Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

На первых автомобилях "Форд" устанавливались двигатели компании "Додж".

Еще   [X]

 0 

Наш человек в Мьянме (Козьма Петр)

Петр Козьма уже несколько лет живет в загадочной Мьянме. За это время ему удалось увидеть изнутри совершенно незаметные для туриста вещи – быт людей, их мировосприятие, узнать, какую еду они предпочитают, во что верят. Он узнал, как вступать с мьянманцами в деловые отношения. Все это он легко и ненавязчиво описывает, часто подтрунивая над местными, сопоставляя с нашими, российскими реалиями. Книга интересна будет каждому, кто хочет погрузиться в мир неизвестной для него страны.

Год издания: 2014

Цена: 164 руб.



С книгой «Наш человек в Мьянме» также читают:

Предпросмотр книги «Наш человек в Мьянме»

Наш человек в Мьянме

   Петр Козьма уже несколько лет живет в загадочной Мьянме. За это время ему удалось увидеть изнутри совершенно незаметные для туриста вещи – быт людей, их мировосприятие, узнать, какую еду они предпочитают, во что верят. Он узнал, как вступать с мьянманцами в деловые отношения. Все это он легко и ненавязчиво описывает, часто подтрунивая над местными, сопоставляя с нашими, российскими реалиями. Книга интересна будет каждому, кто хочет погрузиться в мир неизвестной для него страны.


Петр Козьма Наш человек в Мьянме

   © Козьма П. Н., 2014
   © ООО «Издательство Алгоритм», 2014

Предисловие

   Этот диалог, кочующий по туристическим форумам в Интернете, хорошо отражает знание большинства жителей России о Бирме-Мьянме. Долгие десятилетия эта страна, где правили военные, была «белым пятном» на карте мира. Но для многих русских она никогда не была чужой.
   Любому жителю России, который родился в 60—80-е годы прошлого века, хорошо известно имя знаменитого писателя-фантаста Кира Булычева, автора книг про девочку Алису – «гостью из будущего». Но не все знают, что на самом деле этого человека звали Игорь Всеволодович Можейко, и в своей «настоящей» жизни он был доктором наук и одним из крупнейших в нашей стране специалистов по истории Бирмы.
   Тем, кто интересуется историей футбола, известно имя советского тренера Германа Семеновича Зонина – человека, который в 1972 году сделал чемпионом СССР луганскую «Зарю», а потом был главным наставником питерского «Зенита». Но лишь парой предложений в его биографии упоминается тот факт, что в 1965-67 годах он фактически с нуля создал национальную футбольную сборную Бирмы и довел ее до уровня одной из лучших команд в Азии.
   Когда в 1912 году в Нарве на территории Российской империи в семье ювелира родился мальчик Фридрих Лустиг, вряд ли кто мог предположить, что этот человек станет одним их первых русскоязычных буддистских монахов Юго-Восточной Азии и сорок лет проживет в монастыре у подножия пагоды Шведагон в Янгоне под монашеским именем Ашин Ананда. А многие мьянманские гиды до сих пор с огромным уважением рассказывают туристам про старого и очень умного русского монаха, знавшего много языков, писавшего стихи и музыку.
   Таких примеров можно привести немало. Россия по-настоящему открыла для себя Бирму в середине XIX века, во времена короля Миндона – реформатора, избравшего своим образцом российского императора Петра I и заказавшего перевод его биографии на бирманский язык. Миндон стремился обезопасить свою страну от растущей угрозы со стороны Великобритании, и при нем было достигнута договоренность о том, что молодые бирманские офицеры поедут учиться в Россию. Интересно, что эта история повторяется в наши дни: каждый год сотни мьянманских студентов, в основном военных, приезжают в нашу страну для учебы в российских вузах.
   В Мьянме о России знают куда больше, чем в России о Мьянме. Большинство мьянманцев хорошо знают имена многих российских футболистов, причисляют себя к фанатам Марии Шараповой и без проблем могут объяснить, кто такой Роман Абрамович. А уж имя президента России, я думаю, в Мьянме знают почти все.
   В России о Мьянме до сих пор знают очень мало. Тем не менее, сегодня эта страна, ставшая на путь реформ, все больше и больше открывается внешнему миру.
   В Мьянме есть что посмотреть. Туристов манят величественная золотая буддистская ступа Шведагон в Янгоне, город тысяч древних пагод Баган, озеро Инле с уникальным бытом его жителей, ослепительно белые пески пляжей Нгапали и Нгве Саунг.
   Но главная достопримечательность Мьянмы – ее жители. В этой крупнейшей стране Юго-Восточной Азии живет более 60 миллионов человек – представители 135 национальностей, каждая из которых обладает своей уникальной культурой. Годы закрытости способствовали консервации традиционного уклада жизни, и если кому-то сегодня хочется посмотреть на сохранившуюся с прежних времен настоящую Азию, ему, безусловно, следует ехать в Мьянму.
   Эта книга – о людях Мьянмы. Об их быте, культуре, привычках, одежде, еде, традициях, праздниках, верованиях и суевериях. О том, что увидит путешественник из России, если решит прогуляться по янгонским улицам, проехать на городском автобусе или пообедать в местном кафе. О том, к чему он должен быть готов, если собирается поехать в Мьянму.

Когда Мьянма была Бирмой

Колокол Дхаммазеди

   Но мало кто из россиян знает, что в 1484–1487 годах, то есть за 250 лет до Царь-колокола, по приказу короля монской династии Дхаммазеди (1472–1492) в Мьянме был отлит колокол весом в полтора раза больше российского собрата. После отливки он был помещен в пагоду Шведагон и выставлен там на всеобщее обозрение. Европейские путешественники оставили его описания. Самое известное принадлежит перу венецианца Гасперо Бальби и датируется 1583 годом: диаметр нижней части колокола, по его словам, составил «семь шагов и три ширины руки», то есть измерения проводились в полном соответствии с духом мультфильма «38 попугаев». По другим данным, он составлял двенадцать локтей в высоту и восемь локтей в ширину. На основании подобных описаний
   можно рассчитать его вес. По различным оценкам, он должен составлять от 270 до 300 тонн. Кроме того, мьянманские историки ссылаются на какую-то запись о том, что вес колокола составлял 180 тысяч виссов (1 висс = 1,633 килограмма), то есть 294 тонны.
   Основой колокола при отливке стали медь и олово. Поверхность была покрыта серебром и золотом, а также инкрустирована драгоценными камнями. Кольцами по окружности на нее были нанесены надписи, про которые Гасперо Бальби сказал, что их никто на свете не может прочитать. Но самое главное – этот колокол, в отличие от российского собрата, звонил. Правда, обычной колотушкой извлечь из него звук было невозможно: приходилось использовать специальное бревно на цепях, которым с разбегу ударяли в колокол несколько человек.
   Интересно, что мастера, отливавшие колокол, что-то, видимо, напутали при отливке с акустикой, потому что колокол издавал не вполне приятный звук типа дребезжанья. Мьянманцы, кстати, объясняют это тем, что король Дхаммазеди не послушал своего астролога, который предупреждал о неблагоприятном моменте для отливки колокола. Якобы звездочет уверял, что из-за отрицательного влияния созвездия Крокодила колокол рискует появиться на свет вообще без голоса. Тем не менее, судя по всему, какой-то голос у колокола все-таки был.
   Таким образом, до 1608 года это был «рабочий» звонящий колокол – самый большой колокол в мире. А его безголосого российского собрата в это время еще не существовало даже в проекте.
   Трагическая история этого колокола («он утонул», как сказал бы известный государственный деятель современности) непосредственно связана с человеком, имя которому – Фелипе Де Бриту э Никоте. Об этом человеке, жившем во второй половине XVI и в начале XVII веков, написано много: в самом деле, мало кто из европейцев становился правителем в стратегически важных точках Азии, причем доказывал это право в постоянных сражениях.
   Столицей Де Бриту была крепость Танльин (Сириам). Сейчас это юго-восточный пригород Янгона, отделенный от центральной части города сначала речушкой Нга Мо Йейк, а затем более полноводной рекой Баго. Именно там находился один из немногих хороших выходов в море. Историки говорят, например, что в начале XVII века реки Янгон как таковой не существовало, а река Хлайнг текла по другому руслу, поэтому место нынешнего Янгона было всего лишь заболоченной низиной с озерами, заливами и протоками реки без прямого выхода к морю. Поэтому роль Танльина как таможенного пункта, морского порта и укрепленной крепости трудно переоценить. Вот в этом городе более десяти лет правил португалец Фелипе Де Бриту, на равных общавшийся с местными монархами и принцами.
   Де Бриту оставил о себе память как гонитель буддизма. Хотя, видимо, не все было так просто. В ряде хроник указано, что при нем в Шведагоне возводились новые постройки. А в 1915 году археологами в Бирме был найден памятный камень, заложенный в основании буддистской ступы. Согласно тексту на камне, эта ступа была построена в 1608 году, а инициаторами строительства были его сын и дочь от араканской жены. Сложно себе представить христианского мракобеса, который по крайней мере не препятствует намерению своих детей-буддистов (!) заложить пагоду. Поэтому, скорее всего, действительность была куда сложнее, чем навешанные на Де Бриту ярлыки. При том что он, несомненно, был верующим христианином, многие его действия были вызваны отнюдь не религиозными, а скорее практическими соображениями: он просто хотел оторвать жителей Танльина от той религии, которую исповедовало большинство его врагов.
   Тем не менее, одним громким антибуддистским поступком он все-таки прославился, когда приказал снять огромный колокол в Шведагоне и повезти его на переплавку. Танльин был слишком лакомым и доходным местом, поэтому желающих его завоевать всегда было в избытке. Форт нуждался в пушках, а переплавка массивного колокола была идеальным способом решить эту проблему. Кстати, потом подобная идея придет в голову российскому царю Петру I. Произошло это в 1608 году, за пять лет до того, как Де Бриту в конце концов был разбит, взят в плен и подвергнут мучительной казни: завоеватели посадили его на кол, проткнув насквозь вдоль тела, причем вся процедура длилась три дня, а потом отрезали голову и возили ее по окрестностям для демонстрации населению.
   Естественно, тот факт, что Де Бриту плохо кончил, многие буддисты напрямую связали с его намерением переплавить колокол. Понятно также, что бирманские историки не очень-то любят этого персонажа и относятся к нему как к португальскому наемнику-авантюристу, захватившему бирманский форт и беспредельничавшему там больше десяти лет. При этом они забывают тот факт, что араканский король Ман Раджа-Кри не только давал ему очень почетные титулы, но и пожаловал его большим вилайетом (поместьем) в знак оценки его заслуг перед королевством. Многие коронованные особы из соседних территорий общались с ним на равных, не считая его ниже себя или, по крайней мере, не показывая этого. Его сын женился на монской принцессе, а бирманский король Натшиннаунг называл его своим «кровным братом». Да и португальский вице-король в Индии Айрес Де Салданья не стал бы выдавать свою племянницу (или, по другим сведениям, даже внебрачную дочь) Луизу за какого-то проходимца.
   Впрочем, вернемся к огромному колоколу в пагоде Шведагон. Факт остается фактом: Де Бриту действительно приказал его снять и отправить на переплавку. Когда массивный колокол волоком по бревнам дотащили до реки и втянули на баржу (хотя я, если честно, плохо представляю, как можно транспортировать груз весом в 300 тонн), она ощутимо просела под ним. А после того как баржа отплыла от берега и начала свой путь вниз по реке, раздался страшный треск. Не выдержав огромной тяжести, баржа разломилась пополам, и колокол ушел под воду.
   С тех пор прошло четыре сотни лет, река несколько раз меняла свое русло, а дно зарастало илом, поэтому точное место затопления колокола сегодня не укажет никто. Все попытки снарядить специальные экспедиции и найти колокол не увенчались успехом. Надежды все новых и новых искателей подогревает лишь тот факт, что колокол такого веса никакая река не в состоянии сдвинуть с места и вынести в открытое море.
   Попытки найти колокол не прекращаются и сегодня. В 2012 году сингапурец Дин Лим, возглавляющий корпорацию «Эс-Ди Марк Интернэшнл», объявил, что он готов потратить 10 миллионов долларов на поиски колокола и его возвращение обратно в Шведагон. Для этой цели он привлек к сотрудничеству Майкла Хатчера, морского археолога, известного своей везучестью. В свое время именно Хатчер нашел голландскую подводную лодку KXVII, затопленную японцами в декабре 1941 года. Но наибольшую известность получила другая находка Хатчера, сделанная в 1985 году, – корабль «Гелдермалсен», перевозивший большое количество китайского фарфора и затопленный в 1751 году около Явы. Майк Хатчер уже заявил, что колокол он будет искать бесплатно, а расходы он надеется компенсировать после того, как напишет и издаст книгу о своих поисках. После этого в Янгоне прошел специальный семинар, посвященный затонувшему колоколу, но практическая работа до сих пор так и не не начиналась. Осенью 2013 года о планах по поискам колокола заявил и один из самых богатых людей Мьянмы, сенатор Кхин Шве.
   Некоторые мьянманцы, тем не менее, уверены, что хотя и любопытно было бы увидеть огромный колокол, но все-таки лучше оставить его там, где он есть. В качестве аргументации они приводят историю этой реликвии. Король Дхаммазеди первоначально не думал ни о каком колоколе. Период его правления был очень мирным, народ процветал и исправно платил налоги. Эти налоги взимались в виде сельхозпродуктов, леса, драгоценных камней и минеральных ресурсов, в числе которых, естественно, были и металлы. В обычное время, наполненное войнами и конфликтами, металлы на складе не залеживались – из них отливали пушки. Но что делать с этими металлами, когда в стране царит мир? Нужно было как-то разгрузить переполненные королевские склады, и кто-то из придворных подал королю совет – отлить огромный колокол и установить его в Шведагоне, там, где любила молиться его мать, королева Шин Со Пу. Король так и сделал.
   То есть появление на свет колокола – не более чем историческая случайность, философски рассуждают некоторые мьянманцы. А то, что случайно появляется на свет, очень часто таинственным образом исчезает. Все поиски в этом случае – это попытки нарушить естественный ход событий. Кроме того, тот факт, что поиски колокола до сих пор не увенчались успехом, может свидетельствовать о том, что его не дают найти духи-наты. Поэтому если колокол все-таки найдут, ничем хорошим это не кончится. Уже сейчас представители национальных общественных организаций монов утверждают, что колокол в случае обнаружения должен быть отдан им, поскольку был отлит по приказу монского короля. У других людей на этот счет могут быть другие мнения, и кто знает, какой ящик Пандоры будет открыт, если этот колокол будет найден. А некоторые исследователи вообще считают, что колокол Дхаммазеди – это всего лишь красивая легенда. Они допускают, что, возможно, и был какой-то колокол, но совсем не такой огромный. А путешественники-европейцы, сами его не видевшие, просто списывали информацию о его размерах и внешнем виде друг у друга.
   Именно поэтому многие сегодня считают, что лучше оставить этот колокол в покое. В конечном итоге мы имеем красивую легенду о нем, а память о той или иной вещи часто гораздо лучше и грандиознее, чем сама эта вещь, существовавшая в реальности.

