпускали на засеянное поле скот, или обезглавить его во время жатвы. Едва ли кто-нибудь из них мог вспомнить, чтобы разлив – порой чересчур интенсивный, порой слишком слабый, но в любом случае воспринимавшийся как благословение для истощенной зноем земли, – не произошел в положенное ему время. Однако жители берегов Нила никогда не были до конца уверены, что и на этот раз река одарит их своей влагой. «Слабый и сильный каждый год сообща взывают к тебе, моля дать им воду твою. Каждый муж выходит с орудием труда своего, и ни один не отстает от соседа. Никто не накидывает на себя одеяния. Дети могущественных не облачаются в пышное убранство, и звуки песен больше не слышатся в ночи». Нил, Хапи, вошел в число богов египетского пантеона довольно давно. Традиционно его изображали в виде тучного мужчины с женской грудью и жирным, в складках животом, перехваченным поясом. Ноги его были обуты в сандалии, что для египтян служило признаком богатства, голову венчала тиара из речных растений. Руками он либо разбрасывал символы жизни, либо держал поднос, заваленный рыбой, утками, букетами цветов и спелыми колосьями. Его имя носили несколько городов; иногда его называли Царем Богов. Одаривать его следовало не менее щедро, чем других богов пантеона. Величайшие почести воздавались ему Рамсесом III. Во время своего длительного правления в Оне и трехлетнего царствования в Мемфисе он создавал или восстанавливал так называемые книги Хапи, представляющие собой бесконечный список съестных продуктов и сельскохозяйственных культур. Из всевозможных материалов – золота, серебра, меди, свинца, бирюзы, лазурита и фаянса – изготовлялись тысячи миниатюрных фигурок Хапи, не говоря уж о печатях, подвесках и статуэтках его божественной спутницы Репит. Когда должен был начаться разлив, египтяне приносили все это в жертву великому богу во многих храмах, а книги Хапи, возможно вместе со статуэтками, бросали в священное озеро при храме Ра-Хорахти в Оне. Это озеро, как и район нильских порогов, называлось Кебеху. Та же церемония повторялась через два месяца, когда уровень воды достигал наивысшей отметки. Тогда уже вся долина между двумя пустынями превращалась в огромное озеро, в котором города и поселения становились большими и маленькими островами, а дорогами служили земляные насыпи, сооруженные по берегам реки. И вскоре вода, будто покоряясь, начинала отступать, чтобы через четыре месяца после начала разлива Нил снова вошел в свои берега. Этот четырехмесячный период назывался ахет («половодье») – первый сезон года в Древнем Египте.
   По мере того как вода убывала, на поля выходили крестьяне, которые должны были приступить к вспашке и севу, прежде чем земля затвердеет. После этого в течение ближайших трех-четырех месяцев у них практически не было никакой работы, кроме поливки полей. Затем наступало время сбора урожая, обмолота и других работ. Итак, на смену сезону разлива приходил сезон сева (перет), а затем сезон сбора урожая (шему). Таким образом, египетский год делился на три сезона, в отличие от года еврейского или греческого, традиционно состоявшего из четырех сезонов.
   Как ни регулярны были разливы Нила, по их началу трудно было точно определить наступление нового года. Однако начало подъема нильских вод совпадало с явлением, которое вполне можно использовать в качестве рубежа, отделяющего старый год от нового. На востоке перед самым рассветом появлялась звезда Сириус (у египтян – Сопдет), остававшаяся невидимой на протяжении большей части года. Египтяне быстро заметили связь между двумя этими явлениями: они отождествили звезду с богиней Исидой, чьи слезы, в их представлении, как раз и вызывали разлив. Исида стала считаться покровительницей года, начало которого приходилось как раз на тот день, когда ее звезда впервые зажигалась на ночном небе. Это исчисление записано в книгах Дома Жизни, которые стали своего рода хранилищами традиций и знаний со времени Раннего царства и до позднейшего периода. В календаре, вырезанном по повелению Рамсеса III на одной из внешних стен храма в Мединет-Абу, указано, что празднество в честь богини Сопдет, отмечаемое в день появления звезды, совпадает с торжеством, знаменующим начало нового года. До нас дошла древняя любовная песня, в которой влюбленный сравнивает свою госпожу со звездой, сияющей в начале совершенного года (ренпет неферт). Хороший год противопоставлялся году «дурному» или «ущербному» (ренпет габ), когда бог Шу оставляет землю, вместо лета приходит зима, и последовательность месяцев нарушается. Однако египтянам не приходилось сталкиваться с подобными катастрофами. «Избавь меня, – восклицает писец, – от дурного года!»
   Земледельцы и охотники, рыбаки и путешественники, врачи и жрецы – все они справляли множество разнообразных «профессиональных» праздников, для каждого был отведен отдельный день. Таким образом, жизнь всех тех, чье ремесло было так или иначе связано с явлениями природы, определялась структурой совершенного года, когда месяцы и сезоны сменяли друг друга в должном порядке: сезон ахет состоял из четырех месяцев половодья, в перет – холодное время года – надлежало заниматься севом, а в жаркий сезон шему собирать урожай. Вот почему фараона называли одновременно источником, дающим прохладу в тему, и лучом, согревающим своим теплом в перет. Отправляясь на Синайский полуостров за бирюзой, рабочие помнили, что им нужно управиться до наступления жестокого сезона тему, когда горы раскаляются докрасна под палящим солнцем и цвет драгоценных камней меняется. Врачи и ветеринары знали, что одни хвори и недомогания характерны для перет, другие – для шему; бывало, что для лечения одной болезни они назначали одно снадобье в первые месяцы сезона и совсем другое – в последние. Были и лекарства, которые считались эффективными в ахет, перет и в шему – иначе говоря, на протяжении всего года.
   Для удобства три сезона были уравнены по времени; год разделили на двенадцать месяцев, каждый из которых состоял из тридцати дней. В период правления Рамсеса III их продолжали различать, как и в глубокой древности, по очередности в каждом из сезонов: то есть первый, второй, третий или четвертый месяцы ахет, перет или шему. В Саисский период месяцы стали называть по соответствующим им праздникам. К четвертому месяцу шему добавляли пять дней, чтобы общее число дней в году равнялось 365. Мы не располагаем документами, которые объясняли бы, как поступали египтяне, чтобы новогоднее празднество не смещалось на один день каждые четыре года. Страбон отмечает, что через определенные промежутки времени к календарю добавлялся дополнительный день. Известно, что в счастливую эпоху правления Сети I и его сына египтяне действительно прибавляли один день каждые четыре года. В смутные времена об этом, вероятно, забывали, и календарь становился все более неточным. Так продолжалось до тех пор, пока какой-нибудь мудрец из Дома Жизни не доводил этот прискорбный факт до сведения фараона, а тот приказывал заново соотнести календарь с наблюдаемыми явлениями природы и вновь назначал празднество Нового года на день появления Сопдет на небосклоне.

2. Торжества и праздники

   Первый день нового года был не только праздником богини Сопдет, он отмечался по всей стране. В этот день в храме Упуата «дом преподносил дары своему Владыке». Под этим, вероятно, следует понимать, что служители храма совершали жертвоприношения из даров, которые египетские крестьяне приносили в храм в дни, предшествующие празднеству. В гробнице царевича Кенамона сохранились изображения роскошных даров, которые он преподнес царю по случаю новогодних торжеств. Мы можем лишь гадать, существовала ли у египтян традиция обмениваться в этот день подарками и добрыми пожеланиями. Вообще в Египте существовало множество праздников во все времена года, однако особенно многочисленны они были в сезон ахет, когда сельскохозяйственные работы на время прекращались. Во время грандиозного празднества Опета в середине этого сезона толпы людей собирались вдоль берегов Нила, чтобы встретить священную лодку Амона. Затем в течение многих дней они сопровождали ее на обратном пути в Южный Опет. Чтобы поучаствовать в празднествах в Бубасте, жители Египта охотно бросали все свои дела и отправлялись к городу в лодках. Женщины брали с собой систры, мужчины – флейты. На протяжении всего путешествия египтяне пели, танцевали и обменивались шутками с каждым встречным. Говорили, что за время праздника выпивалось вина больше, чем в течение всего остального года. Во второй день второго месяца народ собирался на празднике под названием техи («опьянение»). Первый день первого месяца праздновался на всех территориях Египта. К тому же в каждом номе и городе устраивалось по крайней мере одно местное празднество в честь божества-покровителя. Египетских богов отличали любовь к путешествиям и гостеприимство, поэтому каждый сколько-нибудь значительный храм служил прибежищем сразу нескольким богам. Мемфисский бог Птах имел свой алтарь в Карнаке, а богиня Уаджет, покровительница Имета, – в Танисе. Египтяне, которые почитали своей обязанностью справлять праздники в честь своего местного бога, не могли забывать и о его божественных товарищах, пользовавшихся его гостеприимством. Умащенные маслом, облаченные в свои лучшие наряды, люди стекались в храм и приносили богам щедрые дары. За это в праздничные дни они получали право есть и пить в свое удовольствие и кричать во всю глотку. Некоторые особенно древние и любимые праздники отмечались даже тогда, когда в ближайшем храме не было алтаря чествуемого божества. В этом случае египтяне должны были почтить бога у себя дома; кроме того, в такие дни запрещалось начинать новое дело, а иногда даже рекомендовалось воздерживаться от всякой работы. Подобно сапожнику в басне Лафонтена, египетский крестьянин или ремесленник вполне мог бы заметить, что у господина кюре найдется проповедь на каждого святого.
   Помимо праздников, каждый десятый день, по-видимому, считался чем-то вроде нашего воскресенья. В надписи на стеле, воздвигнутой Рамсесом II в храме Хатхор в Оне в девятый год своего правления, царь обращается ко всем мастерам, которые украшали его храмы и дворцы, со следующими словами: «Для вас я наполнил хранилища всевозможными товарами: лепешками, и мясом, и хлебами; сандалиями, и одеждой, и благовонными маслами, чтобы вы могли умащать руки свои в каждый десятый день, ваши одежды весь год и сандалии для ног ваших каждый день». Люди, столько внимания уделяющие своему туалету, да еще и получившие двойную порцию мяса, вряд ли с большим тщанием примутся за работу.

3. Благоприятные и неблагоприятные дни

   Однако, выполнив все обязательства перед богами, египтяне не могли позволить себе безоглядно предаваться наслаждениям или заняться обычными делами. Все дни египетского календаря делились на три категории – благоприятные, опасные и неблагоприятные – в зависимости от событий, которые произошли в эти дни в те далекие времена, когда на земле жили боги. В конце третьего месяца сезона половодья Хор и Сет завершили свою титаническую битву и земле был дарован мир. Хор получил во владение весь Египет, Сету же досталась пустыня. Веселье воцарилось тогда на небесах, ссоры, разгоревшиеся между другими богами, были забыты. В присутствии совета богов Хор возложил себе на голову белую корону, а Сет – красную. Эти три дня считались благоприятными. Такими же были и первый день второго месяца сезона пе-рет, когда Ра могучими руками поднял небеса, и двенадцатый день третьего месяца, когда Тот сменил Атума, став владыкой Озера двух истин.
   Но затишье оказалось недолгим, вскоре Сет принялся за старое. В третий день второго месяца сезона перет он и его сподвижники воспрепятствовали плаванию барки бога воздуха и ветра Шу. Этот день стал считаться опасным, так же как и тринадцатый день того же месяца, когда око Сохмет – богини, насылающей на человечество болезни, – стало внушать людям ужас. Двадцать шестой день первого месяца сезона ахет был не просто опасным, но неблагоприяным, поскольку именно в этот день разгорелась великая битва между Сетом и Хором. Сначала оба бога приняли человеческий облик и вступили в жестокую схватку друг с другом. Затем превратились в гиппопотамов и бились еще три дня и три ночи, пока богиня Исида, приходившаяся матерью Хору и сестрой Сету, не бросила в них свой гарпун, вынудив их принять прежнее обличье. День рождения Сета, приходившийся на третий день из пяти дополнительных дней года, считался особенно неблагоприятным. Цари проводили его в полном бездействии, отказываясь даже от всяких проявлений заботы о собственной персоне. Простые египтяне тоже не забывали о таких днях. В неблагоприятные дни они старались не покидать своего жилища на закате или ночью, а иногда и в течение суток. Нельзя было купаться, плавать на лодках, отправляться в дорогу, есть рыбу и другие продукты, происходящие из воды, нельзя убивать коз, быков и уток. В девятнадцатый день первого месяца перет – а также во многие другие дни – тяжкий недуг угрожал каждому, кто осмеливался приблизиться к женщине. В некоторые дни в доме нельзя было разводить огонь, в другие не рекомендовалось слушать веселые песни или произносить имя Сета, которого считали богом раздора, жестокости и распутства. Говорили, если кто-нибудь нарушит этот запрет при свете дня, в его доме навсегда воцарятся споры и ругань.
   Как же египтяне определяли, что им делать можно, от чего лучше воздержаться, а чего следует избегать любой ценой? В этом они, несомненно, полагались в первую очередь на традиции. Но чтобы освежить память и найти правильное решение в сомнительном случае, египтянин мог свериться со специальным календарем, в котором перечислялись благоприятные и неблагоприятные дни. До нас дошли только относительно большой отрывок из одного календаря и коротенькие фрагменты из еще двух. Я полагаю, что, будь в нашем распоряжении хотя бы один полный текст, нам удалось бы узнать, с чем связаны все эти предписания и запреты. Египет никогда не испытывал недостатка в оракулах, календари благоприятных и неблагоприятных дней, несомненно, составлялись в храмах не без их помощи. Как известно, их пророчества зачастую противоречили друг другу; поэтому, если египтянину позарез нужно было выйти из дома, отправиться в путешествие или сделать какие-то важные дела в неблагоприятный день, он всегда мог обратиться к оракулу, который считал этот день вполне благоприятным. Например, в тех городах, где поклонялись Осирису, Хору или Амону, злодеяния Сета вызывали негодование, однако в Папремисе, в Восточной и Центральной Дельте, в одиннадцатом номе, в Верхнем Египте, в Небете и Оксиринхе – другими словами, везде, где был провозглашен культ Сета, те же самые его действия считались подвигами. Соответственно, и дни, в которые эти подвиги были совершены, воспринимались как благоприятные. Но что, если наш египтянин не имел возможности посоветоваться с другим оракулом, что, если он верил только своему? Вполне возможно, что в конце календаря были помещены рекомендации, как обнять возлюбленную и не подцепить опасной болезни в неблагоприятный день, как выкупаться в реке и избежать крокодиловой пасти, как клеймить быка и не попасться ему на рога. Для этого нужно было лишь прочитать подходящее заклинание, дотронуться до амулета или – всего лучше – сходить в храм с каким-либо, пусть даже весьма скромным, подношением.

4. Часы

   Египтяне делили год на двенадцать месяцев; точно так же разделяли они на двенадцать часов день и ночь. Час, по всей видимости, они не делили на более мелкие отрезки времени. Слово aт, которое, вероятнее всего, переводилось как «мгновение», не подразумевало какой-либо точной продолжительности. Каждый час имел свое название: например, первый час дня назывался «блестящий», шестой – «ровный», а двенадцатый – «Ра возвращается к жизни». Первый час ночи – час «поражения врагов Ра», а двенадцатый – «лицезреющий красоту Ра». Можно подумать, что длительность часов с подобными названиями в разные дни была неодинаковой, однако это неверно. В равноденствие день и ночь имели равную продолжительность. Египтяне знали, что в другие дни солнце может забегать вперед или, наоборот, отставать. Это нисколько их не смущало, мы ведь тоже не беспокоимся из-за того, что седьмой час утра или девятый час вечера летом и зимой выглядят совершенно по-разному.
   Названия часов, приведенные выше, использовались только жрецами и учеными. Мы находим эти названия во многих гробницах, поскольку путь солнца над двенадцатью областями загробного мира – часто встречающийся сюжет росписи. Простые египтяне называли часы по номерам. В связи с этим у нас возникает вопрос, важно ли было им знать точное время дня и умели ли они его определять. Существовал особый разряд жрецов – унуиты (от слова унут – час); мы предполагаем, что каждый час они должны были сменять друг друга, чтобы служба богам в храмах не прерывалась. Один из чиновников царя Пиопи I (Шестая династия) утверждает, что он высчитывал все часы работы на благо государства, подобно тому как считал продукты, скот или другие товары, вносимые в казну в качестве налога. В своем послании Харкхуфу, который обещался доставить к царскому двору карлика-танцора, царь Неферкар советует окружить заморскую диковинку надежными людьми, которые будут сменять друг друга ежечасно (буквально «десять раз за ночь»). Делать из этого вывод, что приборы для измерения времени были широко распространены в Древнем Египте, было бы, пожалуй, слишком смело. Царь Неферкар был еще ребенком, когда писал Харкхуфу, и мог по наивности своей полагать, что инструменты, которые ему приходилось видеть во дворце, доступны всем и каждому. Так или иначе, в эпоху, о которой у нас идет речь, подобные инструменты действительно уже существовали; в наших музеях можно увидеть образцы «часов», сделанных в период между Восемнадцатой династией и Новым царством.
   Ночью время можно было узнать по звездам, если воспользоваться специальной линейкой с прорезью посередине и двумя наугольниками с отвесом на бечевке. Делалось это так: один человек – наблюдатель – становился лицом к звезде, помощник вставал напротив. Наблюдатель пользовался заранее составленной таблицей, действительной лишь в течение двух недель, в которой было указано, например, что в первый час ночи такая-то звезда должна находиться точно над головой помощника, а в другой час – слева или справа от него.
   Если не было возможности определить время по звездам, использовались другие приборы, например сосуд конической формы высотой около восемнадцати дюймов с отверстием в дне. Объем и размер отверстия рассчитывали так, чтобы вода вытекала из полного сосуда ровно за двенадцать часов. Снаружи сосуд часто украшали астрономические фигуры и надписи: сверху располагались божества двенадцати месяцев, под ними символы тридцати шести знаков зодиака, еще ниже посвятительная надпись и, наконец, в самом низу, в небольшом углублении изображение павиана или бабуина – священных животных Тота, бога мудрецов и писцов. Отверстие, через которое вытекала вода, находилось как раз между ног павиана. Внутри двенадцать вертикальных полос делили сосуд на равные части, в каждой из которых были начертаны иероглифические обозначения жизни, хода времени или незыблемости и проделаны небольшие углубления, расположенные на одинаковом расстоянии друг от друга. Каждая из полос обозначала определенный месяц, но, поскольку углубления были равными, ими можно было пользоваться в любое время года.

   Водяные часы (Сингер, Холмьярд и Холл. История техники. T. I)
   Клепсидры, или водяные часы, могли использоваться как в дневное, так и в ночное время, но, поскольку в Египте солнце редко скрывается за облаками, днем предпочитали применять солнечные часы, или гномон. Гномоны бывали двух видов: в одном случае для определения времени измеряли длину тени; в другом – угол падения тени. Однако надо отметить, что подобные инструменты использовались не очень широко. Крайне редко в документах указывается точное время того или иного события. Молодая женщина, чью трогательную историю жизни мы можем прочитать на стеле, хранящейся в Британском музее, рассказывает, что родила своего ребенка в четвертом часу ночи; но она была женой жреца. Нам известно, что Тутмос III достиг озера Кина в Сирии и разбил на его берегу лагерь в седьмом часу дня; летописец не уточняет, использовался для определения времени гномон или какое-либо иное приспособление. В принципе взгляда на солнце могло быть достаточно, чтобы понять, что уже немного за полдень. Там же, где речь идет о самой битве, писец отмечает лишь, что в двадцать первый день первого месяца лета, в день праздника Ра, в двадцать третий год своего правления, царь поднялся с солнцем. В истории о скитаниях Синухе используются такие расплывчатые выражения, как «когда земля озарилась», или «в час вечерней трапезы», или «когда спустились сумерки» – что вполне логично, так как у несчастного изгнанника не было никаких причин таскать с собой тяжеленные приспособления для измерения времени. Подобные фразы мы встречаем в описании битвы при Кадеше, в папирусе Эббота, в судебных отчетах и протоколах допросов. Даже таких приблизительных указаний мы не найдем на картинах, которые изображают визиря, принимающего у себя сборщиков налогов или высших чиновников или представляющего царю чужеземных послов. Мы часто читаем, что фараон созвал совет по тому или иному поводу, однако никогда не находим упоминания о часе, когда состоялось совещание. Диодор отмечает, что царь всегда поднимался рано и весь день его был строго поделен между работой, исполнением религиозных обязанностей и развлечениями. Вполне возможно, что фараон действительно жил по жесткому графику. Так или иначе, едва ли счастливые подданные следовали примеру правителя. Чтобы определить время дня, они полагались на свой желудок или, в крайнем случае, на положение солнца в небе. Ночью честные люди спали, а у всех прочих были дела поважнее, чем следить за временем. Вообще часы (клепсидры или гномоны) использовались там, где они были необходимы для точного исполнения обрядов во славу богов.