Доктор Монтгомери

   В России (да и не только в России) принято отсчитывать историю города ровно от того момента, как обезьяна слезла с дерева и начала на этом месте жить. Мьянманцы в этом отношении более скромны. На территории современного Янгона люди жили давным-давно. По преданию, когда более двух с половиной тысячелетий назад сюда приехали два брата-торговца с волосками Будды, тут уже было поселение людей во главе с маленьким царьком всей округи. После этого времени люди неподалеку от пагоды Шведагон жили практически всегда.
   А сам Янгон (или Рангун в прежней «рыкающей» транскрипции) появился только в 1755 году, когда эти монские земли захватил бирманский король Алаунпайя. Присоединив эти территории к своим владениям, он реализовал тем самым свои воинственные амбиции, успокоился и назвал это место именно Янгоном, то есть «окончанием вражды».
   В то время Рангун был очень маленьким поселением, причем расположенным на весьма гиблом месте. Город стоял вдоль излучины плоского берега на болоте, едва-едва возвышаясь над уровнем реки. Когда река Янгон разливалась, люди переселялись на чердаки зданий, а в гости ездили на лодках. Так же было и тогда, когда южные ветры нагоняли в дельту реки морскую воду.
   Кто знаком с нынешним Янгоном, очень удивится тому, что пагода Суле, например, в то время была с трех сторон окружена водой протоки, а сама центральная часть города помещалась южнее Суле – на небольшом острове с хаотически расположенными несколькими улицами. Можно, конечно, умильно называть все это азиатским Манхэттэном. Но Манхэттэн лежит на каменной скале, которая как раз и позволила строить знаменитые небоскребы. Здесь же было только тягучее болото с москитами и уходящая из-под ног трясина, постоянно размываемая водой. Поэтому, как пишут исследователи того времени, Янгон можно охарактеризовать одной фразой: это поселение поражало своей малозначительностью. В самом деле, кто захочет жить среди болот на топком месте, в то время как относительно неподалеку уже стояли города типа Баго, жизнь в которых была куда комфортнее? До последних лет XVIII века в Рангуне даже не было мощеных улиц.
   Тем не менее, жизнь в городе кипела. И главной причиной было то, что Рангун из дельты реки имел прямой выход к морю. Причем было ясно, что широкая дельта, а фактически – морской залив, будет на этом месте еще очень долго. Русла же рек, текших по равнине к морю, постоянно менялись, поэтому те, кто строил в глубине суши на реке очередной город, никогда не были уверены в том, что через несколько десятилетий этот город не превратится в никому не нужные заброшенные развалины посреди безводной равнины.
   Таким образом, это гиблое место оказалось интересно именно с логистической точки зрения – как площадка для разгрузки судов, приходящих сюда с океана. А поэтому национальный состав рангунцев уже во времена короля Алаунпайи был весьма разнообразен; в том числе тут появилось много европейцев и были построены, например, римско-католическая и армянская церкви.
   Жизнь этого небольшого космополитичного городка была на самом деле по-своему интересной и разнообразной. Скажу лишь, что в 1824–1826 годах город захватывали англичане, которыепотом передали его бирманской администрации, в 1841 году он практически полностью выгорел, а в 1852 году англичане пришли вновь, подвергнув при этом город такому обстрелу, что от него мало что осталось.
   На этом история прежнего Рангуна закончилась. И началась совсем другая история.
   Когда отгремели последние залпы, встал вопрос – что дальше? В город возвращались его обитатели, и уже почти ничто не тревожило его мирную жизнь, за исключением одного взрыва, убившего с полдюжины человек. В ноябре 1852 года взорвался расположенный недалеко от Шведагона склад боеприпасов, где находились в том числе пушечные ядра и круглые увесистые пули для мушкетов, которые в буквальном смысле взлетели на воздух, а потом пробили крыши домов, а попутно – и черепа мирных граждан. Это событие еще раз поставило на повестку дня необходимость формирования гражданских органов власти для управления городом. А главное, пришло время для принятия решения о том, как этот город должен развиваться дальше. Молодой генерал-губернатор Индии, лорд Дальхузи (живи он в наше время, его бы точно назвали «Киндер-сюрпризом»), одобрил схему управления этими территориями, создав провинцию с центром в Пегу (Баго), которая должна была управляться специальным уполномоченным, которым стал капитан Пхэйр с зарплатой в 800 рупий плюс 1000 рупий в месяц «лодочных расходов». А в Рангуне должен был постоянно находиться его заместитель, капитан Спарк, зарплата которого составляла 1000 рупий в месяц плюс 100 рупий «лодочных».
   Лорд Дальхузи выразил то, что уже давно носилось в воздухе: на этом месте должен возникнуть хорошо оборудованный порт. Территория нуждалась в развитии, и ее роль в будущем должна была только возрастать. Задачу облегчало то, что от прежнего Рангуна после пожаров и обстрелов практически ничего не осталось, а то, что осталось, не имело никакой исторической или культурной ценности. Поэтому эта территория давала простор для самых смелых мыслей, которые можно было реализовать с чистого листа.
   Вот тут, собственно, самое время начать рассказ о человеке, жизненный путь которого привел его в это время в Рангун.
   Звали его доктор Уильям Монтгомери. Доктором он был в самом прямом смысле: он прибыл в Рангун с британскими войсками в качестве «superintendent surgeon». Нужно сказать, что к этому времени он был уже вполне зрелым человеком, и это касалось не только медицинской практики. Его первое назначение в Сингапур состоялось еще в 1819 году. А 1819 год для Сингапура – это время, когда Томас Стэнфорд Раффлз оценил важность острова и принял решение о строительстве там большого порта с прилегающим к нему городом. Доктор Монтгомери служил в Сингапуре до 1842 года, поэтому вся деятельность по планированию и строительству нового портового города проходила не только на его глазах, но и при его живейшем участии. Нужно ли говорить, что такой человек в Рангуне оказался, что называется, в нужное время и в нужном месте.
   В сентябре 1852 года доктор Монтгомери представляет меморандум о будущем Рангуна. По скрупулезности написанного можно судить о личности доктора. Берег реки шириной 160 футов как наиболее ценный актив предполагалось оставить пустым: его намечалось разбить на участки и предоставлять для коммерческих целей. А весь город должен был быть спланирован в виде параллельно-перпендикулярных кварталов с улицами шириной 60 футов, отстоящими друг от друга на 200 футов. Места под строительство домов внутри кварталов должны были реализовываться на аукционах.
   Обоснование параллельно-перпендикулярной планировки и относительно малого размера кварталов было весьма интересным: в жаркие дни параллельные и перпендикулярные улицы должны иметь теневую сторону, а это значит, что жители домов, большинство которых расположены по углам кварталов, будут всегда иметь возможность уйти в ту комнату, в окно которой не светят палящие лучи солнца.
   Ширина улиц обосновывалась необходимостью вентиляции и защиты от распространения пожаров. По центру вдоль каждой улицы должен был проходить подземный водовод, по которому во время высоких приливов ввода из реки поступала бы в накопители типа прудов, расположенные на болотистой местности возле пагоды Суле или там, где уровень земли начинал повышаться по мере приближения к находящемуся на более высоком месте Шведагону. Эти подземные водоводы предполагалось сделать закрытыми, но при этом размер их должен был быть достаточно большим, чтобы люди могли находиться внутри для их очистки. Через каждые 100 футов в водовод должен был вести колодец, причем под ним на дне водовода должно было быть вырыто углубление на 12–15 футов, чтобы обеспечить постоянный запас воды на случай пожара, если воды в самих водоводах по причине отлива не будет.
   Главная цель накопителей у пагоды Суле – канализационная. По плану доктора Монтгомери, от центра города вниз к реке следовало проложить узкие дренажные стоки, и за полчаса до достижения водой в реке самой низкой отметки накопители должны были открываться для пуска в эти стоки воды. Вода, несущаяся с высоты под давлением, эффективно чистила бы дренажные стоки от продуктов жизнедеятельности горожан. От общего дренажного стока планировались отводки вглубь каждого квартала, причем несущаяся под напором вода должна была забрасываться и в них, производя их очистку.
   Улицы, ведущие с запада на восток, должны были быть шире, чем ведущие с севера на юг. По сути, доктор Монтгомери замыслил сделать из них проспекты с манговыми и тамариновыми деревьями: так создавалась бы тень в жаркие солнечные дни. Каждый дом должен был иметь свой колодец. На возвышенных местах помимо этого должны были находиться общественные колодцы и места для гигиенических процедур, сточные воды от которых направлялись бы также в канализационную систему. В наиболее многолюдных частях города должны были быть сооружены общественные туалеты.
   Таковы были планы доктора Уильяма Монтгомери по строительству нового города. Сложно сказать, понимал ли доктор, какой город в конце концов вырастет на этом месте с полусгоревшими и полуразрушенными деревянными зданиями. О чем он думал, сидя среди гнилых болот, отмахиваясь от комаров, слушая громкое пение жаб и сочиняя свой меморандум? Сейчас легко говорить о том, что доктор Монтгомери не сумел увидеть на этом месте будущего большого города; а ведь за пару десятилетий до этого он наблюдал, как рос новый Сингапур! Исследователи пишут, что если бы он был архитектором, то понимал бы, какой доминантой и каким прекрасным центром стала бы древняя пагода Суле; а она у него расположена на задворках, возле северо-восточной окраины. А рядом с ней находятся еще и накопители с водой, чисто технические сооружения, основная цель которых – смыв произведенных горожанами нечистот.
   Но мог ли он вообще понять будущее этого города, если лорд Дальхузи высказался о перспективах этого места уже после того, как доктор Монтгомери составил свой меморандум? Доктор Монтгомери – не Петр Первый, думающий о новой столице великой империи. Это человек, которого попросили создать чертеж нескольких модельных кварталов, чтобы они стали основой нового максимально уютного и чистого города, без разрушительных пожаров, эпидемий и фекальных стоков на мостовых. И со своей задачей доктор справился, предусмотрев все до мелочей: даже то, что вода после граждан, моющихся в расположенных на возвышенности местах совершения гигиенических процедур, должна прочищать канализацию. Сегодня специалисты говорят, что доктор, конечно, не изобрел ничего нового, но настолько четко и полно воплотил в своих предложениях самые последние достижения тогдашнего градостроительства, что его проект можно назвать идеальным.
   Поэтому можно уверенно сказать, что именно доктор Монтгомери дал первый толчок тому процессу, который привел к появлению современного Янгона со всеми его уникальными зданиями и исторической ролью в жизни страны. Без этого толчка движение вперед, конечно, все равно было бы, но это было бы совсем другое движение и совсем другая история.
   Сложно представить, ктоизменил историю Янгона больше, чем доктор Монтгомери с его одним-единственным меморандумом. А между тем, доктора обидели дважды. В первый раз – при жизни, когда, рассмотрев его план, передали его для совершенствования и исполнения прибывшему в город инженер-лейтенанту Александеру Фрезеру, а самому доктору сказали «Спасибо, вы свободны». И второй раз – после смерти, когда улицу Монтгомери в Янгоне, названную так в знак признания его заслуг по решению лорда Дальхузи, переименовали в честь генерала Аун Сана.
   У каждого времени – свои герои, пусть даже и не сделавшие для развития Янгона ровным счетом ничего, зато прямо причастные к тем разрушениям и потерям, которые этот город понес во время Второй мировой войны.

Армянская история Рангуна

   Странное поселение было на месте нынешнего Янгона в XVII–XVIII веках. На противоположном от него берегу широкой реки располагался Майнгту (небольшой городок «длиной в одну улицу») с резиденцией губернатора провинции Дала. Он и был главным центром цивилизации в этих краях, и даже нес на себе ее пороки: в качестве пикантной подробности обычно сообщают, что целый район этого городка, Мейнма Шве Йва, был населен исключительно проститутками. А через реку, на гнилом болотистом берегу, испещренном заводями и протоками, в это время постепенно возникало совсем новое поселение – будущий Янгон. Это уже была не бирманско-монская рыбацкая деревушка Дагон: тут наряду с местными жителями начали появляться европейские торговцы.
   Сюда чаще всего приезжали те, кто имел проблемы у себя на родине. Кого-то тяготили невыплаченные долги, кто-то скрывался от правосудия. Ясно, что среди европейцев преобладали люди авантюристические и темпераментные: кто еще будет селиться в таком непригодном для жизни городе, где земля под ногами мягко и противно хлюпает, а чтобы перейти с места на место, нужно идти не по твердой почве, а по специальным деревянным мосткам, перекинутым через маленькие и большие цветущие заводи?.. Здесь запрещалось строить дома из камня, поскольку в случае перестрелки или антиправительственного выступления такие дома могли бы служить отличной крепостью, увеличивая тем самым число жертв. Холера, малярия и дизентерия были здесь обычными болезнями. Но люди здесь жили и даже находили некоторую радость в этой жизни. По праздникам они устраивали пикники, танцевальные вечера и театральные представления, ходили в церкви, каждый в свою: в 18 веке тут уже были католические храмы, армянская церковь и мечеть. Улицы здесь уже давно носили отнюдь не бирманские и не монские названия.
   На фоне европейских авантюристов, волею судьбы осевших в этом малопригодном для жизни месте, очень выделялись представители еще одной пришлой национальности – армяне. Первые ее представители появились на территории нынешней Бирмы в XVII веке. Самый ранний из известных надгробных камней датирован 1725 годом.
   Рангунские армяне были в основном выходцами из центральной Персии, например, из Новой Джульфы, куда армяне, в свою очередь, были незадолго до этого переселены с Кавказа, и из Шираза, причем попали они в Бирму через Индию. Большинство из них сюда пригнали не уголовные проблемы, а экономические и политические: в самой Персии в это время армянам жилось отнюдь не всегда комфортно, зато они хорошо умели торговать. А опыт выживания армян в Персии заставил их научиться лояльности к любой власти, которая к ним относилась по-хорошему. Губернаторы провинции Дала быстро оценили лояльность и расторопность армян, и поэтому они часто назначали их на высшие должности из тех, которые могли занимать иностранцы.
   Собственно, этих высших должностей было две – акауквун, сборщик таможенных пошлин, и акунвун, сборщик налогов со всей провинции. На первую должность европейцы назначались чаще всего: здесь требовалась широта взглядов, умение принимать нестандартные решения, знание языков и опыт торговли. Например, долгое время акауквуном являлся португалец Хосе Хавьер да Крус, который до этого был канониром на британском корабле, затем убил своего капитана и, чтобы избежать преследования, стал жить в Рангуне, женившись на вдове одного француза и сделавшись добропорядочным прихожанином католической церкви. Именно его усилиями, кстати, Янгон обрел свои первые мощеные улицы. Но в истории Рангуна лучшим акауквуном был отнюдь не он, несмотря на его несомненные заслуги и кипучую энергию. Идеальным акауквуном того времени считался некий Баба Шиин, армянин по отцу и матери, родившийся в Рангуне. При нем были установлены четкие правила сбора таможенных пошлин, назначены ответственные, налажена строгая отчетность, упорядочена документация.
   С другой должностью – акунвуна – история была еще интересней. Естественно, сборщик налогов для целой провинции должен был быть исключительно местной национальности. Так оно и было – за одним исключением. Как можно легко догадаться, исключение это было армянским.
   К началу XIX века в Рангуне было следующее соотношение различных некоренных (небуддистских) национальностей: около 5000 мусульман, хотя многие считают эту цифру завышенной, около 500 христиан, примерно такое же количество малабаров, то есть, выходцев из прибрежной южной Индии, и 40 армян. При этом под «христианами» понимались отнюдь не только европейские поселенцы, но и довольно многочисленные азиатские последователи этой веры.
   Таким образом, армянская диаспора была достаточно большой по сравнению с другими группами иностранцев. Прежде всего, они контролировали основные торговые потоки, и были при этом не только успешными бизнесменами, но и судовладельцами и одновременно опытными капитанами собственных кораблей, носивших армянские имена – «Гайк», «Тигран», «Арам». Неудивительно, что диаспора процветала. Дома наиболее зажиточных армян на фоне соседних построек поражали своей архитектурой и размерами, и на планах Рангуна того времени они обозначались как местные достопримечательности. В 1766 году армяне построили свою церковь, причем она была возведена рядом с Таможенным управлением – местом работы многих армян. Возглавлял Таможенное управление в те годы акауквун Грегори Авас, опыт и умения которого местная администрация оценивала очень высоко.
   В 1852 году англичане окончательно заняли Нижнюю Бирму, и наступила эпоха колониального владычества. Именно в первые годы при англичанах рангунским армянам жилось хуже всего. Британцы, занявшие Рангун, обращали свои взоры на север – туда, где все еще существовало отрезанное от моря независимое бирманское государство со столицей в новом городе – Мандалае. Правивший там король Миндон активно искал силу, которая могла бы уравновесить англичан и дать гарантии независимости Бирме, причем делал это осторожно и не так грубо и вызывающе, как это потом сделает его сын Тибо, который начнет отчаянно флиртовать с Францией и тем заставит англичан поторопиться. И именно армяне, приближенные короля Миндона, через свои обширные зарубежные контакты активно помогали ему в этом. Известна переписка короля с армянским католикосом, причем в одном из писем Миндона высказана просьба к главе армянской церкви стать посредником в заключении союза с Россией.
   Ясно, что на этом фоне британская администрация начала подозревать рангунских армян в пророссийских симпатиях. Дело даже дошло до рассуждений о том, что они под видом торговцев ездят по Бирме и собирают сведения для России. Имели ли эти рассуждения под собой реальные основания, сказать сложно. Но то, что бирманские армяне поддерживали тесные связи, подкрепленные выгодными торговыми отношениями, в том числе со своими соотечественниками в Российской империи – это действительно факт. Как факт и то, что армяне издавна служили бирманским королям: одного из них, по имени Григор, правивший в начале XIX века король Баджио официально именовал своим братом и пожаловал ему поместья. Поэтому для многих их семей приход англичан был отнюдь не радостным событием. Армяне принимали участие в боевых действиях на стороне бирманцев, причем англичане особенно были недовольны их коварством, когда снаряженный армянами торговый кававан, спокойно зашедший к ним в тыл, внезапно ощетинивался ружьями.
   Тем не менее, даже несмотря на сложности с новой властью, приход британцев дал армянским торговцам самое главное, чего они до этого не имели: единую экономическую территорию для торговли и относительную безопасность передвижения, также новые возможности для торговли с Европой. Помогло и то, что армяне активно инвестировали свои средства в масштабную реконструкцию Янгона, затеянную англичанами. Большую роль в этом процессе сыграл Аракел Мартин, учредитель компании по градостроительству Бирмы и ассоциации «Burma mining corporation». Именно в это время, в 1862 году, рангунские армяне отстроили свою новую церковь – Армянскую церковь Св. Иоанна Крестителя, которая действует и сегодня – на углу улиц Бо Аунг Чжо и Маха Бандула. Нужно ли уточнять, что расположена она была тоже недалеко от Таможенного управления?..
   Британцы дали нам и первые достоверные сведения о численности армян. По переписи 1871-72 годов, армян в Британской Индии (а Бирма структурно была ее частью) насчитывалось 1250 человек, причем жили они в основном в трех городах – Калькутте, Дакке и Рангуне. Согласно архивам Армянской церкви Св. Иоанна Крестителя, в период с 1851 по 1915 годы были окрещены 76 человек, живущих в Бирме: в основном в Рангуне, и несколько человек – в Мандалае и Мэймьо, известном сегодня как Пьин У Лвин. В период с 1855 по 1941 год вступило в брак 237 армян, а в период с 1811 по 1921 год умерло более 300 армян. В 1907 году в колониальной администрации был зарегистрирован Устав армянской общины. Самой знаменитой армянской уроженкой Рангуна того времени, проведшей здесь ранние годы своей жизни, по праву считается первая в современной мировой истории женщина-посол Диана Агабег Апкар (Абгар), удивительная жизнь и судьба которой описана во многих книгах.
   В колониальной истории Рангуна, пожалуй, самой известной армянской семьей остается семья Саркисов, хотя они и не жили в этом городе постоянно. Носившие эту фамилию четыре брата – Мартин, Тигран, Авет и Аршак – были выходцами из персидского Исфахана. Сначала судьба привела их предков в Индию, в Калькутту, где они преуспели в торговле. После основания Стэмфордом Раффлзом в 1820-х годах нового города Сингапура, Йохан Саркис устремился туда. А та ветвь Саркисов, о которой я веду речь, с 1869 года обосновалась на острове Пинанг – это территория нынешней Малайзии. Когда Мартин Саркис прибыл на Пинанг, это было уже довольно известное место, популярное как у торговцев, которые здесь сделали перевалочную базу для своих товаров, так и у путешественников. За почти 80 лет с момента покупки и освоения англичанами острова здесь вырос целый город со зданиями колониального стиля и виллами европейских поселенцев. Еще одно событие того времени, сделавшее роль Пинанга более важной, чем прежде, – открытие Суэцкого канала, которое подхлестнуло процессы торговли между Юго-Восточной Азией и европейскими странами. Соответственно, поток торговцев и путешественников, в том числе богатых и именитых, резко вырос.
   Именно на этом фоне братья Мартин, Тигран, Авет и Аршак на вырученные от торгового бума деньги основали свой первый отель. Они не строили множество гестхаузов, как их конкуренты. Вместо этого их задачей было создание своей сети фешенебельных отелей с ванными комнатами (неслыханной тогда роскошью для стран Юго-Восточной Азии), столовым серебром и полотенцами с монограммами гостиниц, чтобы визитер из Европы, привыкший к роскоши дворцов с последними благами цивилизации, видел в азиатском короде тот комфорт, к которому он привык. Именно поэтому отели должны были стать «государством в государстве»: внутри ничто не должно было напоминать о том, что за его дверями – шумный и грязный азиатский город с бытовой неустроенностью и нищетой. Отели имели собственные парогенераторы, производившие электричество, системы забора и очистки воды, вышколенный персонал, знающий, до какой температуры нужно охлаждать шампанское и как подавать виски. Сюда же с побережья Каспия по линии армянских торговцев привозилась черная икра, а пекари при отеле умели печь вкусные европейские булочки, жарить тосты для завтрака и по-фирменному готовить огромных лобстеров. Одного такого отеля в каждом крупном городе ЮВА было достаточно для того, чтобы поселить в нем всех находящихся там ВИП-клиентов, и победителем должен был стать тот, кто первым этот отель построит. Братья Саркисы и стали такими победителями.
   В Рангуне в их гостиничную империю вошел отель «Стрэнд» («Прибрежный»), который наряду с сингапурским «Раффлзом» стал ее жемчужиной. Двое из четырех братьев, Авет и Тигран, занимались возведением этого отеля и разработкой его концепции. Нужно сказать, что первым удачным шагом двух братьев был выбор места для строительства – чуть в стороне от морского порта, на берегу устья реки Янгон, где уже почти не видно берегов, потому что впереди – Индийский океан. Вообще, это было одной из «фишек» братьев Саркисов – строить отели именно на берегу. Откуда такая тяга к морским просторам у выходцев из сухопутного Исфахана. ю сказать не мог никто. Тем не менее, именно этот принцип расположения повысил популярность отелей. Злые языки поговаривали, что европейским джентльменам за чтением утренних газет или чашкой пятичасового чая приятнее было видеть морские просторы, чем грязные улицы.
   Отель «Стрэнд» был открыт в 1901 году, в последний год правления королевы Виктории, и поэтому все его традиции впитали дух викторианской Англии. Он располагался в доме № 92 по одноименной улице, и уже с момента основания о нем стали писать как об «одном из самых фешенебельных отелей в британской империи, постояльцами которого были исключительно белые». До сих пор это – самый шикарный и самый дорогой отель Янгона с вышколенным персоналом и своими традициями, восходящими к колониальным временам. Здесь останавливались Пьер Карден, Оливер Стоун, Дэвид Рокфеллер, Мик Джаггер, Редьярд Киплинг, Соммерсет Моэм и другие знаменитости.
   Вообще, армянский вклад в строительство Рангуна в виде новых домов, мостов, а затем и аэропорта, сделанный за 100 лет между приходом британцев и обретением независимости страной, трудно переоценить. И даже после ухода англичан из Бирмы в 1948 году армяне сыграли свою роль в закреплении символов нового государства: монумент Независимости в центре Янгона у пагоды Суле возводила армянская компания «Мартин и Нагапетян».
   К сожалению, память об армянах и их роли в истории Бирмы сегодня постепенно стирается. Там, где недалеко от пагоды Суле было старое армянское кладбище, уже давно построили дома, и сегодня это – один из самых оживленных перекрестков центра Янгона. Вместе с уехавшими из Рангуна армянами постепенно исчезает память о тех, кто прибыл сюда, гонимый с собственной родины, скрываясь от долгов и судебного преследования или в поисках своего торгового счастья. Прибыл, чтобы здесь, в малярийном и дизентерийном болотистом Рангуне, начать с чистого листа новую жизнь, при этом сохранив и передав потомкам свой язык, культуру и религию.