5. Ночь

   В Египте, по крайней мере в состоятельных семьях, муж и жена спали в отдельных комнатах. В древние времена жил царь, который не имел наследника, и это очень печалило его. Он молил своих богов ниспослать ему сына, и в конце концов боги решили исполнить его просьбу: царь провел ночь с женой, и она понесла. Несомненно, если бы фараон обычно проводил ночи с женой, автор «Обреченного царевича» наверняка выразился бы иначе. Изображение женских покоев часто можно найти на остраках (черепках). На них мы никогда не увидим мужчину, только женщин и маленьких детей. Хозяйка дома либо лежит на кровати, либо облачается в прозрачное одеяние, либо занимается своим туалетом с помощью служанки, либо кормит ребенка. Кровать – главный предмет обстановки спальни. Ее ножки могли быть выполнены в виде гримасничающего Бэса – бога, родившегося на юге Египта и охранявшего верующих от всяких мелких домашних неприятностей, например от убийств. Под кроватью хранились туалетные принадлежности и скамеечки. Балдахин поддерживался небольшими стройными столбиками в виде стеблей папируса, обвитых гирляндами из настоящих или искусственных цветов. Спальня мужа была обставлена точно так же: кровать, стул и подставка для ног, а также сундуки для хранения одежды и туалетных принадлежностей.
   Все египтяне, и в первую очередь фараон, придавали большое значение снам. Однажды царевич Тутмос отправился на охоту. Утомившись, он прилег отдохнуть в тени Сфинкса. Во сне он увидел бога, который заговорил с ним и повелел освободить его от тяжкого груза песка. За это он обещал Тутмосу процветание его царства. Царевич не медля исполнил приказ. Фараоны серьезно относились к своим снам даже в самые критические времена. В пятый год правления Мернептаха Дельта подвергалась нападениям бесчисленных орд шержданов, ликийцев, ливийцев, ахейцев и племен под названием турша. Царевичу не терпелось сразиться с ними, однако великий бог Птах, явившись во сне, велел ему оставаться дома и послать войска только в те земли, которые уже были заняты врагом. Если значение сна было неясным, фараон призывал своих толкователей. Благодаря своему искусству толкователя Иосиф, объяснивший царю сны о тучных и тощих коровах и о снопах пшеницы, смог добиться богатства и почета. Эфиопский правитель – а царство Эфиопия (Куш, современный Судан) представляло собой что-то вроде миниатюрного Египта – однажды заснул и почувствовал, что около него лежат две змеи: одна – справа, другая – слева. Проснувшись и не увидев их возле себя, он понял, что это был сон. Жрецы сочли, что сновидца ожидает блестящее будущее. Вскоре он завладел северными районами и возложил на голову корону с изображением змеи и стервятника, символизировавших Северный и Южный Египет соответственно.
   Простые египтяне, которые не могли призывать к себе толкователей снов, когда им это заблагорассудится, были вынуждены прибегать к помощи своего рода сонников. Подобный текст дошел до нас на папирусе времен Рамсесидов и известен специалистам как Честер-Бити № 3. В первой части описываются сны приверженцев Хора, составлявших в Египте своего рода элиту. Во время Рамсесов поклонники Сета были, разумеется, весьма многочисленны и влиятельны, поскольку царская семья происходила непосредственно от бога раздора, а основатели династии служили его высшими жрецами. Поэтому другим приходилось волей-неволей считаться с ними. Сети-анцы были вежливы, общаясь со сторонниками Амона и Хора, которые в глубине души испытывали к ним глубокую ненависть. Их обвиняли в пристрастии к склокам, ссорам и жестокости, а также в мужеложестве – это был намек на миф о том, как порочный Сет провел ночь со своим племянником Хором. Поэтому сетианец, будь он даже «знаком с самим фараоном», считался простолюдином. После смерти, вместо того чтобы стать обитателем «западной земли», он становился добычей диких зверей в пустыне. Соответственно и снам поклонников Сета была отведена лишь вторая часть текста. Если бы дошедший до нас папирус содержал полный текст, мы, вероятно, обнаружили бы множество других разделов. Во времена Геродота в Египте насчитывалось семь оракулов, каждый из которых пользовался собственным способом предсказаний. Но к несчастью, мы располагаем лишь вступительным разделом ко второй части. Так что судить о том, что снилось египтянам и как они толковали свои сновидения, мы можем лишь по снам приверженцев Хора, да и то лишь приблизительно, поскольку многие фрагменты в папирусе пропущены.
   Обычно толкователи пользовались весьма несложной схемой: хороший сон предвещает благоприятное событие, плохой – всевозможные напасти. Если человеку приснилось, что его угощают белым хлебом, значит, дела у него пойдут на лад. Если человек увидел во сне себя с головой леопарда, это означает, что ему предстоит стать начальником; если увидел себя великаном – бог благоволит к нему. И наоборот: пить во сне теплое пиво – к убыткам, а уколоться о шип колючки – ко лжи. Если снится, что вырывают ногти, – можно потерять работу; выпадают зубы – жди смерти кого-то из близких; заглянул в колодец – есть опасность оказаться в тюрьме. Тот, кому приснилось, что он вскарабкался на самую верхушку мачты, бог поможет возвыситься. Тот, кто во сне вкусил от пищи храма, может рассчитывать, что бог не оставит его. А тем, кому посчастливилось искупаться в водах Нила, будут избавлены от земных грехов.
   Не все, однако, так просто, иначе каждый мог бы самостоятельно толковать свои сны, и умение это не имело бы никакой ценности. Давайте рассмотрим несколько примеров, когда значение снов оказывается совершенно неожиданным. Если спящий во сне обнимет жену при свете дня – это плохо, ибо бог нашлет на него нищету. Если он дробит камни – значит, бог отвернулся от него, но если выглядывает с балкона, бог, напротив, услышит его молитвы. Грести в лодке – занятие приятное (им, кстати, очень увлекался царевич Аменхотеп), но если такое приснится, знай: твоя тяжба будет проиграна. Нелегко объяснить, почему любовь покойного отца защитит человека, который видел во сне азиатов. Иногда как способ толкования использовалась обыкновенная игра слов. Ослиное мясо на обеденном столе предвещает величие лишь потому, что в египетском языке слова «осел» и «великий» омонимичны. Нехорошо во сне получить в подарок арфу, так как слово бенет (арфа) похоже на слово бин (вред). Мы часто сталкиваемся с упоминаниями о «непристойных» снах, и, как правило, они служат дурным предзнаменованием. Совокупляться с коршуном – быть ограбленным, ведь коршун – коварная птица (известно даже заклинание против коршуна). Ничего хорошего не сулят сны, связанные с религиозными обрядами: воскуривать фимиам в честь бога, несомненно, благочестивый поступок, однако, если это происходит во сне, бог нашлет на тебя беду.
   Египтянину, увидевшему тревожный сон, вовсе не следовало отчаиваться. Тощие коровы и засохшие колосья являлись скорее предостережением, на которое следует обратить внимание, чем предвестием неизбежной катастрофы. Самый лучший выход из положения – призвать на помощь Исиду. Она помогала сновидцам, советуя, как защитить себя от страшных бед, которые стремится обрушить на несчастного Сет, сын Нут. Кроме того, если смешать кусочки хлеба с несколькими видами трав, смочить все пивом, добавить фимиама и вымазать этой смесью лицо, можно избавиться от дурных снов.

Глава III
СЕМЬЯ  

1. Женитьба

   Глава семьи должен был иметь собственный дом, будь то большой дворец, наполненный несметными богатствами, или скромная хижина с дырявой циновкой на полу. Обзавестись хозяйством и взять жену было для египтян синонимичными понятиями. Мудрец Птахотеп советует своим ученикам совершать и то и другое в благоприятное время. В истории о двух братьях старший имел жену и дом, младший же, у которого не было ни гроша, жил у него на положении слуги, ходил за скотом и спал в хлеву. Еще прежде, чем прославиться при штурме Авариса, Яхмос с раннего детства вел суровую жизнь моряка и спал в гамаке, как подобает истинному воину. Воспользовавшись временным затишьем в войне, он вернулся в родной город Нехеб, где построил дом и взял жену. Однако не долго наслаждался он тихой семейной жизнью. Битвы разгорелись с новой силой, и царские вербовщики, помнившие о доблести Яхмоса, вновь призвали его на военную службу.
   Один из сановников царицы рассказывает, что госпожа женила его сначала на одной из своих приближенных, а затем, когда он овдовел, на другой. Жаловаться ему было не на что, поскольку царица давала за своими подопечными хорошее приданое. Однако, как следует из любовных песен, хотя браки обычно заключались по воле родителей или господ, молодые люди пользовались довольно большой свободой. Тексты таких песен дошли до нас на папирусах, которые сегодня хранятся в лондонских и парижских музеях.
   В одной из песен юноша так описывает покорившую его красавицу: «Волосы ее черны, чернее ночи, чернее терна. Уста ее алы, алее красной яшмы, алее зрелых фиников. Прекрасна ее грудь». Так звучат слова влюбленного. И вот, чтобы привлечь внимание девушки, он решает пойти на хитрость: «Я лягу в постель и скажусь больным. Соседи придут навестить меня, придет и сестра моя с ними (в Египте слова «сестра» и «брат» использовались как синонимы «возлюбленной» и «возлюбленного»). Она, которой известны причины моих страданий, посмеется над лекарями». Замысел не удался: влюбленный, как и его товарищ из поэмы Андре Шенье, заболел по-настоящему. «Семь дней уже прошло, а я так и не увидел сестру свою, и немощь одолела меня: плоть моя онемела и члены не узнают себя. Самые именитые лекари посещают меня, но они не принесут мне облегчения; и кудесники не справятся с моим недугом. Никто не может понять причину моей хвори. Лишь имя ее поддерживает меня, приход посланцев от нее оживит меня. Моя сестра поможет мне лучше всех снадобий, от нее мне больше пользы, чем от всех ученых книг. Придет она, и я исцелюсь. Увижу ее и стану сразу здоров. Заговорит она со мной, и сила наполнит меня; поцелую ее, и уйдет моя хворь. Но вот уж семь дней не приходит она увидеть меня».
   Девушку красота юноши также не оставила равнодушной. «Голос брата моего смутил мое сердце». Однако она думает о своем будущем и рассчитывает на помощь матери. «Хоть дом его и близко к дому моей матери, все же не могу я отправиться к нему. Если бы мать сделала это за меня». Она надеется, что возлюбленный поймет ее и сам сделает первый шаг. «Если бы только послал он весточку матери моей! Брат мой, я клятву дала Золотой богине, что буду твоею. Приди же ко мне, чтобы видеть мне твою красоту! Отец мой и мать моя возликуют. Все вокруг будут радоваться тебе и подойдут к тебе с приветом, о брат мой!»
   Тем временем ее «брат» также взывает к Золотой богине веселья и музыки, песен, пиров и любви. «Я славословлю Нубет, превозношу могущество ее, благодарю Хатхор и преклоняюсь пред Владычицей Неба. Воззвал я к ней, и она услыхала мои стенанья. Она предназначила мне возлюбленную мою, и моя госпожа явилась проведать меня! Как велико счастье мое! Ликует сердце мое, и восторг переполняет его!»
   Влюбленным наконец удалось встретиться и объясниться, однако окончательные слова все еще не произнесены. Девушка разрывается между надеждой и страхом. «Я проходила мимо открытой двери дома его. Брат мой стоял с матерью своей и с братьями и сестрами своими. Любовь к нему воспламеняла сердца всех проходивших мимо. Нет никого прекраснее возлюбленного моего: он первый среди братьев своих. Он обратил на меня взгляд, но не с кем мне разделить мою радость. Сердце мое возликовало, оттого что брат мой видел меня. Сделай же так, госпожа, чтобы мать его узнала, что у меня на сердце, чтобы она пришла ко мне. О Нубет, вложи мысль эту в ее сердце. Я побегу к брату моему и носом прильну к нему [египтяне целовались носами, а не губами, как греки; однако в более поздние времена египтяне переняли греческую традицию] на глазах у родни». Она поверяет свои мысли птицам и деревьям и мечтает стать хозяйкой дома и гулять по саду с любимым.
   То, что дело у влюбленной пары шло так медленно, исключительно их вина. Родители не чинят им препятствий и, по-видимому, даже одобряют выбор детей. Если они и противятся развитию их отношений, то только для виду.
   Фараон намеревался выдать дочь Ахури за одного из военачальников, а сына Неферкаптаха женить на дочери другого военачальника. Однако, увидев, что молодые люди искренне любят друг друга, в конце концов сочетал их браком. «Обреченный царевич» в одноименной сказке прибывает в один из городов Нахарины, где собралось много его сверстников, желавших продемонстрировать свою удаль на состязании. Царь решил отдать руку своей прекрасной дочери тому, кто сумеет первым добраться до ее окна. А жила красавица во дворце, расположенном над высоким утесом. Царевич вступил в соревнование под видом сына египетского военачальника, сказав, что покинул родные края из-за ненависти злой мачехи, превратившей его жизнь в бесконечные страдания. Царевич одержал победу, однако разгневанный царь заявил, что никогда не отдаст дочь за изгнанника. У царевны, однако, были другие соображения на этот счет, поскольку, впервые увидев египтянина, она поняла, что умрет на месте, если он не станет ее мужем. Этой угрозы оказалось достаточно, чтобы отец перестал чинить им препятствия. Он тепло принял молодого чужестранца, с неподдельным интересом выслушал его историю, даже не подозревая, что перед ним сын фараона. Так или иначе, но он не смог устоять перед обаянием царственного юноши, нежно обнял его, назвал своим зятем и щедро одарил.
   В любовных песнях молодой человек называет свою возлюбленную «сестрой», а она его «братом». Мы, однако, понимаем, что они живут в разных домах и у них разные родители. После свадьбы муж продолжал называть свою жену сенет (сестра), а не хемет (супруга). Этот обычай установился где-то в конце Восемнадцатой династии. Нам неизвестно, когда от этого обращения отказались, но мы знаем, что в течение всего Нового царства оно использовалось. На судебных процсесах, правда, этой практике не следовали, и слова сен, хаи и хемет употреблялись в их исконном значении «брат», «муж» и «жена».
   Греки полагали, что в Древнем Египте были приняты браки между братьями и сестрами. Сегодня к этому мнению склоняются многие историки. Известно, что некоторые фараоны женились даже на своих дочерях, но стоит вспомнить, как ответили Камбизу царские судьи, когда он спросил, позволяет ли закон жениться на собственной сестре или желать ее. Они ответили: «Нет закона, который разрешал бы это, но есть закон, дозволяющий царю поступать так, как ему вздумается». Мы сегодня не знаем ни одного примера, чтобы египетский сановник, горожанин или простолюдин был женат на родной сестре. Браки между дядями и племянницами, по всей видимости, были разрешены – в гробнице некоего Аменемхета мы нашли изображение дочери его сестры, Бакетамон, сидящей подле дяди, как если бы она была его женой.

   Супружеская пара (Дейвис. Гробница визиря Рамоса)
   Дошедшие до нас тексты и изображения почти ничего не говорят нам о свадебных обрядах. Когда фараон в истории о Сатни-Хамуасе решил сочетать браком своих детей, он сказал так: «Пусть отведут Ахури в дом Неферкаптаха этой же ночью. И пусть принесут с ней множество богатых даров». Его приказ был исполнен, и, по словам невесты: «привели меня супругой в дом Неферкаптаха; фараон повелел, чтобы со мной принесли большое приданое золотом и серебром и все люди из царского дома одарили меня». Очевидно, главная часть церемонии заключалась в переходе невесты из отцовского дома в дом будущего мужа. Думаю, этот свадебный кортеж был таким же живописным и шумным, как и процсесии во время приношения даров в храмах, торжественные марши иноземных послов, желавших «пить царскую воду», или похоронные шествия, которые для египтян означали, по сути, переселение в иное жилище. Жених, скорее всего, выходил встречать кортеж – так, царь Рамсес II отправился в один из своих дворцов, находившийся между Египтом и Сирией, чтобы дождаться там свою невесту, дочь царя Хатусилиса I, которая добиралась до него ползимы, проехав часть Малой Азии и всю Сирию. Египтянам нравилось излагать все события своей жизни в письменной форме, поэтому можно предположить, что новобрачные должны были предстать перед неким чиновником, который записывал их имена и фиксировал все детали «свадебного договора». Когда замужнюю женщину вызывали в суд, к ней обращались по ее собственному имени, а затем называли имя и профессию ее мужа, например, Мутемуйа, жена Несиамона, писца священных книг. В Фивах был найден остракон, на котором написано, что две трети в совместное имущество вносил муж, а треть – жена. В случае смерти кого-либо из супругов оставшийся в живых имел право пользоваться совместным имуществом, но продать или подарить мог только свою долю. Так, например, некий цирюльник передал свое дело одному рабу и выдал за него свою осиротевшую племянницу. В качестве приданого она получила часть личного имущества цирюльника, которому пришлось совершить официальный раздел собственности со своей женой и сестрой.
   Сложно поверить, что в таком важном вопросе, как семейная жизнь, не играла никакой роли религия. Если женатый мужчина решал совершить паломничество в Абидос, он непременно брал с собой жену. Обычно они посещали храм вместе. Любимица Хатхор, владычицы Кусе, жена Неферхотепа, пастыря стад Амона, приходила к мужу во время церемоний, когда он восхвалял Ра в час восхода солнца и Хорахти в час заката. Поэтому мне кажется весьма вероятным, хотя документальными доказательствами я и не располагаю, что супруги, а возможно, и их ближайшая родня ходили в храм вместе, вместе совершали жертвоприношения и вместе получали благословение.
   После того как брак был надлежащим образом оформлен и новобрачные вступали в супружеские покои, гости начинали расходиться. Мы знаем, что египтяне любили трапезу в семейном кругу, однако осмелюсь предположить, что по случаю свадьбы для приглашенных устраивался торжественный обед.