Янгонские озера

   Когда англичане в середине XIX века получили в свое распоряжение Рангун, они пришли в ужас от ситуации с чистой водой в этом городе. Вода из реки Янгон, в которую стекали все городские нечистоты, приносимые к берегу обратно приливом, для гигиенических целей не годилась. Да и без нечистот вода этой реки была мутной, со взвесью липкой грязи, и перед стиркой белья ее нужно было долго отстаивать. К тому же воду из реки приходилось носить ведрами, возить бочками или качать руками или ногами, а это стоило денег и человеческих усилий. Когда же в Янгоне начинался один из многочисленных пожаров, то часто оказывалось, что тушить его попросту нечем.
   Именно поэтому встала задача создать севернее Янгона на более высокой местности что-то вроде естественного резервуара, где скапливалась бы вода, текущая во время сезона дождей с севера, с материка. В этом резервуаре она могла отстаиваться, а потом, под воздействием гравитации, стекать к городу по специально сделанным арыкам, наполняя бочки и колодцы.
   Но севернее нового Рангуна, там, где сейчас расположен район Инсейн, еще недавно были дикие джунгли, куда иногда забредали слоны и тигры. За несколько десятилетий до этого жители городского центра жаловались, что они находятся под постоянной угрозой обнаглевших тигров, которые средь бела дня охотились на городских улицах на бродячих собак. Для того, чтобы освоить эти территории и создать там водоем, пришлось бы приложить слишком много усилий. Поэтому городские власти решили пойти по более легкому пути – создать водоем к северо-востоку от центра нового города, то есть именно там, где сейчас расположено озеро Кандочжи.
   До начала преобразований озеро Кандочжи (Большое Королевское) было всего лишь самым крупным водоемом среди болот. По проекту, активно обсуждаемому Муниципальным комитетом в середине 1870-х годов, автором которого был главный инженер городских сооружений по фамилии Мэттью, предполагалось осушить и укрепить прилегающие к озеру территории, соединить все мелкие водоемы в один и возвести вдоль его южного края дамбу. С помощью этих мер инженер Мэттью надеялся добиться такого уровня снабжения водой, чтобы на человека приходилось по десять галлонов воды в день.
   Именно этот проект был утвержден Главным комиссаром, и он тут же начал воплощаться в жизнь. После возведения дамбы, которая существует до сих пор, несколько мелких озер стали частью Кандочжи, а озера ниже дамбы, например, второе по величине – Кандолэй, просто прекратили свое существование. От Кандочжи были прорыты каналы, ведущие к жилым кварталам Рангуна, которые наполняли водой специально вырытые колодцы или наземные резервуары. А уже оттуда сами жители разносили воду по домам, или, черпая воду ковшиком, прямо у резервуаров совершали ежедневные гигиенические процедуры.
   Сразу после запуска новой системы водоснабжения, в 1879 году, городские власти рапортовали о снижении заболеваемости холерой: в том году было зафиксировано всего 29 случаев холеры против 499 годом ранее. Были решены сразу две задачи: город получил источник снабжения водой для гигиенических целей, и были ликвидированы малярийные болота. А озеро Кандочжи стало популярным местом загородного отдыха: его берега, заросшие деревьями, идеально подходили для роматических прогулок на лодочках. Сверху кроны деревьев предохраняли от жаркого солнца, снизу вода навевала прохладу, а спускавшиеся низко к воде ветви с листьями создавали множество укромных уголков для влюбленных. По озеру плавали маленькие яхты под парусами, вдоль его берега в парке неспешно гуляли рангунцы, а после открытия рядом зоопарка по утрам с озера доносились радостные трубные звуки слонов, которых водили сюда купаться.
   Сейчас озеро Кандочжи – одна из визитных карточек Янгона. Это – место утренних пробежек янгонцев и заятий дыхательной гимнастикой на берегу под деревьями. Вдоль южного берега озера, как раз там, где была возведена дамба, сейчас сделан дощатый мостик для пеших прогулок длиной в несколько километров. Вдоль северного берега, на улице Натмаук, сейчас стоит небольшой позолоченный памятник генералу Аун Сану, за которым начинается цепочка популярных в Янгоне ресторанов, в основном китайской и тайской кухни. У западного берега, обращенного к пагоде Шведагон, расположен парк развлечений, в котором любят гулять янгонцы. Основная его достопримечательность – ледовый сарай, где внутри есть настоящая снежная горка, с которой можно скатиться. Правда, стоит это недешево, поэтому мечта увидеть настоящий снег для большинства янгонцев так и остается мечтой. Здесь же расположен ресторан «Сигнича» с обращенной к озеру верандой – одно из мест утрених деловых завтраков и вечерних посиделок богатых янгонцев и заезжих иностранцев. Другой ресторан на прибрежной веранде расположен в отеле «Кандочжи Палас»: здесь подают блюда французской кухни, правда, цены сильно кусаются.
   А вдоль восточного побережья, на небольшом полуострове, располагается еще одна зона отдыха с аллеями для гуляний и множеством маленьких ресторанчиков на берегу. Здесь, на специальной открытой площадке, часто проводятся концерты мьянманских популярных певцов и музыкантов. А главное украшение этой территории, привлекающиее массу туристов, – огромное позолоченное судно в форме сказочной утки, повторяющее очертания королевской барки, с рестораном «Каравейк» и живым традиционным мьянманским шоу внутри…
   Уже в середине 1870-х годов, когда шли разговоры об использовании воды озера Кандочжи, было понятно, что это лишь временно поможет решить задачу водоснабжения нового города.
   И доктор Монтгомери, и лейтенант Фрезер в середине XIX века предполагали, что они создают основу для компактного портового города, который будет служить перевалочной базой для морских судов, заходивших в тихое устье реки Янгон. Здесь товары должны были проходить таможенную очистку, перегружаться на небольшие речные корабли и развозиться по населенным пунктам внутренней Бирмы. Собствено, этим функции Рангуна и предполагалось ограничить. Даже инициатор всех тогдашних преобразований, вице-король Индии лорд Дальхузи, вряд ли мог предвидеть бурный рост этого небольшого городка.
   А между тем, этот бурный рост совсем скоро не заставил себя ждать. Он вошел в историю Янгона как «индианизация».
   Получившие в свое владение город британцы считали, что местные управленческие кадры как-нибудь появятся сами собой, поэтому силы и средства на их подготовку тратить не стоит. А для текущего руководства они начали завозить уже обученных и готовых к использованию чиновников-индусов, посколькуколониальная Бирма структурно являлась частью Британской Индии. Как это было принято, многие из этих чиновников привезли с собой с десяток индийских родственников. За ними приехали полицейские-индусы, тоже с семьями. Большая часть торгового оборота рангунского порта приходилась на Индию, и вскоре тут в массовом порядке появились индийские бизнесмены и индийские же портовые рабочие. На предприятия Рангуна стали активно завозить рабочих-индусов. Появились целые кварталы, заселенные индусами-кули. Плюс к этому началась активная миграция жителей Индии для работы на рисовых полях: в Бирму приезжали целыми деревнями, и путь мигрантов лежал через Рангун, где они проводили от нескольких дней до нескольких месяцев. А еще индусские рабочие с тиковых заготовок и с рисовых полей массово приезжали в Рангун коротать время в межсезонье.
   По социальному составу индийских иммигрантов можно сделать вполлне резонный вывод, что это были в большинстве своем люди, которые либо вообще не имели опыта городской жизни, либо этот опыт у них был весьма своеобразным, индийским по своему характеру. например, для крестьян и сезонных рабочих туалет начинался сразу же за входной дверью.
   Все это усугублялось скученностью населения, потому что Рангун оказался не резиновым, и к такому наплыву жителей он был явно не готов. Все больше и больше домов переходили в разряд бараков, где в одной комнате жили несколько семей. Как-то муниципальный служащий насчитал в одной комнате в центре города 23 живущих в ней человека. В документах муниципалитета описываются антисанитарные условия жизни тогдашних рангунцев; особо отмечается грязный пол, покрытый мусором, остатками жизнедеятельности и слоем мутной воды. Появлялись наскоро построенные сараи, где жили рабочие; естественно, при постройке этих временных сооружений напрочь игнорировалась мысль о том, что живущим в них людям будут нужны канализация и водопровод. Положение осложнялось тем, что такие сараи были очень доходным бизнесом зажиточных европейцев и бирманцев, поэтому наводить порядок в этом секторе городским властям было очень непросто.
   Британцы, которые тогда не считали нужным беспокоиться о национальной толерантности и называли вещи своими именами, писали прямо: город загадили индусы с их своеобразным представлением о гигиене. В 1872 году число этнических индусов среди жителей Рангуна составляло 16 тысяч человек (16 % от стотысячного населения города), а в 1882 году их было уже 66 тысяч (49 % населения). На этом, кстати, процесс не остановился: в 1901 году число живущих в Рангуне индусов составляло уже 119 тысяч.
   В этих условиях перед властями встала задача обеспечить в городе хотя бы минимум санитарии. Попытки ввести налог на домохозяйства по вывозу нечистот не имели успеха: собираемость налога оказалась крайне низкой, а привезенные из Калькутты ассенизаторы постоянно бастовали, требуя повышения оплаты труда. По сути, эта система более или менее успешно работала в западной части города, где жили платежеспособные европейцы, бирманцы и китайцы, но остальные его частипостепенно превращались в зловонные клоаки. Здесь начались эпидемии, грозившие перекинуться на более благополучные районы города.
   Власти попытались обратиться к помощи полиции, но вскоре оказалось, что именно полиция в этом процессе менее всего эффективна. Во-первых, полицейские-индусы не видели ничего особенно страшного в том, что люди отправляют естественные потребности прямо за порогом своего дома. Во-вторых, у этих людей все равно не было денег, чтобы заплатить штраф, а битье палками приводило лишь к тому, что в следующий раз они принимали позу орла только тогда, когда убеждались, что рядом нет полицейского; при этом число куч на дорогах не уменьшалось. И в-третьих, требования полиции о гигиене все равно нельзя было выполнить: воды в Рангуне не хватало, и гигиенические резервуары и колодцы были пусты. Вдобавок ко всему не оправдались оптимистические умозаключения доктора Коуи о том, что воду из озера Кандочжи можно после очистки смело употреблять для гигиенических нужд. Фильтры не справлялись с очисткой, а вода в озере год от года становилась все грязнее.
   В начале 1880-х годов муниципальные власти приняли решение о создании еще одного водоема, который должен был восполнить потребности Рангуна в воде и помочь жителям очистить город. Для его создания максимально подходила местность Кокайнг: именно там, на шестой миле от центра, пролегала ложбина, уводящая текущие вниз с материка воды в реку Янгон, не давая им залить город. Идея была простой: построить параллельно с дорогой на Пром (сейчас это улица Пьи) дамбу, а попутно соединить перемычками несколько небольших холмов. К этому времени джунгли там уже были вырублены, а город активно двигался на север. Именно поэтому работы, которые оказались более масштабными, чем в случае с озером Кандочжи, потребовали совсем немного времени. В 1884 году новый водоем появился на карте. Он был назван озером Виктории – по имени правившей тогда британской королевы. Обильный и чистый источник водоснабжения с помощью каналов и трубопроводов наполнял водой озеро Кандочжи, уровень которого тут же поднялся на три фута, в результате чего потребовалось заново укреплять берега, а оттуда распределялся по Рангуну.
   За свое 130-летнее существование озеро Виктория успело сменить название на озеро Инья и стать свидетелем многих громких событий в истории современной Бирмы. На южном берегу озера сегодня находится построенный еще англичанами университетский кампус: именно оттуда начиналось большинство общественных движений страны. С юга к озеру примыкает Шветаунгджар – янгонская «рублевка» с виллами хозяев здешней жизни. Среди них – и вилла, где лидер оппозиции До Аун Сан Су Чжи коротала время под домашним арестом. Немного в стороне – дом бывшего диктатора Мьянмы генерала Не Вина. Здесь же находится Мьянманская федерация яхт и несколько хорошо обустроенных парков с недешевыми ресторанами. На восточном берегу расположена местная достопримечательность – отель «Инья-лейк», спроектированный К.Кисловой и В.Андреевым. Этот отель был построен и передан Советским Союзом в дар народу Бирмы в 1961 году.
   А для янгонцев попроще озеро Инья – это две аллеи для массового гуляния. Одна аллея – вдоль улицы Пагоды Каба Эи, на восточном берегу озера, у отеля «Седона». Здесь же – парк развлечений с нехитрыми каруселями и аттракционами, знакомыми многим по советскому детству.
   Другая аллея – вдоль улицы Пьи, на западном берегу озера. Она знаменита своим ресторанным двориком в самом начале дорожки, где можно относительно недорого поужинать на любой вкус. Вдоль склона, между идущей вдоль берега прямой аллеей и проезжей частью улицы Пьи, – место вечерних пикников янгонской молодежи, с песнями под гитару и бурными обсуждениями событий прошедшего дня. А по аллее обычно романтически бродят влюбленные парочки и гуляют перед сном янгонские бабушки и дедушки. Вдоль аллеи лицом к озеру установлены лавочки, чтобы вместе с любимым человеком задумчиво смотреть вдаль. Здесь запускают змеев, палят из китайских хлопушек, кормят приплывающих к берегу рыб. А по утрам, когда влюбленные парочки спят, берег озера Инья целиком отдан в распоряжение бегунов трусцой и любителей китайской гимнастики.
   Недавно дорожки вдоль озера заново покрыли асфальтом, поставили новые лавочки и сменили фонари. Теперь это уже не низкорослые «советские» антивандальные грибки с круговыми железными жалюзи вместо стеклянного плафона, как это было раньше, а вполне современные яркие светильники. Жизнь меняется и здесь, на берегу этого самого популярного озера Янгона.
   После появления озера Виктория и решения проблемы водоснабжения на рубеже XIX и XX веков в Янгоне начался строительный бум. Если в избытке есть чистая вода, значит, город уже вполне пригоден для жизни. Значение Рангуна возрастало, и в первой половине XX века он постепенно стал самым развитым и красивым городом Юго-Восточной Азии. Фактически весь облик сегодняшнего центра Янгона с его зданиями колониального стиля был сформирован именно тогда, в первой половине прошлого века.
   Один мой мьянманский знакомый вспоминал, что когда в 50-е годы его отец поехал по каким-то делам в Сингапур и взял его, тогда еще мальчишку, с собой, он был поражен контрастом двух городов. Сингапур оказался большой деревней с грязными, загаженными и давно не ремонтированными улицами, по которым бродил домашний скот, а люди производили впечатление жителей далекой провинции, имеющих смутное представление о цивилизации. На второй день он в испуге от увиденного попросил отца отвезти его обратно в удобный, чистый и культурный Рангун с его красивыми большими зданиями и цивилизованными людьми.
   Тем не менее, после прихода к власти в Бирме военных и самоизоляции страны развитие города резко затормозилось. Можно сказать, что по своему облику, инфраструктуре и транспорту город во многом так и остался в 50-70-х годах прошлого века. Это хорошо для туристов, потому что они видят мало тронутый глобализацией настоящий азиатский город со своей архитектурой, уникальными обычаями и традициями. Но местные жители этому не особенно рады, поэтому что в этом городе вчерашнего дня им приходится жить.

«Русские» здания Янгона

   Визит премьера независмой Бирмы У Ну в СССР состоялся в октябре 1955 года. Обе стороны тогда присматривались друг к другу. Секретарь премьера У Тан (в будущем – Генеральный секретарь ООН) настоятельно советовал своему шефу не поднимать тему о помощи Советского союза бирманским коммунистам, ведущим вооруженную борьбу против правительства. Тем не менее, У Ну эту тему поднял, в лоб попросив советского лидера Н. Хрущева не вмешиваться во внутренние дела его страны.
   Но чем-то У Ну расположил к себе Хрущева, если этот выпад оказался без ответа. Более того, Хрущев потом несколько раз демонстрировал свое доверие У Ну, считая его честным и порядочным, а главное, неспособным на удар в спину человеком. Можно сказать, что Хрущев увидел в У Ну свое азиатское отражение: оба были щедры на улыбки, говорливы, отличались некоторой непосредственностью, импульсивностью и эмоциональностью. В общем, видимо, Хрущев решил, что он понял У Ну.
   Были и другие моменты, которые способствовали развитию отношений. Во-первых, Бирма провозгласила курс на построение социализма. Что такое социализм, здесь понимали по-своему. Один из ключевых министров, лидер Соцпартии У Ба Све, не уставал повторять, что марксизм для него обладает относительной значимостью, а вот буддизм – абсолютной. Сам У Ну был человеком религиозным, и иногда, бросив премьерскую нервотрепку, уходил в буддистский монастырь простым монахом – помедитировать, успокоиться и привести в порядок мысли. А еще для СССР были важны очень выгодное стратегическое положение Бирмы и ее большой авторитет в мире: эта страна являлась одним из инициаторов проведения Бандунгской конференции и играла активную роль в международных процессах. В общем, Бирма была слишком лакомым куском, чтобы ее отдавать американцам, и руководство СССР готово было закрыть глаза на некоторые невинные чудачества ее лидеров.
   Именно поэтому в декабре 1955 года, вскоре после визита У Ну в СССР, в Бирму приехали первый секретарь ЦК КПСС Н. Хрущев с тогдашним главой правительства Н. Булганиным. Тогда и было положено начало сотрудничеству, которое обеими сторонами оценивалось как взаимовыгодное и характеризовалось принципом «рис в обмен на технику». В течение всего этого времени отношения между Хрущевым и У Ну были подчеркнуто уважительными, с демонстрацией чисто человеческих симпатий. Например, У Ну мог с оказией прислать руководителю СССР тропические фрукты, а в ответ советский лидер посылал бирманскому другу несколько килограммов черной икры (надо сказать, это был очень неудачный подарок, потому что бирманцы красную и черную икру считают редкостной гадостью и есть ее не могут).
   Материальным итогом сотрудничества СССР и Бирмы тех лет стали три объекта, спроектированные и построенные Советским Союзом. Один из них – крупный госпиталь – появился в столице штата Шан, городе Таунгжди. А два других объекта расположены в Янгоне: это Янгонский технологический университет и отель «Инья». Хрущев потом в качестве главы Советского правительства побывал в Бирме еще раз, в 1960 году, уже без отправленного в отставку Булганина. Именно в этот период строительные работы на двух рангунских объектах были в самом разгаре. Говорят, Хрущев лично вмешался в процесс, принявшись вычерчивать свободную форму бассейна, который должен был появиться при отеле. Впрочем, и У Ну не чурался давать указания, встречаясь с архитекторами и высказывая свои новаторские идеи; правда, оговариваясь при этом, что специалистам все-таки виднее.
   Технологический университет возводился с 1958 года в Инсейне, северо-западном пригороде Рангуна. Московскому архитектору П. Стенюшину в это время исполнилось 54 года, за его плечами было несколько масштабных работ – например, «генеральский дом» в духе сталинского ампира на Ленинградском проспекте Москвы и план застройки центра Курска, включающий здание Горисполкома на Красной площади этого города, разработанный в конце 1940-х годов. Но для того, чтобы понять, что нужно построить в столице тропической страны, ему пришлось изменить многие свои представления об архитектурных формах.
   В результате получилось очень интересное скрещение сталинского стиля с требованиями тропической архитектуры. Главный корпус Технологического университета помещен под большую плоскую прямоугольную крышу, которая на несколько метров шире этого корпуса. Выступающие края этой крыши опираются на ряд массивных колонн. Такое архитектурное решение не только придает зданию величественную форму, но и не дает палящему тропическому солнцу светить в окна учебных аудиторий.
   Главный корпус был хотя и самым значимым, но не единственным зданием, переданным Бирме. По сути СССР построил для этой страны целый город. В короткой сухой справке специалистов это выглядит так: «Технологический институт на 1100 студентов 1958-61 годы, советские архитекторы П.Г.Стенюшин, П.П.Кузнецов, С.М.Айрапетов, М.Н.Виноградская, Л.Н.Менпутина, Н.В.Оболенский, конструкторы О.Г.Донская, Р.И.Катаева, И.М.Лялин; железобетонный каркас, учебные корпуса – кубатура 125500 кубических метров, общежития на 800 мест, 25 коттеджей и домов для преподавателей, столовая, поликлиника».
   В 1961-62 годах новый комплекс зданий принял первых студентов. А вместе с ними новые корпуса обживали и преподаватели, приехавшие из СССР.
   Один из моих знакомых, выпускник первого набора студентов, вспоминал, что профессора и доценты, приехавшие из Советского Союза, были готовы работать и днем и ночью. Они понимали, что именно их нынешние ученики потом, когда они вернутся в СССР, займут их места. Поэтому утром и днем шли лекции, а вечером, когда спадала жара, студенты и наставники сидели на лужайке и обсуждали не только дополнительные вопросы учебных дисциплин, но и то, как правильно подать эти знания студентам. С тех пор этот уже немолодой человек испытывает огромную симпатию к России и с почтением вспоминает своих русских учителей.
   Гостиница «Инья» появилась на берегу одноименного озера примерно в то же самое время. Проектировали ее архитекторы В. Андреев и К. Кислова. Москвичам известно другое творение этих двух архитекторов – громадина Дома политпросвещения на Трубной площади Москвы, ныне снесенная. Серый и массивный Дом политпросвещения для многих жителей города олицетворял застой и удушающее засилье идеологических догм, характерных для эпохи его строительства. Именно поэтому мало кто протестовал против его сноса. А вот судьба рангунского творения Андреева и Кисловой оказалась куда более счастливой.
   На сайте отеля говорится: «Окруженный 37 акрами зеленого парка, отель «Инья-лейк» имеет уникальную историю… Отель «Инья-лейк» был грандиозным и впечатляющим жестом, призванным продемонстрировать умения и технологии российских инженеров, архитекторов и технических специалистов, которые приехали и построили то, что было описано иностранными средствами массовой информации как самый современный отель в Юго-Восточной Азии того времени». А в сухой справке специалистов о том же самом говорится так: «Отель «Инья» на 240 номеров, 1958-61 годы, советские архитекторы В.С.Андреев, К.Д.Кислова. инженер А.А.Левенштейн; железобетонный каркас, кирпичные стены; отделка – резная штукатурка, мозаика, орнаментальные решётки, деревянная скульптура».
   У человека, выросшего в СССР, этот отель всегда вызывал стойкое ощущение дежавю. При этом архитекторы сделали все, чтобы совместить то, что в СССР казалось несовместимым.
   Во-первых, сам отель – это большое прямоугольное здание с ячейками-лоджиями вдоль всей передней стены. Тот, кто бывал в советских санаториях и домах отдыха, сразу себе представит, о чем я говорю. Впечатление схожести до степени смешения дополняет и внутренняя планировка – бесконечные прямые советские коридоры с уходящими вдаль рядами деревянных дверей по бокам.
   Видимо, самим архитекторам этот ячеистый стиль советского санатория показался слишком экзотическим для Бирмы. Ясно, что надо было сделать что-то, что оживило бы эту конструкцию и родило какие-то иные аналогии. И они сделали, пожалуй, единственное, что напрашивалось само собой – нахлобучили на крышу по центру здания большую декоративную колонну вытянутой формы. Так санаторий превратился в многопалубный корабль, застывший на берегу озера Инья.
   А теперь представьте, что в этот советский санаторий архитекторы пинком влепили сзади советский же дворец культуры, который от удара пробил перпендикулярную коробку насквозь и вылупился спереди в виде высокого парадного крыльца. А сзади, за бетонной прямоугольной коробкой жилого корпуса, начинается буйство советских форм. Главное помещение – большой зал «Мингала» с высоким потолком, стены которого богато украшены узорами и архитектурными деталями. В СССР такие высокие потолки делали обычно на крупных железнодорожных вокзалах и собственно во дворцах культуры… В рангунском дворце можно найти помещение для любого мероприятия – и для роскошной пышной свадьбы на пару сотен человек, и для маленького дружеского обеда в уютном небольшом помещении. Сбоку – выход на ровную зеленую лужайку с подстриженным газоном, прямо к берегу озера; торжества можно продолжить и там.
   Нужно ли говорить, что до строительства новых отелей «Трейдерс» и «Седона» именно «Инья» был безальтернативным вариантом для тех, кто хотел, чтобы его свадьба или юбилей запомнились многочисленным гостям надолго. Целое поколение «непростых» янгонцев связывает с «русским» отелем воспоминания о самых грандиозных событиях в их жизни.

Портрет бирманца анфас и в профиль

Гаунг-баунг

   На свадьбе одного своего друга-мьянманца, получившего европейское образование и считающего ниже своего достоинства прийти на работу в шлепках, а не в темных ботинках, я поразился происшедшей с ним перемене. Он был одет в традиционный бирманский костюм, а на голове у него был белый чепчик гаунг-баунг. Уже потом, после свадьбы, я спросил, почему он не женился в европейском костюме, как делают многие мьянманцы. Он ответил, что любая культура имеет свои условности, идущие из вековых традиций. Так вот, лучше пусть условности будут свои собственные, чем чужие.
   Гаунг-баунг – одна из таких условностей. Это – головной убор, по виду напоминающий чепчик, хотя по сути он представляет собой тюрбан («гаунг» по-бирмански «голова», «баунг» – «обматывать»). Гаунг-баунг, который все еще иногда надевают янгонцы, состоит из двух основных частей – плетеной основы из прутьев в виде полусферы, похожей намячик, разрезанный пополам, и наворачиваемой на него полоски тонкой белой ткани – шелка или хлопка, примерно полтора метра длиной и 25 сантиметров шириной. Конец ткани крахмалится и изящно отгибается сбоку острым углом кверху, отчего становится похож на большое белое ухо.
   Для европейца этот одноухий головной убор выглядит смешно, но мой друг, когда я ему сказал об этом, резонно заметил, что если взглянуть на европейский костюм «с чистого листа», то своей нефункциональностью он не вызовет ничего, кроме смеха. Потому что там, где нужно закрывать, он открывает. А самым непонятным, бесполезным, диким и смешным атрибутом, несомненно, будет галстук – то ли поводок, то ли отвес, показывающий вертикальность его обладателя. Вот над чем надо смеяться, а не над гаунг-баунгом, который с функциональной точки зрения представляет собой обычный головной убор – шляпу с украшением типа бантика, в то время как у галстука никакого функционала нет.
   Потом я несколько раз видел гаунг-баунги на головах женихов, на людях во время разных религиозных процессий, на участниках приемов у руководителей государства, то есть гаунг-баунг хотя и не часто, но продолжает использоваться при каких-то особенно торжественных случаях.
   Говорят, что гаунг-баунг – это творчески переосмысленный тюрбан или даже чалма, в которой ходили жители соседних стран. Крестьяне, обладатели длинных черных волос, выходя в поле, убирали волосы под белый гаунг-баунг: так не печет голову и ничто не мешает работать. При отсутствии погон и знаков отличия тип гаунг-баунга служил для информации о социальном статусе его обладателя. Сохранились описания головных уборов королей Баганского периода, обильно украшенных девятью видами драгоценных камней. Гаунг-баунг стал настолько обязательным атрибутом головы, что в одной бирманской поговорке вместо «кивать головой» (в знак согласия) используется фраза «кивать гаунг-баунгом».
   Различные виды гаунг-баунгов свидетельствуют не только о социальных и национальных различиях, но иногда и о том, женат человек или нет. В одной из народностей Мьянмы только неженатый человек мог ходить в гаунг-баунге с «ухом». Женатый надевал гаунг-баунг уже без этого украшения.
   Все испортили англичане. Они смеялись над бирманцами, называя гаунг-баунг «свиным ухом», а кроме того, белый головной убор был идеальной мишенью для стрельбы в джунглях. Колонизаторы воспитали в мьянманцах сложную смесь двух разных чувств. С одной стороны, это был стыд за то, что они одеты не так, как цивилизованные люди;а бирманцы – гордый народ, и такие вещи для них всегда очень чувствительны. Но одновременно в них рождаласьгордость за свою самобытность и желание демонстративно носить гаунг-баунг. Вот почему из повседневной жизни гаунг-баунг постепенно выходил, зато во время церемоний, устраиваемых колониальной администрацией, бирманцы демонстративно щеголяли ослепительно белыми чепчиками.
   После обретения независимости интерес к ношению гаунг-баунгов так и не достиг доколониальных времен, хотя власти страны всячески подчеркивали необходимость сохранения самобытности и национальной культуры. По иронии судьбы, именно правящая элита как раз де-факто вывела гаунг-баунг из своего употребления: в Мьянме несколько десятилетий правили военные, которые на разного рода церемонии обычно ходят в мундирах, а к ним гаунг-баунг носить не полагается.
   Интересно, что о гаунг-баунге жители нашей страны имели представление еще со времен Советского Союза. Когда премьер-министр Бирмы У Ну в октябре 1955 года прибыл в СССР, он был одет в традиционную бирманскую одежду с непременным гаунг-баунгом на голове. Своими мужской юбкой и чепчиком У Ну произвел на советский народ неизгладимое впечатление. Вскоре после этого «у-ну» начали называть стандартные советские водочные бутылки, запрессованные вокруг горлышка пробкой в виде чепчика из твердой фольги с язычком сбоку: за него надо было потянуть вверх, чтобы откупорить бутылку. И идеологически подкованные передовики социалистического соревнования после ударной трудовой вахты просили продавцов вино-водочных отделов продать им «вон ту, беленькую, у-ну». Пока советские газеты писали об успехах Бирмы, а У Ну был ее премьер-министром и ходил с чепчиком на голове, это неформальное название водочной бутылки продолжало жить в сердцах советских людей.