2. Женщины

   Художники и скульпторы оставили нам прекрасные и трогательные изображения египетской семьи. Отец и мать держатся за руки или обнимают друг друга за талию, а дети нежно прижимаются к родителям. Мы видим царицу сидящей на коленях у фараона Эхнатона. Они осыпают ласками своих детей, которые в ответ нежно поглаживают крошечными ручками подбородок отца или матери. Традиция передавать в изображениях пылкую любовь царственных супругов сохранялась на протяжении всего периода ереси, проявлением и следствием которой она являлась, но к началу Девятнадцатой династии египетское искусство вновь обрело привычную строгость. Однако в гробницах мы по-прежнему видим мужа и жену бок о бок друг с другом, как будто после смерти они остаются так же неразлучны, как и при жизни.
   В литературе египетские женщины изображены в довольно невыгодном свете. Женщина легкомысленна и ненадежна; не умеет хранить тайны; лжива и злопамятна; вероломна от природы. Рассказчики и моралисты называют женщин воплощением всех мыслимых грехов и источником бесчисленных бед. Однажды, когда рассудок царя Снофру помутился от скуки, придворные попытались развлечь его. Для этого они пустили в пруд в царском саду лодку с двадцатью прекрасными девушками, весь наряд которых состоял из лент и украшений. Одна из них уронила в воду драгоценность из бирюзы и в отчаянии отбросила весло. Царь велел ей продолжать грести, пообещав подарить ей такую же. «Мне нужен мой кулон, а не его подобие», – отвечала красавица. Царь решил пойти ей навстречу и призвал кудесника, которому удалось найти потерю весьма оригинальным способом: он положил одну половину вод на другую, тем самым обнажив дно пруда. В другой истории девять богов увидели одинокого Бату в долине Кедра и, преисполнившись сочувствия к нему, подарили ему красавицу жену, в которой соединилось семя всех богов. Но она сначала обманула, а затем и окончательно погубила несчастного. Воскресший Бата превратился в быка, но бывшая жена, теперь ставшая наложницей фараона, уговаривает своего владыку убить его еще раз. В следующий раз Бата превратился в персей, однако по ее приказу деревья были срублены! Еще прежде, когда Бата жил работником в доме старшего брата, ему пришлось испытать на себе женское вероломство. Это было в сезон перет, когда вода отступила с полей и надо было заниматься распашкой земли и севом. Однажды братья работали в поле, и у них кончилось посевное зерно. Старший брат приказал Бате принести еще. Когда он выходил из амбара, играючи взвалив на плечо тяжелую ношу, жена брата увидела его силу и преисполнилась желания. Подойдя к Бате, она сказала: «Давай проведем час вместе, и я сделаю тебе красивые одежды». Бата разозлился, как пантера с юга: «Ведь ты мне вместо матери, а твой муж мне вместо отца. Не повторяй мне этих ужасных слов никогда, а я не скажу никому». Он ушел, оставив униженную невестку мучиться от стыда и жажды мести. Ее муж Анупу был человек вспыльчивый и скорый на суд, поэтому порочной женщине ничего не стоило убедить его, что Бата пытался соблазнить ее, но она отвергла его домогательства. Однако этого было недостаточно. Душа ее могла успокоиться только после смерти обидчика.
   Жена распорядителя церемоний обманывала мужа с молодым человеком, да еще и осыпала своего любовника подарками. Реджедет, жена жреца бога Ра, тоже изменяла супругу и даже родила троих незаконных детей. Мужа она убедила, что отцом детей был бог Ра, пожелавший подарить Египту трех набожных и милостивых правителей. Как-то раз Реджедет рассердилась на свою служанку и прогнала ее из дому. Служанка, знавшая о тайне госпожи, вознамерилась отомстить и собиралась уже донести на нее, но, увы, не сдержалась и рассказала все брату. Брат сполна отплатил ей за доверие: он жестоко побил сестру за то, что она сует нос не в свое дело. Другая известная дама, Тбубуи, была не обычной уличной девкой, а храмовой проституткой. Она потребовала от своего любовника, чтобы он сначала лишил детей наследства, а затем убил их. Одна женщина благородного происхождения увидела на улице Правду в облике красивого молодого человека и отдалась ему. Удовлетворив свое вожделение, она тут же позабыла о своем случайном любовнике и равнодушно смотрела, как он выпрашивает милостыню возле ее порога. Лишь спустя много лет она рассказала своему сыну, что жалкий попрошайка, крутившийся возле их дома, был его отцом.
   В целом если женщина предстает в египетской литературе не в самом выгодном свете, то мужчина изображается верным и нежным, преданным и рассудительным. Однако надо отметить, что во многих сказках фараон изображен человеком своенравным и взбалмошным, не способным шагу ступить без своих писцов и магов. На самом же деле, как мы знаем, многие египетские цари были храбрыми воинами, а многие египтянки были примерными женами и заботливыми матерями. Например, молодая женщина, чью историю можно прочитать на стеле в Британском музее:
   «О вы, мудрецы и жрецы, царевичи, вельможи и простой люд – все человечество, все вы, вступающие нынче в эту гробницу, послушайте, что здесь сказано. Рождение мое приходится на девятый день четвертого месяца половодья в восьмой год царствования царя Птолемея XIII. В первый день третьего месяца лета в двадцать третий год отец мой отдал меня в жены первому жрецу Пхеренптаху, сыну Петубасти. Великим горем для него было, что трижды я носила детей его, но разрешалась лишь девочками. Тогда вместе с мужем моим я обратила мольбу к великому богу Имхотепу, сыну Птаха, дарителю благ, дарующему сыновей тем, кто их не имеет. Он не остался глух к нашим молитвам, ибо он всегда исполняет желания тех, кто взывает к нему… И в награду [за богоугодные деяния великого жреца] я зачала сына, который родился на шестом году царствования Клеопатры, в третьем месяце лета, в пятый день, в первый час дня, в день праздника приношений великому богу Имхотепу. И все люди возрадовались. На шестой год, во втором зимнем месяце, на шестой день я скончалась. Мой супруг, великий жрец Пхеренптах, похоронил меня в некрополе. Он исполнил все ритуалы, подобающие существам совершенным. Он похоронил меня с почестями и положил меня в мою гробницу позади Ракотиса». Покорная воле отца и желаниям мужа, злополучная Та-Имхотеп умерла во цвете лет, горько оплакиваемая мужем, не поскупившимся на ее похороны.
   После этой трогательной истории будет полезно послушать жалобы, которые обращает к своей покойной супруге один несчастный вдовец. Его причитания записаны на папирусе, хранящемся в Лейденском музее.
   «Я был юношей, когда взял тебя в жены, и провел всю жизнь свою подле тебя. Я поднялся до высоких степеней, но не оставил тебя. Никогда я не печалил твоего сердца. Ни в юности, ни на службе фараону (да будет Жив, Здоров и Силен!) я не покидал тебя: более того, неизменно я повторял себе: «Да будет она всегда подле меня». Когда кто-нибудь говорил со мной о тебе и советовал, я не слушал и отвечал: «Я сделаю, как ей приятно». И вот смотри: когда мне поручили наставлять военачальников и колесничих фараона, я посылал их, чтобы простирались ниц перед тобой и приносили тебе всевозможные роскошные дары. Никогда не было, чтобы я скрыл от тебя богатства, которые заработал… Никто не видел, чтобы я обманывал тебя и, подобно простолюдину, крался в чужой дом. Никогда не отсылал я в другой дом благовония, хлеб и одежду, всегда говорил: «Моя жена здесь!» Потому что не хотел сделать ничего, что расстроит твое сердце. Когда ты занемогла и страдала от своего недуга, я призвал сведущего врача, чтобы давал тебе снадобья и делал все, что ты велела. Когда я отправился с фараоном на юг, то смотри, как я поступал: восемь месяцев я не вкушал яств и напитков, приличествующих моему высокому положению. Когда я вернулся в Мемфис, я умолял фараона, чтобы отпустил меня туда, где ты ныне обитаешь [т. е. к твоей гробнице], и там рыдал много вместе с моими родными перед ликом твоим. И вот уже три года живу я один и все равно не хожу в другие дома, как делал бы другой… И смотри: в нашем доме есть сестры, но я не подхожу ни к одной из них…»
   Безутешный вдовец таким образом дает нам понять, что многие на его месте вели бы себя совершенно иначе. Другой отверг бы жену, если бы ее низкое положение мешало бы его карьере; другой не проявлял бы такой сдержанности по отношению к другим женщинам; и, наконец, после смерти жены другой не стал бы горевать так долго. Столь добродетельное поведение с лихвой оправдывает некоторую велеречивость образцового мужа.
   Из литературы мы узнаем, что в Древнем Египте неверную жену карали смертью. Когда Анупу, старший брат в «Сказке о двух братьях», узнал, что произошло на самом деле, сначала он сел и зарыдал над судьбой младшего брата, а затем вернулся в дом, убил свою коварную жену и бросил ее тело на съедение собакам. В конце «Сказки…» Бата хочет, чтобы его жену судили, и, хотя история не имеет конца, мы можем предполагать, что решение было не в ее пользу, поскольку богиня Хатхор еще раньше предсказала коварной женщине смерть от ножа. Жена Убаинера предала и разорила мужа, была за это сожжена заживо вместе с любовником и не удостоилась похорон: их прах был выброшен в Нил, – такое наказание полагалось им по закону. «Берегись женщины, которая тайно покидает свой дом, – предостерегает писец Ани, – и не ходи за ней или ей подобными. Женщина, чей муж не следит за ней, посылает тебе записки и приглашает посещать ее каждый день. Если она завлечет тебя в свои сети, это будет преступление, и, когда станет известно о том, ее ждет смерть, даже если она не успеет насладиться изменой». Стоит отметить, что мы не знаем случаев, когда мужа наказывали за измену. Мужчине разрешалось приводить в дом наложниц. В Книге Мертвых есть глава, содержащая список людей, которые могут считаться близкими главы семьи: отец, мать, друзья, коллеги, дети, жены, кто-то под названием инет-хинет (точное значение неизвестно), наложницы и слуги. Известны случаи полигамии, хотя, надо отметить, весьма немногочисленные. У одного расхитителя гробниц было четыре жены, и все они прекрасно ладили между собой. В стране, где палка играла такую огромную роль, муж имел право бить жену, а брат – сестру, но только «в разумных пределах». Виновный в нанесении жене серьезных увечий должен был в присутствии высоких судей поклясться, что больше никогда не поднимет на нее руку. Если же он нарушал клятву, его ожидали сто ударов плетью или лишение права распоряжаться долей жены в их общем хозяйстве. Известен случай, когда в суд обратился отец жестоко избитой женщины. Он поступил совершенно правильно, заступившись за обиженную дочь, однако пример египтянки Маруф наводит на мысль, что женщины частенько одурачивали своих простоватых мужей, обращаясь к судебным властям.

3. Дети

   Писец Ани советует своим читателям жениться в ранней молодости и заводить побольше детей. Он мог бы и не тратить понапрасну свое красноречие, поскольку египтяне и так очень любили детей. «Вот через два месяца достигнешь ты родной земли. Тебя ждут дети твои и счастливая жизнь в семье твоей». Любой, кто зайдет в гробницы Мемфиса, Амарны, Фив или задержится около плит с надписями и скульптур из Абидоса, увидит множество изображений детей. Однажды крупный землевладелец Ти посетил свое имение, чтобы проследить за сбором урожая и за молотьбой на гумне. Перед ним немедленно разостлали циновки. Поставили удобное кресло. Вся семья собралась вокруг него. Дети играли с отцовской тростью. И каким бы развлечениям он ни предавался – охотился на птиц на болотах, удил рыбу с лодки или пробирался сквозь заросли высокого папируса, чтобы воздать почести прекрасной богине Хатхор, госпоже Имау и владычице сикомора, – радость его была неполной, если подле него не было любимой жены и детей. Подростки упражнялись в метании палок и гарпунов. Когда царевич Аменхотеп был ребенком, он любил тренировать свое тело, и для отца удаль наследника была предметом особой гордости. На барельефах мы видим пастуха, вышедшего работать в поле вместе со своими детьми. Один из них, встав на цыпочки, подносит кувшин к губам усталого отца. Сыновья ремесленников слоняются по мастерским, пытаясь найти способ облегчить работу родителей. Когда Эхнатон и царица Нефертити покидали дворец, они всегда брали с собой дочерей. Однако и во дворце мы постоянно видим царевен подле родителей, причем не только в часы досуга, но и когда царственная чета занята делами государства. Мы видим, как девочки взбираются на колени царя и доверчиво гладят его по лицу. Старшие дочери даже участвовали в официальных церемониях (например, введения чиновников в должность). Счастливые родители в порыве нежности обнимают детей и осыпают их поцелуями. Царь Рамсес II безмерно гордился тем, что число его отпрысков перевалило за сто шестьдесят. Страбон с изумлением отмечает тот факт, что египтяне считали своим долгом выкормить и вырастить всех родившихся детей. Действительно, египетские семьи были намного больше греческих, и объясняется это плодородием земли и благоприятным климатом страны. Как говорит Диодор, в Египте родителям не приходится тратиться на детей. В самом нежном возрасте они бегают босиком и нагишом: мальчики носили только ожерелье на шее, а девочки – гребень в волосах и поясок. А кормиться они могут стеблями папируса и сырыми или вареными кореньями, которые ничего не стоят.