Лоунджи: пасо и тхамэйн

   Время возникновения этой одежды теряется в веках, да и на протяжении истории мужские и женские юбки изменяли свои фасоны, формы и расцветки. Сами бирманцы считают, что в своем нынешнем виде она появилась относительно недавно – меньше ста лет назад. Но уникальность этих юбок в том, что если в большинстве других стран традиционные костюмы носят только во время религиозных церемоний или национальных праздников, то в Мьянме это до сих пор повседневная мужская и женская одежда.
   Сегодняшняя мьянманская юбка представляет собой цилиндр из ткани, чаще всего хлопка, иногда с добавлением синтетических нитей для прочности. Ее диаметр позволяет поместиться внутри паре человек: обычная длина по окружности – около двух метров. Для того, чтобы ее свести на талии, существуют женский и мужской способы. Женщины делают спереди большой язык из излишков ткани и запахивают его на левый бок, заталкивая верхний край за пояс. Кстати, у женщин юбка иногда может быть и не в виде цилиндра, а в виде длинного куска ткани с подшитыми краями, оборачиваемого вокруг пояса.
   У мужчин завязывание пасо – куда более сложный процесс, напоминающий скорее священнодействие, чем обычный процесс одевания.
   Сначала нужно взять пасо за верхние края по бокам и поболтать ее вдоль тела вправо-влево. Болтание – вещь настолько обязательная, что не один мьянманец не надевает юбку, предварительно ее не поболтав. Со стороны он в этот момент похож то ли на орла, то ли на летучую мышь, расправляющую крылья. Потом правое крыло загибается на живот; туда же, но чуть ниже, заносится левое крыло. Сверху образуется маленькая «полочка» от правого крыла: она и служит основой для крученого узла спереди.
   Танец орла мужчины повторяют каждый раз, когда встают из-за стола. В этом смысле болтание по сторонам и перевязывание пасо – не только охлаждение вспотевших во время сидения на стуле частей тела, но и логическая точка разговора. Если человек перевязывает пасо, значит, ему уже нечего больше сказать, а слушать он не может из-за сосредоточенности на священнодействии – завязывании узла на юбке.
   Между прочим, отличие правил надевания мужской и женской юбки подчеркивает различие положения мужчины и женщины в обществе. Когда излишки ткани сведены вперед, подвязаны там узлом и образовали широкие складки, ничто не мешает человеку широко шагать по жизни. Если же узел находится на боку, то есть, так, как завязывается женская юбка, то спереди у тебя – двойная стена из туго натянутой ткани. Поэтому походка женщины в традиционной мьянманской юбке – более покорно-семенящая и гораздо менее размашистая, чем у мьянманцев-мужчин.
   Никто не носит пасо с ботинками или кроссовками. К пасо полагаются только сандалии, и лучше, если это традиционные мьянманские шлепанцы на подошве из цельного каучука.
   Сегодняшние мужские юбки, как правило, должны быть в клетку, мелкую или крупную; исключение – абсолютно черная пасо с вертикальной серебряной полосой-лампасом по бокам. Иногда пасо бывает с мелким узором из свастики. Цвет в принципе может быть абсолютно любым, но в основном преобладают немаркие тона – бордовый, фиолетовый, коричневый, зеленый, синий. Многие мьянманские мусульмане предпочитают пасо голубых и светло-зеленых оттенков.
   У женщин на юбках-тхамэйн узор совсем другой: округлые линии, завитушки, кружочки, волны, цветочки и листики, то есть все, кроме строгой параллельно-перпендикулярной геометрии, присущей мужской юбке. Цвета узоров женской юбки – часто более яркие, чем у мужчин.
   Пасо – удивительно демократичный вид одежды, недорогой, практичный и даже позволяющий мьянманцу самовыразиться. Длина пасо у каждого своя: ее можно регулировать самому, подрезая или подгибая верхний край юбки. У кого-то подол волочится по земле, а у кого-то едва прикрывает колени. Если задний подол пасо пропустить между ног вперед, скрутить его в трубу и спереди заткнуть за пояс, получится что-то наподобие шорт. В таком виде мьянманцы обычно играют в плетеный мяч или занимаются физической работой. Юбка же оказывается функциональной в самых неожиданных ситуациях. Например если нужно переодеть штаны или сменить плавки после купания, мьянманец надевает пасо, прижимает верхний край подбородком или держит его зубами и спокойно делает внутри то, что ему надо.
   Существуют лоунджи для торжественных случаев – яркие и блестящие. Они называются «а-чейк», обладают более яркими и изысканными узорами и делаются в основном из плотного шелка. Практически у каждого мьянманца есть хотя бы одна подобная юбка для торжественных церемоний. Шелк – материал скользкий, и поэтому хуже держит узел. А это значит, что на торжественных церемониях мьянманцам надо быть особенно осторожными: шелковая юбка в самый неподходящий момент может запросто соскользнуть вниз, поставив хозяина в неловкое положение.
   У тех европейцев, которые приезжают в Мьянму как в зоопарк – на день-два, возникает жуткое желание тут же вырядиться в пасо и ходить по стране именно таким образом. Сделать это тем более придется, если этот европеец придет в уважающую себя пагоду в шортах: если его не выставят оттуда, то уж точно вручат напрокат пасо.
   У тех, кто приезжает в Мьянму надолго, желания носить пасо обычно как-то не возникает. Причина этого, в общем-то, понятна. Мьянманцы потешаются над европейцем в пасо точно так же, как жители России смеются над американцами, разгуливающими по Арбату в дешевых кроличьих ушанках с армейской кокардой, купленных на ближайшем туристском развале…

Вокруг юбки

   Еще несколько лет назад приходившие в Шведагон мьянманцы понимали, что для посещения буддистской святыни им нужно одеваться соответственно. Это не значило наряжаться как на праздник, но одежда должна была быть скромной и традиционной. Многие молодые парни, давно перешедшие с юбки-пасо на брюки, приносили юбку с собой и надевали ее у входа одновременно со снятием обуви, а потом стягивали брюки снизу через подол юбки.
   Сейчас все постепенно становится по-другому. Шведагон воспринимается многими мьянманцами уже не только как буддистская святыня. Он постепенно становится модным тусовочным местом. Соответственно, многие молодые мьянманцы одеваются, приходя туда, как в клуб или на прогулку с девушкой в парке. Для них буддизм становится уже более свободной религией с совсем другими представлениями о морали и традиции.
   Конечно, есть менее продвинутые молодые мьянманцы, приехавшие, например, из пригородов Янгона или из сельской местности, для которых Шведагон остается тем, чем он всегда был для буддистов, – священным местом, где нужно скромно демонстрировать почтение Будде, а не площадкой для любого проявления «фэшн-шоу». Но все больше и больше молодых людей начинают с сочувствием смотреть на их дешевые рубашки и обычные юбки. Видимо, они считают, что если бы у этих сельских парней были деньги, они бы тут же помчались в магазин за навороченными джинсами и майками.
   Молодые мьянманцы уже приходят в Шведагон больше показать себя и поглазеть на окружающих, чем прочитать буддистские тексты. Впрочем, и это никуда не ушло, зато приобрело совсем новые нюансы. Процесс молитвы в буддистском понимании этого слова в Шведагоне тщательно снимается на фотоаппарат, чтобы потом эти фотографии были вывешены на Фейсбуке, и многочисленные френды оценили не только факт посещения тусовочного места, но и то, как их приятель был одет, и с какой компанией он туда пришел.
   А еще Шведагон – место наблюдения за иностранцами. Где еще мьянманцы увидят так много белых обезьян, многие из которых, плохо понимая, куда они попали, ведут себя, мягко говоря, неподобающе? Многие из них приходят навеселе, в шортах, а женщины не считают нужным закрыть живот и плечи.
   Плохо то, что многие бирманцы часто воспринимают такое поведение иностранцев как образец для подражания. Это похоже на предание о том, что если ты съешь печень храброго человека, то будешь таким же храбрым. Если ты наденешь такие же штаны, какие носит белый человек, и будешь точно так же себя вести, то у тебя будет столько же денег, как у него. Именно после таких умозаключений в Шведагоне появляются в шортах уже мьянманцы. Правда, до сих пор это пока единичные случаи, и сейчас в газетах стали писать о том, что мьянманцам при посещении буддистской святыни так одеваться не следует.
   Именно на этом фоне происходит постепенное вытеснение юбок-пасо из обихода. Если лет пять назад не меньше 80–90 процентов бирманцев в Янгоне носили юбки, то теперь таких – меньше половины. Жители Янгона, особенно молодежь, дружно голосуют за брюки и шорты. Фактически сегодня в традиционных юбках ходят три категории людей. Во-первых, это мьянманцы старшего поколения, которым уже поздно переучиваться и менять свое мировоззрение. Во-вторых, это те, для кого традиционная юбка является школьной, студенческой или офисной униформой: работники любой уважающей себя фирмы два раза в год получают от работодателя корпоративную форму одежды. И, наконец, в третьих, это те, для кого юбка служит заменой чистой одежды при работе. Плюс к этому юбку очень многие по-прежнему носят дома и в ней же выскакивают за покупками в ближайший магазин; это не Россия, тут для выхода на улицу теплее одеваться не надо. То есть юбка-пасо постепенно вытесняется с улиц центральной части города и становится все больше домашней или рабочей одеждой.
   Оставшихся любителей пасо из числа молодежи не так уж и много, и очень часто юбка на них – это показатель скромного достатка семьи. Да, это именно так: традиционная юбка все больше и больше начинает у янгонцев ассоциироваться с бедностью.
   Объяснение этому простое. Самые дешевые синтетические штаны стоят долларов пять, а юбка-пасо из натурального хлопка – два доллара. Если штаны обычно протираются на конкретных местах, то юбка хороша тем, что у нее нет ни переда, ни зада, и каждый раз ты завязываешь ее на новом месте, регулируя при этом еще и длину. Поэтому нагрузка распределяется равномерно по всей окружности ткани, а значит, такой юбке в самом прямом смысле нет сносу. Если ты не будешь регулярно садиться на наждачную бумагу или в пролитую масляную краску, а также цепляться за гвозди, юбка прослужит тебе минимум пару лет.
   В этом смысле переход мьянманца на штаны символизирует повышение достатка семьи, то есть служит показателем того, что жить в стране стало лучше.
   Хотя и это – не факт. Несколько раз я, приходя в гости к мьянманцам, видел примерно одинаковую картину. В обшарпанной комнате при отсутствии мебели или при наличии старого поцарапанного обеденного стола в углу на сложенных стопкой кирпичах стоит новый плазменный телевизор. Эта картина смотрится настолько дико и сюрреалистично, что сначала не веришь глазам. Но это – вполне обычный факт нынешней мьянманской действительности. Поэтому у меня есть серьезное подозрение, что навороченные штаны на молодом мьянманце – это иногда примерно такой же плазменный телевизор на кирпичах в пустой обшарпанной комнате.
   Есть и другая, тоже чисто прагматическая причина для более зажиточного мьянманца сменить юбку на штаны: в юбке нет карманов. И если раньше бумажник просто затыкали сзади за юбку, то с мобильным телефоном этого уже не сделаешь. Если бумажник случайно вывалится на асфальт, с ним ничего не случится, зато для мобильного телефона это будет катастрофа. Можно, конечно, помещать мобильник внутри узла спереди (мьянманцы часто так носят деньги и документы), но если телефон зазвонит, придется срочно развязывать юбку. А стоять с развязанной юбкой, отвечая на звонок, и не иметь возможности ее завязать вновь, потому что рука занята телефоном – это неудобно и неприлично.
   Изменение формы одежды влияет и на самые неожиданные поведенческие нюансы. Например, мьянманцы рассказывали мне, что после окончательного перехода на штаны у них часто изменяется походка.
   Пасо, в которой вся ткань сведена вперед и образует там обращенную внутрь складку, не вполне удобна для прямохождения. Если мьянманец выносит колени строго вперед, он неизбежно должен толкать ногой эту складку из ткани. Поэтому одетый в пасо мьянманец вынужден ставить ногу немного в сторону, разворачивая ее туда, где она встречает наименьшее сопротивление юбки, посколькупо сторонам складки на юбке как раз обращены наружу. Можно легко заметить, что у многих мьянманцев, особенно у деревенских жителей, ничего кроме юбки не носивших, ступни при ходьбе часто разворачиваются в стороны и ставятся под прямым углом друг к другу.
   Многие мьянманцы, сменив юбку на штаны, продолжают ходить прежним образом. Но молодежь переучивается быстро. И уже потом носить юбку для многих молодых людей становится неудобно: даже дома они переходят на шорты. Так постепенно исчезает привычка носить традиционную бирманскую одежду, место которой занимают глобализованные штаны.
   На это накладывается еще одно немаловажное социальное изменение, объективно вытесняющее мужскую юбку из обихода. Те самые владельцы компаний, которые до этого выдавали своим сотрудникам юбку и традиционную бирманскую рубашку, вдруг осознали, что они тем самым демонстрируют клиентам, что у них недостаточно денег, чтобы купить для сотрудников и подогнать по фигуре более дорогие штаны. Поэтому если ты хочешь показать, что твоя фирма процветает, наряжай сотрудников по европейской моде. Конечно, для туристических компаний традиционные юбки до сих пор остаются обычной корпоративной формой одежды, да и форма для мьяманских гидов предусматривает именно юбку, а не штаны, но, например, владельцы крупных торговых холдингов постепенно переодевают своих сотрудников в брюки, не говоря уже о продавцах в крупных магазинах.
   Один мой друг-бизнесмен сказал мне: «Я сам люблю носить лоунджи, и хотел бы, чтобы мои сотрудники ходили так же. Но если я наряжу их в лоунджи, они подумают, что мне жалко денег. Некоторые мои партнеры, скорее всего, тоже сделают такие выводы. Кроме того, ко мне сейчас приезжает много европейцев на переговоры. Так вот, они больше смотрят на то, что я в юбке, чем обращают внимание на то, что я говорю. По их мнению, своей лоунджи я демонстрирую, что я не такой, как они, а значит, они могут сделать вывод, что я непонятен и непредсказуем, и они не могут быть уверены в бизнесе со мной».
   Сейчас на работу он ходит исключительно в европейской одежде – благо, в Мьянме в последние годы открылось достаточно магазинов, где ее можно купить. Пасо он надевает только тогда, когда в его графике – встречи с официальными лицами или какие-то торжественные посиделки в Федерации торгово-промышленных палат. Зато когда он по выходным ездит гулять с женой и сыном в парк, или они вместе ходят по торговому центру, он надевает исключительно юбку. И так сегодня поступают очень многие янгонцы.
   Перед этой кампанией «обрючивания» прогнулись даже янгонские отели: юбки у персонала постепенно стали исчезать и в них. Как объяснил мне один из менеджеров, юбки на мужчинах пугают иностранцев и заставляют их делать «неправильные выводы». Остроумней всего поступили хозяева отеля «Парк ройял»: там большей части персонала вместо прежних юбок выдали широкие шанские штаны на завязках: они шьются максимально просто из дешевой ткани и подходят без подгонки для любой фигуры.
   Где еще остаются мужские юбки, так это на торжественных официальных мероприятиях. Там дресс-код соблюдается неукоснительно: штаны допускаются только как элемент формы. Более того, после перехода правивших страной военных в разряд штатских людей значение национального элемента в одежде на официальных мероприятиях только выросло. Сейчас, если ты мьянманец, и у тебя назначена встреча с министром, то обязательным элементом одежды этого дня для тебя станет мужская юбка. При этом часто протокол официальных мероприятий требует еще и надеть на голову чепчик гаунг-баунг.
   Старшее поколение до сих пор ходит в юбках на свадебные церемонии, хотя представители молодого поколения все чаще предпочитают брюки, а молодожены – европейские костюмы. Правда, как я уже сказал, это не те юбки, которые можно видеть каждый день на улице. Цена некоторых из них приближается к стоимости хорошего европейского костюма.
   Ну и, наконец, еще одно наблюдение. Если мьянманцы-мужчины все больше и больше переходят на европейский стиль одежды, то женщины в основном привержены традиции. Девушки в джинсах – до сих пор редкость даже для Янгона. Большинство молодых бирманок по-прежнему одеваются в запахивающуюся набок длинную юбку-тхамэйн и сшитую по фигуре традиционную блузку. Видимо, бирманские девушки интуитивно чувствуют, что именно так они выглядят максимально обаятельными и привлекательными.

Форма одежды

   В 2010 году, когда страной еще управляли военные, несколько десятков высших руководителей Мьянмы (а в то время почти все министры носили генеральские мундиры) официально сняли с себя военную форму и стали гражданскими. С западной точки зрения это был всего лишь трюк с переодеванием. Типа, военная хунта, сняв с людей форму, наивно делает вид, что это – уже гражданское правительство.
   Но европейцу сложно понять, что, сняв форму, мьянманец на самом деле внутренне ощущает себя совсем другим. И только приказав человеку снять форму, можно заставить его стать гражданским служащим, например, обычным гражданским министром. До этого он ощущал себя военным служакой, прикомандированным к своему министерству на должность первого руководителя., а после отлучения от формы он уже старался вжиться в новую роль – роль гражданского министра. Он видел гражданских министров во время своих зарубежных визитов и понарошку, на время, примерял там эту должность на себя; ведь министры-генералы за границу в форме не ездили. А теперь он начал уже и в повседневной работе в своем офисе брать пример с них, а не с почитаемого им бывшего командира своей дивизии, выведшего его в люди.
   Момент прощания с формой для мьянманца-министра знаменовал собой в какой-то степени смену его личности или, если угодно, смену функции при сохранении той же должности.
   Переодевание мьянманских министров-генералов в гражданскую одежду – это лишь один небольшой пример того, как меняет психологию мьянманцев форма их одежды. Мьянма – страна униформ. И если школьная или железнодорожная форма – вещь для россиянина понятная, то желание владельцев многочисленных конторок одеть в форму собственный персонал иногда вызывает недоумение. Ясно, что все это идет с тех пор, когда работодатель, выплачивая свои работникам жалованье, понимал, что все оно уйдет на еду, и после этого сотрудники офиса будут приходить к нему в обносках, компрометируя своим видом его крутую контору. И поэтому ему было выгоднее самому по оптовой цене пошить форму для своих работников, да еще и вручить ее при этом так, будто он делает им великое благодеяние.
   Но повсеместно носимая в Мьянме униформа не укладывается в рамки простой рудиментарной традиции. Да, традиция как таковая налицо, но сегодня смысл ее гораздо глубже, чем просто факт наличия офисной одежды. Тем более, что в большинстве контор сегодня офисную форму носят всего пару раз в неделю – например, в понедельник и в пятницу. Все остальное время у сотрудников, а главное, у сотрудниц, – почти полная свобода самовыражения. Однако именно офисная форма, как правило, выглядит нарядней всего: хозяева, понимая, что это характеризует их фирму, стараются сделать так, чтобы все смотрелось достойно. Тем более что для пошива чаще всего особых мерок снимать не надо: мужские и женские юбки в Мьянме безразмерные, а блузку или рубашку можно выбрать и на глаз, а девушки, получившие эту форму, потом сами подгонят ее по фигуре.
   Наличие формы в Мьянме – показатель того, что ты «при делах». Именно поэтому так распространен порядок, когда мелкие служащие и сотрудники фирмы разгуливают по улицам не только в офисной или служебной униформе, но и с биркой на груди или бейджиком на шее. Весь Янгон должен видеть, что это – достойный человек, раз у него есть работа в офисе. Хотя многие компании развозят своих сотрудников на нанимаемых специально для этого грузовичках с сиденьями в кузове, которые, как ни странно, именуются «ферри», хотя и ездят посуху, многие добираются домой при всем параде на автобусах – в униформе, с биркой на груди и с неизменным блестящим ланч-боксом в руке.
   Интересно, что свою форму имеют все мьянманские министерства, причем форма введена с учетом функционала. Например, в Министерстве торговли форма – темно-синие брюки и голубые рубашки. Этому министерству сам Бог велел быть на передовой линии общения с иностранцами, поэтому сотрудников обрядили в штаны. А в большинстве других министерств, кроме силовых и военизированных, служащие щеголяют в юбках и традиционных мьянманских рубашках и курточках с глухим воротом. Представить себе человека, одетого не по форме, среди сотрудников министерства довольно сложно. У многих на всякий случай на работе находится чистый комплект. Больше того, начальники повыше могут себе позволить даже стирать форменную одежду на работе. Я неоднократно видел, как в кабинетах генеральных директоров, то есть третьих-четвертых лиц в министерствах, на веревках или на вешалках сохнут их рубашки и юбки.
   Так что если в Мьянме ты чего-то стоишь, ты должен быть облачен в форму. Мьянманцы довольно четко чувствуют, кто ты, – солидный госчиновник в юбке и традиционной рубашке или официант караоке-клуба, одетый пародийно по-европейски – в черные синтетические брюки, белую рубашку и галстук-бабочку. Правда, солидные чиновники домой ездят на машинах, поэтому их наряд простые люди могут видеть только по телевизору или через окна персональных лимузинов.
   Известно, что буддистским монахам в их бордовом одеянии всегда полагаются особые почести. Например, когда они заходят в транспорт, они проходят вперед по салону, и им уступают там места, хотя в последнее время пассажиры на лавках сначала несколько секунд выжидают и смотрят, не уступит ли им место кто-нибудь другой, сидящий рядом. При этом уступают место не конкретному человеку, ушедшему в монахи, – уступают место именно монаху, то есть, не человеку, а функции.
   Один мой знакомый рассказывал о своем однокласснике, который, мягко говоря, не пользовался авторитетом, поэтому мало кто проходил мимо, не толкнув его или не сказав что-то обидное. А во время Тинджана мой друг ехал в автобусе, и в салон зашел этот одноклассник – наголо побритый, в монашеском одеянии. И мой друг послушно уступил ему место. Нужно ли говорить, что после того, как срок пребывания в монахах у одноклассника закончился, и он вернулся в школу, все точно так же продолжали его толкать и обзывать, как и раньше.
   Этот пример довольно хорошо показывает разницу европейского и азиатского мировосприятия. Европеец видит в человеке прежде всего личность и индивидуальность. Мьяманец же воспринимает его прежде всего как часть окружающего мира, как унифицированную функцию в этом мире. Поэтому одежда человека должна четко соответствовать этой функции, чтобы дать правильный ответ на вопрос «кто?».
   Еще один пример такого же рода. К одному моему знакомому во двор периодически заходил полицейский, иногда – в форме, а иногда, в свободное от службы время, – в гражданской одежде. Так вот, каждый раз его воспринимали по-разному. Когда он приходил в форме, все старались держаться от него подальше, а хозяин дворовой чайной лебезил перед ним, заваривая свежий чай. А когда он приходил в гражданской одежде, такого внимания уже не было, и все вокруг него продолжали себя свободно вести. А хозяин чайной относился к нему хоть и с уважением, но уже без фанатизма.
   Самое интересное, что и у него самого, похоже, было абсолютно разное мироощущение в форме и без нее. Когда он заходил в форме, он проходил по двору, высматривая цепким взглядом все, что может заинтересовать полицейского. У многих рождалось ощущение, что вот сейчас он найдет лично их касающийся непорядок, и им будет плохо. Когда же он заходил в этот двор без формы, чтобы проведать живших там родственников, тут же выскакивали дворовые ребята и несли ему гитару: он великолепно играл, а главное – мог доходчиво показать несколько аккордов и научить их брать.
   Если бы гитаристам в Мьянме тоже полагалась форма, вполне возможно, что, не переодевшись в эту форму, он вряд ли смог бы сыграть на гитаре даже самую простую мелодию.

Танакха

   То, чем мьянманская женщина покрывает лицо, называется «танакха». Добывается она из коры одноименного дерева (латинское название – Limonia Acidissim). Растет это дерево в центральной Мьянме. Особенно знаменит своей танакхой район Швебо, расположенный в 115 километрах к северу от Мандалая. Дерево растет медленно, и нужно несколько лет, чтобы толщина ствола составила один дюйм. После этого дерево рубится, ствол пилится на отрезки, и танакха готова к продаже.
   Танакха неотделима от мьянманской истории. Сохранились свидетельства, что одна из королев, жившая на территории Мьянмы две тысячи лет назад, была «любительницей танакхи». Когда в 1930 году в результате землетрясения была разрушена пагода Швемадо, в развалинах нашли характерный круглый камень, принадлежащий принцессе Разадатукалья, на котором она растирала танакху. Этот камень впоследствии занял свое место среди реликвий пагоды.
   Танакха считается лечебным средством. Ее листья помогают приводить в чувство больных эпилепсией, а сама паста танакхи лечит прыщи и угри. Танакха – отличное средство для защиты кожи от солнца. Кроме того, она используется как ароматизатор, применяемый в качестве отдушки для белья или добавляемый в лак для покрытия внутренней поверхности шкатулок. Исследовавшие танакху косметологи говорят о ее уникальных природных свойствах и исключительной пользе для кожи.
   Обрубки стволов дерева танакхи длиной 10–20 сантиметров продаются как у уличных торговцев, так и в косметических магазинах: тут стволы танакхи предложат в небольшой связке, перевязанной красивой ленточкой, или в уже растертом и упакованном виде. Диаметр таких стволов обычно составляет от 1 до 2 дюймов. Покупатели выбирают танакху на глазок – смотрят на срез, чтобы кора была толстая, и на аромат – плюнув на палец, трут кору, а потом нюхают.
   Готовится танакха очень просто. У мьянманок есть специальные темные шершавые камни закругленной формы, которые испокон веков использовались для изготовления пасты. Эти камни кладут на пару минут в теплую воду, и в такую же воду кладут обрубки стволов танакхи. Потом ствол плашмя корой трут о камень. Из растертой коры получается желтовато-белая паста, которую и наносят на лицо мьянманские модницы. Эта паста приятно холодит кожу, а потом, когда подсыхает, не стягивает ее. Но главное в танакхе – это, конечно, ее неповторимый терпкий аромат, который кажется прохладным даже в самую жаркую погоду.
   В магазинах продается крем для лица с танакхой, туалетная вода с запахом танакхи. В аптеках можно найти сделанные из танакхи лечебные мази для чистки и дезинфекции кожи. Есть даже мыло, в которое добавлена танакха, так что аромат танакхи сопровождает мьянманку практически при всех косметических процедурах.
   Одно время казалось, что по крайней мере в городах танакха постепенно вытесняется фабричными косметическими средствами. А потом вдруг мода на приготовленную вручную танакху вернулась. В Мьянме довольно активно обсуждали причину этого возвращения. Аргумент, что она значительно дешевле промышленных кремов, конечно, имеет право на существование, но, на мой взгляд, дело не совсем в этом. Танакха – это не просто бездушный крем в баночке, а гораздо больше. Рискну сказать, что танакха для мьянманки – одушевленный предмет, настолько он неразрывно связан со всей ее жизнью, с золотыми детскими годами, первой любовью, радостью материнства.
   Танакху мьянманцы узнают с самого раннего детства. Для европейской мамы при расставании с сыном или дочкой перед школой обязательным ритуалом будет целование. Для мьянманской мамы этот ритуал более сложен и включает в себя разрисовывание детей танакхой. Это и есть выражение материнской любви, когда добрые мамины пальцы наносят на щеки детей желтоватые полоски. Мама может просто нарисовать кружочек во всю щеку, может провести пальцами так, что на щеках возникнет некое подобие тигриных усов из детских карнавалов. А некоторые креативные мамы могут даже нарисовать солнышко.
   Мама у многих повзрослевших мьянманцев ассоциируется не с поцелуями и другими проявлениями материнской нежности, а именно с разрисовыванием детских щек перед школой. Я знаю взрослых мьянманцев, которые, возвращаясь с учебы из-за границы в отчий дом, мечтали, чтобы мама им опять, как в детстве, намазала щеки танакхой.
   Тем не менее, взрослые мужчины регулярно мажутся танакхой только в деревнях, перед тем, как идти на полевые работы под палящим солнцем или на сильном ветру. Городские мальчики расстаются с танакхой примерно в том возрасте, в котором их европейские сверстники начинают запрещать мамам заходить в ванную, когда они принимают душ. Если кто-то из парней и продолжает пользоваться танакхой, то мотивы уже меняются: теперь это исключительно средство самореализации. Кто-то наводит себе на голове вавилоны, а кто-то рисует на щеках узоры. Кроме того, точками из танакхи очень эстетично замазывать и тем самым лечить юношеские прыщи.
   Очень многие молодые девушки наносят слой танакхи перед свиданием с любимым человеком. Он, поднося во время поцелуя свой нос к щеке девушки, будет способен оценить тонкий аромат танакхи, который для него будет лучше всяких феромонов. Танакха для него – не только косметический аромат. Это прежде всего воспоминание о детстве, о любимой маме – и девушка тут же становится для него близкой и родной. Не нашлось еще мьянманского психолога и психоаналитика, который описал бы всю гамму чувств, которую рождает у молодого человека аромат танакхи на щеках любимой.
   В скобках замечу одну натуралистическую деталь. Парадоксальность мьянманской женской натуры состоит в том, что, отправляясь на свидание, девушка нарядно оденется, тщательно причешется и покроет щеки танакхой, но при этом умудрится поесть на обед чеснока или бамбука. И во время свидания она будет постоянно напоминать любимому своими выхлопами о том, что она ела в обеденный перерыв.
   Замужние женщины мажут лицо и руки вечером, чтобы к ночи кожа приобрела аромат, сухость, то есть избавление от пота во время различных действий на супружеском ложе, и бархатистость.
   Про танакху у мьянманцев есть много историй. Одна из них – про молоденькую девушку, мама которой каждое утро рисовала на ее щеке неповторимый узор. Девушка эта встречалась с парнем, и очень стеснялась сказать об этом маме. Она очень боялась, что мама скажет «Рано тебе, такой молодой» и запретит встречаться. Однажды дело дошло до поцелуев. И парень зацеловал девушку так, что слизал с нее всю танакху. Что делать девушке? Она купила палочку танакхи на улице, быстренько растерла ее на камешке и, пользуясь карманным зеркальцем, нанесла на щеку узор, похожий на мамин. Тем не менее, когда она вернулась домой, мама все поняла, потому что впопыхах, пользуясь зеркалом, девушка перепутала узор на правой и левой щеках…
   На мой взгляд, история эта – слишком классически-стереотипная, чтобы быть правдой; ведь кто только не обыгрывал пресловутую тему с зеркалом. Но то, что танакха – больше, чем просто природная косметика, ни у кого не вызывает сомнений. Это для мьянманца – именно то, с чего начинается Родина.

Личное дело жителя Мьянмы

Имена бирманцев

   До наступления XX века, когда коммуникации были не так развиты, а бирманцы безвылазно жили в деревнях и маленьких городках, им чаще всего вполне хватало только одного имени, чтобы человек чувствовал себя единственным и неповторимым. В начале и середине XX века, когда люди стали активно путешествовать с места на место, и их круг общения стал выходить за горизонты нескольких соседних деревень, получают распространение двойные имена. Обладатель двойного имени уже имеет больше шансов на собственную индивидуальность. А в конце века, особенно в больших городах, число имен у человека снова увеличивается. У сегодняшних молодых мьянманцев обычно три имени, но бывает и четыре, и пять. При этом мьянманец воспринимает несколько своих имен как одно полное имя. У меня был один знакомый по имени Аунг Чжо Мо и другой – по имени Аунг Мо. Когда я сказал одному из них, что они практически тезки, он мне возразил, что имена у них совершенно разные. То же самое сказал бы Аунг Чжо Мо про имя, состоящее из тех же трех слов, но в другом порядке – например, Чжо Мо Аунг.
   Традиционно многие имена заимствованы из древнего языка пали, но некоторые из них – чисто бирманские слова. Если брать пример из русского языка, то Иван и Богдан означают одно и то же – «данный богом», только «Иван» имеет древнееврейское происхождение, а «Богдан» – исконно славянское. Точно так же имя Турейн означает «Солнце» на языке пали, а имя Ней – то же самое по-бирмански. Оба имени достаточно широко распространены в Мьянме.
   Как правило, ближайших родственников по именам опознать сложно: у братьев и сестер могут быть абсолютно разные имена. Нельзя идентифицировать по именам и супругов: в браке женщина имя не меняет. Тем не менее, и из этого правила есть свои исключения. Например, известный политический деятель Мьянмы Аун Сан Су Чжи получила свое имя от отца, генерала Аун Сана, бабушки, Су – мать Аун Сана, и от своей матери, Кхин Чжи. Иногда у двух братьев или сестер имена могут быть разными, но созвучными друг с другом, так сказать, в рифму: например, Лин – Мин.
   Большинство имен – универсальные, но есть чисто мужские и чисто женские. Иногда имена повторяются: это чаще встречается у женщин, и встретить Чо Чо, Ле Ле или Ну Ну – совсем не редкость. В мужских именах чаще всего повторяется слог «Ко», иногда – «Маунг» и «Найнг».
   Когда в мьянманской семье рождается ребенок, имя ему выбирают довольно долго. Бывает, что ребенку уже полгода, а он все еще не остается просто «малышом». Обычно советуются с астрологами, уважаемыми монахами и родственниками. Каждая тетя считает своим долгом порекомендовать своего астролога, и к концу бесконечных походов родителей к этим специалистам у них уже голова начинает идти кругом.
   Планировать имя ребенка до рождения весьма сложно, потому что не знаешь, в какой день недели он родится. А именно от этого чаще всего зависит выбор имени. Каждому дню недели соответствует своя буква, с которой должно начинаться имя. В отличие от русского алфавита, где буквы идут просто по порядку в строчку, в бирманском алфавите они записываются в виде таблицы – шесть рядов по пять колонок плюс три ячейки внизу. В немного измененном виде эта таблица и служит основой для выбора имени. При этом особенно не повезло воскресенью: на него приходится всего одна буква из самого нижнего ряда – «А», хотя по воскресеньям рождается не меньше детей, чем в другие дни. Именно поэтому имя Аунг (в прежней транскрипции – Аун), наверное, самое распространенное в Мьянме.
   Впрочем, не всегда даже сами астрологи смотрят на эти таблицы. Например, я всегда думал, что мой мьянманский хороший знакомый Аунг родился в воскресенье. Оказалось – в четверг. Взять это имя его родителям рекомендовал астролог, поскольку, по его мнению, именно оно должно было самым благоприятным образом повлиять на судьбу мальчика, поскольку самое распространенное значение этого слова – «удачливый» или «успешный». Кстати, его брата родители тоже по совету астролога назвали другим самым распространенным мьянманским именем – Чжо, которое можно перевести как «знаменитый», «превосходящий» или «двигающийся вверх».
   Насколько сложно мьянманцы выбирают своим детям имя, настолько же легко выросшие дети могут расстаться со своим именем. Иногда, кстати, родители меняют имена своим сыновьям и дочерям еще в детские годы, например, когда к ребенку привязался какой-то недуг. В этом случае надо обмануть и дезориентировать злые силы, которые мешают ребенку расти здоровым. А как можно обмануть из лучше, чем не сменив ему имя?
   Смена имен в Мьянме – вещь довольно частая, и бюрократических формальностей при этом не так много. Самое главное – как-то оповестить общество о смене имени. В деревне это может быть просто заявление на имя властей, в городе – публикация в газете о смене имени. К меняющим имя людям относятся с пониманием. Чаще всего смена имени вызвана тем, что у человека что-то не получается в жизни, или он просто хочет начать ее с чистого листа, оставив старому имени все неудачи и проблемы. Таким людям надо дать шанс сломать негативные тенденции, и если для этого надо сменить имя, то почему бы нет? Не знаю, чем это объяснить, может, психологией или самовнушением, но очень часто после смены имени дела у мьянманца на самом деле налаживаются.
   Кстати, власти не особенно препятствуют этому процессу. Больше того, получение документов на новое имя – это дополнительный источник поступления денег в казну. Тем не менее, родителям, например, все же не рекомендуют менять имя ребенка, пока он учится в школе, даже если в классе есть двое детей с одинаковыми именами; в этом случае для них придумываются парные прозвища типа «высокий – низкий». Существует и еще несколько ограничений, однако практически все они носят рекомендательный характер. От смены имен иногда удерживают неформальные правила той или иной группы, к которой принадлежит человек. А чтобы властям правильно идентифицировать мьянманцев, в заполняемых ими формулярах уже давно имеется графа «Имя отца». Расположена она не в специальном разделе «Сведения о родителях», где она обычно находится в русских бланках, а сразу же после собственного имени мьянманца. Так имя отца служит важным идентификатором личности мьянманца наряду с его собственным именем.
   Иногда существуют и иные причины для смены имени. Например, в мьянманской армии особенно героическому военнослужащему может быть дан почетный титул. Наиболее распространенный из них – «Тура», что переводится как «храбрый». Этот титул потом намертво прирастает к имени и в обязательном порядке указывается во всех документах. Но у «гражданских» бирманцев есть такое же имя – Тура. Поэтому если какой-то Тура захочет служить в Вооруженных Силах, то к моменту призыва свое имя он обязан сменить, чтобы не возникало путаницы. Кстати, в недавнем прошлом одним из первых лиц в руководстве Мьянмы был генерал Тихатура Тин Аунг Мин У. В его имени «Тихатура» – это полученный за боевые заслуги армейский титул, означающий «Храбрый как лев».
   Таким образом, делать заключение по имени мьянманца о дне его рождения не вполне верно. Он мог по совету астролога взять имя, не соответствующее «его» дню недели, а мог сменить его на протяжении жизненного пути. Например, если судить по имени генерала Не Вина, то можно подумать, что он родился в субботу, поскольку его имя начинается с буквы «на». Тем не менее, мало кто помнит, что данное ему при рождении имя – Шу Маунг, а имя Не Вин («Сияющее солнце») – не более чем бирманский клон Ленина и Сталина.
   К сказанному остается добавить, что многие мьянманцы, особенно пожившие за границей или имеющие дело с иностранцами, часто дополнительно берут себе западное имя. В этом случае они пишут его на своих англоязычных визитках, а через значок @ указывают свое мьянманское имя. Такой же обычай распространен и у этнических индусов, которые в этом случае на визитках указывают свое родовое имя и имя, полученное в Мьянме. Интересно, что этнические китайцы свои китайские имена на мьянманоязычных или англоязычных визитках чаще всего не указывают, а пишут их только на «китайской» стороне. Европейки, выходящие замуж за мьянманца, имеют на выбор три варианта: официально взять бирманское имя, оставить имя и девичью фамилию в неприкосновенности или взять одно из имен мужа в качестве своей фамилии при сохранении европейского имени.
   Но иногда не имя играет главную роль в судьбе человека, а его прозвище. И будь ты хоть сто раз «удачливый» или «знаменитый», но если твои коллеги или соседи называют тебя за глаза «лысым» или «вонючим», удачи тебе не видать. А мьянманцы – мастера выдумывать разные прозвища.
   Сами они считают, что все это пошло с тех времен, когда у бирманцев было в основном по одному имени. Когда рядом жили или работали два человека с одним и тем же именем, окружающие, чтобы избежать путаницы, поступали просто – прибавляли к имени прозвище, отражающее профессию, характер, уровень интеллекта, социальный статус или внешний вид. Так ограниченность способов идентификации в виде имени стимулировала творческую фантазию в выборе прозвища.
   Если же человек с одним именем попадал в большой город типа Янгона, то здесь идентификатором могло служить еще и упоминание места, откуда он приехал. Так, будущий генеральный секретарь ООН У Тан (согласно другой транскрипции – Тант) был известен в Бирме как Пантано У Тан по имени своего родного городка.
   Прозвища, даваемые мьянманцами друг другу, иногда кажутся обидными, но на деле таковыми не являются. Например, если человек лысый, то почему бы его не называть в глаза дядюшкой Лысым? Что тут неправильного? Мьянманцы более склонны к простому натурализму, чем европейцы, и даже в учебнике для первого класса вполне естественно смотрятся стихи про маленького толстяка, начинающиеся так: «Пхо Та Тху, Пхо Та Тху, очень жирный Пхо Та Тху…». Ничего негативного – просто очень жирный мальчик.
   Как-то в профиле одного из московских студентов-мьянманцев на Фейсбуке я увидел фотографию. На ней в парке Победы на Поклонной горе стоят полукругом и, приобнявшись, позируют фотографу восемь невысоких мьянманцев. С ними в центре цепочки – двое больших и толстых русских. Непонятно, кто они для мьянманцев, и что они вместе делают. Тем не менее, на этой фотографии каждый человек отмечен и снабжен подписью. Мьянманцы все обозначены по именам, а русские названы просто – «вэ-чжи (тхи)» и «вэ-чжи (хни)». На русский это можно примерно перевести как «Свинище № 1» и «Свинище № 2». Само фото называется «На память с двумя свиньями». Глядя на фото, приходится признать, что мьянманец, делавший подписи, не имел в виду ничего дурного и оскорбительного; он просто чисто по-мьянмански с присущим ему здоровым натуралистическим юмором констатировал очевидный факт.
   Особо стоит сказать о прозвищах, даваемых мьянманцами европейцам, тем более, что большинство из них все равно языка не знают, и поэтому изгаляться при них можно как угодно. Наверное, в каждом азиатском народе существуют свои жаргонные слова для обозначения представителей белой расы. Это, например, «кокхын сарам» в Корее или «лаовай» в Китае (применительно к русским – «лаомаоцзы»). В Мьянме европейцев местные жители иногда за глаза называют «мьяук-пхью» («белая обезьяна») или «кала-пхью» («белый индус»). Интересно, что по степени оскорбительности оба слова находятся примерно на одном уровне, и я до сих пор не понимаю, отражает ли этот факт крайнее неуважение к индусам или, наоборот, исключительное уважение к обезьянам.
   Поэтому любой европеец, который попал в Мьянму и собирается там жить долго, должен сам отрегулировать вопрос о том, как его будут называть мьянманцы. Иначе бойкие на фантазию аборигены, скорее всего, навешают на него какое-то веселое прозвище. А может, учитывая то, что европейцев в Мьянме относительно немного, а в этой компании он вообще один, этот европеец рискует однажды стать для всех сотрудников не кем иным, как «У Джон Мьяук Пхью» – господином Джоном Белой Обезьяной. И это, поверьте, будет еще не самым худшим вариантом.