   Аменхотеп IV с женой и детьми (Эрман. Религия египтян)
   Рождение ребенка всегда было желанным событием, но большинство египтян конечно же мечтали о сыне. Мы уже читали, как относился к этому великий жрец Птаха – Пхеренптах. «В древние времена, – говорится в начале сказки об обреченном принце, – жил царь, который не имел сына и очень о том горевал. Он молил богов своей страны даровать ему наследника, и они услышали его молитвы». Лишь благодаря сыну может продолжиться жизнь отцовского имени. Долг сына – напоминают сотни надписей в гробницах – должным образом похоронить отца и следить за его последним пристанищем.
   Египтянам всегда хотелось знать, что ждет их впереди, поэтому при рождении ребенка они призывали семь богинь Хатхор. Невидимые Хатхор слетались к детской колыбели и рассказывали родителям, какая смерть ждет новорожденного. Так, девушке, которую боги решили отдать в жены Бате, они предсказали смерть от меча, а царю, вымолившему себе сына в «Обреченном царевиче», было сказано: «Он умрет от крокодила, или от змеи, или же от собаки». Однако богини никогда не уточняли, когда с их подопечным произойдет несчастье. Поэтому, например, жизнь юного царевича оберегали так старательно, что, достигнув зрелости, он был вынужден объявить своим не в меру заботливым родителям, что не желает более пытаться обмануть судьбу и собирается впредь поступать так, как ему вздумается. Мы не знаем, всегда ли Хатхор прилетали по первому зову родителей; так или иначе, любой отец мог без особого труда получить гороскоп своего ребенка. «Кроме всего прочего, – говорит Геродот, – каждый месяц и год у египтян посвящены тому или иному богу. Всякий может заранее узнать, какую судьбу, какой конец и характер будет иметь родившийся в тот или иной день». Так, согласно календарю благоприятных и неблагоприятных дней, тому, кто родился в четвертый день первого месяца сезона перет, предназначено пережить всех своих родичей и достичь возраста более преклонного, чем его отец, ибо это благоприятный день. Большая удача – родиться в девятый день второго месяца ахита, ибо тогда тебя ожидает смерть от старости, а еще больше повезло появившимся на свет в двадцать девятый день того же месяца, потому что они окончат свои дни окруженные всеобщим почетом и уважением. Четвертый, пятый и шестой дни этого месяца, напротив, крайне неблагоприятны и не сулят ничего хорошего. Родившимся в эти дни предстоит умереть от лихорадки, любви или пьянства. Ребенку, рожденному в двадцать третий день, следовало опасаться крокодилов, в двадцать седьмой – змей.
   Для египтян самые незначительные на первый взгляд события могли приобретать огромное значение. Примеры мы найдем в медицинском трактате, известном как «Папирус Эберса». Если первый звук, который произносит новорожденный, «хи-и», значит, он будет жить, если же он скажет «мби», он умрет. Если он издаст звук, напоминающий скрип старой сосны, или повернется лицом вниз, его ждет смерть. Люди, сведущие в религиозной мифологии, знали, что из тела мертвого Осириса, прибитого морскими волнами к берегам Библа, выросло волшебное хвойное дерево. Именно поэтому детский крик, похожий на скрип сосны, – звук, знакомый тем, кто побывал в Сирии, – не мог быть добрым знаком.
   Дочь фараона, найдя подкидыша Моисея в корзине, первым делом дала ему имя, которое затем прославилось на весь мир. Как в древности, так и в наши дни многие пытались доказать, что имя Моисей так или иначе связано с обстоятельствами чудесной находки. Однако Моше вовсе не означает «спасенный из воды». Это лишь египетская транскрипция слова «мес» или «мос», которое служит окончанием таких имен, как Тутмес (или Тутмос), Яхмес (или Яхмос), и целого ряда подобных имен. Царевна, спасшая младенца, решила, что он сирота, и потому дала ему первое пришедшее на ум имя.
   У некоторых египтян были очень короткие имена: Ти, Аби, Туи и Ту; другие имена состояли из целых фраз: например Джед-птах-иуф-анх (Птах говорит, что он будет жить). Со временем некоторые нарицательные существительные, прилагательные и даже частицы превращались в имена собственные: Джаа (палка), Шеду (кожаная бутыль, бурдюк), Нахт (сильный), Шери (маленький) и Тамит (кошка). Многие родители стремились обеспечить своим детям покровительство богов; таким образом, крестники Хора получали имя Хори, крестники Сета – Сети, а крестники Амона – Амени. Историк Манефон имел покровителя в лице Монту, фиванского бога. Некоторые имена означали, что бог доволен; так появились бесчисленные Аменхотепы, Хнумхотепы и Птахотепы; «бог шествует впереди (ребенка)» – Аменемхет, или «бог защищает», или «является отцом» новорожденного. Люди с именем Сенусерт (по-гречески Сесострис) были сыновьями богини Усерт, а те, кого называли Сиамон, – детьми Амона. Мутнеджем означает, что богиня Мут преисполнена добра. Таким образом, по именам мы можем судить о популярности того или иного бога в тот или иной период. В Среднем царстве владычица Библа стала крестной множества египтянок. Со времени восшествия на престол фараона Рамсеса I и вплоть до Войны с нечистыми мы постоянно встречаемся с такими именами, как Сетнахт и Сетемуйа (Сет в барке [Ра]). Это связано с тем, что правящая династия вела свое происхождение от убийцы Осириса бога Сета. После войны к Сету стали относиться с большим презрением, и теперь уже ни один отец не стал бы называть в его честь любимого отпрыска. Фараон также считался богом, и его покровительство ценилось ничуть не меньше, чем защита небожителей. В эпоху Восемнадцатой династии мы находим такие имена, как Джосеркар-Сенеб, Менхеперра-Сенеб и Немар-Нахт. Затем на протяжении двух династий мы постоянно встречаем имя Рамсеснахт (Рамсес могуч).
   Выбор был поистине велик, поэтому родители иногда руководствовались посторонними обстоятельствами, например сновидениями. Жена Сатни-Хамуаса, не имевшего наследника, однажды провела ночь в храме Птаха. Во сне ей явился бог, который заговорил с ней и повелел ей совершить некие действия. Она поспешила исполнить приказ и вскоре забеременела. А мужу приснилось, что ребенка следует назвать Са-Осирисом.
   После того как имя было выбрано, родителям оставалось лишь зарегистрировать ребенка как полагается. Вот что рассказывает царевна Ахури, жена Неферкаптаха: «Я дала жизнь этому младенцу, которого ты видишь перед собой. Я нарекла его Мерибом, имя его занесено в списки Дома Жизни». Дом Жизни, о котором нам приходится так часто упоминать, представлял собой своего рода египетскую академию наук, где хранились и преумножались знания в области истории, астрономии и философии. Возможно, он служил и более земным целям, и, помимо ученых и мыслителей, там трудились обычные писцы, занимавшиеся регистрацией рождений, смертей и бракосочетаний. Однако это лишь догадки, поэтому разумнее не пытаться спорить с Масперо, считавшим, что детей приносили в Дом Жизни, чтобы составить гороскоп и узнать, какие меры следует принять, чтобы оградить ребенка от невзгод, предназначенных ему судьбой. Возможно, для Мериба было сделано исключение – что ни говори, он был не совсем обычным ребенком. Так или иначе, правительство, несомненно, вело учет рождениям, смертям и бракам. В юридических документах указаны сперва собственные имена обвиняемых и свидетелей, затем имена их родителей и лишь в конце – каким ремеслом они зарабатывают на хлеб. Несмотря на обширный выбор имен, мы очень часто сталкиваемся с совпадениями. Аменхотеп, любимец и советник царя Аменхотепа III, имел прозвище Хеви: дело в том, что Аменхотеп было настолько распространенным именем, что прозвища стали использоваться повсеместно. Поэтому царский фаворит обычно добавлял к своему имени и прозвищу еще и имя своего отца: Аменхотеп Хеви, сын Хапу. Такое добавление вовсе не было пустой прихотью, оно носило официальный характер. Подобный обычай лишний раз свидетельствует, что власти уделяли большое внимание учету населения.
   Как правило, ребенка оставляли при матери, которая обычно носила его в специальной сумке, висящей спереди на шее, так что руки ее были свободны. Писец Ани так описывает преданность и нежность египетских матерей: «Воздай матери своей за все, что она сделала для тебя. Давай ей столько хлеба, сколько нужно, и носи ее на руках, как носила она тебя, ибо ты был для нее тяжкой ношей. И даже когда пришло время тебе родиться, она еще долго носила тебя на своей шее, и три года кормился ты ее грудью. Она не бежала с отвращением нечистот твоих». Царицы, а возможно, и другие знатные дамы не столь щепетильно относились к своим обязанностям. Мать Кенамона имела титул «великая кормилица, та, что вырастила бога». Этим богом был не кто иной, как фараон Аменхотеп II, до конца жизни сохранивший привязанность к своей кормилице. Он часто навещал ее, присаживался к ней на колени, как в раннем детстве. Малолетних царевичей принято было вверять заботам надежных людей, состарившихся на службе царю. Пахери, князь Чени и правитель
   Нехеба, изображен в своей гробнице с крохотным младенцем на коленях. Прядь волос прикрывает правую щеку ребенка. Это царский сын Уаджмес. К своему титулу верный слуга царя не забывает прибавить звание воспитателя царевича. Славный воин Яхмос из Нехеба рассказывает: «Моя старость прошла счастливо среди приближенных царя… Божественная супруга, великая спутница царя Мааткара (Хатшепсут), вернула мне свое расположение…Мне довелось воспитывать ее старшую дочь, царскую дочь Неферуру, когда она была еще младенцем, сосавшим грудь». Старый вояка не мог уделять слишком много времени ребенку, поэтому она имела еще одного воспитателя, главного архитектора Сененмута, которому мы обязаны храмом в Дейр-эль-Бахри, одним из прекраснейших образцов египетского зодчества, а также обелисками в Карнаке. Великий художник и ребенок прекрасно ладили. Их привязанность была трогательно запечатлена современниками в виде нескольких скульптурных групп. Одна из них представляет собой нечто вроде куба, сплошь покрытого иероглифами, из которого выступает лишь голова заботливого воспитателя, а перед нею маленькая головка царевны.
   Наступал день, когда ребенку уже нельзя было бегать нагишом с одной только ниткой бус на шее. Мальчики надевали набедренную повязку и пояс, девочки облачались в платье. Для ребенка получение одежды было серьезным событием. Так, почтенные вельможи Уна и Птахшепсес хорошо помнили день, когда впервые застегнули пояс на бедрах в правление одного из фараонов. Существует гипотеза, что именно в этот день детей впервые отправляли в школу. Дети простолюдинов оставались дома, где их обучали ходить за скотом, пользоваться различными инструментами, чтобы, когда придет время, они смогли продолжить дело своих родителей.

4. Слуги и рабы

   В росписях и на барельефах, где изображены люди из окружения знатного вельможи, порой нелегко отличить его помощников в делах от обычных слуг. В Египте, однако, их никогда не путали. Хапиджефаи, правителю нома Сиут, приходилось распоряжаться как хозяйством своего отца, так и имуществом царского дома. В первом случае он действовал от своего имени, во втором – от имени государства. Тем, кто участвовал в заупокойном культе его отца, Хапиджефаи платил из собственных средств. Поскольку заупокойный культ был для египтянина лишь продолжением земной жизни, мы можем с полным основанием заключить, что хозяева содержали и вознаграждали слуг из личных средств.
   В египетском языке было несколько слов, приблизительно соответствующих нашему понятию «слуга»: «послушный» (призыву своего хозяина), кравчий, или убау (иероглиф, обозначающий это понятие, включал значок кувшина), и шемсу – «сопровождающий» (обозначался сложным иероглифом, состоящим из изображения трости, свернутой циновки или покрывала, перевязанного тесемкой, и небольшого опахала). Шемсу всюду сопровождал своего господина, и, когда у того появлялось желание передохнуть, он забирал у хозяина трость, расстилал перед ним циновку и обмахивал его опахалом. Хозяин же мог со всеми удобствами побеседовать с управляющими и выслушать их отчет о текущих делах. Другой шемсу должен был носить за господином сандалии, обтирать пыль с его ног и помогать ему обуваться. Кравчие прислуживали за столом. Они играли весьма важную роль в общественной и политической жизни, поскольку их положение позволяло присутствовать при конфиденциальных разговорах, а если надо, то и шепнуть словечко на ухо господину. Кравчие фараона участвовали во всех серьезных процсесах и расследованиях.
   Все эти слуги были, насколько нам известно, свободными людьми. Они имели право сменить хозяина или заняться другим делом, могли получить наследство, а то и нанять собственных слуг и наслаждаться господской жизнью. После жестокой и несправедливой обиды, нанесенной ему братом, Бата объявил, что больше не желает прислуживать ему, а потому пусть Анупу отныне сам ходит за скотом. Понятно, что между братьями могут быть особые отношения, однако у нас нет никаких оснований сомневаться в том, что Бата мог бы поступить точно так же, даже если бы служил постороннему человеку. Реджедет, мать трех царей, велела высечь свою непокорную служанку. После этого служанка ушла от своевольной госпожи. Правда, на этом ее страдания не окончились – сначала ее жестоко избил брат, а в довершение всех бед ее сожрал крокодил, орудие божьего мщения. Однако все эти невзгоды обрушились на нее не за то, что она оставила место, а за то, что вознамерилась раскрыть фараону тайну бывшей хозяйки. Само собой, господин также всегда мог прогнать неугодного слугу.
   Что же касается тех, кого в Новом царстве называли хему или баку, это были рабы. С ними жестоко обращались, а в случае побега снаряжали погоню. Мы располагаем письмом, в котором писец сообщает своему господину, что «два человека сбежали от конюшего Неферхотепа, приказавшего избить их, и нет никого, кто мог бы заменить их. Сообщаю о том моему господину». Точно так же в один прекрасный день два раба сбежали из резиденции Рамсесов: может быть, с ними жестоко обращались или им надоело жить в неволе. На поиски беглецов послали начальника лучников Какемур. Он выступил из Пер-Рамсеса и уже на следующий день прибыл в Чеку. Здесь ему сообщили, что беглецы прошли южнее Чеку в тот же день. Когда военачальник достиг крепости, то здесь узнал, что рабы перебрались через стены севернее башни Сети Мернептаха. От дальнейших поисков пришлось отказаться. Не всем беглым рабам так везло. В гробнице Неферхотепа мы видим изображение писца, построившего рабов перед своим господином. У одного из рабов связаны руки, а на шею надета грубая веревка. Двое других уже выдержали наказание, и стражник готовится надеть на них оковы. Эту сцену можно назвать «Поимка беглецов».
   Рабы, как правило, были чужеземцами, плененными во время успешных кампаний в Нубии или Ливии, Восточной пустыне или Сирии. По приказу фараона пленников либо отдавали отличившемуся в конкретной операции военачальнику, либо распределяли между всеми воинами. Таким образом доблестный Яхмос в ходе своей многолетней службы получил девятнадцать рабов – десять женщин и девять мужчин, большинство из которых имели иноземные имена: Памеджаи, Пааму, Истарумми и Хедеткуш. У других были египетские имена, они, вероятно, достались Ях-мосу за участие в кампаниях в Дельте, или же он сам сменил их ханаанские или нубийские имена на египетские.
   Хозяин имел право продавать или отдавать рабов внаем. Мы знаем о человеке, который, когда ему понадобились новые одеяния, нанял на два-три дня сирийскую рабыню. Нам неизвестно, какую именно работу ей надлежало выполнять, но цена за нее была заплачена весьма высокая. Один из фиванских горожан был заподозрен в расхищении гробниц; соседи заметили, что он совершенно неожиданно начал вести роскошную жизнь. Когда судья спросил его жену, на какие средства они купили рабов, она ответила: «Я никогда не видела денег, которые он платил им». Чтобы узнать некоторые способы приобретения рабов, необходимо обратиться к недавно изданному папирусу из Каирского музея. Купец по имени Райа предлагает одному человеку купить у него молодую рабыню из Сирии. Покупатель платит за рабыню не золотом или серебром, а разными предметами, чья ценность пересчитывается на вес серебра. Обменявшись клятвами в присутствии свидетелей, покупатель и продавец регистрируют сделку в суде, после чего рабыня переходит в собственность покупателя, который первым делом дает ей египетское имя.
   Когда правительство всерьез взялось за борьбу с разграблением гробниц, виновными в этом преступлении были признаны многие рабы. Суд с ними не церемонился: преступники получали двойное и тройное наказание палками. Впрочем, со свободными людьми, потревожившими покой умерших, обходились не лучше. Хозяин бил своих рабов, но точно так же побоям могли подвергать и нерадивых пастухов, и непочтительных слуг, и злостных должников. Немногие, подобно Неджемабу, жившему в эпоху Раннего царства, могли похвастаться, что с самого рождения никогда не были биты палками перед лицом высоких сановников. Хотя, кто знает, быть может, этот счастливейший из смертных не раз получал побои без свидетелей, но предпочитал не распространяться об этом. Если вспомнить обо всех препятствиях, мешавших представителям низших классов вырваться из тисков нужды, станет ясно, что разница между рабами и бедняками была не так уж велика. Мы уже цитировали фрагменты документа, в котором рассказывалось, как цирюльник подарил своему рабу свободу, передал дело да еще и женил его на своей племяннице. Так что в благоприятных обстоятельствах умелый и ловкий раб вполне мог обрести свободу и стать полноправным членом египетского общества.

5. Домашние животные

   Собаке, верному другу и помощнику человека по охоте, разрешалось входить в дом. Она залезала под хозяйское кресло и мирно дремала. Пастушьи собаки всюду следовали за хозяином, который голосом или жестом приказывал им собрать разбредшееся стадо или гнать его в нужном направлении. Чаще всего в качестве сторожевых и пастушьих собак в Египте использовали борзых на высоких ногах, с вытянутой мордой, длинным хвостом и большими болтающимися ушами (реже с заостренными стоячими ушами). К Новому царству более древние породы салуки – среднего размера со стоячими ушами и большими хвостами – и таксы уже почти не встречаются. Кроме борзых, большое распространение получила порода небольших собачек под названием кеткет. Такого кеткета подарили Обреченному принцу, который с негодованием отверг подарок и потребовал «настоящую собаку».
   На изображениях мы почти всегда видим борзых на привязи, хотя им иногда, разумеется, давали как следует набегаться. Иногда следить за собака ми доверяли обезьянам. Например, на рельефе в Монтухерхопешефе обезьяна держит собаку на довольно коротком поводке. Собаке явно неудобно, она скалится на обезьяну, рычит и, похоже, даже пытается укусить ее.

   Охотничья собака (Дейвис. Пять фиванских гробниц)
   Собакам давали клички. В эпоху Первой династии одну собаку, например, звали Неб (повелитель). Она была похоронена подле своего хозяина, причем до нас дошла даже стела с ее именем и изображением. Царь Антеф дал своим четырем собакам берберские имена. Он так гордился ими, что не только повелел изобразить их на стеле, которая сейчас хранится в Каирском музее, но еще и приказал поставить перед своей гробницей статую, которая, к сожалению, не сохранилась. Однако до нас дошел один из судебных отчетов в связи с ограблением царской гробницы, где говорится, что на этой статуе у ног фараона стояла собака по имени Бахика (на берберском языке – сернобык). Собачьи могилы встречались в Абидосе среди гробниц женщин, лучников и карликов, а также в Сиуте, где была найдена знаменитая известняковая собака (сегодня она находится в Лувре). Несмотря на колокольчик, подвешенный к ее ошейнику, она не производит впечатления очень надежного сторожа. Египтяне воздавали собакам пышные погребальные почести, но стоит отметить, что мы нигде не видим изображений человека, ласкающего собаку или играющего с ней. По-видимому, в их отношениях всегда сохранялась определенная дистанция.
   Более нежные чувства внушали египтянам обезьяны. Еще в эпоху Раннего царства их начали пускать в дом. Они развлекали всех своими смешными ужимками и прыжками и даже участвовали в представлениях карликов и горбунов, которые жили в каждом знатном доме. Особенно ценились карлики, которых привозили из дальних стран. Хиркхуф заработал царское расположение и обеспечил себе долгую память тем, что привез с юга карлика-танцора, подобного которому в Египте не видели больше ста лет, со времен царя Исеси. Одна из самых роскошных гробниц вблизи пирамиды Хефрена принадлежала карлику по имени Сенеб. Мы знаем, что номархи Менат-Хуфу еще держали карликов и горбунов для своих забав, однако к Новому царству эта практика, похоже, окончательно исчезла. Мы больше не встретим карликов ни при царском дворе, ни в частных домах. А вот мода на обезьян сохранилась. Исследователь Лорэ обнаружил в гробнице царя Тутмоса III мумию павиана. Едва ли это связано с тем, что в образе павиана в Древнем Египте почитали бога письма и знаний, скорее всего, царь надеялся, что в загробном мире зверь будет забавлять его, как и при жизни. Тем же самым объясняется и присутствие в гробнице царя Псусеннеса мумии его верного пса. Обезьяны особенно любили сидеть в удобных хозяйских креслах. Если в доме не было ни карликов, ни горбунов, они играли с негритятами, которым порой доставалось от их проказ. Когда созревали фрукты, обезьяны лазали по деревьям в саду. Несомненно, в это время им доставалось больше фиников и фиг, чем обычно, но это не расстраивало садовников. Разве Египет не достаточно плодороден, чтобы прокормить любую обитающую в нем тварь? Все живое создано Амоном, и Хапи разливает свои воды на благо всем существам. Обезьяны хорошо ладили с собаками и кошками, чего не скажешь об их отношениях с нильским гусем, сварливым созданием, нередко подвергавшимся их нападению.

   Домашние животные царицы Тэйе (Бюллетень музея искусств «Метрополитен», 1929)
   Кошку стали пускать в дом лишь в эпоху Среднего царства. Обычно кошки жили на болотах, в зарослях тростника, и разоряли птичьи гнезда, подобно виверрам и другим мелким хищникам, которые живут за счет пернатых. Охотники не могли составить им серьезную конкуренцию: пока человек пробирался сквозь густой папирус с палкой для метания в руках, кошка уже дважды успевала прыгнуть за добычей. Мы видим, как она сжимает в зубах утку, а лапами держит двух иволг. В конце концов кошка стала жить в человеческом доме, однако нисколько не утратила своего независимого характера и не забыла охотничьих инстинктов. Бывало, что она снисходила до того, чтобы устроиться под стулом, но уже в следующую минуту со свойственной ее породе самоуверенностью вскакивала хозяину на колени или начинала точить когти о хозяйский плащ из тонкого льна. Кошка позволяла надевать на себя ошейник – в конце концов, это неплохое украшение. Однако, когда кошку привязывают к ножке стула, да еще так, что она не может дотянуться до миски с молоком, она понимает, что люди решили сыграть с ней злую шутку. Тогда шерсть ее встает дыбом. Она выпускает когти и изо всех сил рвется с поводка. Обычно кошки неплохо ладили с другими домашними любимцами: обезьянами и гусями. Известно изображение, на котором кошка и гусь смотрят друг на друга с абсолютной безмятежностью, однако не следует забывать, что в данном случае они, возможно, олицетворяют бога Амона и его супругу Мут. Как будто сознавая возложенную на них ответственность, они держатся подобающим образом, как и положено священным животным. На деле же кошка при случае вполне могла пустить в ход когти, а гусь со своим скверным характером уж точно не лишил бы себя случая воспользоваться своим могучим клювом. Сложно сказать, кому пришлось бы хуже, завяжись между ними драка.
   Египтяне ценили кошек, зная, что они являются заклятыми врагами мышей. Чтобы приучить кошку к дому, не нужно было поводка, достаточно было хорошенько угостить ее жирной рыбой. Однажды, когда Ипуи, взяв свою лодку с носом в форме дикой утки, отправился вместе с женой и слугой охотиться на болотных птиц, он не забыл прихватить с собой и кошку – ту самую, которую мы уже видели точившей когти о льняной плащ. Подобно своим диким предкам, кошка нападала на спрятанные в камышах гнезда, но хозяин знал, что надо сделать, чтобы заставить ее вернуться.
   Нильский, или египетский, гусь с древнейших времен пользовался особым положением на птичьих дворах египтян. Вместо того чтобы держать его в загоне вместе с прочей домашней птицей, египтяне позволяли ему свободно разгуливать по двору и саду и даже входить в дом. Именно поэтому, когда царю Хеопсу захотелось испытать способности кудесника, который хвастал, будто сумеет приставить отрубленную голову на место, он велел принести для проверки семена (нильского гуся). Гусь делил с кошкой привилегированные места у кресла хозяина. Однако независимость он ценил куда выше этих привилегий и охотно отправлялся погулять на берегу Нила. Забот с ним было немало: в жаркий сезон он пожирал финики, в холода подбирал плоды пальмы дум, а во время полевых работ топтался под ногами сеятелей, выковыривая из земли только что брошенные в нее зерна. Поэтому египтяне считали его подлой птицей, не ловили и не приносили в жертву богам. И все же их забавляла его непомерная прожорливость, склочность и хриплый гогот. Бывало, что гусь проявлял себя отменным сторожем, ничуть не уступающим в отваге собаке. Если же его нужно было наказать, этим с охотой занимались веселые обезьяны, несмотря на риск получить удар клювом.

Глава IV
ЖИЗНЬ В ДОМЕ  

1. Туалет

   Египтяне отличались большой чистоплотностью: они считали, что не только человеческое тело всегда должно быть чистым, но и одежду и жилище необходимо постоянно поддерживать в безупречной чистоте. Вернувшись в Египет, Синухе первым делом сбросил с себя одеяние из крашеной шерсти, которое не снимая носил, пока жил среди бедуинов. Подобно Улиссу, оказавшемуся среди феакийцев, он преобразился, сразу помолодев на несколько лет. Он постригся и расчесал спутанные волосы, натер свое тело благовониями, которые, вполне возможно, хранились в золотом или обсидиановом кувшине вроде того, что правитель Библа Абишем получил в дар от царя Аменмеса III, и облачился в одежды из чистейшего льна.
   Египтяне мылись несколько раз в день: утром после сна и до и после каждой трапезы. Умывальные принадлежности обычно состояли из таза и кувшина с носиком, которые, как правило, держали под столом, уставленным яствами. Слово, обозначающее «таз», – шаути происходит, по всей вероятности, от слова ша – «песок», а название кувшина, хесмени, – от слова хесмен – «натр». По-видимому, в таз насыпали песок, а в воду в кувшине добавляли натр. В воду, предназначенную для полоскания рта, насыпали немного специальной соли, бед. Словом суаб (от уаб – опрятный, чистый) называлась густая пенящаяся паста, состоявшая из таких ингредиентов, как зола и сукновальная глина.
   После утреннего омовения мужчина вверял себя в руки цирюльника и слуг, занимающихся маникюром и педикюром, а женщина – парикмахеру. Утренний туалет фараона был торжественным событием при дворе. Знатнейшие люди страны считали за честь присутствовать при этом и старались никогда не опаздывать. Визири, высшие сановники и номархи также превращали свой утренний туалет в  церемонию, на которой собирались все родственники и помощники. Писцы стояли на коленях перед господином, готовясь записать его повеления или развернув длинные свитки папируса с именами, цифрами и перечнем выполненных или предстоящих работ. Тем временем слуги делали ему маникюр и педикюр, а цирюльник брил щеки и голову. Он пользовался бритвой с изогнутым лезвием – инструментом, сильно изменившим свой вид со времен Среднего царства, когда для бритья использовалось устрашающее орудие, больше всего напоминавшее плотницкую стамеску. Бритвы хранились в кожаных футлярах с ручками, а сами футляры обычно держали в изящных ларцах черного дерева. Затем хозяин дома с гладко выбритой головой и короткой квадратной бородкой, умытый, бодрый и свежий, переходил в руки специалистов по умащениям и благовониям. Они приносили ему драгоценные мази и духи в запечатанных сосудах из хрусталя, зеленый и черный порошки (малахит – окись меди и галенит – окись свинца) для подводки глаз. Египтянам нравились глаза миндалевидной формы. Кроме того, порошки обладали профилактическим действием, предохраняя глаза от воспалений, вызываемых слишком ярким солнцем, ветром, пылью и насекомыми.

   Девушка перед зеркалом (Эрман. Жизнь в Древнем Египте)
   Египтяне пользовались целым набором косметических средств. Чтобы избавиться от запаха пота в жару, надо было в течение нескольких дней натирать все тело мазью, сделанной из терпентинного масла (сенте), ладана (анти), какого-то неизвестного порошка и благовоний. Отдельные мази были предназначены для умащения паха и подмышек. Были мази, освежающие и омолаживающие кожу, возвращающие телу упругость, и мази от пятен и прыщей на лице. Для разглаживания морщин, например, использовалась смесь толченого алебастра, натра, «северной соли» и меда. Другие препараты замешивались на ослином молоке. Волосы требовали постоянных забот. Седые волосы вырывали, а для предотвращения седины, облысения, а также для ращения волос существовали специальные средства, например касторовое масло. Египтяне умели также удалять лишние волосы, а женщины знали средство, как сделать так, чтобы соперница полностью облысела.
   Один из важных рецептов записан в конце медицинского трактата. Название его весьма многообещающе: «Как сделать старика юным». Плоды греческого пажитника (по-арабски – хелба) следовало высушить, очистить, отделить мякину от шелухи. Из растертых плодов и шелухи в равных частях замесить тесто. Выпарить воду. Сухую лепешку растереть в порошок. Замешать из этого порошка тесто и нагреть, на поверхности выступят маленькие капельки. Остается только собрать это масло, очистить, осветлить и слить в сосуд из твердого камня, например обсидиана. Это драгоценное масло придает коже чудесный цвет. Оно же помогает от облысения и уничтожает бурые и красные пятна, которые с годами появляются на коже. Средством этим пользовались тысячи египтян. Единственный его недостаток в том, что на приготовление уходило очень много времени, а получалось чудодейственного масла слишком мало, поэтому стоило оно очень дорого.
   Те, кто победнее, вынуждены были обращаться к уличному цирюльнику, устроившемуся где-нибудь в тени деревьев. Дожидаясь очереди, они лениво переговаривались друг с другом или дремали, склонив голову на колени и обхватив ее руками. Иногда мест не хватало, и двое были вынуждены усаживаться на один табурет. Когда подходила очередь, клиент усаживался на стул с тремя ножками, и вскоре брадобрей отпускал его довольного и чисто выбритого, с головой сияющей на солнце, как отполированный морем голыш.
   Туалет состоятельной женщины, как и в случае с ее супругом, был значительным событием. На одном из рельефов мы видим одну из царских фавориток, занятую туалетом. Она сидит в удобном кресле с высокой спинкой и подлокотниками, в руках держит зеркальце – диск из полированного серебра с ручкой черного дерева с золотом в форме стебля папируса. Над ней склонился парикмахер. Его ловкие тонкие пальцы умело заплетают множество маленьких косичек, хотя волосы фаворитки подстрижены достаточно коротко. Шпильками из слоновой кости он заколол те пряди, до которых еще не дошла очередь. На такую прическу уходило много времени, и, чтобы госпожа не скучала, слуга наполняет из маленького кувшинчика чашу и подносит ей со словами: «За твоего ка!» Жена Анупу, простого крестьянина, возделывавшего маленький клочок земли, разумеется, не могла позволить себе такой роскоши. Ей приходится причесываться самой, пока муж и его брат работают в поле.

2. Одежда

   Во время утреннего туалета мужчина оставался босым, на голове тоже ничего не было. На нем был надет лишь набедренник и пара-тройка украшений. Даже если он собирался выйти из дома, он мог оставаться в этом скромном облачении; ему следовало лишь застегнуть на запястьях пару браслетов, надеть на палец кольцо и повесить на шею пектораль – ожерелье из пяти-шести рядов бус с застежками в форме соколиных голов. Если прибавить к этому подвеску из яшмы или сердолика на длинном шнурке, он приобретал вполне респектабельный вид: можно было отправиться осматривать свои владения, принимать гостей, вести деловые переговоры или посещать официальные учреждения.
   При желании он мог сменить набедренник на широкую юбку и обуть сандалии. Сандалии были известны с давних времен, однако египтяне относились к ним очень бережно и никогда не надевали без крайней надобности. Один из первых царей, Нармер, обычно ходил босиком в сопровождении своих слуг, один из которых нес за ним пару сандалий. Унис строго наказывал своих солдат, которые, преисполнившись алчности, выхватывали сандалии из рук – да-да, выхватывали из рук, а не стаскивали с ног – прохожих. Отправляясь по делам, селянин держал сандалии в руке или же привязывал к концу палки и нес на плече. Надевал он их, лишь добравшись до места назначения. В эпоху Нового царства, в частности при Рамсесидах, в ходу были сандалии из плетеного папируса, кожи, а иногда даже из золота. Ремешок от носка подошвы проходил между первым и вторым пальцем ноги и соединялся на лодыжке с другими ремешками, что придавало обуви вид стремени; ремешки завязывались сзади над пяткой. У сандалий с золотыми подошвами ремешки также были сделаны из золота. Носить их, должно быть, было довольно больно, особенно если они были чуть великоваты своему обладателю. Как написано в медицинских папирусах, египтяне часто жаловались на боли в ногах.

   Сандалии из волокон пальмового дерева (Эрман. Жизнь в Древнем Египте)
   Некоторые египтяне носили прямые, доходящие до щиколоток одеяния, державшиеся на скрепах. Большинство, однако, предпочитало этому довольно строгому облачению легкую гофрированную накидку, которая оставляла шею открытой, плотно облегала грудь и расширялась книзу. Короткие рукава также расширялись внизу. Поверх накидки завязывали широкий пояс из той же материи, который свободно ниспадал спереди треугольным передником. Праздничное одеяние дополнялось большим завитым париком и всевозможными ослепительными украшениями, ожерельями, подвесками, пекторалями из двух рядов, браслетами на запястьях и выше локтя и парадными сандалиями на ногах.
   Наряд египетской модницы практически не отличался от одеяний ее мужа. Он состоял из тонкой рубашки и прозрачной складчатой накидки, наподобие той, что носили мужчины. Женская накидка имела вырез почти до пояса и была собрана на левой груди, так что правая грудь оставалась почти совсем открытой. Короткие рукава с бахромой закрывали руку лишь до локтя, выставляя напоказ тонкие грациозные руки с дорогими браслетами на запястьях. Браслеты могли быть самыми разными, например, в виде двух пластинок чеканного золота, закрепленных на подвижных колечках. Женщины также носили массивные золотые кольца, бусы или плетеные шнурки и раззолоченную тесьму. Завитые локоны парика падали на спину и плечи. В волосах сияла прекрасная тиара из бирюзы, лазурита или золота, концы которой соединялись на затылке шнурком с двумя кисточками. Всю эту изысканную прическу венчало некое благоухающее украшение конусообразной формы. Мы не знаем точно, из чего оно изготовлялось, не исключено, что из какой-то специальной ароматической помады. На некоторых изображениях мы видим мужчин с такими же украшениями на головах.