   Некоторые бирманские имена
   Аунг (Аун) – успешный, удачливый, Вин – сверкающий, Вунна – золото, Е – смелый, Зейя – победа, Зо – выдающийся, Кхайн – твердый, Кхин – дружественный, Лвин – выдающийся, Маунг (Маун) – братишка, Мо – дождь, Мьинт – высокий, Мьо – родной, Мья – изумруд, Мьяйнг – лес, Мьят – лучший, Найнг – побеждать, Нанда – река, Ну – нежный, любящий, Ньейн – тихий, спокойный, Ньюнт (Ньюн) – цветение, расцвет, Онма – шальной, безудержный, Пхйо – изобильный, Пхью – белый, Санда – луна, Сейн – бриллиант, Со – властвовать, Тан – миллион, Танда – коралл, Тант – ясный, чистый, Таунг – 10 тысяч, Тейн – сто тысяч, Тет – спокойствие, Тида – вода, Тири – великолепие, Тиха – лев, Туза – ангел, Тун – удачливый, Тура – храбрый, Турейн – солнце, Тхве – самый младший, Тхей – богатый, Тхет – острый, Тхин – появляться, Тхун – успешный, Тхут – вершина, Хла – красивый, Хлайнг – изобилие, достаток, Чжи – ясный, Чжо – знаменитый, Чит – любовь, Чо – сладкий, Чьве – богатый, Шве – золото, Шейн – отражение, Эй – прохладный.

Разрешите обратиться…

   Вопрос о том, к кому как правильно обращаться, в восточных обществах имеет огромное значение. В Мьянме тема обращений и титулов также весьма важна. Именно в этом отражается социальный статус человека, его отношение к говорящему и просто его воспитание. Если в русском языке обращение «господин» – одно для всех лиц мужского пола независимо от их возраста и статуса (хотя… «господин дворник» – как-то не звучит), то в Мьянме есть несколько таких слов, употребление каждого из которых зависит от обстоятельств. Ставятся они обычно перед именем того, к кому обращаются или о ком говорят. В отличие от русского «господина», во всех официальных документах они считаются неотъемлемой частью полного имени мьянманца.
   «У» – наиболее распространенная форма уважительного обращения или уважительного упоминания человека мужского пола. «У» ставится перед именем и обозначает человека старше примерно 35 лет, так что «У» – это не только уважение, но и показатель возраста. Если вам нужно куда-то ехать, и перед вами остановилось такси с немолодым водителем, то обращение к нему вы по-бирмански начнете с «У», хотя для России «господин таксист» – это из той же оперы, что и «господин дворник». Если вы обращаетесь к чиновнику, то вы называете его полное имя с этим самым «У», например, У Тан Аунг Чжо. Ну и, наконец, если о каком-то не очень молодом человеке пишут газеты или он упоминаемся в каких-то документах, то принято также указывать его полное имя с «У».
   Кстати, на Западе люди, не знакомые с бирманскими реалиями, думают, что «У» – это фамилия, и удивляются, почему среди бирманцев так много однофамильцев, как Кимов среди корейцев. Например, когда Генеральным секретарем ООН в 60-е годы прошлого века был бирманец У Тан, то во всех документах он именовался, естественно, мистером У Таном, хотя «У» – это и был, собственно, «мистер».
   Существует несколько поводов, которые делают употребление «У» перед именем или при обращении к человеку ненужным. Если говорить коротко, то «У» не употребляется, если перед именем человека есть какой-то титул, который дается ему пожизненно. Например, «генерал Тейн Сейн». Но если этот же самый генерал стал президентом страны, то есть получил свою президентскую должность только на период полномочий, то его уже будут называть «президент У Тейн Сейн». Если человек имеет звание доктора – неважно, доктора медицины или обладателя степени Ph.D в какой-либо сфере научной деятельности, то «У» тоже не употребляется: например, «доктор Лвин Мо». Но если мы говорим о том же человеке как о главном враче клиники, то в этом случае он будет «главным врачом У Лвин Мо».
   Ну и, наконец, не принято употреблять «У» когда человек говорит о себе от первого лица; исключение – ситуация, когда этот же человек диктует информацию о себе для заполнения какого-то бланка. Именно поэтому, кстати, подписи журналистов под статьями в бирманских газетах содержат только имя. Вопрос о том, писать ли «У» на визитках, для мьянманцев является делом их собственного вкуса. Пишут и с «У», и без него.
   Более молодые люди в возрасте примерно от 20 до 35 лет именуются «Ко». От «У» их отличает не только возраст. Если, обращаясь к кому-то с «У», нужно произносить полное имя, то «Ко» допускает более демократичное использование только одного из имен: чаще всего – первого, реже – последнего. Например, молодого человека по имени Кхин Маунг Эй при обращении к нему можно называть просто – Ко Кхин. Это очень удобно, если полные имена длинные и состоят из нескольких слогов. Но в газетах или в документах – там, где требуется полное имя – этот человек будет упомянут как Ко Кхин Маунг Эй.
   Интересно, что граница между «У» и «Ко» может быть не только привязанной к конкретному возрасту. Часто все решают обстоятельства. Скажем, какой-нибудь школьник может назвать 25-летнего молодого человека с «У». А 70-летний дедушка без проблем обратится к 45-летнему собеседнику, используя «Ко».
   Для женщин эквивалентом «У» служит «До» – «тетушка, госпожа». Молодые девушки именуются «Ма». В этом случае правила такие же, как и при использовании «Ко» у молодых людей.
   Отдельное и несколько озадачивающее место в лексиконе мьянманцев занимает слово «Маунг», в переводе – «парнишка, пацан». Маунгом можно назвать, например, подростка: именно с «Маунгом» спереди пишется имя мьянманца на его первой в жизни идентификационной карточке, которую он получает в подростковом возрасте. Но смысл этого слова гораздо шире. К бездельничающему и не работающему человеку независимо от возраста часто тоже могут обратиться именно так; это обращение – немного свысока, типа «Эй, хлопчик!..». Эквивалента для женского пола у «Маунга» почему-то нет. Видимо, женщины в Мьянме или не бездельничают вообще, или бездельничанье для них – в порядке вещей.
   Интересно, что У, Ко и Маунг могут быть не только уважительными частицами, но и самостоятельными именами. Кроме того, частица «Маунг» может так и остаться в имени человека, слава к которому пришла в подростковом возрасте, например, в случае с каким-нибудь юным виртуозом. В этом случае, повзрослев, он так и оставит в своем уже раскрученном имени первый слог «Маунг», но его уже будут называть сначала с «Ко», а потом с «У», то есть «Маунг» просто станет частью его полного имени. А имя «Ко» чаще всего употребляется в сдвоенном виде: для русского человека иногда кажется смешным, когда здорового дядю зовут птичьим именем Ко Ко.
   К сказанному остается добавить, что при неофициальном обращении к человеку примерно вашего возраста, имени которого вы не знаете, обычно можно просто сказать «а-ко» (брат) или «а-ма» (сестра). Точно так же обращаются друг к другу друзья-сверстники. Официантов в кафе и младший персонал в офисах более старшие по возрасту посетители называют «ни-лей» (младший брат) или «нима-лей» (младшая сестра). Если вы обращаетесь к старшему по возрасту незнакомому мужчине, допустимо употребление «у-лей» (дядя), для незнакомой более старшей женщины – «до-до» (примерно это можно перевести как «госпожа Госпожа»). При этом мьянманцы иногда используют в речи английские «uncle» и «aunty»: так они желают подчеркнуть уважение к человеку.; Похожая ситуация есть и в русском языке: если вы ходите отметить благородство некоей дамы, вы можете назвать ее иностранным словом «леди».
   Наиболее показательный пример обозначения статуса человека в обществе или рода его занятий – титул «сайя» (учитель). Если этот сайя на самом деле чему-то учит, то это слово часто употребляется с полным именем, например, «сайя У Вин Чжи». Но чаще всего это – просто уважительное отношение к человеку, статус которого намного выше, чем у обращающегося. В этом случае имя после «сайя» называть не надо. Если речь идет о женщине, то женский род для слова «сайя» будет «сайя-ма».
   В мьянманских компаниях принято называть самых главных боссов «сайя». Иногда по тому, как клерки произносят это слово, видишь их отношение к своему начальству. Там, где оно подобострастно-почтительное, слово «сайя» выговаривается четко и торжественно. Там же, где отношения начальства и подчиненных гораздо более демократические, оно часто звучит просто как небрежное «сья».
   Что касается иностранцев, то с ними все просто. С иностранными именами мьянманцы привыкли употреблять «мистер», «мисс» и «миссис», даже если эти имена находятся в текстах на бирманском языке, где они пишутся при этом латиницей. В свою очередь, когда разговор ведется на английском языке, мьянманцы чаще всего все равно называют свои имена на бирманский манер – без «мистеров», зато с «У». И получается, что во фразе «Mr. Smith meets U Sein Win Hlaing» нет ничего невежливого как в отношении господина Смита, так и в отношении господина Сейн Вин Хлайнга – каждый получает свою порцию уважения в соответствии со своими национальными традициями. По таким же правилам имена жителей Мьянмы и иностранцев отображаются и в бирманских газетах, издающихся на английском языке. Другое дело, что у многих мьянманцев, особенно работающих с иностранцами, давно есть английские имена с сопровождающими их «мистерами».
   Впрочем, сидящие в уличных кафе и чайных мьянманцы обычно сильно не заморачиваются в поисках нужного обращения. В ход идут отнюдь не слова. Самый распространенный сигнал официанту подойти – громкие чмокающие звуки, издаваемые клиентом. Более культурные предпочитают издавать что-то вроде «пст-пст» или «пш-пш». На улице, когда им надо привлечь внимание знакомого, находящегося на некотором расстоянии, мьянманцы обычно начинают громко хлопать в ладоши. Эти невербальные коммуникации особенно хороши там, где шумно, и ваше «ни-лей» или «а-ко» неизбежно утонет в потоке окружающих его громких звуков и разговоров.

«Каналей, но?!», или Ваша просьба будет обязательно выполнена

   На мой взгляд, в бирманском языке есть три главных нехитрых слова, дающих полное представление об этом общении. Именно поэтому встречаются они особенно часто.
   Первое слово – долгое «О». Вообще-то это междометие, но с глагольным окончанием оно имеет значение «кричать».
   Если мьянманец в разговоре скажет какую-то фразу, собеседник обычно не торопится с ответом. Но при этом он должен показать, что обращенные к нему слова услышаны и поняты. Поэтому, чтобы не повисла долгая пауза, бирманец обычно раздумчиво произносит «О-о».
   В мьянглише (английском языке, приспособленном для бирманских нужд) это «О» обычно транскрибируется как «aw». При этом в чатах бирманцы мастерски владеют этим «aw» не хуже, чем в устной речи, и используют его так же часто, как и при обычном разговоре. Глубокая задумчивость или сильное удивление обычно показывается удвоением, утроением или даже учетверением последней буквы – «awww». Читающий эту конструкцию бирманец понимает чувства собеседника, а также воспринимает это как сигнал о том, что его предыдущая фраза прочитана: в условиях прерывистого и медленного мьянманского Интернета это бывает важно.
   Для мьянманца «О» – это универсальный ответ на любой вопрос. Иногда этим «О» все и ограничивается: по тому, с какой интонацией и с какой длительностью этот звук произнесен, собеседник понимает, что ему хотели ответить. Это тем более важно еще и потому, что иногда собеседнику просто лень отвечать развернутой фразой.
   Второе слово – «Но». Если вы когда-то слушали спор двух бирманцев, не просто ленивый разговор, а именно спор, где у каждого собеседника есть своя позиция, вы непременно поразитесь, насколько часто после очередной фразы они употребляют краткое и быстрое словечко «но», сопровождаемое энергичным вздергиванием бровей и резким выдвижением физиономии на несколько миллиметров вперед. В русской малиновопиджачной традиции 90-х годов такие движения обычно сопровождались еще и энергичной работой двух пальцев.
   Поскольку в письменном бирманском языке нет знаков вопроса или восклицания, а точки на письме обозначаются двумя вертикальными полосками, то сложно сказать, с каким знаком нужно писать это «но».
   С одной стороны, «но» – это побуждение к действию. Когда бирманец дает кому-то указание, он говорит примерно так: «Сходи туда! Но!». Тут «но» выполняет роль понукания – типа русского «нноооо!», обращенного к лошади. С другой стороны, «но» – это эквивалент русского «не так ли?». Когда бирманец что-то кому-то доказывает, он после каждой фразы энергично употребляет это самое «но»: «Это ведь собака, а не кошка! Но?».
   Это самое «но» настолько вошло в бирманский язык, что разговор без него – что Янгон без Шведагона. Считается, конечно, не вполне приличным употреблять «но» ученику в общении с учителем. Впрочем, и тут есть исключения, например, когда идет научный спор: «Учитель, ведь земля круглая, но?». А вот где «но» особенно неуместно, так это со стороны продавца, когда он помогает покупателю выбрать товар, хотя смотря какой продавец и какой покупатель. В бирманском языке понятие вежливой фразы очень сильно отличается от любого европейского языка.
   Самое интересное, что бирманцы, начиная говорить по-английски, часто не расстаются с этим самым «но». «You agree with me, naw?» – вполне типичная фраза для мьянглиша. Поэтому если вам надо в чем-то убедить бирманца, не горячитесь, не машите руками, но каждую фразу спокойно и уверенно завершайте этим самым как бы кидаемым с обрыва увесистым «но», на каком бы языке она ни была ему сказана.
   Говорят, что в свое время Бисмарк восхищался многозначностью русского слова «ничего». В самом деле, вряд ли какое-то другое слово в любом языке мира в буквальном смысле НИЧЕГО не означает и в то же время имеет столько граней и оттенков: Как дела? – Ничего… Что ты делаешь? – Ничего! Он даже велел выложить это слово драгоценными камнями на своей табакерке. Я уверен, что поживи он в Бирме, он велел бы выложить на табакерке совсем другое слово. Бисмарк ведь был не дурак, но?
   Третье слово – «каналей». По степени употребительности в бирманском языке оно тоже является чемпионом. Произносить его надо несколько небрежным тоном, с ударением на второе «А», немного спотыкаясь на «Н» в середине и растягивая ее: «кан-на-лей».
   Перевод этого слова очень простой – «погодите». Но его значение в повседневной жизни мьянманцев велико.
   Если вы пришли в какую-нибудь госконтору, которая занимается вашими делами, например, в миграционную службу, то первое, о чем вас попросят – «каналей», и укажут на стул для посетителей. Следующее «каналей» будет произнесено, когда до вас дойдет очередь, и будут долго искать ваши документы в архиве, представляющем собой коричневые джутовые мешки с бумагами на шкафу. И, наконец, еще одно «каналей» будет дано вам уже в качестве совета: вас снова просят подождать, потому что ничего еще не готово, хотя должно было быть готово еще вчера.
   «Каналей!» – часто кричал в прежние времена янгонский таксист, когда вы пытались самостоятельно открыть изнутри дверь его старого драндулета, оббегал автомобиль и открывал вам эту дверь снаружи. «Каналей» – говорит вам официант в ресторане, приняв заказ и отправляясь на улицу побеседовать с другом о более важных для него делах. «Каналей!» – важно выкрикивает прохожим специально для этого поставленный человек у ворот, из которых выезжает машина. «Каналей!» – говорит вам телефонный собеседник на другом конце провода, и вы минут двадцать слушаете в трубке, как он звучно поедает рис из своего «ланч-бокса».
   Как-то я был на довольно представительном мероприятии, где у одного из ораторов во время выступления зазвонил мобильник. «Каналей!» – сказал оратор публике и начал прямо с трибуны разговор по телефону.
   «Каналей» сопровождает бирманца от рождения до смерти. А поэтому оно приобрело множество оттенков и нюансов, понять которые может только тот, кто здесь родился и вырос. Оно не всегда имеет негативную нагрузку. Например, «каналей, но!?», сопровождаемое заговорщическим жестом ладони, означает, что ваша просьба обязательно будет выполнена. Надо всего лишь чуть-чуть подождать.

Мьянманские жесты

   Жесты у каждой нации свои, и иногда по ним, даже не слыша разговора и не вглядываясь в лица собеседников, можно понять, из какой страны эти люди. Например, я ни у кого больше не встречал специфический мьянманский жест во время диалога в кафе, когда говорящий, утвердив локоть правой руки на столе, резко взмахивает перед своим носом кистью в сторону «от себя». Мьянманцы шутят, что для отработки этого жеста надо напустить полную спальню комаров и попытаться уснуть…
   Многие мьянманские жесты довольно сильно похожи на жесты россиян, но имеют свою специфику. Например, когда мьянманец желает показать, что у собеседника не все в порядке с головой, он, как и русский человек, подносит указательный палец к виску. Но если русский человек упирает свой палец в висок и начинает его туда ввинчивать, то мьянманец будет водить пальцем в воздухе, очерчивая в районе виска невидимый круг.
   Есть у мьянманцев жесты, которые в России вряд ли будут поняты адекватно. Наиболее красноречивый из них – это жест отказа. Поскольку с приходом в страну демократии и глобализации в Мьянме становится все больше навязчивых попрошаек, этот жест приобретает все большую популярность.
   Когда ко мне приезжают мои русские друзья, то в первую очередь мы репетируем именно этот жест, а также стандартные мьянманские фразы, которые я пытаюсь им для удобства перекладывать на русский манер, то есть советую не мучиться с запоминанием незнакомых слов, а, например, мьянманскую благодарность «чейзубэ» запоминать и произносить как «чьи зубы»..
   В фильме про приключения Шурика людей учили танцевать твист по очень нехитрой методике: просили их представить, что они круговыми движениями носков ботинок давят лежащие на земле окурки, сначала правой ногой, затем левой. Мьянманский жест отказа основан на схожем принципе: нужно начать закручивать в воздухе воображаемую лампочку, то есть несколько раз повращать в воздухе кистью руки, направленной к попрошайке.
   Воображаемая лампочка должна быть большой, минимум ватт на 200, если мыслить категориями ламп накаливания, чтобы создавалось впечатление, что вы именно вкручиваете лампочку, а не вворачиваете шуруп отверткой. Жест должен быть небрежным, но энергичным. Небрежность жеста должна проиллюстрировать фразу «ходят тут всякие», а энергичность должна показывать решительность вашего отказа.
   Двух-трех прокручиваний лампочки в воздухе достаточно для того, чтобы ваш собеседник этот жест увидел и все понял. Если попрошайка сидит, жест этот делается на уровне пояса, если стоит – на уровне груди. Если этот жест делает европеец, он тем самым посылает мьянманцу один простой месседж: «Я здесь живу, я все ваши повадки знаю, и меня не разведешь».
   По моим наблюдениям, такое простое движение руки гораздо эффективнее любых слов, причем делать его можно, даже демонстративно не глядя на попрошайку, как бы отмахиваясь от его просьб. Если же вы будете повторять «ноу-ноу» и глупо улыбаться, как это делают многие туристы) то будьте уверены, что попрошайка точно увяжется за вами.
   Единственное исключение: этот жест нельзя применять в отношении монахов, собирающих пожертвования. Монах – олицетворение Будды, и хамить ему не следует. Даже если у вас есть все подозрения, что это – не настоящий монах, а обычный переодетый попрошайка, и он ведет себя чересчур навязчиво, все равно отказывать ему следует вежливо. Отказ в пожертвовании монаху обозначается жестом, который тайцы в своей стране демонстрируют при каждом удобном и неудобном случае – сложенными лодочкой на уровне нижней части лица ладошками. Этот жест более чем понятен, и в данном случае обозначает именно отказ. Монах тут же вас поймет и переключит свое внимание на другие кандидатуры жертвователей.
   Хотя… в последнее время в янгонском даунтауне по утрам начали болтаться толпы ко-инов (малолетних монахов), дежурящих у гостиниц, хватающих европейцев грязными руками за одежду и гундосящих «мани-мани». Таким, конечно, неплохо бы не по-буддистски дать пинка, хотя бы потому что ко-ины в силу малолетства не являются «настоящими» монахами, да и по «чистым» буддистским канонам монах не имеет права просить деньги и даже держать их в руках. Отвечать маленьким нахалам вежливым жестом – тоже слишком много чести. Как поступать в этом случае, и какими жестами объяснять назойливому нахалу в монашеском тингане, что его зовут Хулио, я, если честно, не знаю.
   Еще одно уникальное движение мьянманцы совершают, когда что-то дают или что-то берут. Дают и берут они, как и почти все остальные люди на свете, немного согнутой в локте и вытянутой вперед правой рукой. Специфика состоит в том, что в этот момент пальцами левой руки они касаются внутренней части локтевого сгиба правой руки. Русским людям чудится в этом движении что-то родное, нецензурное, но в мьянманской культуре этот жест имеет абсолютно противоположный смысл.
   Те, кто бывал в Мьянме лет 5-10 назад, застали еще то время, когда любые действия по приему-передаче чего-либо из рук в руки сопровождались у мьянманцев именно этим жестом. Отработанность и автоматизм движения поражали. Даже кондукторы и пассажиры в автобусах, вынужденные во время движения держаться за поручни, при оплате проезда всегда отцеплялись от точки опоры и производили необходимые действия с использованием обеих рук: правая подает или принимает деньги, левая касается изгиба локтя. Для мьянманца даже не возникало варианта подать что-то одной рукой, не задействуя при этом другую: это допускалось лишь при очень уважительных обстоятельствах, к которым прерывистое движение гремящего и трясущегося автобуса явно не относилось.
   Сегодня нравы стали гораздо более свободными, и друзья или равные по положению люди, если они не участвуют в какой-то официальной церемонии, уже могут не использовать левую руку в процессе передачи каких-либо предметов. Кондукторы уже тоже не особенно церемонятся при получении денег от пассажиров. То же касается многих торговцев на рынке, особенно если они хорошо знают своих покупателей.
   Обычай этот сохранился на торжественных церемониях и для демонстрации уважения к старшим. В бизнесе также считается правилом хорошего тона вручать визитку правой рукой, сопровождая этот процесс движением левой руки к правому локтю; не всегда движение заканчивается у локтя, иногда оно просто обозначается, и левая рука на пару секунд горизонтально повисает в воздухе вдоль линии живота – этого сейчас вполне достаточно. Именно здесь кроется отличие подобных мьянманских церемоний от китайских, где визитку принято вручать двумя руками. При этом иностранец, чтобы не заморачиваться отработкой незнакомых движений, вполне может в ответ вручить визитку и «по-китайски».
   Другой жест, на который стоит обратить внимание – это жест подзывания или приглашения. В России для этой цели поворачивают ладонь кверху и начинают болтать туда-сюда указательным пальцем. В Мьянме подобные манипуляции будет расценены как хамство или как вызов: так подзывают человека, с которым имеется твердое желание подраться. Даже если вы будете сгибать и разгибать все пальцы, а не только указательный, при обращенной кверху ладони, все равно этот жест будет считаться грубым и неприличным. Так в лучшем случае можно подзывать собаку, но не человека.
   Если вы хотите подозвать человека и не желаете ему нахамить, вытяните руку вперед, поверните ее ладонью книзу и начинайте сгибать и разгибать все пальцы одновременно, то прижимая их к ладони, то вытягивая вперед. Большой палец при этом должен оставаться неподвижным, потому что если вы пустите его в ход, то подзываемый может решить, что это вы делаете массаж затекшей кисти, и ваши манипуляции его не касаются.
   Интересно, что даже когда мьянманцы пытаются командовать парковкой машины, они работают руками не менее активно, чем языком; и это довольно странно, учитывая, что окна в машинах обычно открыты, а люди в большинстве своем не глухие. Мьянманцы редко паркуются в одиночестве. Стоит шоферу начать втискиваться в пространство на обочине, и тут же набегает толпа зевак, которые начинают руководить процессом. Обычно все они монотонно и однообразно выкрикивают «соу-соу-соу», приглашая двигаться задним ходом, а разнообразие маневра обычно показывают руками. Ладонь в этом случае всегда обращена вниз, а то, как работает при этом рука, можно сравнить с попыткой принудительной вентиляции собственного живота.
   Противоположный жест – пожелание собеседнику пойти подальше. Мьянманцы утверждают, что он происходит из традиционных бирманских танцев; индусы говорят, что в их танцах он тоже присутствует и означает то же самое. Исходная позиция – правая рука согнута в локте, вытянутая вперед ладонь находится на уровне плеча. Затем мьянманец совершает ладонью резкое движение, постепенно вытягивая руку вперед и вправо. Но это не движение по прямой: ладонь движется по круговой орбите как велосипед на повороте. Такое действие совершается энергично и быстро (в любой национальной культуре приглашение убираться ко всем чертям обычно бывает кратким и в словах, и в жестах), но смотрится оно иногда довольно изящно – как движение танца.
   Отдельно стоит сказать о жестах, связанных со счетом. Мьянманцы любят сопровождать числительные демонстрацией собеседнику соответствующего количества пальцев. Поэтому опасно заводить разговор с водителем едущей машины о том, сколько у него детей и сколько минут вам еще остается ехать до места назначения. Существует своя специфика и в загибании пальцев при счете. Мьянманец обычно пальцы не загибает, а наоборот – разгибает. При этом он чаще всего начинает счет с мизинца.
   Очень интересно мьянманцы считают деньги. Собственно, это не счет, а перебирание купюр указательным и безымянным пальцами, в то время как остальные пальцы прижимают пачку купюр к ладони. На мой взгляд, трудно придумать более неудобный способ считать деньги, но почти все мьянманцы привыкли считать купюры именно так и не находят в этом ничего странного.
   Для мьянманца неприемлемы любые жесты в направлении головы: они расцениваются как агрессия. При этом не нужно даже замахиваться, достаточно просто протянуть руку и дотронуться до чужого черепа, например, поворошить волосы. Иногда именно с этого жеста начинаются драки.
   В Википедии написано, что жест – это некоторое действие или движение человеческого тела или его части, имеющее определённое значение или смысл, то есть являющееся знаком или символом. Поэтому применительно к Мьянме стоит написать не только о движениях рук, но и о роли ног в межличностных отношениях. Для мьянманца любые жесты ногами оскорбительны: например, нельзя вытянутой ногой указывать на что-то или тем более на кого-то. Нога, особенно нижняя ее часть и ступня, считается самой грязной частью тела. И когда человек указывает на что-то с помощью ноги, он тем самым дает понять, что указываемый предмет – нечто поганое и мерзкое. Если мьянманец указывает ногой – это значит, что он специально провоцирует конфликт или унижает чье-то достоинство. Нельзя намеренно наступать ногой на тень человека: это рассматривается как пожелание ему всяческих гадостей в жизни вплоть до гибели. Когда человек садится на пол в присутствии старших или буддистских монахов, он не должен скрещивать ноги; согнутые в коленях ноги в этом случае помещаются на одну сторону, ступнями назад. Именно поэтому у бирманских буддистов вызвали сильное недовольство фотографии спецдокладчика ООН Томаса Кинтаны, на которых он сидит в монастыре перед буддистскими монахами со скрещенными ногами и к тому же в носках. Это было расценено не только как довольно показательная некомпетентность спецдокладчика ООН, но и как откровенное хамство с его стороны.
   Ну и, наконец, нельзя переступать ногами через лежащего человека: этот жест рассматривается как высшая степень оскорбления. Именно так будущий герой борьбы за независимость Бирмы генерал Аун Сан в те годы, когда он еще был студенческим лидером Рангунского университета, в знак протеста сорвал проведение университетских экзаменов: его товарищи просто легли поперек всех входов и выходов учебного корпуса. Переступить через валяющуюся у порогов здания молодежь не рискнул никто – ни британские профессора, ни бирманские студенты.

Маленькие бирманские миры

   Многие россияне, которых судьба занесла в Мьянму, думают, что эта страна – тот же Таиланд, только лет тридцать назад. Если бы все было так просто, тогда и ответ на вопрос о том, почему страна отстала от Таиланда на тридцать лет, был бы простым. А в реальности получается совсем как в России, где «западники» долго объясняли отсталость страны тем, что ее пятьсот лет назад «гнули татары», а отсутствие масла и колбасы в начале 80-х годов прошлого века в СССР объясняли тем, что сорок лет назад в стране шла кровопролитная война, хотя ясно, что причину разрухи нужно искать не в грязном клозете, а в собственной голове.
   Я не претендую на глубокое объяснение того, что такое загадочная бирманская душа; к тому же буддизм вообще отрицает существование души, а жители Мьянмы – в основном буддисты. Приведу здесь лишь несколько наблюдений из янгонской жизни. Конечно, люди, живущие в Мьянме – очень разные, а молодое поколение сегодня разительно отличается от тех, кто старше. Но какие-то особенности национального характера при этом вполне просматриваются.
   Начну с одного весьма показательного эпизода. Как-то я задержался вечером в офисе, причем работал там за компьютером при выключенном верхнем свете. Закончив работу, я вышел в коридор. Там я нос к носу столкнулся с охранником, обходящим свои ночные владения. То, что произошло вслед за этим, меня удивило и поразило.
   Охранник остановился и секунды две задумчиво смотрел на меня. Затем он выставил руки ладонями по направлению ко мне и дико заорал. Продолжая орать, он начал опускаться вниз на согнутых коленях. Орущий и странно себя ведущий в темном коридоре охранник произвел на меня сильное впечатление. Тем не менее, мои друзья сказали, что такая реакция для бирманца старшего поколения – в порядке вещей. Он не обязательно будет орать и садиться на пол, но будет реагировать подобным странным образом.
   Как мне объяснили мои знакомые, кстати, молодые бирманцы, люди старшего поколения привыкли, что все вокруг течет медленно, и череда событий никогда не меняется быстро. Поэтому резкий переход из одного состояния в другое для бирманца – это сильнейший стресс, к которому он, как правило, не бывает готов. Мои друзья привели в пример своих родителей, которые абсолютно терялись в ситуациях, требующих быстрого принятия решений. А на того злополучного охранника, несомненно, повлияла еще и распространенная в Мьянме вера в духов-натов, которые присутствуют повсеместно и могут напугать человека до полусмерти. Видимо, для охранника я был натом, вышедшим из стенки.
   Я тут же вспомнил, как в офисе кондоминиума, где я тогда жил, меня на полном серьезе спрашивали, не слышал ли я по ночам подозрительные стуки и звуки из соседней нежилой квартиры, переоборудованной в офис транспортной компании, и не мелькали ли в окнах таинственные огоньки. Оказывается, охранники, обходящие по ночам этажи, давно уже были уверены, что в квартире живет нат, который по ночам разбрасывает там вещи и путает бумаги.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →