Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 2008 году в Огайо некто был арестован за сексуальные домогательства к столику для пикников.

Еще   [X]

 0 

Суд присяжных во Франции (Михайлов Петр)

Монография посвящена суду присяжных. В ней рассматривается процесс становления и развития данного института во Франции, начиная с наказов Генеральным штатам, а также особенности деятельности этого суда в континентальной системе. Анализируется организация суда присяжных в России по сравнению с его организацией во Франции, отмечаются общие тенденции развития.

Книга предназначена для специалистов и всех интересующихся особенностями и функциями суда присяжных.

Год издания: 2004

Цена: 199 руб.



С книгой «Суд присяжных во Франции» также читают:

Предпросмотр книги «Суд присяжных во Франции»

Суд присяжных во Франции

   Монография посвящена суду присяжных. В ней рассматривается процесс становления и развития данного института во Франции, начиная с наказов Генеральным штатам, а также особенности деятельности этого суда в континентальной системе. Анализируется организация суда присяжных в России по сравнению с его организацией во Франции, отмечаются общие тенденции развития.
   Книга предназначена для специалистов и всех интересующихся особенностями и функциями суда присяжных.


Петр Михайлов Суд присяжных во Франции

   © П. Л. Михайлов, 2004
   © Изд-во Р. Асланова «Юридический центр Пресс», 2004

Введение

   Работа посвящена историческому анализу суда присяжных во Франции. Этот анализ представляет определенный интерес как в историческом плане, так и с практической точки зрения, поскольку позволяет исследовать на большом временном промежутке развитие суда присяжных в правовой системе, которая близка по своим характеристикам к российской, как в плане превалирования законодательной власти над судебной, так и в более узком уголовно-процессуальном плане[1], прогнозировать дальнейшее развитие суда присяжных в России; способствует выявлению тех противоречий, которые неизбежно появляются в результате эклектичности концепции судебной реформы. Франция и Россия относятся к одной континентальной правовой системе[2], имеют писаные конституции, законодательство, разрабатываемое представительными органами власти на основе этих конституций, похожее уголовное судопроизводство, относящееся к смешанной системе уголовного процесса,[3] сталкиваются с похожими проблемами в виде сепаратизма и терроризма.
   Трансформация суда присяжных во Франции на протяжении длительного промежутка времени, с 1791 года по настоящее время, интересна еще и тем, что суд присяжных России и суд присяжных Франции в 1864 году были весьма похожи. Однако суд присяжных Франции, до того как он сформировался в начале XIX столетия, пережил значительные изменения с 1791 по 1808 год, что нашло отражение в данной работе. Исторический период, на протяжении которого проходило становление суда присяжных во Франции, был описан во многих работах отечественных правоведов[4], авторитет которых бесспорен, однако они исследовали лишь отдельные временные промежутки или отдельные институты суда присяжных[5].
   Мы попытаемся проследить становление суда присяжных с 1791 по 1808 год, которое не нашло должного отражения в отечественной литературе; сопоставим судебное законодательство всей переходной эпохи; дадим оценку тем процессуальным промахам, которые скомпрометировали суд присяжных в период деятельности Чрезвычайного уголовного суда, обстоятельствам, которые привели к его трансформации; покажем сужение принципа состязательности в уголовном процессе и, в частности, в суде присяжных во Франции этого периода. В период 1791–1808 годов в качестве суда присяжных мы рассмотрим деятельность жюри обвинения.[6]
   Следует отметить, что трансформация суда присяжных во Франции в период 1791–1808 годов[7] представляет собой интересный феномен, так как именно тогда был сделан самый значительный шаг от суда присяжных английского образца к суду присяжных, определившему впоследствии форму суда присяжных на европейском континенте и форму смешанного уголовного процесса, включавшего в себя предварительное следствие (как тайное и секретное досудебное производство) и судебное разбирательство (открытое и гласное с привлечением народного элемента при вынесении решения).
   Анализ деятельности суда присяжных Франции позволяет объективно судить о причинах изменения структуры суда присяжных Франции в первой половине XX столетия, когда коллегия присяжных была объединена с коллегией профессиональных судей в стадии вынесения приговора. Существующее в отечественной литературе мнение о том, что реформа суда присяжных 1941 года во Франции, объединившая две коллегии – профессиональных судей и народных представителей – в одну единую коллегию в стадии вынесения приговора, является результатом влияния германского уголовного процесса, не в полной мере отражает своеобразие развития суда присяжных во Франции. Отечественные исследователи также уделяют недостаточно внимания сложностям разделения вопросов факта и вопросов права в судебном разбирательстве. Это, видимо, объясняется прежде всего отсутствием серьезного исторического исследования организации и деятельности суда присяжных во Франции с момента его образования и до момента объединения коллегий.
   Учитывая неоднозначное отношение к суду присяжных как в отечественной литературе, так и в произведениях французских, немецких, английских и американских юристов, автор счел возможным исследовать вопрос становления и развития суда присяжных во Франции. Значительное внимание в работе уделяется разделению вопросов факта и вопросов права между коллегией присяжных, с одной стороны, и коллегией профессиональных судей, с другой стороны. Разделение функций коллегий в деятельности суда присяжных является ключевым вопросом деятельности суда присяжных любой страны и, прежде всего, Франции. Именно Франция, опираясь на требование разделения властей, с целью ограничения корпоративной судебной власти, ведущей, по мнению депутатов Конституанты, к деспотизму, законом от 16 октября 1791 года создала суд присяжных со строгим разграничением вопросов факта и вопросов права между двумя самостоятельными коллегиями, решающими в отношении одного преступления два разных вопроса: о наличии преступного деяния, о совершении этого деяния подсудимым и о наличии у подсудимого умысла на совершение данного деяния, с одной стороны, и о наказании, с другой стороны. При этом власть судей была строго ограничена требованиями уголовного законодательства, устанавливающего фиксированные наказания за преступления, без максимума и минимума, так что судьи фактически не назначали наказания, а только объявляли их. Присяжные же устанавливали факт совершения преступления подсудимым.
   Развитие норм уголовного права в направлении обеспечения справедливости назначенного наказания и соблюдения прав человека заставило отказаться от строго фиксированных наказаний за совершение преступлений. Не последнюю роль сыграла здесь роль присяжных, оправдывавших своим вердиктом подсудимых, в отношении которых имелись доказательства виновности, в том случае, когда санкция статьи, по которой привлекался подсудимый, казалась присяжным явно несправедливой. Так, судебная практика вынудила законодателя прибегнуть к установлению минимума и максимума в санкциях статей уголовного кодекса. Это привело к тому, что при установлении факта совершения преступления присяжными судьи получали значительную власть в отношении подсудимого, что противоречило первоначальному замыслу, осуществленному Кодексом 1791 года. Вопрос о назначении наказания, в данном случае, упирался прежде всего в вопрос факта, т. е. судья не мог не учесть при назначении наказания характер и степень общественной опасности совершенного преступления, и если характер преступления определялся диспозицией статьи уголовного кодекса, то общественная опасность определялась всем своеобразием конкретного преступного деяния, а данное своеобразие, в свою очередь, являлось вопросом факта. Вопросы факта были отнесены к компетенции коллегии присяжных, но присяжные не определяли наказание и никак не могли повлиять на его назначение.
   Результатом данного противоречия явилось введение в уголовное законодательство смягчающих обстоятельств, позволяющих при их усмотрении снижать наказание, чтобы таким образом ввести в определенные рамки назначение наказания. Но смягчающие обстоятельства изначально могли применять только судьи, поскольку они влияли на назначение наказания, а назначение наказания являлось прерогативой именно судей. Противоречие при этом не снималось. Присяжные, устанавливающие виновность подсудимого, которая по прежнему относилась к вопросу факта, не могли влиять на назначение наказания, а факт – обстоятельства совершения преступления – учитывался судьями при его назначении, что противоречило первоначальному плану строгого разграничения функций обеих коллегий. Такой вид деятельности суда присяжных вновь сказался на увеличении количества оправдательных вердиктов присяжных при наличии очевидных преступлений со значительной доказательственной базой со стороны обвинения.
   Следующим шагом законодателя явилось предоставление присяжным возможности усматривать смягчающие обстоятельства для подсудимого, что влекло за собой смягчение наказания, в соответствии с законом. При этом присяжным передавался одновременно вопрос и о факте, и о наказании, так как своим решением присяжные предопределяли вопрос о наказании, относящийся к компетенции коллегии профессиональных судей. Эта трансформация уголовного законодательства наглядно показала, что строгое разграничение вопросов факта и вопросов права между двумя самостоятельными коллегиями в суде присяжных невозможно.
   Невозможность разделения вопросов факта и вопросов права между двумя коллегиями нашла свое отражение и в процессуальном законодательстве. Первоначально, в законе 1791 года, было предусмотрено, что присяжные устанавливают только факт совершения преступления, т. е. было ли совершено преступление, причастен ли подсудимый к совершению преступления, совершил ли он его с умыслом. Дальнейшее развитие теории строгого разграничения вопросов факта и вопросов права, которая опиралась на труды Ш. Монтескье и А. Ж. М. Сервана, а также плачевная деятельность квазисудебных органов – революционных трибуналов – привела к тому, что конституционно было закреплено положение о возможности разрешения присяжными только простых вопросов факта, при этом специально подчеркивалось, что присяжным нельзя задавать сложных вопросов.
   Однако судебная практика до принятия Кодекса уголовного расследования 1808 года показала, что задача постановки перед присяжными простых вопросов привела к неимоверной дробности данных вопросов, при этом сложно было установить, где следовало остановиться при дроблении сложных вопросов на простые. Присяжные не могли добросовестно отправлять свои обязанности, когда количество вопросов в некоторых процессах превышало тысячи. Выход был найден в объединении всех трех вопросов – имело или не имело место инкриминируемое деяние, совершил ли его подсудимый, совершил ли он его умышленно – в один вопрос о виновности подсудимого. Так в законодательстве стран континентальной Европы появился вопрос о виновности. Но вопрос о виновности имплицитно предполагал и оценку присяжными требования диспозиции статьи уголовного кодекса, при этом необходимость этой оценки следовала из двух вопросов, составляющих вопрос о виновности:
   1) имело или не имело место инкриминируемое деяние – здесь необходимо было решить вопрос не только о деянии, но и о квалификации данного деяния как преступного, а эта квалификация находила свое отражение в законодательстве и являлась вопросом права, а не вопросом факта;
   2) совершил ли подсудимый инкриминируемое ему деяние с умыслом – здесь необходимо было соотнести психическое отношение подсудимого к совершаемому им деянию не только, как к деянию материальному, но и как к деянию, предусмотренному уголовным законодательством. Следовательно и здесь вопрос права являлся отнюдь не последним, при этом в некоторых составах преступления он мог быть и первым.
   Строго говоря, вопрос права не мог быть устранен из оценки присяжных изначально и так или иначе присутствовал с 1791 года в вердиктах присяжных, поскольку разрешение вопроса о моральной стороне или об умысле так или иначе требовало от присяжных соотносить действия подсудимого с диспозицией статьи уголовного законодательства.
   Особенностью суда присяжных во Франции так называемого переходного периода (к которому некоторые авторы относят период с 1789 года до кодификации Наполеона, другие же – с 1789 года до прихода Наполеона к власти в качестве Первого консула) стали присяжные обвинения. Хотя изначально статьи о присяжных обвинения и нашли свое отражение в разделе «о полиции общей безопасности» в законе 1791 года, тем не менее они также назывались присяжными, выбирались и выносили вердикт. Данный институт просуществовал до введения в действие Кодекса уголовного расследования 1808 года, однако претерпел значительные изменения, которые рассматриваются в данной работе.
   Выдвижение обвинения, допущенного присяжными, и последующее осуждение при посредстве присяжных было логичным, однако судебная практика вынудила законодателя отказаться от устного разбирательства в жюри обвинения, когда свидетели допрашивались в присутствии подозреваемого, что позволяло последнему активно участвовать в судопроизводстве на стадии досудебного разбирательства. Значительную роль в этом решении сыграла невозможность явки свидетелей в жюри обвинения ввиду значительных расстояний. Здесь проявила себя особенность страны, которая отличалась от родины суда присяжных – Англии.
   Закон от 7 плювиоза 9 года Республики, закрепивший письменное производство в жюри обвинения, фактически превратил директора жюри обвинения в следственного судью, при этом роль присяжных в жюри обвинения, оценивающих обвинение по письменным доказательствам, была значительно ограничена.
   Дальнейшим логичным шагом в преобразовании досудебного производства в области расследования преступлений явилось упразднение жюри обвинения и введение следственного судьи, функции которого во многом повторяли функции прево по Уголовному ордонансу 1670 года. Следственный судья вел тайное и письменное следствие, результаты которого впоследствии направлялись прокурору, затем в камеру обвинения в императорском суде, а оттуда в суд присяжных и являлись доказательствами по делу.
   Преобразование суда присяжных, начатое законом от 7 плювиоза 9 года Республики, продолженное Кодексом уголовного расследования, существенно повлияло на дальнейшую деятельность суда присяжных и его организацию. Наличие предварительного следствия (тайного и секретного), отсутствие жюри обвинения, которое заменила камера предания суду при суде императорском (апелляционном), назначение председательствующего в суд присяжных из апелляционного суда способствовали тому, что стала ставиться под сомнение непредвзятость председательствующего в судебном разбирательстве. Обязанность председательствующего принять все меры к открытию истины и предоставление ему для этого так называемых дискреционных полномочий еще более усугубляли сомнения. Использование председательствующим в процессе доказательств, истребуемых в ходе предварительного следствия, где были сильны розыскные начала (их также называют инквизиционными), его назначение из апелляционного суда, где существовала камера предания суду, утверждающая обвинение, так или иначе ставили председательствующего в зависимость от предварительного следствия, суд присяжных являлся своего рода продолжением того же следствия, но уже открытого и гласного, с элементами состязательности, которые обеспечивались допуском защитника в судебное разбирательство.
   Чтобы избежать влияния председательствующего, непредвзятость которого ставилась под сомнение, на присяжных, законодатель упразднил напутственную речь председательствующего в процессе. Однако усилия, направленные на обеспечение независимости присяжных, привели к обратному результату. Поскольку вопросы факта и вопросы права в уголовном процессе окончательно разделить невозможно, то необходимо тесное взаимодействие между двумя коллегиями. Этому взаимодействию способствуют процессуальная деятельность коллегии профессиональных судей, обеспечивающей правильный ход процесса; права сторон и всестороннее исследование доказательств, как оправдывающих, так и уличающих подсудимого; напутственная речь председательствующего, в которой он перечисляет доказательства, истребованные в судебном заседании, а также наставления, где председательствующий разъясняет присяжным их обязанности и правила оценки доказательств по собственному внутреннему убеждению. Обычно на практике эти два элемента соединены в один. Один из этих элементов – напутственная речь председателя – был упразднен законодателем. Самостоятельная оценка доказательств присяжными, их анализ в совокупности, без напоминания доказательств, истребованных в ходе судебного разбирательства, особенно в процессах, которые тянутся неделями, стали весьма затруднены.
   Создалось сложное положение как для коллегии присяжных, так и для магистратов и в целом для общества. Это положение значительно приблизило объединение двух коллегий, предоставившее возможность присяжным участвовать в назначении наказания подсудимому, а затем профессиональным судьям – в установлении виновности подсудимого.
   Следует отметить, что вопрос объединения коллегий в суде присяжных не являлся новым для Франции – взаимодействие коллегий устанавливалось законом и ранее, начиная с введения в действие Кодекса уголовного расследования 1808 года, но оно проистекало из легитимности принимаемого присяжными решения, выражавшейся в количестве голосов, поданных в пользу или против подсудимого. Но в конечном счете и такая легитимность зависела от решения вопросов факта, а не права, что не препятствовало коллегии профессиональных судей при отсутствии необходимого квалифицированного большинства в коллегии присяжных при решении вопроса о виновности присоединять свой голос к голосу народных представителей. Так что те, кто утверждает о влиянии именно германского уголовного процесса, где суд присяжных в 1924 году был преобразован реформой Эммингера из двух коллегий в единую при вынесении приговора, не учитывает особенностей развития суда присяжных во Франции, где объединение коллегий в разрешении того или иного вопроса предусматривалось более чем на век раньше, чем в Германии. То, что это объединение происходило в виде решения одного и того же вопроса, а не в виде фактического объединения в совещательной комнате, сути не меняет.
   Решение вопроса о количестве голосов, необходимых для осуждения, имеет много вариантов, показывая слабость позиции тех теоретиков, которые считали, что суд присяжных представляет собой все общество в миниатюре, и подсудимый, осужденный присяжными, подвергается тем самым суду всего общества. Такая позиция была бы более основательной, если бы при вердикте присяжных требовалось единодушное мнение. Однако длительная деятельность суда присяжных во Франции показывает, что единодушное мнение требовалось только на заре деятельности суда присяжных в переходный период, в дальнейшем от данного требования отошли, требуя то квалифицированного, то простого большинства голосов присяжных при вынесении вердикта. Само требование единодушного вердикта было привнесено из Англии, где вердикт присяжных изначально выступал как простое доказательство, для законности которого требовалось единогласное решение. На европейской почве данное требование не прижилось.
   Как показывает судебная деятельность конца XVIII – начала XIX столетия, суд присяжных оказался не способным к подавлению наиболее тяжких преступлений, прежде всего бандитизма, а также к деятельности в условиях серьезной политической нестабильности в некоторых департаментах Франции – Вандее, Нормандии, Бретани, где его сначала заменили инфернальные колонны, осуществлявшие военное подавление мятежников, и военные комиссии, рассматривавшие дела без права апелляции и кассации и выносившие приговоры, исполнявшиеся на месте, а затем специализированные трибуналы, учрежденные в эпоху консульства, которые также были составлены военными и профессиональными судьями и имели права военных комиссий.
   Справедливости ради следует отметить, что и после объединения коллегий присяжных и профессиональных судей во Франции уголовные процессы по делам, связанным с государственной изменой, а также с незаконым оборотом наркотиков, рассматривают специальные суды в расширенном составе, состоящие только из профессиональных судей, которые по традиции называются судами присяжных.
   Мы рассматриваем суд присяжных, с одной стороны, как институт процессуальный, с другой стороны – как институт политический. На наш взгляд, смешение этих двух институтов или слишком пристальное внимание к процессуальной стороне при игнорировании политического или конституционного эффекта суда присяжных приводит к недооценке данного института. В то же время исторический опыт показывает, что суд присяжных при серьезных политических событиях, связанных с антагонистическим противостоянием в обществе, не может являться гарантией справедливости выносимых решений, поскольку на решение присяжных влияют прежде всего материальное право и настроения в обществе, которые зачастую бывают полярными, а также те процессуальные недостатки, которые сопровождают деятельность суда присяжных в данных условиях.
   Примером таких нарушений является Чрезвычайный уголовный трибунал, преобразованный впоследствии в Революционный трибунал. Следует признать, что наличие присяжных в суде отнюдь не является гарантией личной свободы гражданина. Доверие вердикту присяжных, которые в Революционном трибунале могли объявить до окончания судебного разбирательства, что дело ими уже исследовано и у них созрело внутреннее убеждение, привело к массовым репрессиям, которые скорее напоминали проскрипции, чем судебные решения. В этих условиях решения профессиональных и действительно независимых судей были бы предпочтительней. Не последнюю роль здесь сыграло то, что присяжные назначались Конвентом.
   В работе проанализированы наказы Генеральным штатам в части учреждения судов с народным представительством. В отечественной литературе этот анализ дается впервые, ранее данная тема не исследовалась. Население Франции перед 1789 годом настоятельно требовало введения народного представительства в судах, при этом предлагались самые разнообразные формы этого представительства. Некоторые требовали введения суда присяжных по образцу английского суда, другие указывали на суд пэров как на гарантию личной свободы, некоторые смешивали обе эти формы. Во всяком случае нельзя считать, что требование введения суда английского образца было единственным или преобладающим среди наказов. Знаменательно то обстоятельство, что после полуторавековой деятельности суд присяжных во Франции, допускающий к решению вопросов права народный элемент, стал более напоминать суд пэров, чем традиционный суд присяжных английского образца. При обсуждении судоустройства Ш. Монтескье, Ж.-Ж. Руссо, Вольтер, Ч. Беккариа неоднократно упоминали и судопроизводство в Риме, производимое в квестиях, напоминающее суд присяжных.
   В работе проанализирована деятельность судов с народным представительством на территории Франции до введения инквизиционного судопроизводства, результаты анализа значительно дополняют сведения, имеющиеся в отечественной литературе.
   Одной из характеристик уголовного судопроизводства вообще является способ доказывания преступления. Данная характеристика находится в неразрывной связи с формой отправления правосудия. Во все времена допустимыми доказательствами являлись: поимка с поличным, показания свидетелей и материальные следы преступления, кроме того в качестве доказательства принималось и признание, ценность которого варьировалась от эпохи к эпохе, но наибольший вес оно получило в современном состязательном процессе в странах общего права, где наличествует так называемая дискурсивная состязательность, предполагающая сделку о признании вины. При наличии данных доказательств, достаточных для установления истины, расследование не составляло труда при любой форме судопроизводства.
   Вопрос о применении иных доказательств вставал при отсутствии достаточных очевидных доказательств вины. В таких случаях обращались к оракулу (древние греки), ауспициям (римляне), ордалиям или божьему суду в виде поединка или клятвы. После решения Латеранского собора 1215 года, запретившего применять ордалии в церковном суде, возник новый вид доказательства – вердикт присяжных, изначально являвшийся только доказательством, отсюда и требование о его единодушии, чтобы доказательство имело силу. Постепенно вердикт присяжных перешел из разряда доказательств в разряд формы приговора по фактической стороне преступления, а затем и охватывающего умысел подсудимого.
   С развитием криминалистики появилась новая форма доказательств – судебная экспертиза, поставившая на службу правосудию различные отрасли научного знания. С развитием научного знания экспертиза становится все более и более сложной, и для простого присяжного, не подготовленного к анализу экспертного заключения, оно приобретает значение оракула или ордалий, хотя уголовно-процессуальное законодательство, выделяя данный род доказательства и предъявляя к нему особые требования, не придает этому виду доказательства особого значения, так как все доказательства имеют равное значение для формирования внутреннего убеждения судьи. Вопрос формирования внутреннего убеждения присяжного при наличии доказательств в виде результатов судебных экспертиз переносит акцент активной роли в судопроизводстве не на присяжных, а на эксперта, что ставит под сомнение легитимность вердикта присяжных в данном случае, поскольку внутреннее убеждение судьи-присяжного формируется в данном случае в результате не анализа доказательства, а принятия его на веру.[8]
   Интересен вопрос об общих чертах суда присяжных России и Франции. Автор не ставит перед собой задачи специально исследовать современный суд присяжных в России, поскольку временной отрезок его существования на большей части территории России относительно невелик. Историческое сравнение более наглядно. В литературе, освещающей историю и развитие суда присяжных, не существует единой точки зрения на истоки российского суда присяжных. Некоторые отечественные ученые прототипом судов присяжных в России считают американские суды присяжных[9] или суды присяжных Англии. Несомненно, многие черты судов общего права присутствуют в современном суде присяжных России[10]. Однако такая точка зрения, если посмотреть на историю суда присяжных в России, является совершенно неверной в отношении американских судов и не совсем корректной в отношении судов Англии. Суд присяжных в Россию пришел из Франции и прямым прототипом судов присяжных в России явились ассизные суды (Cour d'assises) Франции.[11]
   Несомненно, во Францию суд присяжных был перенесен из Англии в 1789 году (если говорить о суде именно конца XVIII века, так как в Раннем Средневековье суд с участием представителей народа существовал у большинства германских племен, в том числе у франков, саксов, фризов, англов, а после завоевания Англии норманнами судопроизводство до XV века велось в Англии на старофранцузком языке, и обычаи Нормандии также имели значение для складывавшегося в Англии судопроизводства)[12], однако на земле Франции суд присяжных претерпел значительные изменения, прежде всего связанные с существованием в уголовном процессе стадии предварительного следствия (тайного и секретного); отсутствием большого жюри (начиная с введения в действие Кодекса 1808 года); отсутствием требования о единодушном согласии членов жюри при вынесении вердикта; совместным совещанием жюри и магистратов при определении квалификации и наказания при вынесении вердикта о виновности только жюри с 1933 года (а с 1940 года и с совместным совещанием жюри и магистратов также и по факту); с поддержанием обвинения от имени государства прокурором; с рассмотрением в одном производстве как публичного иска (привлечение к уголовной ответственности), так и гражданского иска; отсутствием деления на общее право и право справедливости и т. д.
   Некоторые вышеперечисленные отличия нашли свое отражение и в уголовном процессе России со времени реформы 1864 года, прежде всего в виде двух стадий процесса – предварительного следствия (тайного и секретного) и судебного разбирательства (гласного и публичного).
   Но если говорить о сосуществовании судов присяжных двух разных государств – Франции и России, – то надлежит учитывать и те изменения, которые пришли во Французский уголовный процесс в период существования суда присяжных во Франции, начиная с 1791 года, и два этапа существования суда присяжных в России: с начала реформы 1864 года до 1917 года (а суд шеффенов[13] в расширенном составе действовал в России до 1922 года) и с 1992 года, поскольку отличаются между собой не только суды России и Франции, но и суды одной и той же страны в различные периоды, причем различие это весьма велико.
   Уголовный процесс во Франции после введения суда присяжных декретом от 16–29 сентября 1791 года претерпел ряд изменений, связанных с провалом попытки перенесения системы суда присяжных английского образца в континентальную правовую систему, в том виде, в каком этот суд существовал в Англии в 1791 году. Уголовный процесс в суде присяжных с 1791 по 1811 год претерпел значительные изменения в стадии расследования и выдвижения обвинения, так что к 1 января 1811 года[14] действие принципа состязательности в стадии расследования преступлений было значительно сокращено. При этом влияние английского судопроизводства на суд присяжных во Франции во многом было предопределено трудами философов эпохи Просвещения, оказавших влияние на состояние правосознания во Франции, которые впоследствии нашли свое отражение в наказах Генеральным штатам. Эта тема заслуживает отдельного освещения, поскольку Россия не располагала таким фундаментом правосознания на момент проведения реформ 1864 года.

Глава 1. Суд присяжных во Франции в трудах просветителей и в наказах депутатам Генеральных штатов

   В силу того, что тема суда присяжных на протяжении длительного времени не была актуальной для России, в отечественной литературе[15] недостаточно проанализированы взгляды знаменитых французских просветителей XVIII века, а также наказы депутатам Генеральных штатов, собравшимся на свое первое заседание 5 мая 1789 года. Попытаемся восполнить этот пробел. Новизна работы заключается в том, что историко-правовой сравнительный анализ трудов французских просветителей и наказов депутатам Генеральных Штатов относительно суда присяжных до настоящего времени в нашей юридической литературе не был предметом специального исследования.
   Во Франции суд присяжных пришел на смену инквизиционному судопроизводству, которое осуществлялось по правилам Уголовного ордонанса 1670 года. Для данного процесса была характерна формальная теория доказательств, пришедшая, в свою очередь, на смену ордалиям, соприсяжничеству, судебному поединку и божьему суду. Инквизиционное судопроизводство, построенное на теории формальных доказательств, к доказательствам совершенным, помимо аутентичных письменных документов и поимки с поличным, относило признание самого обвиняемого, сделанное в определенных формах.
   Получение признания становилось задачей предварительного следствия, для чего применялась пытка. В соответствии с положениями Ордонанса 1670 года пытка могла быть подготовительной (question prealable), которая применялась в ходе расследования преступления с целью получения признания обвиняемого, а также предварительной (question preparatoire), которая применялась в отношении осужденных к смертной казни с целью выявления сообщников. Подготовительная пытка могла быть применена только при наличии веских оснований подозревать то или иное лицо в совершении преступления, для чего требовалась определенная совокупность доказательств. Теория формальных доказательств обязывала судью фиксировать таковые и принимать решение на основании определенных правил, хотя бы это и противоречило его личному убеждению, т. е. подчиняла оценку доказательств строгим математическим правилам, а не личному сознанию судьи. Данное положение, которое было прогрессивным по сравнению с доказательствами, полученными путем судебного поединка или ордалий,[16] вступало в противоречие с развивающимися общественными отношениями. При этом критике подвергалась прежде всего пытка как способ получения признания обвиняемого.
   Критика в адрес существующей судебной процедуры начинает отчетливо звучать во Франции уже в XVII веке. Спустя одиннадцать лет после издания Ордонанса 1670 года, в Амстердаме в 1862 году была напечатана небольшая книга Н. Августина[17] «Диссертация моральная и юридическая о том, является ли пытка убедительным средством для выявления тайных преступлений».[18]
   В своем произведении, которое посвящено королю, автор пишет, что «всякий, кто будет размышлять над источником и автором пытки, не сможет не прийти к заключению, что это вмешательство дьявола, внушенное язычникам и тиранам для угнетения множества достойных людей»[19]. Пытка отвергается автором как негодное для отыскания истины средство. «Но если вы лишаетесь исповеди, вырванной пытками, вы питаете безнаказанность преступлений, и так как не всегда легко достигнуть убеждения, вы будете вынуждены оправдывать многие преступления, являющиеся сомнительными, за недостатком доказательств и признаний… Говорят, что нужно, чтобы судья удовольствовался вероятной уверенностью и основал свое сознание на том, что закон и практика ему предлагают как правило его поведения. Но если его сознание ставит ему в упрек то, что доказательство, на котором он основал свой приговор о жизни человека, является неопределенным, я не вижу, как в деле, столь тяжелом, можно иметь достаточно уверенности, чтобы вести себя как ни в чем не бывало перед собой лично, перед публичными властями, перед людьми»[20].
   В начале XVIII столетия за изменение уголовного процесса в сторону его смягчения выступал аббат Флери[21]. В книге «Назидания Людовику, герцогу Бургундскому, затем дофину» он писал, что необходимо «реформировать судебную процедуру проистекающую из инквизиции, [так как] она стремится более находить и наказывать виновных, чем оправдывать невинных»[22]. А. Деспеисе[23] в «Трактате о преступлениях и о судебном порядке, наблюдаемом в делах уголовных» также сомневается в ценности показаний, полученных при пытке: «Не нужно всегда верить тому, что сказано на пытке… для установления факта неопределенного заставляют обвиняемого испытывать определенные страдания. Это вмешательство пытки является скорее опытом терпения, чем правды, ибо тот, кто может вытерпеть пытку, прячет правду, того, кто не может страдать, боль заставит тотчас же признать то, к чему принуждают. Если же тот, кто не совершал факта, в котором его обвиняют, является достаточно терпеливым, чтобы перенести пытки, почему таким же не будет тот, кто этот факт совершил, если ему предлагается такая прекрасная компенсация как его собственная жизнь? Etiam innocentes coget mentiri dolor![24] Откуда следует, что тот, кто его судит, применяет пытку, чтобы не убить невинного, но он убивает его невиновного, подвергая его пытке, ибо тысячи и тысячи потеряли свои головы ввиду ложного признания. Это ужасная вещь колесовать человека за виновное действие, которое сомнительно… Не кажется ли несправедливым, что чтобы не убить без основания, ему делают еще хуже, чтобы его убить, проводя такое дознание, которое является более тяжким чем казнь.
   Так дело обстоит с теми, кто настолько тверд, что никогда не скажет правду, так же дело обстоит с теми, кто предпочтет лучше умереть, ложно признаваясь в совершении факта, которого они не совершали, чем страдать от пытки»[25].
   Перед появлением суда присяжных во Франции философы-просветители подвергнули критике с буржуазных позиций старую инквизиционную систему судопроизводства, систему формальных доказательств, презумпцию виновности, т. е. следственно-розыскной процесс в целом.
   Вольтер в статье «Пытка» (из Философского словаря) пишет: «Часто говорили, что пытка является способом спасения сильного виновного и погибели чересчур слабого невинного, что у афинян пытке подвергали лишь при государственных преступлениях; что римляне никогда не применяли пытку к римскому гражданину для того, чтобы выведать его тайну. Что мерзкий суд инквизиции восстановил эту казнь, что, следовательно, она должна внушать ужас всему миру.
   Что назначать пытку с целью добиться сведений о преступлении так же нелепо, как нелепо было когда-то устраивать поединок для суда над виновным; ибо часто виновный является победителем, и нередко крепкий и упорный виновный сопротивляется пытке, в то время как тщедушный невинный ее не выдерживает.
   Что, однако, поединок назывался Божьим судом и что не хватает только назвать так пытку.
   Что пытка является более длительной и болезненной казнью, чем сама смерть; что виновного наказывают так до того, как убедились в его преступлении, и более жестоко, чем лишая его жизни»[26]. Он же в статье «О пытке» из сборника «Награда за справедливость и гуманность» замечает: «…как! У Вас нет никаких доказательств, а вы в течение двух часов наказываете какого-нибудь несчастного тысячью смертей, чтобы получить право умертвить его в один миг. Вам достаточно известно, что это верное средство для того, чтобы заставить говорить все, что угодно, слабого невинного и спасти сильного виновного».[27]
   Ш. Монтескье в своем труде «О духе законов» отдает предпочтение английской системе судопроизводства. Он пишет: «…в Англии присяжные решают лишь вопрос о том, доказан или нет поступок, представленный для их рассмотрения; если он доказан, судья произносит наказание, установленное законом за такой проступок, для чего ему нужны только глаза… Но народ – не юрист. Все эти судейские оговорки и средства к примирению сторон для него не годятся. Ему надо предъявить только один предмет, один только факт и требовать от него лишь того, чтобы он решил, следует ли ему обвинить, оправдать или отложить приговор»[28]. В этом же произведении, в книге одиннадцатой «О законах, устанавливающих практическую свободу в ее отношении к государственному устройству», рассматривая в главе 4 государственное устройство Англии, Ш. Монтескье особое внимание уделяет судебной системе Англии: «Судебную власть следует поручать не постоянно действующему сенату, а лицам, которые в известные времена года по указанному законом способу привлекаются из народа для образования суда, продолжительность действия которого определяется требованиями необходимости.
   Таким образом судебная власть, столь страшная для людей, не будет связана ни с известным положением, ни с известной профессией; она станет, так сказать, невидимой и как бы несуществующей. Люди не имеют постоянно перед глазами судей и страшатся уже не судьи, а суда.
   Необходимо даже, чтобы в случае важных обвинений преступник пользовался по закону правом самому избирать своих судей или по крайней мере отводить их в числе настолько значительном, чтобы на остальных можно было бы смотреть как на им самим избранных»[29].
   Принципы, изложенные Ш. Монтескье, в значительной мере повлияли на создание во Франции такого института, как суд присяжных. Однако нельзя не отметить в произведении тех противоречий, которые для Монтескье не были очевидными, а обратили на себя внимание в процессе функционирования суда присяжных. Первым очевидным противоречием является предпочтение, отдаваемое суду Англии, в то время как в самом своем произведении Ш. Монтескье пишет: «Необходимо, чтобы законы соответствовали природе и принципам установленного или установляемого правительства, имеют ли они целью устройство его, – что составляет задачу политических законов, – или только поддержание его существования, – что составляет задачу гражданских законов.
   Они должны соответствовать физическим свойствам страны, ее климату – холодному, жаркому или умеренному, качествам почвы, ее положению, размерам, образу жизни ее народов – земледельцев, охотников или пастухов, – степени свободы, допускаемой устройством государства, религии населения, его склонностям, богатству, численности, торговле, нравам и обычаям; наконец, они связаны между собой и обусловлены обстоятельствами своего возникновения, целями законодателя, порядком вещей, на котором они утверждаются…»[30]
   Возможность применения во Франции судопроизводства Англии, законов уже в силу взглядов самого Ш. Монтескье, должна была оцениваться критически. Кроме того, Ш. Монтескье считает, что закон должен применяться единообразно: «Но если состав суда не должен быть неизменным, то в приговорах его должна царить неизменность, так чтобы они всегда были лишь точным применением текста закона. Если бы в них выражалось лишь частное мнение судьи, то людям пришлось бы жить в обществе, не имея определенного понятия об обязанностях, налагаемых на них этим обществом»[31].
   Требуя соблюдения принципа законности, Монтескье противоречит сам себе. В самом деле, если к осуществлению правосудия призываются лица, «которые в известные времена года по указанному законом способу привлекаются из народа для образования суда», то можно предполжить, что данные лица не знакомы с законами в достаточной мере. Ш. Монтескье и сам это понимает, когда указывает, что народу следует предъявить только факт. Но в этом и кроется противоречие, поскольку оценка деяния при наличии законодательства представляет собой силлогизм – подведение конкретного случая под формулировку закона, которая может быть довольно широкой и сложной для понимания. При оценке исследуемого деяния присяжный вынужден решить для себя, представляют ли действия подсудимого то преступное действие или бездействие, которое указано в законе. В этих случаях возможна различная оценка одного и того же деяния в зависимости от состава присяжных, состава суда, местности, в которой рассматривается преступление. Хотя пожелание Ш. Монтескье о строгом применении закона и нашло свое применение в санкциях Уголовного кодекса 1791 года, где были предусмотрены конкретные наказания за конкретные преступления, без установления максимума и минимума наказания, однако в части оценки деяния присяжными данное положение было невыполнимым.
   Функция судей в делах уголовных заключается в установлении факта и вынесении наказания в соответствии с законом. При этом первая часть задачи представляет собой решение силлогизма, где большей посылкой выступает диспозиция статьи уголовного законодательства, малой посылкой выступает фактическая жизненная ситуация. Таким образом, решение задачи установления факта представляет собой также двойственное действие, первая часть которого состоит в том, чтобы установить фактические обстоятельства; вторая часть – в том, чтобы подвести данные фактические обстоятельства под диспозицию статьи уголовного закона, или, как выражались в XIX – начале XX столетия, произвести субсумцию[32].
   По Монтескье, установление фактических обстоятельств под силу любому здравомыслящему гражданину, что не вызывает особенных возражений, однако второе действие – субсумция – требует определенных знаний закона, который может быть излишне сложен для понимания гражданина, не знакомого с основами права. В данном случае возникает противоречие между формой выражения воли законодателя и формой осознания преступного деяния присяжным, не знакомым с формулировками закона. Таким образом, Монтескье, предусматривая возможность установления присяжными только факта, не учел того, что даже при установлении факта необходимо знакомство с законом.
   Кроме данного противоречия, которое неизбежно ведет к недоразумениям в вердиктах присяжных, существует еще противоречие, возникающее между оправданием преступного деяния присяжными в силу сложившегося отношения в обществе к данному преступному деянию как к обычному явлению и законам. При этом в одном государстве вердикты могут варьироваться даже в зависимости от местности и сложившихся в этой местности нравов.
   Ш. Монтескье признается как создатель социологической теории позитивного права.[33] Интересно, как относились к суду присяжных социологи-позитивисты спустя значительный промежуток времени после функционирования суда присяжных в странах континентальной Европы. Исследуем этот вопрос. Известный французский социолог второй половины XIX столетия Тард в своем произведении «Уголовная философия»[34] следующим образом оценивает суд присяжных. «На Сицилии, согласно Гарофало, жюри является рабом мафии, в Неаполе – карбонариев, в Риме – политических чувств, направленных против властей… Добавим: на Корсике – духа кланов и бандитизма; во Франции духа оппозиции или партии, прессы, публики. В России, как, впрочем, и в других странах, опасаются осуждать высокопоставленных людей. В Англии даже присяжные становятся слабыми перед угрозами, устными или письменными»[35]. А. Ферри, рассматривая функции присяжных с точки зрения разделения властей, указывает: «Прежде всего я думаю, что разделение властей, или социальных функций, которые соответствуют закону естественного разделения труда, не должно аннулироваться и жюри. Судебная власть должна, прежде всего, уважать и применять письменный закон; ибо в случае допущения возможности того, чтобы судья (из народа или профессиональный) мог бы корректировать закон, все гарантии свободы были бы потеряны и персональный арбитраж не знал бы границ. Арбитраж судьи, как я уже сказал, мы допускаем только, когда имеются реальные гарантии его способности и его независимости, и всегда в границах, допущенных законом и под контролем высшей дисциплинарной власти.
   Но всемогущество жюри, избегающее всяких разумных правил, без какой-либо мотивации вердикта и без какого-либо возможного контроля, является обоюдоострым оружием, которое может в некоторых случаях корректировать закон или, по меньшей мере, указывать законодателю тенденции общественного мнения по отношению к тому или иному преступлению; но оно может также нарушать закон и личную свободу, и тогда платят очень дорого за малые выгоды, которые жюри может дать и которые могут вполне быть заменены другими проявлениями общественного мнения»[36].
   Гарофало, известный специалист в области криминологии и практик – президент палаты Апелляционного суда Неаполя, пишет: «Говорят еще, что жюри представляет народ и что, плохо ли, хорошо ли, народ имеет такое правосудие, которое он заслуживает. Следует согласиться, что действительность прекрасно соответствует этой идее. Жюри, в действительности, является наиболее верным интерпретатором всевозможных предрассудков: политических, общественных, религиозных, антирелигиозных, которые господствуют в народе в данное время. Там, где романисты рекомендуют мужу убивать жену, присяжные никогда не пренебрегут тем, чтобы подстроиться под данное общее мнение, оправдывая виновного. И там, где женщина не должна отдавать свое сердце без согласия всех мужчин своей семьи, отца, братьев, дяди, если она поступает вопреки данному обычаю, то заслуживает смерти, в этой стране жюри, представитель народа, оправдывает всегда убийцу под аплодисменты публики. Это все, конечно, правда.
   Я спрашиваю себя только: подобный институт, может ли он служить народному воспитанию? Может ли он смягчить жестокие чувства, которые господствуют у некоторых отсталых народов? Что скажут, если англичане установили бы присяжных среди маори, антропофагов Новой Зеландии, и если бы преступление антропофагии было бы подсудно подобному жюри? Принцип, по которому представляют обвинение в убийстве присяжным, вышедшим из народа, которые извиняют убийства, спровоцированные или вызванные волнением, является таким же»[37].
   Вот что по этому поводу пишет Р. Иеринг: «Повсеместно практика представляет случаи оправдания присяжными обвиняемых при наличности ясного, как божий день, состава преступления, случаи, когда они, не желая осудить, предпочитают отвергнуть очевидный факт и вместо того, чтобы, согласно приносимой ими присяге, преломить жезл над обвиняемым, позволяют себе преломлять его над законом.
   Если присяжным подобает определять вину подсудимого не по закону, а по их субъективному чувству, как это было на самом деле у римлян в их уголовных комициях, то надлежит предоставить им это право путем закона. До тех пор, пока этого не будет, пока суд присяжных призван судить обвиняемого, а не закон, всякий подобного рода акт будет произволом, явною судебною ошибкой. Будет ли государственная власть или же суд присяжных попирать закон ногами, совершается ли такое попрание с целью наказать невинного или с намерением оправдать виновного – в сущности это одно и то же – неуважение к закону. И не только неуважение к отдельному закону, – вполне возможно, что в единичном случае неуважение может быть, хотя далеко не всегда, вызвано противоречием его беспристрастному правосознанию, – но и к закону абстрактному; всякий раз при этом оскорбляется значение и величие последнего, возбуждается сомнение в силе его, колеблется вера в его непреложность. Обеспеченность права, т. е. уверенность в том, что закон должен быть применяем во всех случаях равномерно, прекращается, равный для всех объективный закон заменяется изменчивым, не поддающимся никакому расчету субъективным чувством присяжных. Один обвиняемый оправдывается, другой за то же преступление обвиняется; один гуляет на свободе, другой идет в каторгу, на эшафот.
   И кто поручится, что суд, который ставит себя выше закона при оправдании виновного, не сделает того же самого с целью обвинить невинного? Раз сойдя с надежного, верного пути закона, можно одинаково повернуть направо и налево, и никто не в состоянии предугадать, куда направиться поток, прорвавший плотину; все зависит от того, какое настроение в смутное время возьмет верх в массе»[38].
   На подзаконность суда присяжных указывал и И. Я. Фойницкий: «Как установление судебное суд присяжных подзаконен и должен сообразовывать свою деятельность с законом, которому он подчинен»[39]. Таким образом, утверждение о необходимости подчинения суда присяжных закону не потеряло своей актуальности и спустя полтора столетия после выхода в свет труда Ш. Монтескье. Этот вопрос остается актуальным и в настоящее время.
   Ш. Монтескье представлял в своем произведении сословный строй общества, и описывая суд присяжных, подразумевал в большей степени суд сословный или суд пэров. Об этом свидетельствует следующее высказывание: «Нужно даже, чтобы судьи были одного общественного положения с подсудимым, равными ему, чтобы ему не показалось, что он попал в руки людей, склонных притеснять его»[40]. Ш. Монтескье был сыном своего строя, в связи с чем и предлагал именно такой способ судопроизводства.
   В своем труде «О духе законов» (глава XVIII книги одиннадцатой «О законах, устанавливающих политическую свободу в ее отношении к государственному устройству») Ш. Монтескье пишет, что судебная власть в римском государстве была предоставлена народу, сенату, государственным сановникам и судьям. По делам гражданским суд отправлял претор в сотрудничестве с коллегией судей. «Претор каждый год составлял список, или табель лиц, которых он избирал для выполнения обязанностей судей в продолжение года отправления им своей должности. Для каждого дела привлекали достаточное для его рассмотрения количество судей. Почти то же самое практикуется и в Англии.[41] Особенно благоприятно для свободы было тут то, что претор назначал судей с согласия сторон. Значительное количество отводов, которое допускается теперь делать в Англии, очень близко подходит к этому обычаю.
   Эти судьи должны были только устанавливать факты, например, была или нет уплачена такая-то сумма, было или не было совершено такое-то действие. Что же касается вопросов о праве, решение которых требует некоторых специальных способностей, то они выносились на обсуждение трибунала центумвиров[42]»[43]. Останавливаясь на судопроизводстве в области дел уголовных, Ш. Монтескье указывает, что после издания закона Валерия, дозволявшего апеллировать к народу по поводу всякого распоряжения консулов, угрожавшего жизни гражданина, консулы уже не могли вынести смертный приговор римскому гражданину, иначе как по воле народа. «Законы двенадцати таблиц… постановили, что вопрос о жизни и смерти гражданина должен решаться лишь большими народными собраниями»[44]. «Хотя все преступления имеют публичный характер, тем не менее надо отличать те из них, которые касаются взаимных отношений граждан, от тех, которые скорее касаются отношений государства к гражданам. Первые называются преступлениями частными, а вторые – публичными. Публичные преступления судил сам народ. Что касается частных, то он поручал специальной комиссии назначать квестора для суда над каждым преступлением этого разряда. В квесторы народ часто избирал должностное лицо, но иногда и частное. Их называли квесторами отцеубийства. О них упоминается в Законах двенадцати таблиц.
   Квесторы назначали так называемого судью данного дела, который избирал по жребию судей, составлял суд и председательствовал в нем…
   В Карфагене Совет ста состоял из пожизненных судей. Но в Риме преторы назначались на один год, а судьи – даже на более короткий срок, потому что они назначались для каждого дела особо. Мы уже сказали в главе VI этой книги, насколько такой порядок был в некоторых государствах благоприятен для свободы»[45].
   Ш. Монтескье также выступал против одной из основ инквизиционного процесса – пытки. «Но пытка преступников не является такой же необходимостью. Мы знаем очень благоустроенное государство, которое отменило ее без всяких для себя неудобств. Следовательно, она не является необходимой по своей природе.
   Против этого обычая писало столько искусных писателей и великих гениев, что я не смею говорить после них. Я хотел бы сказать, что он может быть уместным в деспотических государствах, где все, что внушает страх, становится одной из пружин правления»[46]
   О предпочтении судьям из народа, избранным по жребию, говорит в своем произведении «О преступлениях и наказаниях» Ч. Беккариа. Он отмечает: чтобы осудить человека, необходимо достигнуть моральной достоверности в доказательстве преступления. «Но эту моральную достоверность доказательств легче почувствовать, чем определить. Поэтому я считаю наилучшими те законы, которые предусматривают наряду с основным судьей заседателей, назначаемых жребием, а не по выбору, ибо в этом случае незнание, которое судит, руководствуясь здравым смыслом, является более надежной гарантией, чем знание, которое судит субъективно, опираясь на собственное мнение. При ясных и точных законах обязанность судьи состоит лишь в установлении фактов. Если для сбора доказательств требуется проявить способности и находчивость, а выводы, сделанные на основании этих доказательств, необходимо представить ясными и точными, то при принятии решения в соответствии с данными выводами следует руководствоваться исключительно здравым смыслом, который более надежен, чем знание судьи, склонного всюду видеть преступников и все подгонять под искусственную схему, усвоенную им со студенческой скамьи».[47]
   В 1766 году книга Ч. Беккариа, переведенная аббатом Морелли, получила во Франции широкое распространение, повлияв впоследствии на судебные реформы этой страны.[48] Ч. Беккариа полно и системно подвергает критике институт пытки, чему посвящена глава XIV книги «О преступлениях и наказаниях». «Пытка обвиняемого во время суда над ним является жестокостью, освященной обычаем. Обвиняемого пытают, чтобы вынудить его признание, или потому, что в его показаниях имеются противоречия. Его пытают, чтобы обнаружить соучастников или ради какого-то метафизического и непонятного очищения. Его пытают, наконец, с целью раскрытия других преступлений, в которых он хотя не обвиняется, но может быть виновным»[49].
   Ч. Беккариа приводит следующие аргументы против применения пытки. Прежде всего – это презумпция невиновности: никто не может быть назван преступником, пока не вынесен приговор. «Не новой является дилемма: преступление доказано или не доказано. Если доказано, то за него можно назначить только то наказание, которое установлено законом, и пытка является бесполезной, потому что сознание преступника излишне. Если же преступление не доказано, то нельзя истязать невинного, которым по закону должен считаться всякий, чье преступление не доказано. Прибавлю к этому, что требовать от человека, чтобы он был в одно и то же время и обвинителем, и обвиняемым, думать, что боль является горнилом истины, как будто бы последняя измеряется силой мускулов и жил несчастного – значит спутывать все отношения. Это верное средство оправдать злодея с крепким телосложением и осудить невинного, но слабосильного. Вот роковые недостатки этого мнимого оселка истины, достойного людоедов, который римляне, сами варвары во многих отношениях, применяли только к рабам, жертвам их дикой и не в меру превознесенной добродетели»[50].
   Одно из традиционных оснований пытки – очищение от бесчестья. По мнению же Ч. Беккариа, пытка в большей мере бесчестит свою жертву.[51] Пытка часто применялась при противоречиях в показаниях. Ч. Беркариа утверждает, что «истину еще сложнее обнаружить при применении насилия к обвиняемому… Эти истины признаны Англией»[52].
   О бессмысленности и противоречивости пытки с точки зрения открытия истины Ч. Беккариа пишет: «Как это ни странно, но применение пытки приводит к тому, что невинный находится в худших условиях, чем виновный. Если оба подвергнуты пытке, то невинный находится в тяжелом положении: если он признается в преступлении, то будет осужден, если же не признается, то будет оправдан только после того, как вынесет незаслуженное наказание. Но для виновного исход пытки может быть и благоприятным. Если он с твердостью выдержит пытку, то он должен быть оправдан, как невиновный. Тем самым он отделается меньшим наказанием. Таким образом, невинный может только проиграть, виновный же может и выиграть».[53]
   Наконец, Ч. Беккариа говорит, что виновного пытают, чтобы выявить соучастников преступления и узнать, не совершены ли обвиняемым преступления помимо тех, в которых он обвиняется. При этом второе не соответствует презумпции невиновности, а первое может быть установлено и с помощью следствия.
   О том, сколь высока оценка произведения Ч. Беккариа во Франции, говорит комментарий к его произведению, составленный Ф. Эли.[54] Применительно к главе «Об уликах и формах суда» Ф. Эли замечает: «Именно эту ученую и опасную теорию легальных доказательств, усиленно разрабатываемую изощренным и суженным сознанием криминалистов XVI и XVII веков, Ч. Беккариа осмелился одним из первых опровергнуть. Он возвел в принцип, что уверенность, особенно требуемая в области дел уголовных, не может быть заключена в правила научного доказательства. Отсюда следствие, которое Филанжери развил несколько позднее, что эта уверенность может корениться только в сознании судьи.
   Система доказательств, которую наши современные законы применяют, является только следствием данного принципа. Если единственным средством для того, чтобы узнать истинность факта или предположения, является уверенность, которую мы ощущаем в нас самих, что этот факт существует или не существует, что это предположение является ошибочным или верным, нужно заключить, что внутреннее убеждение судьи должно быть единственным фундаментом человеческой юстиции. Этот вывод неопровержим. Для того, чтобы отыскать истину в области судебной, нет иного пути, кроме того, который существует для отыскания истины в других областях. Суд не является иным органом и инструментом, отличным от человека самого по себе. Итак, как человек приступает к открыванию истины, если ни при посредстве своего разума, который пронизывает факты и идеи, и при посредстве своего сознания, которое их исследует и оценивает?
   Моральная уверенность, которую он приобретает, является, стало быть, настоящей базой уверенности судебной. Чтобы она была предшествуема наиболее серьезным исследованием, чтобы она была бы сопровождаема формами, которые могли бы ее предостеречь от ошибки, это должно быть и это является обязанностью законодателя»[55]. «Что касается осуждения пэрами, Беккариа ограничивается тем, чтобы провозгласить его как наиболее верный инструмент нормального суда. Только жюри в действительности может обеспечить в области уголовных дел независимость суда, и в то же время оно является более пригодным, чем может быть даже сами судьи, чтобы получить истинное впечатление морального доказательства. Наши современные законы полностью закрепили эти истины, которые наш автор скорее предвидел, чем формулировал с твердостью»[56].
   Суду народа отдает предпочтение и Ж.-Ж. Руссо в своем знаменитом труде «Об общественном договоре»: «Хотите найти примеры той защиты, которую государство обязано оказывать своим членам, и того уважения, которое оно обязано оказывать их личности? Лишь у знаменитейших и храбрейших наций земли следует искать эти примеры и только свободные народы знают, что стоит человек. В Спарте – известно в каком замешательстве пребывала вся республика, когда вопрос шел о том, чтобы наказать одного виновного гражданина. В Македонии – казнь человека была делом столь важным, что при всем величии Александра, этот могущественный монарх не решался хладнокровно приказать умертвить преступника-македонца до тех пор, пока обвиняемый не предстал перед своими согражданами, чтобы себя защитить, и не был ими осужден. Но римляне превосходили все другие народы в уважении, которое у них правительство оказывало отдельным людям, и в скрупулезном внимании к соблюдению неприкосновенных прав всех граждан Государства. Не было у них ничего столь священного, как жизнь простых граждан, требовалось собрание всего народа, не менее, чтобы осудить одного из них…»[57].
   Несмотря на то, что Ж.-Ж. Руссо указывает на такой способ осуществления правосудия, как суд народного собрания, его произведение в значительной мере повлияло на тех авторов, которые склонны были усматривать в суде присяжных представительство собрания всего народа. Об этом говорит, в частности, Серван, о котором будет сказано ниже.
   Ж.-Ж. Руссо также писал в письме господину дэ Офревилю в Дуе: «В Англии, когда человек обвиняется в уголовном порядке, двенадцать присяжных запираются в комнату, чтобы высказать свое мнение после исследования по процедуре, является ли он виновным, или нет, не выходят более из этой комнаты, не получают ничего из пищи, пока не придут к соглашению, таким образом, что их приговор является всегда единодушным и окончательным по судьбе обвиняемого»[58].
   Вольтер в своих философских письмах также описывает суд присяжных в Англии, явно отдавая ему предпочтение. В произведении «Награда за справедливость и гуманность» Вольтер замечает: «В Англии, на острове известном такой жестокостью и такими хорошими законами, присяжные сами являлись адвокатами обвиняемого. Со времен Эдуарда VI они помогали ему в его слабости, они ему внушали различные способы защиты, но при правлении Карла II всякому обвиняемому предоставили услуги двух адвокатов, поскольку считали, что присяжные являются только судьями факта, и что адвокаты лучше знают капканы и уловки судебной практики. Во Франции Уголовный кодекс кажется установленным для гибели граждан. В Англии – для их сохранения».[59] Далее Вольтер пишет: «Не только гражданин, но и иностранец здесь находит свою безопасность в самом законе, поскольку он выбирает шесть иностранцев, чтобы восполнить количество двенадцати присяжных, которые его судят. Это привилегия в пользу целого мира[60]. Он же в диалоге между тремя людьми, обозначенными им как А, Б, С, указывает: «Каждый обвиняемый судится своими пэрами; он признается виновным только, когда они согласны по факту. Это закон, который его осуждает по доказанному преступлению, а не по произвольному приговору судей[61]. Суду присяжных Вольтер уделяет внимание и в статье «Уголовный процесс» (из Философского словаря): «…в Риме расследование уголовного дела носило на себе отпечаток великодушия, чистосердечия самого народа.
   Приблизительно так же обстоит дело и в Лондоне. В помощи адвоката ни в каком случае не отказывают никому; все судимы себе равными. Каждый гражданин из тридцати шести присяжных-горожан может отвести двенадцать – без указания основания, двенадцать – с приведением доводов и, следовательно, сам выбрать 12 других в качестве своих судей. Эти судьи не могут отклониться от закона ни в ту, ни в другую сторону, никакое наказание не является произвольным, никакой приговор не может быть исполнен до тех пор, пока о нем не будет отдан отчет королю, который может и который должен помиловать тех, которые этого достойны…»[62]
   Как уже отмечалось, в отечественной литературе, посвященной трудам философов Франции XVIII столетия, уделяется мало внимания их взглядам на роль и значение присяжных в судопроизводстве, а этот важный институт также определяет уровень свободы личности и общества[63]. Совершенно незаслуженно забыт А. Ж. М. Серван[64], который в 1781 году в Женеве опубликовал свой труд «Размышления о некоторых пунктах наших законов по случаю важного события»[65]. Этот автор упоминается в монографии А. Н. Герцензона «Уголовно-правовая теория Жана Поля Марата» как «руанский адвокат, историк и криминалист, уделяющий внимание соразмерности тяжести наказания с характером преступления, а также сочетанию мер наказания с мерами предупреждения преступлений»[66]. Однако А. Ж. М. Серван являлся адвокатом парламента Гренобля[67], а не Руана и был весьма заметной личностью своего времени. Достаточно привести высказывание Ж. П. Бриссо: «Недостатки моей „Теории законов“ многочисленны, я это знаю, но могло ли быть иначе в выступлении по поводу щекотливого предмета, который, за исключением некоторых вопросов, успешно решенных Беккариа и Серваном, не был еще рассмотрен в целом в философском аспекте»[68].
   А. Ж. М. Сервана считали своим долгом вспомнить почти все французские историки права, исследовавшие изменения, происходившие в судоустройстве и процессе Франции в XVIII столетии.[69]
   Мы остановимся на некоторых положениях, затронутых А. Ж. М. Серваном, которые представляют несомненный интерес в политико-правовой мысли Франции второй половины XVIII века. Его выводы интересны прежде всего тем, что основываются на учении об общественном договоре, об оценке доказательств на основании внутреннего убеждения. Кроме того, в своем произведении А. Ж. М. Серван описал функционирование суда присяжных, дал рекомендации о вынесении вердикта, что в значительной мере отличает его труд от произведений Ш. Монтескье, Ч. Беккариа, Вольтера.
   Большое значение А. Ж. М. Серван придавал вопросам моральной оценки доказательств, ввел в научный оборот применительно к судопроизводству понятие моральной уверенности. Он исходил из того, что моральная уверенность относительна не только для человека, но и для времени, сословия, народа, кроме того, моральная уверенность зависит от жизненного опыта того или иного лица.
   «Я осмеливаюсь сказать, чтобы осудить человека необходима такая моральная уверенность, какая могла бы убедить все общество, членом которого он является. Кому он мог бы предоставить свою судьбу, свою честь, свою жизнь? Приговору всех…»[70]
   Определив таким образом способ оценки доказательств на основании моральной уверенности, А. Ж. М. Серван переходит к вопросу, кто может быть судьей в уголовном деле. «Право основывается только на высшей известной нам силе, настоящая высшая сила – это сила всех, сила, признаваемая нами самими – это сила всех, поскольку она включает и нашу, это пучок, где каждый видит только свой прут… каждый говорит самому себе: мой слабый прут (в пучке) становится грозным топором[71]. И далее: «Если право основывается на общественной силе, общество, которое является только союзом сил, одно имеет право наказывать. Индивид мстит, общество наказывает. Общество имеет право наказывать, только когда ему причинен ущерб; чтобы знать, причинен ли ущерб обществу, до какой степени оно обижено, нужно, чтобы оно объявило это само или при посредстве людей, которые представляют в достаточной степени его мнение. Таков есть, одним словом, первоначальный договор о наказаниях между каждым человеком и всеми остальными: я соглашаюсь быть наказанным всеми, когда все решат, что я вредил всем, что я виновен, только этот контракт в действительности допускается, потому что каждый, его допуская, ставит себя на место судьи, а не на место обвиняемого, наконец, чтобы согласиться быть судимым другими, каждый хочет их судить в свою очередь; стало быть все должны быть судьями»[72].
   Затем А. Ж. М. Серван рассуждает непосредственно о присяжных: «Но, исходя из этой идеи (суда всем обществом), скажут – приговор в уголовном деле невозможен.
   Нет, это не совсем так, речь идет только о том, чтобы представить в глазах обвиняемого все общество в целом малым количеством людей, для этого нужно, чтобы эти люди имели бы весь интерес к его спасению, более того, если это возможно, они это сделают так же, как все общество в целом, если будут его пэрами.
   Нужно чтобы эти люди достигли в вопросе о деликте и обвиняемом столько же ясности, как все общество в целом; и если эти люди являются пэрами обвиняемого, они достигнут такой же ясности, как все сограждане сразу.
   Нужно еще, для того, чтобы улучшить трибунал, который представляет общество в глазах обвиняемого, чтобы он имел право отводить тех, которых он сочтет подозрительными.
   Наконец, и этот пункт наиболее примечателен, необходимо, чтобы голосование было единодушным: это требует некоторых пояснений. Я утверждаю, что для того, чтобы осудить человека, который уступит свою свободу только всему обществу, необходима такая степень моральной уверенности, которая могла бы подчинить все общество в целом. Но в каком признаке можно было бы признать такую уверенность, или как когда-то собирая весь народ? Будет ли это единодушием? Это невозможно. Какова же стало быть точка, где факт становится морально установленным для всей нации?
   Это когда определенное число незаинтересованных людей, посвященных в факт, о котором идет речь, приходят единодушно к согласию объявить его морально установленным»[73].
   Вот что А. Ж. М. Серван пишет о возможных формах вынесения вердикта по факту, защищая по-прежнему единодушие: «Установят их (присяжных) в двенадцать, как законы в Англии, можно этим удовлетвориться, можно их расширить, но то, что неизменно – это единодушие при голосовании; вспомните, что эти люди представляют общественное мнение, и могут судить только при их единодушии. Если вы предполагаете двенадцать судей, которые вас осуждают при большинстве в семь голосов против пятерых, тогда пятеро, которые оправдывают, вычеркивают пятерых, которые осуждают, остается только двое, на которых вы претендуете возложить все общественное мнение, будь они Сократ и Катон – это несправедливо.
   Хотите вы расширить это количество, которое формирует большинство, вместо того, чтобы принуждать к представлению общественного мнения двумя людьми, вы будете их представлять тремя, четырьмя, пятью. Где вы остановитесь? Поставьте лучше себя на место подсудимого и ищите количество, которое успокоит вашу душу, как среди бурного моря лоцман ищет наиболее надежный порт. Разве двенадцать голосов это слишком, чтобы представлять общественное мнение?»[74]
   В заключение своих рассуждений А. Ж. М. Серван формулирует пять выводов, которые он считает главными при рассмотрении уголовных дел:
   «1. Моральная убежденность, рассматриваемая во всяком индивиде.
   2. Моральная уверенность, рассматриваемая по отношению ко всему гражданскому обществу, есть согласие людей этого общества, наиболее осведомленных и наиболее беспристрастных по отношению к факту, о котором идет речь.
   3. Люди, наиболее осведомленные и наиболее беспристрастные к факту обвинения, – пэры обвиняемого, с тем, чтобы он имел разумную свободу отвести тех, которые для него сомнительны.
   4. Всякий обвиняемый гражданин имеет право быть осужденным к определенному уголовному наказанию только при моральной уверенности всего общества в целом.
   5. Вследствие этого законный судья всякого обвиняемого – это единодушное голосование достаточного количества его пэров, призванных им самим»[75].
   Предвидя возможность упреков со стороны окружающих в англомании, А. Ж. М. Серван добавляет, что не стоит склонять головы перед законами Англии, но следует боготворить законы, действительно человечные, и эти законы являются французскими. «Поройтесь в сумерках нашего феодализма и вы найдете эти основы, что я говорю, закон жив, он размещается у трона, прерогатива пэров только изображение общего права всех граждан»[76].
   Рассмотренный труд А. Ж. М. Сервана является одним из самых глубоких произведений о сущности суда присяжных, появившихся накануне Великой французской революции, поскольку заключает в себе не только ссылку на те или иные примеры судопроизводства в различных странах, но и прямо призывает к установлению во Франции суда с участием народного элемента, функцией которого видит установление факта. Нетрудно заметить, что труд А. Ж. М. Сервана на основе учения о первоначальном общественном договоре содержит рациональные выводы[77].
   О влиянии трудов А. Ж. М. Сервана на общественное мнение Франции накануне 1789 года свидетельствует и замечание барона де Жесс – депутата от дворянства сенешальства Де Безьер, который на заседании Учредительного собрания 19 марта 1790 года при обсуждении представленного Дюпором проекта судоустройства, почти слово в слово повторявшего основные положения рассуждений А. Ж. М. Сервана, отметил: «Если право основано на общественной силе, общество может высказываться от своего имени посредством определенного количества граждан, способных распространять на деликт столько ясности, сколько общество в целом. Нужно, чтобы обвиняемый мог отвести их.
   Голосование должно быть единодушным. Напомним себе, что они представляют общественное мнение, и поэтому оно должно быть единым. Другое получается, когда в приговоре, вынесенном при большинстве семи голосов против пяти, обвиняемый будет осужден двумя персонами. Только при единогласии не осудят ни одного невиновного…»[78]
   Однако нельзя не отметить, что А. Ж. М. Серван описывает не суд присяжных, а суд пэров, существовавший когда-то во Франции и являвшийся судом сословной монархии. А. Ж. М. Серван не мог подняться над сословностью уже в силу того, что в то время сословия во Франции были незыблемыми. Лишь через многие десятилетия все населяющие эту страну стали гражданами равными перед судом и законом.
   Утверждение А. Ж. М. Сервана о возможности представления всего общества двенадцатью пэрами вызывает серьезные сомнения уже потому, что пэры не могут представлять мнение всего общества в силу их сословной принадлежности. Данное утверждение вызывает сомнения и в бессословном обществе. Присяжные в количестве 12 человек не могут являться репрезентативной выборкой. Выводы, что 12 присяжных могут отражать в целом мнение всего общества, построены на натурфилософских воззрениях о подобии, в соответствии с которыми часть в общем отражает целое. Но нельзя представить бушующий океан водой, которая взята в пробирку из этого океана.
   Изменение уголовного судопроизводства и введение суда присяжных были подготовлены и рядом громких судебных процессов, состоявшихся во второй половине XVIII столетия. О невинных лицах, осужденных к казням и иным наказаниям, составлялись специальные документы, так называемые «мемуары», которые значительно повлияли на общественное мнение. Одним из авторов таких мемуаров был Вольтер, прославившийся как защитник в делах семей Калласов и Сирванов.
   Наиболее известным стало дело Калласа – купца, проживавшего в Тулузе, протестанта по вероисповеданию, обвиненного в убийстве своего сына Марка Антуана. В качестве мотива данного убийства рассматривалась месть отца-протестанта сыну за то, что последний собирался изменить вероисповедание на католическое. Смерть Марка Антуана была констатирована 13 октября 1761 года. Жан Каллас – отец семейства, родился в Лакаберде 9 марта 1698 года, на момент расследования дела ему исполнилось 63 года. Его жена Анна Роза Кабибель сорока пяти лет была по происхождению англичанкой. В семье было четверо сыновей: Марк Антуан – 29 лет, Пьер – 28 лет, Луи – 25 лет, Дона – 22 лет и две дочери Анна и Анна Роза 19 и 18 лет.
   Кроме того, в семье проживала служанка Жанна Вигьер, католичка по вероисповеданию.
   Марк Антуан был обнаружен мертвым. Причиной смерти явилась механическая асфиксия. Была выдвинута версия об убийстве его Калласом-старшим. В качестве доказательств убийства приводились крики служанки в день смерти: «Ах, мой Бог, его убили»; невозможность самоповешения в тех условиях, в которых был обнаружен Марк Антуан; абсурдность даже предположения самоубийства (в то время это считалось величайшим грехом, так как указывало на отсутствие веры во всеблагость и всемилость Божьи). В качестве обвиняемых по этому же делу привлекались также жена Калласа; его сын Пьер, находившийся в тот вечер дома; служанка Вигьер; Лавайес, проживавший наверху.
   18 ноября 1761 года обвиняемые предстали перед трибуналом. Прокурор короля ходатайствовал о смертной казни для Калласа. Трибунал колебался ввиду недостаточности улик. Было принято решение о применении пытки к членам семьи Калласа и самому Калласу, Лавайес и Вигьер должны были присутствовать при пытке. Данное решение трибунала было опротестовано прокурором перед парламентом Тулузы. Парламент Тулузы 5 декабря 1761 года кассировал приговор и направил дело для дополнительного расследования.
   9 марта 1762 года был вынесен второй приговор, признававший Калласа виновным и приговоривший его к колесованию. За признание Калласа виновным проголосовало восемь судей, против – пять. Несмотря на примененную к нему пытку, даже после осуждения Каллас утверждал, что он невиновен. После казни Калласа его сын Пьер, жена и Лавайес были осуждены к смертной казни через повешенье, служанка была осуждена к пожизненному заключению.
   Однако поведение Калласа смутило судей, породило сомнения, и через десять дней Турнелью было принято решение об оправдании служанки, жены Калласа, о замене наказания Пьера на ссылку. Данное решение сразу поставило под сомнение приговор в отношении Калласа, который, учитывая его почтенный возраст и возраст Марка Антуана, вряд ли смог бы убить последнего.
   Вольтер развернул поистине мировую кампанию в защиту Калласа, он обратился не только к видным представителям правящего класса Франции, но и к монархам других стран, в частности к Екатерине II. Через маркизу Помпадур Вольтеру удалось добиться вызова вдовы Калласа ко двору. В конце 1763 года Вольтер опубликовал «Тракт о терпимости по случаю смерти Калласа». Результатом деятельности Вольтера стал пересмотр приговора в отношении Калласа. 7 марта Королевский совет отдал приказ парламенту Тулузы направить ему дело Калласа. 9 марта 1765 года Каллас был оправдан.
   Каллас стал символом несправедливости уголовного процесса. Тридцать лет спустя после казни Калласа, в 1793 году Конвент принял решение об установлении памятной стелы в честь Калласа. Одновременно с этим жертвы Революционного трибунала, отправлявшего суд с помощью присяжных, следовали на эшафот.
   Кроме громких дел Калласа и Сирвена де ла Бара, защитником которых выступал Вольтер, известен еще ряд процессов, получивших не меньшую огласку. В 1785 году Катерина Эстине была осуждена за отцеубийство судом Ривьеры и сожжена заживо. Вскоре парламент Тулузы признал, что процедура была сфальсифицирована. Адвокат Лакруа составил оправдательный мемуар, где были высказаны пожелания о реформе Ордонанса 1670 года.[79]
   В 1780 году парламент Дижона осудил пять частных лиц за ночной разбой со взломом. Один из них был повешен, другой умер на галерах, третий был подвергнут подготовительному допросу, т. е. пытке. Настоящие виновники данного деяния впоследствии были обнаружены и осуждены. Оправдательный мемуар в отношении данных лиц составил адвокат Парижа Годард, к мемуару были прибавлены консультации, подписанные Тарже, Тетионом, Сансоном, Мартино, де Лакруа, Блонде, Ардуаном де Рейнери, Фурнелем, Зезе и Бонетом. Авторы данных произведений также указывали на необходимость реформ.[80]
   17 мая 1772 года парламент Руана осудил служанку Марию Франсуазу Виктуар Салмон. Она как отравительница была осуждена к сожжению. Приговор был ревизован, Салмон оставили под подозрением в тюремном заключении. Этот новый приговор был обжалован в Совете короля, при этом адвокат Лекошуа составил два мемуара, ко второму мемуару были прибавлены консультации известного адвоката Парижа Фурнеля. Приговор был пересмотрен, и парламент Парижа по кассационной жалобе 23 мая 1786 года снял все обвинения с Салмон.[81]
   Наиболее известное дело, названное «делом трех колесованных», значительно повлияло на общественное сознание благодаря участию в составлении мемуара по нему Ш. Дюпати.[82] Суд бальяжа Шомон к пожизненным работам на галерах осудил троих несчастных: Брадиера, Лардуаза и Симаре. Парламент Парижа усилил наказание до колесования. Однако была получена отсрочка исполнения приговора, подана кассационная жалоба и в это же время появился оправдательный мемуар, который не имел подписи, но всем было известно, что его автором является Ш. Дюпати.[83] Мемуар сопровождался краткими консультациями, составленными Л. де Лалё[84]. Спустя незначительный промежуток времени мемуар был дополнен другим произведением под названием «Средства для защиты прав Брадиера, Симаре и Лардуаза, осужденных к колесованию». Мемуар призывал к реформам уголовного процесса.
   Особый интерес сегодня вызывает фраза, свидетельствующая о состоянии правосознания накануне 1789 года: «Сир, не нужно составлять кодекс, который мы вымаливаем, он уже составлен, он написан, он выгравирован. Сам Бог выгравировал его в Вашей душе, и Вам остается не более только, как заставить его перевести главу вашей магистратуры… Поспешите, о принц, друг правосудия, правды и человечности… ибо может быть в некоторых удаленных провинциях вашей Империи, ваши уголовные законы, особенно законы ваших криминалистов, ведут в этот момент на эшафот людей, которые так же, как Брадиер, Лардуаз и Симар, лишены всяких советников, содержатся, как и они, в течение годов в тюрьме, являются, как и они, игрушкой несправедливости и невежества своих судей и так же, как и они, невиновны»[85]. Мемуар Ш. Дюпати имел колоссальный резонанс, его имя неоднократно звучало впоследствии на заседаниях Учредительного собрания.
   По утверждению Э. Лабулэ[86], увлечение составлением новых проектов уголовных и уголовно-процессуальных законов в конце XVIII столетия приняло во Франции широкий размах.[87]
   В 1777 году Экономическое общество в Берне назначило премию в 1200 франков автору лучшего произведения, написанного по следующей программе:
   «1) О преступлении и соответствующих наказаниях.
   2) О сущности и силе доказательств.
   3) О совершенствовании уголовного процесса так, чтобы процедура рассмотрения уголовного дела была быстрой и четкой и чтобы гражданское общество нашло в них возможно большую безопасность для свободы и гуманности»[88].
   Среди конкурентов на премию выступали Ж. П. Марат и Ж. П. Бриссо. Ж. П. Марат написал свое сочинение под названием «План уголовного законодательства» еще в 1781 году и обнародовал его впоследствии в Париже в 1790 году под названием «План уголовного законодательства, составленный Маратом, автором „Друга народа, французского Юниса“ и т. д.»[89].
   Ж. П. Бриссо написал свой труд в 1780 году и издал в 1781 году под названием «Теория уголовных законов».
   Академия в Шалоне-на-Марне[90] в 1780 году объявила конкурс на следующую тему: определить, какие могли бы быть во Франции уголовные законы, наименее жестокие и наиболее действенные, для воздержания и пресечения преступления посредством наказаний, неотвратимых и примерных, вполне охраняющих честь и свободу граждан. Ж. Н. Бриссо получил за этот труд первую премию.[91]
   Поскольку работу Ж. П. Бриссо[92] «Теория уголовных законов» А. А. Герцензон подробно проанализировал в монографии «Проблема законности и правосудия во французских политических учениях XVIII века[93], и в ней суду присяжных уделено мало внимания, мы остановимся на данной работе только вкратце.
   Следует признать, что в «Теории уголовных законов»[94] тема присяжных действительно освещена слабо, а план судоустройства, предлагаемый Ж. Н. Бриссо для уголовного судопроизводства, вообще не предусматривает присяжных в современном понимании данного слова. По его мнению, сами судьи должны выступать в качестве судей выборных.
   Поскольку план судоустройства Ж. П. Бриссо ранее не освещался в отечественной литературе, целесообразно привести некоторые выдержки из него:
   I. Все трибуналы ординарные и экстраординарные будут отменены. Все преступления должны быть подсудны уголовному трибуналу.
   II. Учредят уголовный трибунал в каждом городе с округом, территория которого более 10 лье…
   IV. Каждый трибунал будет составлен из 24 судей. Две трети из них должны соответствовать цензу – иметь доход во Франции не меньше шести тысяч ливров ренты в год. Другая треть должна замещаться адвокатами согласно порядку их старшинства.
   V. Помимо этих 24 судей будет в каждом суде прокурор, адвокат короля или государства.
   VI. Эти судьи, прокурор и адвокат будут избраны только на семь лет, они не смогут продолжать свою деятельность (за пределами этого срока), но смогут быть переизбраны после интервала в семь лет.
   VII. Они будут избраны народом демократическим путем, избираемы будут также мэры и эшевены. Список избранных будет направлен в королевский суд, который его утвердит… чтобы судить факт, нет нужды быть сведущим в праве, так как естественный закон есть общее право людей.
   VIII. Эти судьи будут избраны во всех сословиях, во всех состояниях и званиях.
   IX. Однако будет во всяком трибунале президент, сведущий в натуральном (естественном) праве, в законах, в нравах своей страны, который после получения голосования судей по факту, выскажется по праву и применению закона, определяя меру наказания.
   X. Этот президент будет допущен только после прохождения обучения и после сдачи экзамена по законам в королевском суде.
   XV. Установят во всякой столице провинции королевский уголовный суд, в который будут поступать апелляции из низших судов. Они будут их судить в последней инстанции. Количество судей будет тем же. Две трети должны будут иметь годовой доход, каждый не менее 12 тысяч ливров ренты, одну треть будут составлять адвокаты. Их полномочия будут ограничены семью годами, их выборы будут такими же, как и низших судей. Чтобы их выбрать, каждый город или поселение направят в столицу депутатов – своих представителей.[95]
   Как видно из плана, Ж. П. Бриссо предусматривал разделение вопросов факта и права в суде, однако вопросы факта должны были решать не присяжные, а судьи, причем судьи, в силу своей профессии избранные на семь лет. Функция мэров и эшевенов совсем не определена. Можно сказать, что в плане Ж. П. Бриссо речь о присяжных вообще не идет, если не обратить внимание на то, что профессиональным судьей в трибунале является только президент, остальные лица должны обладать определенным имущественным цензом и только треть из них должна являться юристами-адвокатами. При этом не совсем ясно, должны ли адвокаты также обладать указанным имущественным цензом. Получается, что все члены суда, кроме президента, выступают как своего рода скамья присяжных, высказываясь только по факту. Недостатки такого жюри налицо: во-первых, оно является постоянным в течение семи лет, что превращает присяжного в профессионального судью или в шеффена-заседателя, т. е. активного участника процесса, решающего не только вопрос о виновности; во-вторых, в таком составе не может быть использовано право отвода, что ограничивает свободу личности, выступающей в роли обвиняемого. Кроме того, в данном трактате не определены стадии процесса, права и обязанности сторон, председательствующего и остальных магистратов, судебной коллегии в целом. Таким образом, мы можем заключить, что план Ж. П. Бриссо создания коллегии присяжных не предусматривает.
   Учитывая вышеизложенное, мы не можем согласиться с утверждением Э. Лабулэ[96] о том, что труд Ж. П. Марата под названием «План уголовного законодательства, составленный Маратом, автором “Друга народа, французского Юниса” и т. д.» явился трудом редкой посредственности, в отличие от прекрасного труда Ж. П. Бриссо. В важном вопросе о суде присяжных Ж. П. Марат был более прогрессивным, чем Ж. П. Бриссо. В главе «Об уголовном суде» Ж. П. Марат указывает на необходимость избрания судей для отдельного дела, так как, по его мнению, постоянно действующий суд в силу сословных или политических мотивов может допускать произвол, нарушать законы. Важным и надежным средством против злоупотреблений постоянного суда Ж. П. Марат считает суд присяжных: «Таким образом, приговоры пожизненных судей могут подсказываться предрассудком, очерствением, презрением к правам человечества, гордостью, интригой, коварством, продажностью и множеством других гнусных мотивов; этого нечего опасаться со стороны судей, избираемых лишь для рассмотрения конкретного уголовного дела.
   Итак… нужно, чтобы суд был временным.
   Для того, чтобы избежать всякого опасения пристрастности и внушить доверие к справедливости суда, важно, чтобы каждый был судим себе равным…
   И так как они (люди, выполняющие обязанности судьи) ограничиваются суждением о том, был ли данный факт, доказан ли он, то каждый человек, обладающий здравым смыслом, может заседать в уголовном суде.
   …Если говорить об обыкновенных людях, то несколько людей видят лучше, чем один человек.
   …Следует остановиться на определенном числе судей: число двенадцать кажется достаточным. Эти двенадцать судей будут возглавляться пожизненным судьей, назначенным для того, чтобы быть орудием закона»[97].
   Как мы видим, Ж. П. Марат выступал за создание суда присяжных, составил в основных чертах план, сформулировал принципы деятельности данного суда, хотя не детализировал полномочия и механизм взаимодействия коллегии присяжных и профессиональных судей. Но Ж. П. Марат был против единодушного решения присяжных, утверждая, что для решения присяжных о виновности достаточно большинства в три четверти.
   Еще одну премию академии Шалона-на-Марне Ж. Бернарди[98] получил за труд «Средства для смягчения уголовных законов во Франции, без того, чтобы повредить общественной безопасности»[99]. Останавливаясь на суде присяжных, в этом произведении Ж. Бернарди пишет: «Заметим, что этот обычай, чтобы каждый был судим своими пэрами, был когда-то соблюдаем во Франции; именно введение дипломированных судей и римского права отменило его, но если он существует еще в Англии и в некоторых странах Севера, то тем лучше было бы сохранить здесь мудрые и справедливые принципы наших предков»[100].
   Влияние трудов просветителей на правосознание во Франции отражают также наказы депутатам Генеральных штатов. Значительная часть наказов посвящена правосудию. Судопроизводство Франции к 1788 году охватывает общий кризис. Король Франции в 1788 году провозглашает полный пересмотр уголовных законов.[101] 24 августа 1780 года Людовик XVI своей декларацией отменяет пытку, применяемую в ходе допроса в процессе судебного следствия (question preparatoire). 1 мая 1788 года издается декларация Людовика XVI, относящаяся к Уголовному ордонансу 1670 года. В этой декларации дается нелестная оценка пытке, как способу доказывания, однако заостряется внимание на пытке перед казнью с целью установления сообщников (question prealable): «Мы думали, что пытка, всегда несправедливая, для того, чтобы дополнить доказательство деликта, может быть необходимой, чтобы выявить связи с сообщниками и, вследствие этого, нашей декларацией от 24 августа 1780 года, мы запретили question preparatoire, без отмены question prealable. Новые размышления убедили нас в иллюзии и неудобстве такого рода доказательств, которые никогда не ведут к открытию правды, продолжают бесплодные мучения осужденных и могут более часто ввести в заблуждение наших судей, чем их просветить. Это доказательство делается почти всегда сомнительным абсурдными признаниями, противоречиями и отказами от преступлений. Оно затруднительно для судей, которые не могут более различать правду среди криков боли. Наконец, оно является опасным для невиновных в том, что пытки толкают жертвы к ложным заявлениям, которые они не осмеливаются более отрицать из страха возобновления их страданий.
   Мы решили попробовать, по меньшей мере предварительно, это средство, оставляя, хотя бы и с сожалением, возможность восстановить вновь question prealable, если после нескольких лет опыта доклады наших судей дадут нам знать, что он был совершенно необходим»[102]. Отмена пытки в корне меняла всю систему доказательств[103] и остро ставила вопрос о необходимости установления иного способа оценки доказательств.
   Настоятельные требования изменения судопроизводства звучат и в наказах Генеральным штатам. Это, в частности: отмена покупки судейских должностей, отмена сеньориальной юстиции, отмена летр де каше, отмена допроса с пыткой перед казнью[104], скорейший пересмотр гражданского и уголовного кодексов, удешевление судебных процессов, сокращение судебной процедуры, т. е. сроков между началом судебной процедуры и вынесением приговора, а также между вынесением приговора и разрешением дела в апелляции, предоставление обвиняемому советника, отыскание мер, служащих к защите обвиняемого, предоставление возможности обжалования смертного приговора и предоставление с этой целью разумной отсрочки после вынесения приговора. Кроме того, в ряде наказов звучали требования о равенстве перед законом и судом всех сословий. Большое внимание в наказах уделяется привнесению народного элемента в судопроизводство, при этом большинство таких наказов исходит от депутатов третьего сословия.
   В отечественной литературе наказы Генеральным штатам и ранее рассматривались[105], однако никогда они не анализировались в связи с требованиями учреждения суда присяжных, это делается впервые.
   Анализ наказов депутатам Генеральных штатов в контексте уголовного законодательства содержится в книге А. Десжардена[106], однако данное исследование является неполным, обращение к первоисточнику позволяет дополнить его[107]. Эти наказы хранятся в парламентских архивах. Следует признать, что единого взгляда на суд присяжных в то время во Франции не существовало. Желание привнести народный элемент в судопроизводство не всегда совпадало с желанием ввести суд присяжных. Например, дворянство сенешальства Аженуа заявило: «Наши депутаты потребуют в Генеральных штатах, чтобы процесс проходил только при участии трех судей, и в деревнях процесс велся судьей, ассистируемым двумя выбранными персонами»[108].
   Третье сословие сенешальства Драгиньян требовало учреждения в высшем суде (парламенте) определенных палат, «чтобы в каждом верховном суде имелась палата третьего сословия, куда будут поступать все дела, которые интересуют это сословие и общины королевства, и чтобы для дел, возникающих между дворянством и духовенством, были также установлены в этих же судах палаты, составленные этими двумя первыми сословиями, в количестве, равном количеству третьего сословия.
   Это установление придерживается того принципа, что всякий гражданин должен быть судим своими пэрами, и было бы мудро, если бы приговор, особенно в делах уголовных, выносился бы в присутствии присяжных того же состояния, что и обвиняемый»[109].
   Духовенство бальяжа Амьен просило осуждения духовенства духовенством же: «Человеческая слабость вызывает раздор и рождает споры во всех делах, но если эти споры могли бы судиться пэрами, суды не наполнялись бы иногда бесчестьем духовенства»[110].
   Дворянство бальяжа де Каен в параграфе «Инструкции, относящиеся к суду» в артикуле 3 указывало: «Особенно рекомендуется депутатам пользоваться важным временем общего собрания нации, чтобы потребовать полного исполнения Великой хартии, называемой Нормандской хартией, которая была редактирована при Людовике X в 1315 году и подтверждена Филиппом Валуа, Карлом VI, Карлом VII, Людовиком XI, Карлом VIII, Анри III»[111]. Известно, что в Нормандии был широко распространен обычай расследования при помощи жюри.[112]
   Третье сословие сенешальства Гасконь, города Кондом и его окрестностей требовало, «чтобы были произведены в законах гражданских, уголовных и о полиции реформы, сообразные времени и относящиеся к лучшим формам управления.
   Чтобы были приняты и опубликованы законы, которые приказывали бы не выслушивать никаких показаний как в гражданских, так и в уголовных делах, без того, чтобы не было двух судей в высших судах, и чтобы в ординарных судах судья был ассистирован гражданином, выбирающимся каждый год коммуной, чтобы выполнять эту важную миссию, без того, чтобы претендовать на какое либо возмещение, кроме чести»[113].
   Третье сословие бальяжа Д'Аленсон наказывало своим депутатам: «Пусть потребуют реформы судебной процедуры гражданской и уголовной, и чтобы суд присяжных был установлен, с тем, чтобы подсудимые могли достигнуть суда, быстрого и менее разорительного»[114]. Третье сословие сенешальства Бордо высказало пожелание, «чтобы установить обычай присяжных в уголовном процессе, чтобы он отправлялся публично и чтобы представить защитников обвиняемым. Чтобы показания обвиняемых и показания свидетелей в области дел уголовных могли быть получены судьей только в присутствии двух комиссаров или ассистентов»[115].
   Третье сословие сенешальства де Бигорр в разделе «Реформирование законов и отправление правосудия» просило: «Арт. 9. Чтобы законы гражданские и уголовные были реформированы, чтобы был составлен новый гражданский и уголовный кодекс, чтобы сделали процесс более простым и менее дорогостоящим; чтобы было постановлено, что все граждане, без различия, являлись объектами равных наказаний за равные преступления; чтобы обвиняемый имел защитника и чтобы уголовная процедура отправлялась присяжными»[116].
   Третье сословие города Сент-Север, коммун де Зель, де Ба, Лаито, Мумулу Естампюре и Фресшед делало следующее заключение: «Из свободы индивидуальной естественно проистекает необходимость реформы в уголовном правосудии, поскольку существующие злоупотребления посягают на жизнь, честь и свободу граждан. В ожидании выработки столь сложного произведения, как эта реформа, настоящая ассамблея попросит, как предварительную меру, установление с настоящего времени как основных пунктов нового уголовного законодательства:
   1. Установление осуждения пэрами, бывшего когда-то в обычае у французов и известное сегодня под названием процедуры присяжных.
   2. Публичность уголовного следствия при помощи адвокатов…»[117]
   Третье сословие Д'Отун ходатайствовало, «чтобы уголовная юстиция была реформирована; чтобы процедура присяжных, такая, какая имеет место в Англии, была бы принята во Франции»[118].
   Третье сословие провинции Гиень требовало, «чтобы установили обычай присяжных в уголовных процессах, чтобы они отправлялись публично и чтобы предоставляли защитника обвиняемому. Чтобы показания обвиняемых и показания свидетелей в области дел уголовных могли быть получены судьей только в присутствии двух комиссаров или ассистентов»[119].
   Третье сословие де Мелюн просило, «чтобы присяжные или пэры, такие, какие существовали когда-то во Франции[120], были установлены, чтобы судить в делах уголовных только по факту»[121].
   Коммуна де Фосс обращалась: «Мы просим, чтобы для безопасности граждан судебные законы были реформированы и особенно уголовный кодекс. Чтобы каждый был бы судим своими пэрами, как в делах гражданских, так и уголовных, и мы полагаем, что будет весьма выгодно с этой целью учредить суд присяжными, такой, какой практикуется в Англии»[122].
   Церковный приход Мани-Лессарт просил «и в уголовном деле быть судимыми своими пэрами, предоставляя обвиняемому защитника, публичное следствие…»[123].
   Церковный приход Нейли-на-Марне требовал, «чтобы законодательство и гражданская процедура были бы реформированы, и что касается уголовной процедуры, чтобы каждый был бы судим своими пэрами, также, как это было в обычае Старой Франции, или присяжными, как это практикуется в Англии, и чтобы за исключением абсолютного единодушия присяжных следовать во всем в уголовных делах форме процесса этой нации, эта процедура является наиболее простой и наиболее совершенной из тех, которые человечество еще изобретало»[124].
   Третье сословие Версаля высказывало свои требования в двух разделах. В разделе «Законодательная власть»: «И чтобы воспрепятствовать покушению на индивидуальные права французов и на их собственность, вмешательство присяжных, во всех делах уголовных и во всех делах гражданских для решения вопросов факта будет допущено и установлено во всех трибуналах королевства». В разделе «Исполнительная власть»: «Вмешательство жюри во всех трибуналах должно предоставить наиболее легкую и наиболее простую администрацию юстиции, судьи всех трибуналов будут сокращены до наименее возможного числа»[125].
   Сенешальство де Реню полагало, что «будут приняты меры, признающие суд присяжных»[126].
   Коммуна Ору, наставляя своих депутатов в части законотворчества, указывала: «Наконец, даже перед работой и решением этих комиссий депутаты выразят желание ассамблеи д'Экс, чтобы установить процедуру присяжных, наблюдаемую в Англии»[127].
   Коммуна де Мирабо желала, «чтобы определили, что судьи смогут применять закон только, когда обвиняемый будет объявлен виновным двенадцатью присяжными единодушно, выбранными в сословии обвиняемого»[128].
   Коммуна де Мирама наказывала: «Пусть каждый будет судим своими пэрами, и чтобы в делах общин против сеньоров трибунал был бы наполовину (составлен) из дворянства, наполовину из простых людей, даже тех, которые относятся к компетенции церковного суда»[129].
   Коммуна Сент-Жульен предлагала, чтобы «каждый гражданин был бы судим своими пэрами в судах короля, и чтобы с этой целью, члены, которые составляют данный суд, были бы взяты наполовину из третьего сословия, наполовину из первого ранга»[130].
   Коммуна де Витрое-Эгю желала, чтобы «трибуналы были составлены судьями, взятыми во всех сословиях, чтобы каждый мог быть судим своими пэрами или с участием своих пэров, при этом и правосудие будет бесплатным»[131].
   Дистрикт де Анфан-Руж Парижа вне пределов городской стены просил «Сформировать кодексы, как для юстиции уголовной так и для гражданской, установить осуждение присяжными и судить обанкротившихся негоциантов их пэрами»[132].
   Париж в пределах городской черты в лице третьего сословия заявлял: «Учреждение присяжных для приговора по факту кажется наиболее благоприятным для личной безопасности и общественной свободы, Генеральные штаты пусть ищут, какими средствами можно было бы приспособить этот институт к нашему законодательству».
   Город Сен-Мишель постановил: «Из личной безопасности проистекает необходимость реформ в уголовной юстиции… В ожидании столь тяжелого труда, как эта реформа, ассамблея потребует как предварительной меры установления в настоящем следующих фундаментальных пунктов нового уголовного законодательства… Установление осуждения пэрами, как когда-то было в обычае французов и известно сегодня под именем процедуры присяжных»[133].
   Третье сословие округа де Немург осторожно замечало: «Кое-кто думает, что нужно установить осуждение присяжными. Это вопрос, который комиссия по Уголовному ордонансу может обсудить и обсудит»[134]
   Коммуны Пертюи, Ла-Тур-Эрюе, Диллор, Ла Бастидонь-де-Савери, Мирабо, Бомон, Крамбоза, Витройе-ле-Люберон, Пияпин Эгю, Сент-Мартен-де ла Браске, Трет, Пурриер, Оллиер, Пуреие, Пеирии-ле-Ориоле в разделе «Законы и суды» указывали: «Новая форма процесса в области дел уголовных, чтобы расследование было публичным, чтобы обвиняемый мог быть осужден только после того, как он будет объявлен виновным двенадцатью присяжными, выбранными из сословия обвиняемого»[135]
   Город Валенсиен настаивал на том, чтобы «подтвердить право, принадлежащее коммуне, быть судимым своими пэрами в числе не меньше семи, согласно компетенции суда, без того, чтобы в области дел гражданских приговор мог быть апеллирован, когда сумма иска не превышает 500 ливров»[136]
   Пожелания установить суд присяжных исходили и от дворянства, а иногда и от дворянства и третьего сословия совместно. При этом требования дворянства более развернуты и точны. Дворянство д'Оксуа постановило: «Арт. 24. Реформирование законов гражданских и уголовных является одной из наиболее неотложных нужд нации. Депутат от дворянства Оксуа попросит, чтобы приступили к этому незамедлительно. Новый кодекс, перед тем как быть промульгированным и войти в силу, будет подвергнут цензуре нации, будучи опубликованным в течение достаточного срока, который будет определен и сможет быть возведен в закон только волей короля после соглашения нации, данного в собрании Генеральных штатов. В ожидании этого будет дан советник обвиняемым после первого допроса.
   Арт. 26. Депутат от дворянства потребует, чтобы установили как фундаментальный закон королевства осуждение присяжными и Хабеас корпус»[137]
   Дворянство де Сент постановило: «Наши депутаты потребуют новый уголовный ордонанс, который мог бы гарантировать граждан от ошибок и несправедливостей судов. Они будут настаивать особенно, чтобы всякий подозреваемый в преступлениях имел бы защитника; чтобы процедура была публичной, приговор мотивированным и чтобы смертная казнь была бы предусмотрена за убийство или другое тяжкое преступление, наконец, они примут во внимание выгоды метода жюри, которые невозможно переоценить, который был когда-то известен нашим предкам; и чтобы приступить к этой реформе, столь же важной как и необходимой, наши депутаты предложат, чтобы была установлена Генеральными штатами комиссия, составленная судьями и другими способными людьми из всех классов, чтобы этим заняться в интервале между первым и вторым заседанием»[138].
   Дворянство д'Этэн исходило в своих требованиях из принципа разделения властей: «Чтобы власть судебная, которая является ветвью власти исполнительной и которую король заставляет исполнять от своего имени при посредстве Парламентов и высших судов, не могла никогда быть сосредоточена в одном лице с властью исполнительной, что превратило бы монархию в деспотизм…»[139] и требовало, «как в Англии, ввести среди нас осуждение присяжными, что является наиболее действенным средством для защиты невиновного и свободы против произвола всех судов сразу»[140].
   Дворянство бальяжа Мант объявляло: «Мы желаем, чтобы вопрос судопроизводства при участии присяжных был бы исследован с наибольшим вниманием»[141].
   Дворянство округа Доле требовало от своих депутатов: «Они предложат исследовать, не будет ли удобно установить осуждение присяжными согласно старому обычаю Франции и Бургундии, как наиболее согласующееся с действительным принципом человеколюбия и свободы».
   Дворянство бальяжа Дурдан требовало, чтобы в уголовной процедуре участвовали «12 пэров обвиняемого, так чтобы эти последние высказывались исключительно и единственно по факту, и чтобы судьи могли высказываться только по праву и только определять наказание, точно указанное в законе, по деликтам, точно определенным законом»[142].
   Дворянство бальяжа Котантен наказывало своим депутатам: «Они потребуют столь желательной реформы кодексов гражданского и уголовного и чтобы к комиссарам-юрисконсультам, уже назначенным, дабы приступить к ней, были бы добавлены члены Генеральных штатов, взятые из трех сословий, которые произведут ревизию законов… Потребуют, чтобы во всех преступлениях, которые влекут наказание телесное или позорящее, двенадцать пэров обвиняемого присоединятся к судьям, чтобы произнести приговор, чтобы был дан защитник обвиняемому, чтобы следствие проводилось публично и чтобы во всех приговорах, как уголовных, так и гражданских, судьи высказывались громким голосом и мотивировали их точку зрения»[143].
   В некоторых наказах пожелание введения присяжных содержится имплицитно. Например, дворянство бальяжа де Блуа в параграфе «Об отправлении правосудия» указывало: «Дворянство ограничится тем, чтобы просить формирования на ближайшей сессии Генеральных штатов совета, составленного из наиболее просвещенных личностей, чтобы заняться столь важным делом. Этот совет не должен формироваться только из магистратов и юрисконсультов; добродетель наибольшего просвещения – находится в тени соблазна предрассудка. Необходимо допустить туда граждан всех сословий, всякого положения, и особенно тех, которые изучали уголовное правосудие Англии…»[144] Понятно, что ссылка на судопроизводство Англии предполагает и введение суда присяжных.
   В некоторых наказах отмечается единодушие требований всех сословий, таким, например, является наказ всех трех сословий Мон-фор-Ламори: «Требования трех сословий бальяжа Монфор и Дре следующие: чтобы национальная ассамблея немедленно занялась реформой уголовного и гражданского кодексов, чтобы она установила, так быстро, как это только возможно, осуждение присяжными в области дел уголовных и чтобы она исследовала, какую пользу может принести эта процедура в области дел гражданских»[145].
   Дворянство бальяжа Кутанс наказывало своим депутатам «требовать, чтобы во всех преступлениях, которые влекут наказания телесные и бесчестящие, 12 пэров обвиняемого собирались бы у судей, чтобы произнести приговор»[146].
   Наказ о создании суда присяжных поступил и от дворянства сенешальства Д'Артуа[147]. Интересно, что в их наказе речь шла именно о присяжных, а не о пэрах, что следует из артикула 7 секции II наказа «Конституция, администрация и правосудие»: «Свобода, которая заключается только в законах, требует также, чтобы все граждане были равны перед ними. Дворянство Д'Артуа просит, чтобы ни один обвиняемый не был изъят по распоряжению власти или суда из обычных форм следствия, которые будут равными для всех граждан без исключения; что различие в наказаниях будет определяться только природой деликта, а не качеством персоны, и так как большая часть нарушений судебного порядка была вызвана до сегодняшнего дня гибельным и абсурдным прецедентом, который освобождает только благородные фамилии от пыток, дворянство Д'Артуа просит, чтобы нация честно объявила на своем собрании, что она отрекается навсегда от варварства и несправедливости данного прецедента…» И далее, в артикулах 14 и 15: «Генеральные штаты займутся реформой законов гражданских и уголовных. Они попросят, чтобы осуждение присяжными было установлено». Не вызывает никакого сомнения, что в данном случае речь идет именно о присяжных как представителях всех сословий без каких либо ограничений и различий в состоянии.
   Дворянство бальяжа Вермандуа высказывало пожелание об участии в судопроизводстве народных представителей: «Чтобы не мог быть расследован ни один уголовный процесс между любыми гражданами без того, чтобы судья не был ассистирован во всех актах процесса гражданином того же сословия, к которому будет принадлежать обвиняемый, и чтобы все граждане пользовались в этом отношении теми же правами и привилегиями, как и священники, согласно обычаю нации»[148].
   Коммуна де Шеврез сформировала свой наказ таким образом: «Обновление, которым нация со своим сувереном занимается, должно произвести новые отношения, которые потребуют изменения в законодательстве, которые смогут быть приняты только после того, как новая администрация укрепится и произведет первые и главные действия… В уголовном кодексе они исходя из этого заметят, что публичное следствие или следствие посредством присяжных, столь желанное и желаемое во Франции, не кажется еще применимым к ее нравам, потому что свидетели, которые столь часто подвергаемы опасности в ходе следствия секретного, были бы еще более подвергаемы опасностям следствием публичным, либо со стороны обвиняемых, либо со стороны их семей, которым жестокий предрассудок придает интерес препятствовать доказыванию преступления; что они опасаются, как бы этот метод (присяжных) не произвел во Франции эффект, обратный тому, который им предполагается»[149].
   Исходя из вышеизложенного можно отметить, что наказы Генеральным штатам требовали установления во Франции суда с привлечением народного элемента. Наказы не детализировали процедуру отправления правосудия присяжными и формулировали только общее требование установления такого института. Примерно половина наказов о введении народного элемента в судопроизводство требовала введения суда пэров, но некоторые наказы специально делают оговорку, что данная процедура нашла свое отражение в виде суда присяжных.
   Обращает на себя внимание тот факт, что требование суда присяжных в делах гражданских является редким явлением. Третье сословие Версаля прямо требует введения суда присяжных в области дел гражданских; коммуна де Фосс требует введения суда пэров для дел уголовных и гражданских, однако делает оговорку, что с этой целью должен быть учрежден суд присяжных, такой, какой практикуется в Англии.
   Суд пэров осуществлялся как в области дел уголовных, так и в области дел гражданских, поэтому требование введения суда пэров, вероятно, предполагало его действие в обеих областях, однако город Сен-Мишель указывал специально, что осуждение пэрами, известными сегодня под именем присяжных, требуется в делах уголовных.
   В некоторых наказах различаются понятия пэров и присяжных и даже противопоставляются одно другому, как, например, а наказах округа Нейли-на-Марне, в других они смешиваются (округ Фосс, Сен-Мишель). В наказах выражается мысль, что присяжные должны высказываться исключительно по факту, а суд по праву (наказы дворянства Дурдан, третьего сословия округа Мелен, третьего сословия округа Версаль, третьего сословия округа Париж вне стен в пределах городской черты, а также коммуны Мирабо и коммуны Пертюи, указавших на функцию присяжных, состоящую в установлении виновности). Дворянство высказывалось по большей части о необходимости осуждения пэрами, в то время как третье сословие (куда следует отнести и коммуны) заявляла о введении суда присяжных. При этом дворянство бальяжа Котантен и бальяжа Кутанс выступило за то, что приговор выносится одной коллегией судей и представителей народного элемента.
   Требования введения суда присяжных различаются по своему характеру: некоторые требуют учреждения суда присяжных в области дел уголовных и рекомендуют исследовать вопрос – не стоит ли ввести суд присяжных в области дел гражданских? (общий наказ трех сословий Монфор-Ламори), другие просто ставят вопрос для обсуждения (третье сословие де Немург, дворянство округов Доле и Мант).
   Количество присяжных в наказах фиксируется в основном на двенадцати, там где оно определено (дворянство Кутанс и Дурдан).
   Некоторые наказы прямо ссылаются на Англию, как на образец для подражания в области уголовного судопроизводства (Нейли-на-Марне – за исключением единодушия при вынесении вердикта, дворянство д'Этэн, и дворянство д'Оксуа в части «Хабеас корпус», коммуна де Фосс), другие ссылаются на старые обычаи Франции (дворянство округа Доль, дворянство де Сент, округ Сен-Мишель).
   Из анализа наказов можно заключить, что моделью привлечения народного элемента в судопроизводство Франции конца XVIII столетия являлись, с одной стороны, суды Англии[150], с другой стороны – суд пэров[151], имевший место когда-то во Франции. Анализ наказов свидетельствует о том, что в правосознании большой части населения Франции накануне революции 1789 года прочно обосновалась идея введения судов народных представителей. Исключение, которое содержится в наказе коммуны де Шеврез, не возражавшей против суда присяжных, но предлагавшей повременить с его введением, лишь подтверждает правило.
   Однако следует признать, что представление о суде присяжных в наказах Генеральным штатам недостаточно ясно. Строгое разграничение вопросов факта и вопросов права формулируется лишь в некоторых наказах, иногда суд присяжных ассоциируется (в отличие от бессословного суда присяжных Англии) с сословностью общества (наказ коммуны Мирабо, упоминающий о необходимости выбора присяжных в сословии обвиняемого, наказ третьего сословия сенешальства Драгиньян). Историческое развитие Франции наложило свой отпечаток на требование избирателей о введении суда пэров. Интересно отметить, что одна из особенностей суда пэров (участие народных представителей в вынесении приговора в целом, высказывание как по вопросу о виновности, так и по вопросу о наказании впоследствии) спустя полтора столетия нашла свое отражение в уголовном процессе Франции.[152]
   Подводя итог изложенному, заметим, что наказы депутатам Генеральных штатов явились результатом той идеологической работы, которая была проделана французскими юристами и философами второй половины XVIII века. Введение суда присяжных во Франции, с одной стороны, было обусловлено отказом от системы легальных (формальных) доказательств и признанием возможности установления факта в делах уголовных с помощью здравого смысла, с другой стороны – явилось катализатором введения новой системы оценки доказательств, поскольку присяжные пришли на смену профессиональным судьям, воспитанным на принципах формальных доказательств. Оценка вердикта присяжных как доказательства в чистом виде была свойственна некоторым юристам Франции спустя значительное время после введения суда присяжных в 1791 году.[153]
   Следует отметить, что любое доказательство в уголовном процессе не универсально, т. е. предполагает ту или иную степень уверенности и доверия. В процессе развития уголовного процесса в качестве доказательств использовались ордалии, соприсяжничество, судебный поединок, пытка (как способ получения признания). Отмена пытки подорвала всю систему формальных доказательств, где признание подсудимого являлось царицей доказательств. Доказательством для профессионального судьи стал вердикт присяжных о виновности. Данное доказательство, как и любое другое, предполагает наличие определенной степени доверия, построенного на презумпции верности вердикта.
   Поскольку в наказах Генеральным штатам суд пэров как образец судопроизводства упоминается чаще, чем суд присяжных Англии, имеет смысл отвлечься и рассмотреть данный суд, а также формы народного представительства в судах на территории Франции в более древние времена.

Глава 2. Исторические формы народного представительства в судах на территории Франции и суд пэров

   В древности территория Франции была заселена племенами галлов, которые граничили с германскими племенами. После завоевания территории галлов франками, относящимися к германским народам, на территории Франции были введены обычаи франков. О судопроизводстве галлов в литературе имеются незначительные упоминания. Так, Юлий Цезарь в своих «Записках о галльской войне» указывает, что судопроизводство у галлов отправляли друиды: «Друиды принимают деятельное участие в делах богопочитания, наблюдают за правильностью общественных жертвоприношений, истолковывают все вопросы, относящиеся к религии; к ним же поступает много молодежи для обучения наукам, и вообще они пользуются у галлов большим почетом. А именно, они ставят приговоры почти по всем спорным делам, общественным и частным; совершено ли преступление или убийство, идет ли тяжба о наследстве или о границах, – решают те же друиды; они же назначают награды и наказания; и если кто – будет ли это частный человек или же целый народ – не подчинится их определению, то они отлучают виновного от жертвоприношений. Это у них тяжелое наказание, кто таким образом отлучен, тот считается безбожником и преступником, все его сторонятся, избегают встреч и разговоров с ним, чтобы не нажить беды, точно от заразного; как бы он ни домогался, для него не производится суд; нет у него и права на какую бы то ни было должность. Во главе всех друидов стоит один, который пользуется среди них величайшим авторитетом»[154]. Об этом же упоминает и Страбон: «У всех галльских народов, вообще говоря, существует три группы людей, которых особенно почитают: барды, предсказатели и друиды. Барды – певцы и поэты; предсказатели ведают священными обрядами и изучают природу, друиды же вдобавок к изучению природы занимаются также и этикой. Друидов считают справедливейшими из всех людей и вследствие этого им вверяют рассмотрение как частных, так и общественных споров»[155].
   Ж. Бернарди пишет: «Жрецы были хранителями законов, также на это указывает и имя, которое они носили (pretres), и правосудие было доверено им, чтобы оно исходило от божества, которое демонстрировало свою волю при их посредстве.
   Друиды Галлии, стало быть, концентрировали в своих руках власть гражданскую и власть религиозную. Они судили в последней инстанции почти все дела, гражданские и уголовные. Те, которые отказывались подчиняться их приговору, были подвергаемы своего рода исключению из общества, которое лишало их всех выгод общества, никто не осмеливался общаться с ними»[156]. После завоевания Галлии римлянами, как считает Ж. Бернарди, и это мнение соответствует мнению Страбона, власть друидов была уничтожена, по крайней мере сильно сокращена, было принято римское судопроизводство, при этом в южной Галлии быстрее, чем в северной[157].
   Если следовать упоминаниям древних авторов, то способы судопроизводства германских племен и галлов значительно отличались. Корнелий Тацит в своем произведении «О происхождении германцев» указывает: «О делах, менее важных, совещаются их старейшины, о более значительных – все; впрочем, старейшины заранее обсуждают и такие дела, решение которых принадлежит только народу. Если не происходит чего-либо случайного и внезапного, они собираются в определенные дни, или когда луна только что народилась, или в полнолуние, ибо считают эту пору наиболее благоприятствующей началу рассмотрения дел… Когда толпа сочтет, что пора начинать, они рассаживаются вооруженными…
   На таком народном собрании можно также предъявить обвинение и потребовать осуждения на смертную казнь… На тех же собраниях также избирают старейшин, отправляющих правосудие в округах и селениях; каждому из них дается охрана численностью в сто человек из простого народа – одновременно и состоящий при них совет, и сила, на которую они опираются»[158].
   Юлий Цезарь пишет, что у германцев «в мирное время нет общей для всего племени власти, но старейшины областей и пагов творят суд среди своих и улаживают их споры»[159]. Если учесть замечание Страбона о галлах – «теперь они повинуются большей частью распоряжениям римлян»[160], то судопроизводство германцев кажется более приемлемым в качестве предшествующего судопроизводству франков, бургундов и вестготов, завоевавших в первой четверти V века бывшую римскую провинцию Галлию.
   Франками в III – начале IV века называли проживавших вдоль нижнего течения Рейна хаттов, хамавов, тенктеров, бруктеров, марсов, сугамбров и другие племена.[161] Франки – это племенной союз, отдельные племена которого действовали зачастую самостоятельно. Франков делили на салических, т. е. живших вдоль берега моря, и рипуарских, т. е. живших на побережьях рек. Обычно возникновение Франкского государства связывают с именем Хлодвига (481–511), который покорил почти всю южную Галлию. Продвижение же франков в глубь Галлии началось еще в IV веке, они освоили территорию вдоль Шельды и нижних течений Мааса и Рейна.
   При франках судоустройство было следующим: в королевском суде председательствовал король или граф дворца, если король делегировал ему право судебного разбирательства, который также занимался редактированием приговоров и был докладчиком в суде. Самостоятельно граф дворца мог судить только нижестоящих. В судебных разбирательствах короля присутствовало всегда духовенство, оптиматы, чье положение не очень ясно, но их всегда упоминали отдельно от иных грандов – высокопоставленных лиц,[162] это были гранды высшего порядка. Кроме оптиматов присутствовали гранды, затем графионы и графы. Гранды, которых называли майордомами, также присутствовали в судебных заседаниях – пледах – и принимали участие в судебном разбирательстве. В судебных заседаниях участвовали также два сенешаля, тогда как количество остальных участников не определялось. В судебном разбирательстве участвовали также советники по правовым вопросам, которые именовались скабинами дворца. В компетенцию королевского суда входило судебное разбирательство в отношении вассалов, левдов[163], вдов и сирот, находившихся под протекцией короля; все споры, которые возникали из смысла законов, жалобы на отказ в правосудии, оболживливание приговоров нижестоящих трибуналов.
   Юрисдикция графов, которые исполняли отправление правосудия, управление армейскими подразделениями и финансами, распространялась на всех свободных людей их графства, как на священников, так и на мирских. Графы, однако, были только главой трибунала города или того места, где они имели свою резиденцию, их суд был сформирован епископами, аббатами, левдами их уровня, которые были обязаны помогать графу отправлять правосудие, в этот суд входили также люди закона, именуемые то скабинами, то рахинбургами, для вынесения приговора таких людей необходимо было в количестве не менее семи.[164] Свободные люди также были обязаны участвовать в судебном разбирательстве. Когда случай этого требовал, их свидетельство могло подтвердить истинность фактов, оспариваемых сторонами. Со временем усердие, направленное на обеспечение участия всех свободных людей в судебном разбирательстве, ослабело, присутствие в пледах стало обременительным для народа, который не могут к этому принудить. Начинают выбирать для присутствия в суде людей, зарекомендовавших себя своей просвещенностью и добропорядочностью. Их называли bons hommes. Эти люди стали судьями факта, а скабины – судьями права.[165] Графы имели нотариусов и гриффиеров, которые умели хорошо писать.
   Сотник, который назывался викарием графа, не мог ведать делами, в которых речь шла о жизни, свободе или собственности. Он судил только маловажные дела, но его приговоры произносились в последней инстанции. Ему ассистировали три лица, взятые среди подсудных ему людей. Доказательствами в процессе были ордалии или клятва (присяга). При этом лицо, занимающее высокое положение, при незначительном деликте могло само дать клятву, иные лица нуждались в соприсяжниках.
   Ж. Бернарди считает, что из всех доказательств при посредстве ордалий соприсяжничество было самым разумным: «В доказательствах при посредстве ордалий находится доказательство клятвой, которое является наиболее разумным из всех и которое, вероятно, породило приговор пэрами или присяжными»[166]. Клятва требовалась тогда, когда обвиняемый не мог быть изобличен в преступлении, которое ему инкриминировали, но против него существовали серьезные подозрения. Тогда, за неимением доказательств, его обязывали очиститься от подозрений клятвой.[167] Обвиняемый был обязан заставить присягать вместе с ним определенное количество свидетелей, при этом число их у разных германских народов варьировалось: в среднем это было двенадцать человек, но могло быть и больше в зависимости от категории преступления.
   Со временем к соприсяжничеству стали прибегать все чаще, чтобы не затруднять себя разбором и установлением доказательств. Для того чтобы изобличить обвиняемого, требовалось такое же количество свидетелей, какое требовалось, чтобы его оправдать. Ссылаясь на источник, нам недоступный, Ж. Бернарди указывает, что их требовалось 71 против епископа, 40 против священника, более или менее против мирянина, согласно его положению и тяжести обвинения.[168]
   К свидетелям, приводимым к клятве, предъявлялись определенные требования. Они должны были быть людьми доброй славы, справедливыми, честными, неподкупными, достойными доверия, безупречными в их жизни и нравах. Называли их homes legaux. Эти свидетели должны были знать не только прошлое поведение обвиняемого, но и его настоящую жизнь, для чего их и следовало выбирать (насколько это было возможно) среди соседей обвиняемого по кантону или сотне. Кроме того, они должны были быть того же сословия, что и обвиняемый, и жить по тому же закону.
   В некоторых делах, где речь шла о доказательстве родства, невинности, некоторых скрываемых деликтах, например адюльтере, свидетелей выбирали среди наиболее близких родственников.
   Обвинитель имел право указать обвиняемому некоторое количество соприсяжников, но обвиняемый мог отказать в этом обвинителю, если имелись для этого основания. В некоторых случаях он мог сделать это даже без указания какого-либо основания.[169] Соприсяжники назывались jurateurs или sacramentaux. Несмотря на то, что данные лица свидетельствовали только о поведении обвиняемого, их приговор имел решающее значение. Ж. Бернарди указывает, что «они были, в некотором роде, судьями факта, который передавался на их разрешение, хорошего или плохого поведения обвиняемого, по которому они высказывались на основании их личного знакомства и внутреннего убеждения их сознания»[170].
   На это же обращает внимание и М. А. Чельцов-Бебутов: «Постановления Салической правды о соприсяжниках отчетливо показывают их истинное процессуальное положение. Они отнюдь не являлись свидетелями в современном понимании этого термина: их присяга удостоверяла не наличие или отсутствие определенных фактов, связанных с событием преступления, которое рассматривал суд, а только их убеждение в том, что обвиняемый и его присяга достойны доверия»[171].
   Сам способ доказательства присягой, по сравнению с судебным поединком, являлся, безусловно, более предпочтительным, если учесть количество соприсяжников, предъявляемые к ним требования, нравы того времени, религиозность людей. Замечание Ж. Бернарди о том, что соприсяжники являлись судьями факта, также не лишено оснований, поскольку, не рассматривая сам факт по существу, соприсяжники своей клятвой снимали обвинение в совершении данного факта. Ж. Бернарди даже добавляет: «Современные присяжные не выполняют других функций, и они определяются после таких же рассмотрений: их приговор носил еще в Англии имя доказательства присяжными»[172].
   Суд равных в сословном феодальном государстве назывался судом пэров. А. Эсмен[173] писал, что вассалы не подлежали непосредственному суду сеньора, каждый из них должен был быть судим своими пэрами, т. е. теми, кто получил свой феод из рук сеньора. Сеньор мог председательствовать в суде или посылать для председательствования своего прево, но приговор выносили сами вассалы. Кутюмы Бовези (XIII век) указывают на роль сеньора в суде пэров следующим образом:
   «Параграф 1883. Согласно нашим кутюмам, никто не может быть судьей в своем суде и по своему делу по двум причинам: первая – та, что никакой человек никогда не может быть судьей в собственном деле… вторая – что, согласно кутюмам Бовези, сеньор не судит в своем суде. Судят в его суде только его люди.
   Параграф 1884. Если какой-то человек с весом (a poi) собирается судить в суде своего сеньора, он должен просить последнего представить его его пэрам, и тот должен это сделать…).»[174]
   Свободные люди могли быть судимы сеньором и его бальи или прево, но иногда им было выгоднее, чтобы их судили свои пэры – сеньор предоставлял им данное право специальным законом. В этом случае пэрами выступали другие свободные люди – вилланы. Виллан мог получить право быть судимым пэрами и другим способом, начиная с момента, когда он мог купить лен, если он располагался на своем свободном феоде, по меньшей мере в делах, касающихся этой земли, он мог быть судим только другими вассалами, держащими феоды у того же сеньора. Вероятно, он мог бы потребовать этой же привилегии в уголовном процессе, возбужденном против него. Сервы не пользовались правом на суд равных.
   Осуждение пэрами с XIII века постепенно исчезает. Благородных, как и простонародье, стали судить бальи и прево. К XV веку обычай осуждения пэрами практически исчез. Ж. Бернарди, ссылаясь на произведения Агиессо, приводит некоторые примеры осуждения пэрами во Франции. 13 июля 1371 года был вынесен приговор в отношении Камеля, проживавшего в Обиньи, обвиненного в изнасиловании; в 1384 году был вынесен приговор в отношении Копиуса, также по делу об изнасиловании; и приговор в отношении Симона Лемера при участии 24 пэров был вынесен в 1390 году.[175] Как видно, суд пэров существовал во Франции вплоть до начала XV столетия.[176]
   Отдельно следует остановиться на городах. Города, получавшие от своего сеньора право на самостоятельное управление, назывались коммунами. К старейшим коммунам относились Ман, Камбре, Нуайон, Бове, Сент-Кюантен, Лаон, Амьен, Суассон, Реймс. В коммунах была своя собственная юстиция, которую осуществляли мэры, эшевены, присяжные (des jures), название которых в разных коммунах различалось. Иногда сеньор мог послать своего прево присутствовать в судебном заседании, но приговор выносила коллегия народных представителей. Присяжные (jures) или пэры выполняли двойную функцию, они были и судьями права, и судьями факта. Они клялись отправлять правосудие согласно внушению своего сознания. Членов коммуны не принуждали судиться за пределами коммуны – они были подсудны только собственным гражданам.
   На севере Франции ряд городов пользовался теми же правами без предоставления им специальной хартии. Эти города назывались эшевенажи, к ним относились Лиль, Дуэ, Аррас, Сент-Омер, Теруан. Буржуазия коммун и эшевенажей, преследуемая в уголовном порядке, должна была судиться их муниципальной юстицией, чтобы обвинителем выступал буржуа. Этот принцип осуждения выбранными представителями города и являлся признаком осуждения пэрами.
   Другие города также имели муниципальную юстицию, однако без таких широких привилегий. Они оставались подсудными сеньорам или королю, и буржуа представали перед их судом. Однако и эти города также добивались хартий, предписывающих, чтобы судьи прибавляли к себе некоторое число прюдомов, бони омине, проби омине, взятых из представителей буржуазии и выбранных ею. Таковы были города центра Франции и Франсше-Комте. Париж также обладал муниципальной юстицией такого рода.
   На юге города имели консулов, которые были обычными судьями и администраторами городов, часто сеньоры закрепляли рядом с консулами своих собственных офицеров и представителей. Здесь, на юге Франции, жизнь городов напоминала социальную жизнь итальянских городов. Каркассон получил консулов в 1107 году, Безьер – в 1121 или 1131 году, Монпелье – в 1141 году, Ним – в 1141 году, Нарбонн – в 1148 году, Кастре – в 1160 году, Арли – в 1141, Авиньон – в 1146 году. Консулат исполнял значительную часть судебной власти. В совещаниях консулам ассистировали различные советы, составленные из людей, представляющих население городов.
   Причину прекращения осуждения пэрами Ш. Монтескье видит, прежде всего, в возрождении римского права: «…но когда появился запутанный кодекс Установлений и другие произведения юриспруденции, когда было переведено римское право и началось преподавание его в школах, когда положено было начало искусству делопроизводства и законоведения, когда появились стряпчие и юристы – тогда пэры и старшины не были уже более в состоянии чинить суд. Пэры стали уклоняться от исполнения обязанностей, да и сеньоры неохотно созывали их; к тому же судебные разбирательства превратились из блистательных действий, приятных дворянству, занимательных для военных людей, в судебную процедуру, которой они не знали да и знать не хотели. Суды пэров стали выходить из употребления, а суды бальи – распространяться. Сначала бальи не судили сами; они производили дознание и произносили приговор, вынесенный старшинами; но так как старшины не в состоянии были теперь судить, стали судить сами бальи. Это изменение облегчалось тем, что у всех на глазах имелась практика церковных судей; каноническое право и новое гражданское право одинаково содействовали устранению пэров»[177].
   Ш. Монтескье замечает, что какого-либо акта, отменяющего суд пэров, не появилось: «Итак, вовсе не закон воспретил сеньору иметь свой суд и не закон отменил деятельность пэров в этих судах; не было такого закона, который предписал бы учреждение бальи и предоставил им право суда. Все это совершалось мало-помалу, силой обстоятельств. Знание римского права, судебных решений, собраний вновь записанных обычаев – все это требовало изучения, на которое неграмотные дворяне и народ были неспособны»[178]. Останавливаясь на правилах судебного поединка, к которому прибегали в качестве апелляции на неправый приговор[179], Ш. Монтескье указывает на усилия королей, направленные на прекращение этого обычая.
   В первой половине Республики в Риме уголовный процесс вели магистраты, но обвинительный приговор магистрата мог быть обжалован в народное собрание, при этом народное собрание в своей деятельности руководствовалось только своими чувствами.[180]
   Во второй половине Республики народные собрания заменили постоянные судебные комиссии (quaestiones perpetuae)[181].
   В инструкциях этим комиссиям определялись преступления, для расследования которых были созданы данные комиссии, и наказание, следующее за конкретное преступление. Каждая комиссия находилась под председательством особого претора (praetors quaestiores) и состояла из большого числа присяжных (judices), которые выбирались председателем при участии обвиняемого и обвинителя из особого списка (album judicum). Претор имел право решить дело единолично в следующих случаях: 1) когда обвиняемый в стадии in jure[182] признал свою вину; 2) когда преступник схвачен на месте преступления (in flagrante delicto); 3) когда совершилось преступление, не предусмотренное ни одним из судебных законов, учреждавших специальные комиссии для разбора отдельных категорий дел. Если претор в этих случаях постановлял приговор, подсудимый имел право обратиться к народному собранию с жалобой.
   Производство в суде, т. е. следующая стадия (in judicio), начиналось с составления по жребию списка судей (присяжных), при этом стороны имели право отвода судей. После этого дело рассматривалось по существу. Процесс был устным, открытым и состязательным. Первое слово предоставлялось обвинителю, затем выступал защитник, следующая часть процесса сводилась к проверке доказательств. Проводился допрос свидетелей. Свидетели допрашивались сторонами, при этом первой вела допрос та сторона, которая вызвала свидетеля. Свободные свидетели давали перед допросом присягу. Рабы подвергались пытке. После свидетельских показаний выступали ходатаи с похвальными речами в пользу той или иной стороны, затем представлялись и рассматривались письменные доказательства. После этого начиналось совещание судей (присяжных).
   Закон не устанавливал никаких правил для присяжных, которыми они должны бы были руководствоваться при оценке доказательств. Они принимали решение на основании своего внутреннего убеждения. В первое время голосование присяжных проходило устно, однако к концу Республики общим правилом стало тайное голосование с помощью табличек[183].

Глава 3. Создание суда присяжных во Франции в период Великой французской буржуазной революции

   Заметное место в истории уголовного процесса Франции занимает период 1789–1808 годов. В это время определился вопрос о суде присяжных по гражданским делам, который навсегда был решен отрицательно; был введен суд присяжных в делах уголовных по преступлениям, влекущим наказание телесное или позорящее; было введено жюри обвинения, с которым Франция рассталась с принятием Кодекса уголовного расследования 1808 года; функционировал Революционный трибунал, показавший несостоятельность суда присяжных в делах политических в период гражданского противостояния. Изучение этого периода позволит глубже понять те проблемы, которые возникли во Франции в период создания Кодекса уголовного расследования. Кроме того, судопроизводство этих лет не подвергалось серьезному исследованию в отечественной литературе, хотя вопросы, решенные в этот период, не потеряли своей актуальности и сегодня.
   Статья 4 гласила, что всякая сеньориальная юстиция отменяется без какого либо возмещения, тем не менее офицеры этой юстиции продолжат свои функции до того, как Национальной ассамблеей будет предусмотрен новый судебный порядок, а ст. 7 устанавливала, что продажа судебных и муниципальных должностей отменяется, с этого момента правосудие будет отправляться бесплатно; тем не менее офицеры, предусмотренные для этих должностей, продолжат выполнять свои функции и получать за них возмещение до тех пор, пока Ассамблея предусмотрит средства их обеспечения.
   17 августа 1789 года Н. Бергасс[185] внес в конституционный комитет предложение об устроении судебной власти, которое он разработал за несколько дней. Селигман, считающийся лучшим историком суда и судопроизводства Франции периода революции, указывает, что «работа Бергасса заключала в себе принципы, которые освятит новая эра… Даже та быстрота, с которой Бергасс смог изложить столь обширную тему, показывает, что основные идеи в этой области являлись уже общественным достоянием»[186].
   Труд Н. Бергасса состоял из двух частей: в первой части Н. Бергасс критиковал, опираясь на наказы, имеющуюся судебную организацию; во второй части – предложил новую организацию правосудия. Предполагая, что деление королевства на провинции будет сохраняться и впредь, Н. Бергасс предложил установить в каждом из них суд, своего рода разновидность парламента. Провинции разделить на кантоны, в каждом из которых должен заседать мировой судья с двумя асессорами, чтобы судить в маловажных делах и примирять тяжбы, возникающие в семьях. Суды второй инстанции должны стать посредниками между судом провинции и мировым судьей. Экстраординарные суды должны быть отменены, за исключением коммерческих и морских трибуналов. Три кандидата в судьи избираются выборной коллегией, однако король имеет право из трех кандидатов выбрать одного для должности судьи. Судей морских и коммерческих трибуналов должны выбирать капитаны и торговцы. Судьи «по причине объема знаний, к несчастью, весьма обширного, который данная функция предполагает»[187], должны назначаться пожизненно, но желательно полномочия судьи подтверждать через определенный промежуток времени, поскольку «мало оснований опасаться, что судья, имеющий хорошую оценку в глазах окружающих, рискует потерять свое место, народ заинтересован в том, чтобы сохранить такого судью»[188]. Следствие и дебаты ввести публичные, как в области гражданских, так и в области уголовных дел. Декрет о взятии под стражу должны выносить трое судей. Всякий обвиняемый может объявляться виновным только своими пэрами, присяжными.[189]
   Рядом с трудом Н. Бергасса, который хотя и был принят сочувственно, но не был утвержден из-за отсутствия четкого деления территории и конституции, Селигман отмечает труд Туре, посвященный анализу главных идей об основах конституции и о признании прав человека в обществе, увидевший свет 11 августа 1789 года. Четвертая секция этой работы озаглавлена «Суды и судебная власть», в ней Туре указал, что «будут учреждены присяжные по уголовным делам».[190]
   Несмотря на то, что обсуждение предложений Н. Бергасса было отложено, Учредительное собрание озаботилось принятием неотложных мер в уголовном процессе, что было признано первоочередной задачей Ассамблеи.
   21 августа после речей Тарже, Дюпора, Мирабо и Лалли-Толандаля были приняты ст. 7, 8, 9 Декларации прав человека и гражданина, провозгласившие, что гражданин может быть задержан и арестован только на основании закона и с соблюдением формы, которую последний предполагает; что закон допускает наказания, лишь строго и очевидно необходимые, и никто не может быть наказан кроме как на основании закона, установленного и вступившего в силу до совершения правонарушения и надлежаще примененного; что всякий человек считается невиновным до того времени, когда он будет объявлен виновным.
   Для суда присяжных особое значение имела ст. 16 Декларации о разделении властей: «Всякое общество, в котором гарантии прав не обеспечены и разделение властей не определено, не имеет вовсе конституции»[191]. Из данной статьи, предусматривающей механизм предупреждения произвола, прямо следовала идея разделения судебной власти между профессиональными магистратами и обществом для предупреждения судебного произвола[192]. Не меньшее значение имела ст. 3 Декларации о том, что «принцип всякого суверенитета заключается исключительно в нации. Всякая корпорация и всякий индивид могут иметь полномочия, только исходящие от нации»[193].
   10 сентября 1789 года Учредительному собранию было представлено постановление коммуны Парижа, требующее немедленного реформирования некоторых положений уголовного процесса, особенно скомпрометировавших себя. Комитету из семи человек было поручено разработать и представить доклад по предложениям коммуны. 29 сентября Ассамблея ознакомилась с Декретом о предварительной реформе уголовного процесса. Докладчиком был Бомет. Дискуссия открылась утром 5 октября. 8 и 9 октября Декрет был принят.[194] Были отменены пытка, скамья подсудимых, клятва, приносимая обвиняемым. Позорящее и мучительное наказание могло теперь выноситься при большинстве в две трети голосов. Судебный процесс становился публичным и делился на три стадии.
   В начале процесса, когда обвиняемый еще не был предан в руки правосудия, вопрос о абсолютной публичности не стоял, однако даже на этих первых шагах следствие не было абсолютно секретным. Статья 1 данного Декрета предусматривала, что во всех местах, где имеется один или более трибуналов, муниципалитет, а при его отсутствии – коммуна граждан, назначает достаточное число нотаблей в соответствии с широтой компетенции, среди которых будут выбираться аджуанты, обязанные присутствовать при расследовании в уголовном процессе. После вынесения тремя судьями Декрета о персональном вызове в суд или о задержании миссия асессоров прекращается.
   Во второй стадии обвиняемый свободно выбирает защитника, если же он не сможет этого сделать, судья должен назначить защитника. Защитник присутствует на всем следствии без права слова или влияния на ответы обвиняемого.[195]
   Третья стадия процесса начинается в заседании суда. Один из судей докладывает дело, и государственный обвинитель дает свое заключение в отсутствие подсудимого. Затем вводится подсудимый для последнего допроса. Защитник подсудимого, присутствующий на всем заседании, представляет затем доводы защиты. Судьи после этого удаляются в совещательную комнату и выносят решение без перерыва.
   С учреждением почетных граждан – асессоров – идея жюри сделала свой первый незначительный шаг в уголовный процесс, хотя эти представители и напоминали скорее понятых, чем присяжных, поскольку вся забота о процессе ложилась на плечи магистрата, однако народное представительство получило свое первое оформление. Как следует из доклада Бомета[196], введение аджуантов было необходимо и для того, что бы путем опривычивания подготовить французов к отправлению правосудия при посредстве присяжных. «Граждане, привыкшие при посредстве данного института участвовать в священных функциях магистратуры, поднимутся понемногу к чувству, столь полезному, собственного достоинства. Они не будут рассматривать более право судить себе подобных, это право всех свободных людей, как прерогативу особенной касты; они приблизятся понемногу от этого общественного духа, столь необходимого, к установлению осуждения при посредстве присяжных, установлению, которое не является иностранным для Франции, но которое, чтобы вновь возродиться в своем первоначальном климате, требует может быть больше еще движения в общественном сознании, чем изменения в институтах»[197].
   Между тем установление асессоров не принесло такого эффекта, на который рассчитывали. Это было связано с частым отказом асессоров, ссылающихся на занятость, от исполнения своих обязанностей. Кроме того, учреждение прюдомов-асессоров преследовало цель сделать публичным следствие в отсутствие обвиняемого, так как асессоры удалялись из процесса с появлением такового, и с этой точки зрения асессоры преследовали совершенно иную цель, чем институт присяжных в уголовном процессе. Они не решали вопросы факта, а лишь удостоверяли данные факты.
   Вопрос о введении суда присяжных ждал своего разрешения, чему препятствовала невозможность судоустройства без решения вопроса о разделении Франции и без закрепления основ существующего строя. После того, как Учредительное собрание провозгласило политические принципы нового режима и разделило Францию на департаменты и дистрикты, конституционный комитет[198] подготовил проект реорганизации судов. Ввиду того, что Н. Бергасс покинул Ассамблею, доклад по судебному закону делал Туре – адвокат Руанского парламента, депутат от третьего сословия данного города. 22 сентября 1789 года утром Туре представил свой доклад, объявив, что комитет, следуя тем же принципам, что и Н. Бергасс, пришел к иным результатам, но данные результаты весьма благоприятны для сохранения свободы. Дискуссия по принципам судоустройства открылась 24 марта 1790 года. Чтобы понять, какой должна быть судебная система, решили сначала опрпеделить, стоит ли сохранить частично старую систему судопроизводства и судоустройства или переделать ее заново. 29 марта 1790 года дискуссия была продолжена. В дискуссии принимали самое активное участие Тарже, Дюпор, Гара-младший, Гара-старший, Шабру, Дофинэ, Ренье, Тронше, Дешеню, Сийес, Газале, Робеспьер, Ламет, Мирабо, Шапелье и др. Было предложено для обсуждения три проекта: проект конституционного комитета, озвученный Туре[199], проекты Дюпора и Сийеса.
   В делах уголовных Туре предложил учредить жюри. Статья. 1 главы 12 проекта, названная «О судьях и о формах судопроизводства в делах уголовных», гласила: «Форма уголовного судопроизводства в делах уголовных посредством жюри есть один из фундаментальных пунктов Французской конституции[200]». Согласно ст. 2 необходимо было незамедлительно разработать новый Кодекс уголовной процедуры, чтобы представить форму осуждения присяжными, практикуемую в судебной организации королевства, не позднее 1792 года. В данном Кодексе должны быть предусмотрены следующие правила:
   «Ст. 3. Присяжные будут избираться каждые два года среди граждан известной честности и добрых нравов выборщиками, которые определяют представителей в Законодательный корпус.
   Ст. 4. Тотчас же после выборов присяжных будет составлено табло их имен, и это табло включит по меньшей мере тройное число присяжных от числа, которое необходимо, чтобы вынести решение.
   Ст. 5. Присяжные смогут высказываться только в числе 12 по меньшей мере.
   Ст. 6. За три дня до начала процедуры в присутствии присяжных, главное табло с их именами будет представлено обвиняемому.
   Ст. 7. Обвиняемый и все обвиняемые вместе, если их несколько, смогут отвести без приведения мотивов столько присяжных, о скольких они ходатайствуют, лишь бы их осталось 12. Новый кодекс урегулирует способ, которым данные отводы будут удовлетворяться.
   Ст. 11. Обвиняемый будет признаваться виновным только по высказыванию жюри; и судья сможет применить закон и вынести наказания только после того, как присяжные объявят обвиняемого виновным пятью шестыми голосов».
   В ст. 15 второго проекта конституционного комитета просто указывалось, что процедура при посредстве присяжных будет иметь место в делах уголовных, и расследование будет производиться публично.[201]
   Как видим, проекты конституционного комитета предполагали создание суда присяжных только в делах уголовных.
   Дюпор предлагал учреждение жюри как в уголовных, так и в гражданских делах. Проект Дюпора был представлен 29 марта 1790 года в четырех параграфах.[202] Первый параграф предусматривал необходимость декретирования Национальной ассамблеи в качестве статей конституции статей, относящихся к судопроизводству. Статья 2 этого параграфа формулировалась следующим образом: «Будут учреждены во всем королевстве присяжные, чтобы решать вопросы факта, как в гражданских делах, так и в уголовных». Ее дополняла ст. 3: «Вследствие этого ни один приговор не сможет быть вынесен как в области уголовной, так и в области дел гражданских, как только если по факту имеется соглашение сторон или факт решен присяжными».
   Второй параграф «Звание присяжных. Формирование табло присяжных» состоял из трех статей, которые предусматривали, что присяжные будут избираться в каждом кантоне первичным собранием; в каждом дистрикте будет каждый год формироваться табло граждан-присяжных в количестве, определенном департаментами.
   Третий параграф назывался «Способы функционирования для присяжных в уголовных делах, составленные Дюпором – депутатом Парижа».[203] Данный параграф содержал статьи, относящиеся к жюри по уголовным делам, и критику в отношении проекта Сийеса[204]. Мы приведем его с сокращениями.
   «Ст. 1. Сразу после первого расследования, или после восьми дней заточения, если оно будет иметь место, судья будет обязан избрать по жребию из табло присяжных в присутствии двух аджуантов, которые будут назначены с этой целью, присяжных в количестве 18, из которых, по меньшей мере двое должны быть из кантона, из которого представлен подозреваемый в деликте.
   Ст. 3. Судья будет обязан собрать без промедления присяжных, имена которых были определены по жребию.
   Ст. 4. После произнесенной присяги им представят результаты расследования, записи, вещественные доказательства и протоколы правонарушения, а также все, что может быть приемлемо к освещению их вопроса. Затем они останутся одни, чтобы совещаться.
   Ст. 5. В этом совещании они будут использовать их личные знания, затем они взвесят показания свидетелей, большинство в 12 голосов будет необходимо, чтобы решить, имеет ли место обвинение.
   Ст. 7. Если жюри решит, что имеет место обвинение, оно будет обязано определить его в ясной, детальной и точной формулировке. Оно выскажется, что такой-то является обвиняемым в факте такого-то рода и в факте злонамеренном.
   Ст. 8. Когда жюри решит, что имеет место обвинение, судья вынесет декрет согласно решению по обвинению. Он продолжит расследование дела по просьбе прокурора, и через восемь дней судья будет обязан собрать второе жюри, чтобы решить вопрос о факте обвинения.
   Ст. 9. Промежуток времени (названный выше) может быть продлен судьей по просьбе прокурора, он может быть также продлен по просьбе обвиняемого.
   Ст. 11. Когда речь пойдет о собрании второго жюри, судья побеспокоится о том, чтобы выбрать по жребию, всегда в присутствии двух аджуантов, 48 имен в табло, он представит их список обвиняемому с указанием их профессии и места жительства.
   Ст. 12. Обвиняемый отведет 35 без указания мотивов.
   Ст. 14. Если имеется много обвиняемых, они соберутся для отводов; если, однако, их более четырех, список будет увеличен всегда таким образом, чтобы по крайней мере каждый обвиняемый мог отвести 8.
   Ст. 17. Вся процедура будет целиком публичной, до решения присяжных исключительно».
   Далее речь идет о судебной процедуре.
   «Ст. 22. Присяжные тогда удалятся в комнату, где они останутся без права разговаривать и сообщаться с кем бы то ни было; если они желают еще выслушать обвиняемого, они смогут это сделать, но только в присутствии судьи и публики; и это перед тем, как начнется совещание между ними.
   Ст. 23. Когда они будут одни, удалившись в комнату, они будут совещаться между собой до того, как придут к соглашению в своих оценках.
   Ст. 24. Пять шестых голосов будет необходимо для всякого рода осуждения.
   Ст. 25. Присяжные будут обязаны высказаться в одном и том же докладе по всем обвиняемым сразу.
   Ст. 26. Доклад присяжных будет всегда точным: такой-то освобожден от обвинения с честью, такой-то совершил то-то, это он совершил злонамеренно или он это совершил без умысла.
   Ст. 28. Присяжные смогут тем не менее подробно изложить детали деликта и закончить ходатайством судье объявить, что закон приказывает в данном случае.
   Ст. 33. Судьи будут обязаны без промедления официально признать доклад присяжных, если он снял обвинение, и применить закон, если он признает, что обвиняемый виновен.
   Ст. 37. Никто не сможет выступать против решения присяжных, но обвиняемый, так же как сторона публичная, сможет апеллировать на приговор судей, и эта апелляция будет принесена большим судьям.
   Ст. 38. Большие судьи исследуют, применен ли закон хорошо или плохо. В этом последнем случае они кассируют приговор и направят его другим судьям».
   Четвертый параграф содержал план функционирования жюри в гражданских делах, состоял из 27 статей и, по выражению Селигмана, «комбинировал порядки, существовавшие в римском праве, с поверхностным изучением английских порядков»[205].
   Дюпор различал в гражданских делах три возможных случая:
   1. Когда стороны согласны по факту, судья, играющий роль римского претора, дает сторонам иск формулой права и направляет в трибунал, который и судит по существу.
   2. Когда стороны не достигают согласия только по факту, судья выдает формулу факта и отправляет дело присяжным, которые его разрешают.
   3. Имеются разногласия и по факту, и по праву. В этом случае судья отделяет вопрос права от вопроса факта, последовательно направляет дело к присяжным, чтобы они постановили свой вердикт по факту, затем дело направляется в трибунал, чтобы применить право к констатированному факту.
   Жюри по гражданским делам должно было состоять из 15 человек.
   Суд, по мнению Дюпора, должен быть разъездным. Разъезжающие судьи должны вести суд присяжных в дистриктах. Суд присяжных отменял апелляцию, которая, по мнению Дюпора, являлась феодальным пережитком, покоящимся на неравенстве судей. Однако Дюпор предусматривал наличие больших судей, также разъездных, которым будет принадлежать право ревизии.
   Сийес представил полный Кодекс судебной организации в 166 статьях.[206] Он пояснил перед своим выступлением, что представленный им проект был составлен в сентябре 1789 года на принципах, принятых в течение долгого времени всеми теми, кто так или иначе размышлял о социальном устройстве. Основы, на которых конституционный комитет хотел установить свою работу в этом отношении, ему показались несовместимыми с его планом. Проект Сийеса был отпечатан и роздан депутатам Национального собрания.
   Согласно данному проекту, в каждом департаменте должен быть утвержден трибунал из 12 судей, избранных из юристов. Суд должен находиться в главном городе департамента. Каждый год судьи должны покидать главный город, чтобы осуществлять в дистриктах сессии присяжных. В департаментах должны рассматривать апелляции дистриктов и наиболее важные дела, которые требуют наиболее серьезного судебного разбирательства. Решения в департаментах могут быть апеллированы в другой департамент. В дистриктах должны разбираться наиболее простые и несложные дела. Сийес предложил учредить жюри в обеих областях – уголовной и гражданской. Но наиболее оригинальной частью его проекта являлось его предложение, что все члены жюри должны быть юристами.
   Глава 3 проекта называлась «О присяжных». Вкратце мы изложим данную главу.
   «Ст. 81. Всякое дело, как гражданское, так и уголовное, принесенное либо в ассизы, либо в палаты трибунала департамента, сможет быть судимо только при посредстве жюри.
   Ст. 82. Никакой гражданин не сможет быть призван в жюри, если он не вписан в лист лиц, обладающих возможностью быть избранными, который будет составлен для данной функции.
   Ст. 83. Эти лица, обладающие возможностью быть избранными, смогут быть отличаемы под именем советников юстиции. Их лист будет начат электоральным корпусом каждого департамента, который должен собраться в ближайшем мае.
   Ст. 84. Затем электоральный корпус позаботится о том, чтобы увеличивать этот лист или уменьшать раз в год, согласно нуждам сферы действия и согласия общественного мнения.
   Ст. 85. Эти подлежащие избранию советники юстиции будут взяты среди активных граждан всех первых ассамблей департамента, так чтобы их количество было более чем достаточно для требуемого, во всех областях компетенции, но особенно для главных городов дистриктов и департаментов.
   Ст. 86. Что касается настоящего и до того времени, как Франция уничтожит различные кутюмы, которые ее разделяют, и когда новый полный и простой кодекс вступит в законную силу для всего королевства, все граждане, известные сегодня под именем людей закона и в настоящее время служащие в этом качестве, будут по праву вписаны в табло избираемых для жюри.
   Ст. 87. Но занесение юристов (людей закона), установленное предыдущей статьей, не должно препятствовать, даже для этого года, внесению граждан, которые по их учености и их мудрости покажутся избирателям способными хорошо выполнять функции советника юстиции.
   Ст. 88. Когда люди закона, вписанные в табло на основании ст. 86, будут призваны в жюри, они будут оплачиваемы по их вакансии так же, как судьи, из доходов жалующихся, и это продолжение судебных издержек будет иметь место до установления нового Гражданского кодекса.
   Ст. 89. Избрание людей, не являющихся юристами, для табло советников юстиции будет проводиться по следующей форме[207].
   Ст. 90. В электоральном собрании департамента выборщики, делегированные одним и тем же дистриктом, будут иметь совместное право представить лиц из их дистрикта, подлежащих избранию; но не один гражданин не сможет быть представлен ими, как только получив две трети голосов.
   Ст. 91. Имена представителей будут все внесены в лист по порядку; этот лист будет вывешен по крайней мере в течение двух суток в зале собраний.
   Ст. 92. В момент голосования все выборщики соберутся, чтобы написать свои билеты, имена представителей будут им прочитаны громким голосом, согласно порядку, в котором они расположены в выставленном листе; после каждого имени будет отчетливо произнесен его номер.
   Ст. 96. Чтобы представители, которые прошли голосование, были допущены в табло советников юстиции департамента, нужно будет, чтобы против них не выступила треть от всего количества голосующих.
   Ст. 99. Формирование жюри принадлежит прокурору-синдику департамента, или, за его отсутствием, прокурору-синдику дистрикта, или, за отсутствием такого, прокурору-синдику коммуны, где должен быть вынесен приговор.
   Ни один судья ни в коем случае не может формировать сам жюри.
   Ст. 100. Для гражданского процесса жюри будет состоять из 18 членов, для уголовных из 27.
   Ст. 101. Прокурор-синдик, который будет формировать жюри, составит его, насколько это будет возможно, из советников юстиции, располагающихся в месте, где должен проходить процесс. Он будет также заботиться о том, чтобы выбрать членов жюри среди пэров обвиняемого или заявителя (жалобщика), так сказать среди граждан, которые находятся в положении, похожем или аналогичном по обязанностям, по удаче, по общественным связям, и которым вследствие этого характерные признаки рассматриваемого случая должны быть лучше известны.
   Ст. 102. Если одна из сторон является иностранцем, прокурорсиндик составит, насколько это возможно, жюри наполовину из иностранцев, и всегда, если есть выбор, согласовывая отношения пэрства или паритета со стороной, подлежащей суду.
   Ст. 103…Так как различие между юристами, внесенными по праву в табло, и гражданами, вписанными по выборам, останется, прокурор-синдик будет обязан составлять жюри из советников этих двух классов в следующей пропорции.
   Ст. 104. Для гражданского процесса жюри будет составлено в пяти шестых из юристов, это 15 из 18, и шестая часть из выбранных советников.
   Для уголовного процесса большая часть будет составлена из людей закона – 14 из 27.
   [Ст. 105 и 106 посвящены организации работы жюри до 1 июня 1790 года.]
   Ст. 107. Процесс, который начнется после наступления первого июня, будет предусматривать решение жюри. Будет установлено жюри двух видов: одни присяжные будут назначены для конкретного дела, другие будут призываться, чтобы принимать решение по целому списку процессов, этих присяжных будут отличать под названием общего жюри.
   Ст. 108. В ассизах каждым судьей будет востребовано одно или несколько общих жюри, соответственно тому много списков или один список потребуется в соответствии с делами, принесенными данному судье.
   Ст. 109. В палатах трибунала также будут воспроизводиться согласно притоку дел время от времени списки процессов, по которым будет требоваться общее жюри.
   Ст. 110. Будет востребовано жюри, в частности во всяком деле уголовном, предполагающем телесное наказание, и в гражданском процессе большой важности, когда жалобщики вместе или одна сторона согласятся увеличить предварительный вклад согласно таксе, отмеченной в регламенте канцелярии. В этом последнем случае сторона, которая откажется увеличить предварительный вклад, не будет обязана возмещать это увеличение, если она потерпит неудачу.
   Ст. 111. Суды будут обязаны представить без задержки лист общего или частного жюри обвиняемому или жалобщику.
   Ст. 116. Среди дел, которые отмечены ст. 54 под именем дел трибунала, те, которые по их природе требуют долгого и трудного расследования, и те, которые либо в силу запутанности старых законов, либо в силу сложности старой процедуры, требующих многочисленных дискуссий и писанины, потребуют участия жюри, обязательна предварительная формальность.
   Ст. 117. Эта формальность, предписываемая жюри, состоит в том, что для такого рода дел жюри должно разделиться на две части. Одна часть становится советом расследования, другая – советом дискуссии.
   Ст. 118. Совет расследования будет составлен из двух членов жюри и судьи – директора дел. Другие члены жюри сформируют совет решения. Советники расследования процесса не сохранят право голосования ни для одного из решений в деле.
   Ст. 119. Совет расследования или, за его отсутствием, судья – директор процесса будет расследовать дело, после достаточного расследования дела анализировать и размещать в порядке все вопросы факта и права, разрешение которых должно естественно вести к финальному решению процесса.
   Ст. 120. Хотя бы этот анализ, почти всегда ясный в уголовном деле, становится часто очень сложным и неясным в деле гражданском, однако по аналогии в развитии всех процессов судья и совет расследования будут стараться его произвести. Они будут сознавать, что в области дел гражданских, как и в области дел уголовных речь идет сначала о том, чтобы выявить факт в его действительности, затем различить, в чем факт противен закону; наконец указать того, кто в этом ответствен и кто может претерпеть наказание или должен выплатить репарации, предусмотренные законом.
   Ст. 121. Если во многих вопросах в области дел гражданских особенно зачастую очень трудно и в некоторых случаях невозможно тщательно разделить вопросы факта и права, судья и совет расследования не упадут духом. Они обратят внимание, что настоящий декрет подчиняет все вопросы без исключения, вопросы факта, вопросы права, смешанные вопросы факта и права до вопроса об уголовном наказании включительно, последовательному решению жюри, и что важно установить правильный ход, который наиболее уверенно, серией хороших вопросов ведет к верному завершению дела.
   Ст. 122. Таким образом, после того, как дело расследовано перед жюри, будет должным судье или совету расследования, совместно с судьей поставить вопросы, по которым будет требоваться решение жюри. Эти вопросы будут формулироваться всегда в наименьшем требуемом числе, без вреда ясности и верности решения. Судья будет выглядеть скорее как директор юстиции, обязанный законом заставлять, отправлять правосудие, в отличии от судьи старого порядка, который отправлял его сам.
   Если звание судьи в отношении него сохраняется, то потому, что ему предстоит выносить приговор.
   Ст. 124. Жюри не сможет вынести решение, если количество голосующих менее в области дел гражданских 10, в области дел уголовных 15.
   Ст. 125. В области дел гражданских все вопросы разрешатся при большинстве голосов.
   Ст. 127. В делах уголовных всякий вопрос может быть разрешен только при большинстве – 10 голосов из 15, 11 из 16 и 17, 12 из 18 голосующих, также и вопрос наказания, если речь идет о смертной казни, может быть разрешен только при большинстве 12 голосов из 15, 13 из 16 и 17 и 14 из 18 голосующих».
   Сийес предлагал следующее деление судов:[208]
   «Ст. 33. Будет организован в каждом главном городе департамента трибунал, составленный из 12 судей.
   Ст. 34. Эти 12 судей будут выбраны электоральным корпусом способом, который предусматривает одного судью от дистрикта.
   Ст. 37. Эти судьи не смогут быть смещены с их места как только вследствие должностного преступления или нарушения служебного долга, установленных приговором суда и еще путем испытания голосованием.
   Ст. 38 Испытание голосованием будет проводиться каждый год электоральным корпусом…
   Ст. 43. 12 судей разделятся на три палаты, по четыре члена в каждой. Это распределение будет обновляться каждый год по жребию или по соглашению.
   Ст. 45. Первая из трех палат будет предназначена для уголовных процессов, две другие – для гражданских.
   Ст. 47. Все члены палат, за исключением президента, будут обязаны ежегодно и каждый в свою очередь выезжать в департамент, чтобы держать в главном городе дистрикта и в других важных городах, если они там имеются, судебные ассизы той палаты, от которой они направлены.
   Ст. 53. Дела инстанции или апелляции первой инстанции будут разделены на два класса: те, которые должны будут представляться в ассизы, и те, которые должны будут представляться в палаты департамента. Но и тот и другой приговор будут равно окончательными.
   Ст. 54. Это различие между делами ассизов и делами трибунала будет установлено по их индивидуальной важности или, что даже реальнее, по трудности расследования. Оставят на компетенцию ассизов все те дела, которые поддаются формам быстрым и эффективным и важность которых не заставляет бояться слишком опасного влияния чувств на толпу.
   Дела, расследование которых требует чрезмерных судебных форм или которые представляют наибольшую важность, будут направлены в одну из палат департамента…
   Ст. 55. Если, тем не менее, дело ассизов во время расследования приобретет характер дела трибунала, оно сможет быть направлено в одну из палат департамента или по соглашению обеих сторон или по просьбе одной из них, или судьи ассизов».
   Принципиальное отличие плана Сийеса от плана Дюпора состояло в том, что Сийес предлагал вручить судебную власть по большей части юристам. Недостатки такого плана очевидны, достаточно было высказывания Тронше о том, что такие присяжные ничем не отличаются от судей, чтобы этот план не был принят. Но Тронше высказал еще ряд замечаний, в том числе он отметил, что при таком судопроизводстве юристы, количество которых в дистриктах и департаментах незначительно, будут одновременно востребованы и в качестве присяжных, и в качестве советников подсудимых и обвиняемых, что приведет к многочисленным злоупотреблениям.
   Однако общей чертой проектов Сийеса и Дюпора являлось введение суда присяжных для дел гражданских. Это предложение было вполне логичным, если учитывать, что судебные порядки Англии во многом служили прообразом для нового судоустройства Франции.
   31 марта 1790 года Учредительное собрание, по предложению Барера, предложившего решить сначала предварительные вопросы, которые бы облегчили создание судебной системы,[209] постановило, что оно обсудит и решит следующие вопросы:
   1. Устанавливать ли суд присяжных?
   2. Устанавливать ли суд присяжных в области уголовных и гражданских дел?
   3. Правосудие будет отправляться постоянными трибуналами или судами присяжных?
   4. Будет ли существовать несколько ступеней суда или лучше апелляцию отменить?
   5. Судьи будут назначаться пожизненно или избираться на определенный срок?
   6. Судьи будут избираться народом или назначаться королем?
   7. Будет ли прокурор назначаться исключительно королем?
   8. Будет ли существовать кассационный трибунал или высшие судьи?
   9. Будут ли судить все дела одни и те же судьи или произойдет разделение судебной власти для дел коммерческих, административных, налогов и полиции?
   10. Учреждать ли комитет, обязанный представлять Учредительному собранию работу по согласованию принципиальных положений гражданских и уголовных законов с порядком судопроизводства?[210]
   В этом контексте и протекало обсуждение представленных проектов.
   Ассамблея очень долго колебалась между проектом Дюпора и проектом конституционного комитета, озвученного Туре, который ограничивал вмешательство присяжных лишь уголовными делами. Он доказывал, что в гражданских делах вопросы факта, оставленные на рассмотрение присяжных, практически неотделимы от вопросов права, которые требуют применения профессиональных знаний судьи.
   Ламет и Робеспьер требовали судов присяжных и по гражданским делам.[211] Дюпор, желая сохранить суд присяжных для гражданских дел, восприняв частично идею Сийеса, предложил составлять жюри в делах гражданских из юристов.
   Проект Сийеса не выдержал долгого обсуждения, достаточно было одного замечания Туре о том, что жюри такого рода, которое было предложено Сийесом, имеет то же происхождение и те же предрассудки, что и судьи.[212] «Члены жюри месье аббата Сийеса не выполняют совсем никаких функций, отличных от функций судей. Они имеют тот же характер и ту же власть. Статья 121 проекта ставит их судьями всех вопросов, без исключения каких-либо вопросов факта, вопросов права, смешанных вопросов факта и права вплоть до вопроса о наказании включительно. Это последнее положение показывает всю его бессмысленность. Они имеют настолько полный характер судьи, что они его (судью) устраняют, для того, чтобы поставить его во главе, чтобы управлять, и который (судья), согласно статье 122, должен смотреться скорее как директор правосудия, обязанного законом заставлять отправлять правосудие, чем как судья старого положения вещей, обязанный отправлять его самостоятельно. Я вижу здесь, что присяжные одни сформируют все правосудие, которое сохранится во Франции; но я не вижу совсем в них жюри в его чистом выражении, в своих признаках, наиболее важных, и особенно в тех чертах, которые мы слышим, которых все мы желаем в области дел уголовных и которых лишить нацию не позволяют нам наши обязанности; это обеспечить свободу разделением функций для приговора факта и приговора о наказании»[213].
   Туре обратил внимание и на то, что в проекте аббата Сийеса не предусмотрена возможность для заявителя отвода присяжных, хотя он должен пользоваться этим правом наравне с ответчиком, «поскольку в листе могут оказаться его злейшие враги». В этом случае первоначальное количество присяжных по гражданским делам должно составить 24, для того, чтобы обе стороны могли реализовать отводы.[214]
   Кроме того, по мнению Туре, количество людей закона в дистриктах и городах ограничено, а по проекту необходимо представить значительное количество таковых, при этом следует учитывать также, что в процессе должны участвовать советники сторон, судьи, что значительно увеличивает требуемое количество юристов, которое не всегда возможно собрать. Но в случае если требуемое количество наберется, остается еще одна значительная опасность – «не найдется необходимое количество для обновления. Тогда одни и те же люди становятся постоянными членами жюри, и эффект плана станет диаметрально противоположным тем принципам, которые выдвигает теория… Я замечу еще в том же духе, что эффектом неизбежным плана будет концентрация всего влияния судебной власти в классе юристов. Они будут всемогущими по своему количеству в жюри… Присяжные, отданные, таким образом, на милость юристов… которые привнесут туда дух, привычки и предрассудки их старого состояния, смогут ли они нас привести к хорошему и справедливому правосудию?»[215]
   Туре также резко выступил против предварительного залога, предлагаемого Сийесом в качестве оплаты правосудия, против неопределенного отличия дел, которые могут быть рассмотрены быстро и являются простыми, и дел, которые являются сложными и требуют значительных усилий. «Я заключаю, что предлагаемое формирование присяжных не имеет выгод настоящего жюри, ни даже трибунала судей и что, сравнимое с этими двумя установлениями, оно представляет особенные неудобства, которые не находятся ни в первом, ни во втором»[216].
   Ассамблея очень долго колебалась между проектом комитета и проектом Дюпора. Комитет, в отличие от Дюпора, предлагал учредить институт присяжных заседателей лишь в области дел уголовных. При этом Туре был против учреждения жюри в области дел гражданских.
   Шабру выступил с предложением о введении суда присяжных по делам гражданским, ссылаясь на то, что те, кто не изучал римское право, не знают, что 150 законов несут определение слов, еще 3000 законов – интерпретацию фраз. «Комментаторы добавили еще свои версии в эту сложность, и вот мы это имеем, ибо мы все это приняли…»[217]. Шабру предлагал отказаться от сложностей римского права, которые не соответствуют современным нравам, и прибегнуть к суду присяжных по делам гражданским, как это происходит в Англии.
   Ламет и Робеспьер требовали учреждения института присяжных для гражданских и уголовных судов. Дюпор, восприняв идеи Сийеса, предлагал учредить для гражданских дел суд присяжных из профессиональных юристов.[218]
   Дефермон выступил против введения суда присяжных в делах гражданских, заявив, что присяжных в делах гражданских нет нигде, кроме Англии. Ссылаться на возможность установления суда присяжных в делах гражданских только потому, что возможно установить присяжных в делах уголовных, по его мнению, неправильно, так как гражданские споры затрагивают лишь немногих граждан, в то время как дела уголовные касаются всех граждан и интересуют все общество. «В делах уголовных факт является простым, в делах гражданских он не может быть установлен, кроме как при сравнении с законами… Нужно в делах уголовных предпринять больше предосторожностей… Судьи по делам гражданским, избранные народом временно, и являются присяжными. Когда наши отцы имели присяжных во всех областях, их нравы были простыми; мореходство, торговля и связи с иностранцами не существовали. Мы находимся далеко от этого старого состояния, и я не думаю, что мы желали бы туда вернуться»[219].
   Гара выступил за введение в области дел гражданских присяжных из юристов, ссылаясь на опыт преторов Древнего Рима, которые отправляли разрешение факта на суд 40 лиц, вписанных в табло.[220]
   Данный спор окончательно разрешило выступление Тронше, наглядно показавшего разницу между процессом в Англии, основу которого устные свидетельские показания и судебная практика требовала от присяжных разрешения всего одного конкретного факта, и процессом во Франции, где письменные доказательства играли решающую роль. При этом, как заметил Тронше, данные письменные доказательства также требуют определенной оценки с точки зрения их действительности, что предполагает наличие необходимых профессиональных знаний, а присяжные данными знаниями не обладают.[221]
   В таком же духе выступали и иные депутаты. Например, Прюгнон – депутат от третьего сословия бальяжа Нанси, обращал внимание, что в уголовном деле восходят от факта к закону, в гражданском – от закона к факту. «Таким образом в делах гражданских нужно будет поставить судью в первую очередь, присяжных – во вторую очередь»[222].
   Был ли разрешен вопрос о присяжных в делах гражданских во Франции окончательно? Как следует из последующих документов, эта мысль некоторое время еще пользовалась популярностью. План конституции, представленной Национальному конвенту 15 и 16 февраля 1793 года (проект жирондистской конституции)[223] в секции 2 главы 10 предусматривал организацию правосудия по гражданским делам. Этому в проекте конституции были посвящены ст. 273–287.[224] Во всех случаях, когда разрешение вопросов по гражданским делам согласно проекту выходило за рамки компетенции мировых судей, граждане должны были выбрать арбитра; при несогласии с решением арбитра граждане должны были обращаться в жюри по гражданским делам. Данный проект детально регламентировал процедуру формирования жюри. Присяжные должны были выбираться на первичных собраниях большинством голосов при квоте: один присяжный на сто граждан. То есть жюри предлагалось формировать из простых граждан.
   Данный проект конституции не был принят, однако он демонстрирует развитие юридической мысли в революционной Франции.
   Почему во Франции не был введен суд присяжных по делам гражданским? Речи Тронше, Туре, Дефермона, Прюгнона дают об этом общее представление, освещая объективные актуальные причины, не позволявшие ввести суд присяжных по делам гражданским во Франции. Но существовала более глубокая причина – к моменту Французской революции частное право Франции сложилось на основе римского права, которое изучалось в университетах и закладывалось в правовую систему Франции через законодательство, и идей естественного права.[225] Отказ от сложившейся системы, предлагаемый Шабру, был невозможен, поскольку неизбежно повлек бы за собой дестабилизацию всех гражданских правоотношений, сложившихся на данный период.
   Но почему тогда оказалось возможным, желательным и настоятельно необходимым введение суда присяжных по делам уголовным?
   Это объясняется становлением публичного права в указанный период. Новое публичное право, к которому относилось и право уголовное, требовало новых форм процесса.
   Изучение римского права в университетах порождало стремление установить и изложить принципы права. Как указывает Р. Давид, «новая школа, именуемая доктриной естественного права, побеждает в университетах в XVII–XVIII веках. Школа естественного права полностью обновила концепцию права, введя понятие субъективных прав, чуждое римской традиции»[226].
   В области права публичного принципы римского права не могли служить образцом, поскольку в Риме не было ни конституционного, ни административного права в современном понимании. Школа естественного права заставила признать, что право должно распространяться на сферу отношений между управителями и управляемыми, между администрацией и частными лицами.[227] Поскольку публичное право только начинало складываться и получило свое широкое развитие после революции, предполагалось, что нормы уголовного права и нормы уголовного процесса вполне позволят осуществлять правосудие при посредстве присяжных.[228]
   Кроме того, в делах гражданских отношения являются менее стабильными, чем в делах уголовных, где рассматривается один свершившийся факт. В гражданском судопроизводстве изменение правоотношений может происходить и в ходе судебного разбирательства, в отличие от дел уголовных. Усмотрение судьи является определяющим в делах гражданских, в отличии от дел уголовных.
   Почему же тогда в Англии, на которую ссылался Шабру, существовал суд присяжных по делам гражданским?
   Ответ заключается в различии судебных систем Англии и Франции.
   Судебная система Англии складывалась на основе многочисленных разновидностей исков. Основными для судопроизводства Англии являлись проблемы процедуры и компетенции. Главное для заинтересованных лиц заключалось в том, чтобы найти формулу иска. Все внимание в судебной процедуре было обращено к формулировке вопроса факта для того, чтобы поставить его перед присяжными.[229]
   30 апреля 1790 года Учредительное собрание проголосовало за то, что необходимо установить суд присяжных по уголовным делам и не стоит устанавливать суд присяжных в области дел гражданских. Как следствие, было решено установить вторую ступень суда для апелляции. 3 мая 1790 года Конституанта проголосовала за то, чтобы апелляционные суды были постоянными. 5 июля 1790 года, когда дискуссия была в самом разгаре, конституционный комитет представил новый проект, который инкорпорировал модификации, привнесенные Ассамблеей в первоначальные предложения. Этот проект состоял из 14 глав. Закон 16–24 августа[230] 1790 года включил только 12 глав, но главы 13 и 14 были вотированы впоследствии как вспомогательные декреты 2 и 7 сентября 1790 года.
   Окончательное голосование закона по судебной организации состоялось 16 августа 1790 года. Данный закон предусматривал судоустройство по делам гражданским. Поскольку в данной области суд присяжных не вводился, мы не будем на нем останавливаться. Однако следует отметить ст. 13 главы 2 данного декрета, где указывалось, что «процедура при посредстве присяжных будет иметь место в уголовных делах, следствие будет публичным и будет иметь место гласность…».
   18-26 октября 1790 года Учредительное собрание принимает Декрет о процедуре перед мировыми судьями по делам гражданским.[231]
   27 ноября 1790 года, в тот же день, когда Учредительное собрание приняло Декрет о Кассационном трибунале, Дюпор, от имени конституционного комитета и комитета по уголовному правосудию, который был специально сформирован Конституантой после утвердительного ответа на вышеуказанный 10-й вопрос, представил доклад о судопроизводстве по уголовным делам.
   7 февраля 1791 года была принята последняя глава закона.
   20 января 1791 года Учредительное собрание приняло Декрет об уголовных трибуналах[232], этот Декрет дискутировался в заседании 19 января 1791 года.
   Вот как формировался данный трибунал:
   «Ст. 1. Будет установлен уголовный трибунал для каждого департамента.
   Ст. 2. Этот трибунал будет составлен из президента, назначаемого выборщиками департамента, и тремя судьями, взятыми по очереди каждые три месяца в трибуналах дистрикта, исключая президента, таким образом, что приговор может быть вынесен только четырьмя судьями.
   Ст. 3. Будет также при уголовном трибунале учрежден один общественный обвинитель, равно названный выборщиками департамента.
   Ст. 4. При уголовном трибунале будет всегда нести службу комиссар короля.
   Ст. 5. Будет существовать также при уголовном трибунале греффиер[233], названный также выборщиками департамента.
   Ст. 6. Общественный обвинитель будет назван на ближайшей сессии только на четыре года и впоследствии на шесть лет, президент будет избран на шесть лет, и тот и другой впоследствии смогут быть переизбраны. Греффиер будет избран пожизненно.
   На заседании 19 января 1791 года долго обсуждался вопрос, решаемый данным Декретом: где должен быть расположен уголовный трибунал – в дистрикте или в департаменте.[234]
   После решения вопроса о том, что уголовный трибунал будет располагаться в департаменте, Декрет от 11–16 февраля 1791 года устанавливал, что уголовный трибунал будет размещаться в тех же городах, где размещается администрация департамента. Декрет от 30 марта-17 апреля 1791 года провозглашал, что к кандидатурам президента уголовного трибунала и общественного обвинителя при уголовном трибунале предъявляются те же требования, что и к судьям судов дистрикта.[235]
   19-22 июля 1791 года Учредительное собрание приняло Декрет о полиции муниципальной и исправительной[236], в преамбуле данного Декрета указывалось, что Декрет об учреждении присяжных параллельно устанавливает полицию безопасности, которая имеет право арестовывать подозреваемых в преступлениях или деликтах, влекущих наказание телесное или бесчестящее.
   20 января 1791 года проект Декрет об устройстве судов присяжных выдвинул Робеспьер. В своей речи Робеспьер подверг серьезной критике предоставленную проектами комитета прокурору-синдику возможность выбирать 200 граждан, среди которых по жребию должны были избираться 12 присяжных, а также возможность быть выбранными присяжными лишь тем гражданам, которые в соответствии с конституцией могут быть избраны в административные органы.[237] В своей речи Робеспьер указывал на значительные недостатки организации суда присяжных, в частности, дискреционные полномочия председателя уголовного трибунала, которые зафиксированы в следующей фразе: «Председатель уголовного трибунала может позволить себе делать все, что он сочтет полезным для раскрытия истины; и закон поручает его чести и совести употребить все усилия на то, чтобы способствовать ее обнаружению».
   Робеспьер обращал внимание на то, что по проекту председатель уголовного трибунала назначался на 12 лет, а два судьи, которые направляются в уголовный трибунал в порядке очередности из трибуналов дистриктов, должны меняться каждые три месяца, что приведет к неограниченной власти председателя трибунала. Кроме того, председатель в соответствии с проектом обязан подвергать вновь прибывшего обвиняемого допросу, присутствовать на каждом следствии, руководить присяжными в отправлении их функций, объявлять им вкратце дело, обращать их внимание на главные доказательства, напоминать им об их долге. По мнению Робеспьера, данные полномочия председателя уголовного трибунала являются чрезмерными.
   Следует согласиться с тем, что Робеспьер подметил основные недостатки суда присяжных, связанные с началами розыскного процесса в процессе состязательном, в частности, указал на дискреционные полномочия председательствующего в процессе.[238] В самом деле, обязанность, возлагаемая законом на председательствующего, устанавливать истину никак не соответствует духу состязательного процесса. Не лишено смысла и указание Робеспьера на ущербность выбора присяжных лишь среди граждан, обладающих правом быть выбранными в административные органы, поскольку в данном случае право суда над гражданами предоставляется лицам, которые имеют право управлять гражданами, вряд ли такой суд можно признать судом равных. Приведем проект, представленный Робеспьером.
Образование жюри обвинения
I
   Выборщики каждого кантона будут ежегодно собираться для избрания большинством голосов 6 граждан, которые в продолжение года будут призваны к отправлению обязанностей присяжных.
II
   В директории округа будет составлен список присяжных, названных кантонами.
III
   Окружной трибунал укажет тот из дней недели, который будет посвящаться собранию жюри обвинения.
IV
   За неделю до этого директор жюри распорядиться о взятии по жребию в присутствии публики 8 граждан из списка тех, которые будут избраны всеми кантонами, и эти 8 составят жюри обвинения.
V
   Когда жюри соберется, оно принесет в присутствии директора жюри следующую присягу: «Мы клянемся рассматривать с тщательным вниманием свидетельские показания и документы, которые будут нам представлены, и высказаться в отношении обвинения согласно со своей совестью».
VI
   Затем им будет вручен обвинительный акт; они будут рассматривать документы, выслушивать свидетелей и совещаться между собой.
VII
   Они затем вынесут свое решение, которое будет гласить, имеются или нет основания к возбуждению обвинения.
VIII
   Для вынесения решения о том, что имеются основания к возбуждению обвинения, нужно будет единогласие.
Образование жюри приговора
I
   Будет составлен общий список всех присяжных, которые будут выбраны во всех округах департамента.
II
   Из этого списка первого числа каждого месяца председатель уголовного трибунала, о котором будет сказано ниже, распорядится взять по жребию 16 присяжных, которые будут составлять жюри приговора.
III
   15-го числа каждого месяца при наличии какого-либо дела, подлежащего разбору, эти 16 присяжных будут собираться по приглашению, которое им будет послано.
IV
   Обвиняемый сможет отвести 30 присяжных без указания какой-либо причины.
V
   Он сможет отвести сверх того всех тех, кто будет участвовать в жюри обвинения.
Образование уголовного трибунала
I
   Уголовный трибунал будет учрежден каждым департаментом.
II
   Этот трибунал будет составлен из 6 судей, назначаемых через каждые 6 месяцев по очереди из числа судей окружных трибуналов.
III
   Председатель уголовного трибунала, обязанности которого будут определены, будет избираться через каждые два года выборщиками департамента.
IV
   Помимо обязанностей судьи, которые являются для него общими с другими членами трибунала, на него будет возложена обязанность избирать по жребию присяжных, созывать их, излагать им дело, которое они должны рассматривать, и руководить следствием.
V
   Он сможет по просьбе и в интересах обвиняемого разрешать или приказывать то, что могло бы быть полезным для выявления невиновности, если бы даже это было вне обычных форм судопроизводства, определенного законом.
VI
   Общественный обвинитель будет назначаться через каждые два года выборщиками департамента.
VII
   Его обязанность – ограничиться преследованием преступлений, согласно обвинительным актам, принятым первыми присяжными.
VIII
   Король не может направлять ему никакого приказания о преследовании преступлений ввиду того, что эта прерогатива была бы несовместима с конституционными принципами разделения властей и со свободой.
IX
   Законодательный корпус не сможет направлять ему подобные приказания, так как Конституция ограничивает его компетенцию преследованием преступлений об оскорблении нации в трибунале, образованном для их наказания.
X
   Ввиду того, что общественный обвинитель будет назначен народом для преследования от его имени преступлений, нарушающих спокойствие общества, никакой королевский комиссар не сможет разделить с ним ни одной из его обязанностей или вмешаться каким-либо образом в расследование уголовных дел.
Судопроизводство жюри приговора
   Извлечение – статьи, необходимые для замены постановлений Комитетов.
I
   Показания свидетелей будут изложены письменно, если обвиняемый этого потребует; но каково бы ни было их содержание, присяжные обсудят все обстоятельства дела и придут к решению лишь по внутреннему убеждению.
II
   Однако если письменные показания служат к оправданию обвиняемого, присяжные не смогут его осудить, каково бы ни было притом их частное мнение.
III
   Для признания обвиняемого изобличенным совершенно необходимо единогласие.
IV
   Апелляция на решение присяжных приноситься не будет, но если два члена уголовного трибунала сочтут, что обвиняемый осужден несправедливо, то он сможет потребовать нового жюри для вторичного рассмотрения дела.
V
   Присяжные будут, как и судьи, вознаграждаться государством за то время, которое они отдадут для несения общественной службы.

   Нетрудно заметить, что в проекте Робеспьера присутствуют предложения, несовместимые с принципами устности и гласности, – наличие письменных показаний, которые могут предоставляться в судебное заседание и имеющих особую силу для оправдания подсудимого. Отступление от принципов устности и гласности сделано в пользу подсудимого, однако ставит в невыгодное положение сторону, преследующую преступление, поскольку данная сторона никак не сможет исследовать представленные показания непосредственно, не прибегая к явке свидетеля в судебное заседание. Особенное внимание Робеспьер уделил единогласию при вынесении обвинительного вердикта, хотя для вынесения оправдательного вердикта такого единогласия не требуется. Здесь наблюдается одностороннее подражание судебным порядкам Англии, где единогласие на тот момент требовалось и для обвинительного, и для оправдательного вердикта.[239] Вполне объяснимое духом времени, предложение Робеспьера на деле поставило бы общество, преследующее преступника, и самого преступника в заведомо неравное положение, предоставляя второму неоправданные ничем льготы.

   Предложения Дюпора, ограниченные и откорректированные Конституантой, прошли уже почти без изменения в Конституции 1791 года, которая была принята 3 сентября 1791 года и посвятила многие статьи уголовной юстиции. Непосредственно суду присяжных была посвящена ст. 9 параграфа 5 главы 3: «В области уголовных дел всякий гражданин может быть судим только по обвинению, вынесенному присяжными или декретированному Законодательным корпусом, в случаях, когда ему принадлежит право преследования. После предания суду факт будет признан и объявлен присяжными. Обвиняемый будет иметь возможность отвести до 20 присяжных безмотивно. Присяжные, которые объявят факт, не смогут быть в числе, меньшем 12. Применение закона будет выполнено судьями. Следствие будет публичным, и не смогут отказать обвиняемому в помощи защитника. Всякий человек, оправданный законным составом присяжных, не сможет больше быть задержанным или обвиненным по тем же фактам»[240].
   Окончательное голосование по всему Закону об уголовном судопроизводстве состоялось 16 сентября 1791 года. Статьи Конституции были конкретизированы в Законе 16–29 сентября 1791 года, посвященном уголовной юстиции, и в Инструкции 29 сентября 1791 года, которая являлась комментарием закона.
   Дела о преступлениях, влекущих наказание позорящее и телесное, находились в компетенции полиции безопасности и судов присяжных. Дела о преступлениях, подсудных суду присяжных, проходили в три стадии. Дело начиналось в кантоне суммарным расследованием, которое производилось мировым судьей в качестве органа судебной полиции. Мировой судья приступал к расследованию в большинстве случаев по заявлению потерпевшего или по заявлению лица, лично не заинтересованного в преследовании преступника (доносу)[241]. Мировой судья по установлению Учредительного собрания концентрировал в своих руках судебную полицию. Этот магистрат призывал к себе подозреваемого мандатом о приводе, прибегая в случае нужды к публичной силе. Он проводил на первом этапе допрос подозреваемого, расследование, выслушивал свидетелей, квалифицировал деяние. Если он считал, что необходимо дальнейшее судебное преследование, он арестовывал подозреваемого, предъявляя мандат об аресте. Мировой судья был обязан получить показания свидетелей, названных заявителем, и составить, по его требованию, протокол. Если мировой судья отказывал в расследовании, заявитель мог обратиться в жюри обвинения.
   Подозреваемый в этом случае направлялся в дистрикт, где магистрат, именуемый директором жюри, выполнял функции, которые имели некоторую аналогию с функциями судьи-следователя. Директор жюри обвинения продолжал следствие, начатое мировым судьей в кантоне, он был обязан допросить обвиняемого[242]. Он исследовал обвинение и предлагал трибуналу дистрикта либо прекратить дело, если обвинения были недостаточны, либо передать обвиняемого на суд жюри обвинения. Директор жюри составлял обвинительный акт, который он представлял на рассмотрение жюри обвинения. Перед тем как обвинительный акт передавался на рассмотрение жюри обвинения, он должен был быть представлен комиссару короля, который визировал акт словами «Закон разрешает» или «Закон запрещает». Во втором случае директор жюри обвинения мог обратиться для разрешения вопроса в трибунал дистрикта. Директор жюри председательствовал в жюри обвинения, которое составляли присяжные заседатели числом 8. Каждые три месяца прокурор-синдик представлял лист с 30 гражданами, выбранными среди всех граждан дистрикта, для выполнения функций членов жюри. При согласии с представленным листом директор жюри обвинения, клал имена 30 граждан в урну в присутствии публики и комиссара короля и вытаскивал из урны имена 8 граждан.
   Жюри обвинения собиралось в закрытом судебном заседании под председательством директора жюри обвинения, который докладывал присяжным жюри обвинения фабулу дела, вручал документы, относящиеся к процедуре, за исключением письменных показаний свидетелей, поскольку свидетели, доносчик или заявитель (жалобщик) должны были выслушиваться устно.
   После ознакомления с материалами дела и выслушивания свидетелей в отсутствие обвиняемого жюри обвинения решало, имеет или не имеет основания обвинение. Жюри для решения данного вопроса оставалось одно, без директора жюри, под председательством самого старшего из них по возрасту.
   Жюри обвинения решало вопрос либо об оправдании обвиняемого, либо о передаче его на суд присяжных для разрешения дела по существу. Решение жюри принималось простым большинством голосов, которое записывалось под актом обвинения в следующих формах: «Да, оно имеет место» или «Нет, оно не имеет места». Если жюри утверждало обвинительный акт, то дело передавалось в департамент, на рассмотрение уголовного трибунала, состоявшего из трех судей и председателя, а также из 12 присяжных заседателей.[243] Кроме того, в трибунале, как указано выше, находились комиссар короля, осуществляющий надзор за законностью, и общественный обвинитель, который осуществлял поддержание обвинения.[244]
   Перед судебным заседанием в течение 24 часов после прибытия обвиняемого в арестный дом, обвиняемого допрашивал председатель трибунала в присутствии общественного обвинителя. Он имел право продолжить следствие. Затем происходило формирование жюри обвинения.
   Скамья присяжных составлялась следующим образом: из числа лиц, пользующихся избирательными правами, занесенных в специальный регистр дистрикта, прокурор-синдик департамента выбирал 200 имен, которые вносились в сессионный список после представления директору департамента и утверждения. В первый день каждого месяца президент уголовного трибунала, в прямые функции которого это входило, составлял список жюри суда для сессии. Из этого списка, без указания мотивов, общественный обвинитель мог отвести 20 имен. Записки с обозначением остальных имен опускались в урну, из которой наудачу вынималось 12 имен. Список этих лиц предоставлялся подсудимому, который мог без указания мотивов отвести 20 человек. Каждое отведенное лицо заменялось другим по жребию. После отвода 20 лиц подсудимый имел также право мотивированного отвода. Основательность такого отвода обсуждалась судом.
   Судебный процесс протекал в соответствии с четырьмя принципами:
   – устность судебного следствия;
   – оценка доказательств по внутреннему убеждению;
   – публичность;
   – состязательность.
   Когда обвиняемый представал перед судом присяжных, функцию уголовного преследования брал на себя общественный обвинитель. Комиссар короля ходатайствовал о назначении наказания после вердикта присяжных и приносил кассационный протест в случае нарушения закона. Состав суда, в узком смысле этого слова, состоял из председательствующего и троих судей-асессоров, которые являлись судьями на уровне дистрикта, в состав суда включался также общественный обвинитель, хотя он осуществлял функцию преследования.
   Рядом с трибуналом заседало жюри приговора – скамья присяжных, которые были обязаны высказываться по вопросу виновности или невиновности подсудимого.
   Сама процедура суда присяжных протекала следующим образом: секретарь читал обвинительный акт, председательствующий обращался к обвиняемому со словами «Вот, в чем Вы обвиняетесь, сейчас Вы услышите те доказательства, которые имеются против Вас». Затем общественный обвинитель вызывал для допроса свидетеля, затем вызывал свидетелей защиты. Обвиняемый имел право делать замечания по показаниям свидетелей, которые он считал полезными. Обвиняемый также имел право вызывать свидетелей, чтобы подтвердить свою честность. Затем общественный обвинитель ходатайствовал о признании обвиняемого виновным в конкретном составе преступления, защита отвечала по ходатайству общественного обвинителя. Дебаты заканчивались резюме председательствующего. Присяжные удалялись для совещания. Для обвинительного приговора необходимо было большинство в 10 голосов из 12.
   Присяжные голосовали последовательно по следующим вопросам:
   1) Имело ли место событие преступления?
   2) Действительно ли обвиняемый уличен в совершении преступления?
   3) Совершил ли он его намеренно?
   4) Имеются ли обстоятельства, освобождающие от наказания, или обстоятельства, смягчающие наказание?
   Для ответов на каждый вопрос были предусмотрены две урны – белая и черная. Если ответ был благоприятен для подсудимого, он помещался в белую урну, в противном случае – в черную. Процедура подачи голосов присяжными была регламентирована детально в Инструкции, которая сопровождала издание Закона. Голоса отбирались в совещательной комнате одним из судей трибунала по совместному поручению председателя и королевского комиссара. Присяжные должны были по очереди, начиная со старшины присяжных, каждый в отсутствие других, «положа руку на сердце» высказать свое мнение и вслед за тем положить в урну соответствующий шар.
   В случае осуждения присяжными после публичного объявления об их вердикте, королевский комиссар должен был представить свое заключение о применении наказания, после предоставить слово обвиняемому или его защитнику. Они не могли больше жаловаться на ущербность оценки фактов, но могли обжаловать правильность квалификации преступления или соразмерность наказания, которое требовал комиссар короля.
   Для установления наказания производилось голосование судей. Данное голосование было публичным, каждый из судей, начиная с младшего, должен был громко высказать свое мнение о мере наказания. Решение жюри не обжаловалось. Право кассации было предоставлено осужденному и комиссару короля, кассация подавалась в трехдневный срок. В случае оправдания комиссар короля имел только 24 часа для кассационного обжалования.
   Если судьи трибунала приходили к единодушному заключению о том, что присяжные вынесли обвинительный приговор ошибочно, к 12 присяжным заседателям добавлялись еще трое, после чего обвинительный приговор мог быть вынесен лишь при большинстве в 4/5 от общего количества голосов.[245]
   Организация жюри строилась на четырех фундаментальных пунктах:
   – способ набора членов жюри совмещал судебную власть и право выбирать;
   – процедура вопросов, которые вследствие анализа каждого пункта обвинения вели к запутанности и погрешностям;
   – большинство в десять голосов, требуемое для обвинительного вердикта;
   – система наказаний, зафиксированных строго в законе, которая препятствовала индивидуальной оценке совершенного деяния.
   Нас интересует, в полной ли мере Закон 1791 года разделил вопрос права и вопрос факта. Как следует из текста Закона, судьи могли сомневаться в том, что вопрос факта присяжными разрешен правильно, вследствие чего могли передать дело на повторное рассмотрение с добавлением трех присяжных, т. е. законодатель опасался возможной ошибки со стороны присяжных в определении того или иного факта.
   Как показывает практика суда присяжных, наиболее слабые и уязвимые места при таком способе судопроизводства кроются как раз в тех институтах, которые связывают элемент профессиональный с элементом непрофессиональным. К данным институтам относятся напутственное слово председательствующего – резюме, решение процессуальных вопросов и способ исследования доказательств в ходе судебного разбирательства, вопросы, представляемые присяжным судом, последствия вердикта присяжных.
   Глава 7 Декрета, касающегося полиции безопасности, уголовной юстиции и установления присяжных, была посвящена исследованию и внутреннему убеждению, она регулировала постановку вопросов и порядок их разрешения:
   «Ст. 19 Президент резюмирует дело, напоминая присяжным главные доказательства как “за”, так и “против” обвинения; он закончит, напоминая им с простотой функции, которые они должны выполнить и поставив ясно различные вопросы, которые они должны решить относительно события, его автора и намерения (умысла).
   

notes

Примечания

1

   Уголовное судопроизводство Франции и России похожи прежде всего наличием предварительного следствия – досудебного производства, незнакомого странам общего права, в которых суд присяжных появился и получил свое развитие. Это сходство судопроизводства обусловлено историческим развитием уголовного процесса в России, прежде всего реформой 1864 года, которая во многом была ориентирована на уголовный процесс Франции. Кроме того, характерными чертами судопроизводства обеих стран являются подчинение решения судьи закону, применение дедуктивного метода, с помощью которого судья, принимая решение по той или иной жизненной ситуации, решает силлогизм, где малой посылкой является сама ситуация, а большой посылкой – требования закона. Напротив, в странах общего права судьи принимают решения, используя индуктивный метод, т. е. путем подбора прецедентов, на основании которых выводят норму, применимую к той или иной жизненной ситуации. Эта особенность проявляется прежде всего в обвинительном акте, который в странах континентальной системы права содержит требования, заложенные в диспозиции той или иной статьи закона, расшифрованные впоследствии в формуле обвинения, в то время как в странах общего права, где превалирующим является прецедент, обвинительный акт содержит фактическое описание деяния, которое резюмируется фразой: «Что является преступлением по общему праву».

2

   Россия, входившая ранее в социалистическую правовую систему, в настоящее время тяготеет к континентальной правовой системе, что подтверждается характерными признаками данной системы: характером источников права, где основным источником является закон; отсутствием широкого применения прецедента (исключением являются решения Страсбургского суда по правам человека, которые в силу требований ч. 4 ст. 15 Конституции РФ обязательны для исполнения в РФ, однако следует заметить, что сами эти решения принимаются на основе международных законодательных актов, т. е. закона); историческими особенностями развития России, всегда тяготевшей к законодательству континентальной Европы; правовым стилем – сходным судоустройством и судопроизводством, обязательной мотивировкой приговоров и решений суда; требованием обязательности юридического образования для лиц, осуществляющих правосудие; дедуктивным методом при вынесении решений судьей с оценкой жизненной ситуации как малой посылки при наличии закона, как большой посылки и т. д.

3

   Современный уголовный процесс по форме принято делить на состязательный, иногда называемый также обвинительным, розыскной и смешанный. Автор разделяет точку зрения С. Д. Шестаковой (Состязательность уголовного процесса. СПб., 2001) о том, что принцип состязательности процесса и форма состязательного процесса – понятия несовместимые, принцип состязательности может использоваться и в иных формах уголовного процесса. Принцип состязательности уголовного судопроизводства предполагает наличие на всех стадиях процесса равноправных сторон и разделения процессуальных функций. При этом разделение функций как признак состязательной формы процесса подразумевает:
   – осуществление правосудия, утверждение обвинения (решение о привлечении в качестве обвиняемого) и других решений, ограничивающих конституционные права и свободы личности, только судом;
   – осуществление уголовного преследования только стороной обвинения;
   – обеспечение обвиняемому права на защиту.
   В смешаной форме уголовного процесса принцип состязательности находит свое выражение в стадии судебного производства, на котором происходит:
   – осуществление уголовного преследования только стороной обвинения;
   – осуществление правосудия только судом;
   – обеспечение обвиняемому права на защиту.
   При этом на стадии досудебного производства разделение функций уголовного преследования и функции разрешения дела по существу не происходит.
   Розыскная, или инквизиционная, форма имеет три основные разновидности. Первая разновидность – уголовный процесс большинства европейских стран в период средневековья, когда три процессуальные функции – уголовное преследование, защита и разрешение дела по существу – были сосредоточены в руках одного лица, без разделения судопроизводства на этапы.
   Во второй разновидности уголовно-процессуальная деятельность делилась на этапы: подготовительный и этап разрешения дела по существу. При этом улики собирались одними должностными лицами, а дело разрешалось другими лицами. Собирание улик и дополнения доказательств происходило и на втором этапе, в стадии непосредственного судебного разбирательства.
   Третья разновидность инквизиционного, или розыскного, процесса характеризовалась тем, что обвиняемому предоставлялось право возражать против предъявленного обвинения, представлять доказательства самому и с помощью защитника, т. е. выделялась функция защиты, однако функцию уголовного преследования и функцию разрешения по существу продолжают осуществлять одни и те же должностные лица и разделение данных функций не происходит ни на стадии предварительного следствия, ни в суде.

4

   Черевин П. Д. О суде присяжных во Франции. М., 1823. Веселкин М. О суде присяжных во Франции // Морской сборник. 1862. № 1; Лекции по уголовному праву и судопроизводству, читанные Боэтаром, адъюнкт-профессором Парижского юридического факультета, исправленные и дополненные Фостеном Эли – членом Французской академии и президентом кассационного суда. СПб., 1876. Ширков В. П. Очерк общих оснований нашего уголовного процесса по сравнению с иностранными законодательствами. Пг., 1914; Грабе Ф. И. Очерки средств привлечения к ответственности у различных народов. Одесса, 1885–1886; Стифен Д. Ф. Уголовное судопроизводство вообще, английское в особенности, изложенное сравнительно с шотландским и французским. Пг., 1866; Миттермайер К. Ж. А. Европейские и американские суды присяжных, их деятельность, достоинства, недостатки и средства к устранению этих недостатков. В 2 вып. М., 1869–1871; Гуэ-Глунек. О суде присяжных: Пер. с нем. О. А. Филиппова. СПб., 1865; Даневский В. П. Сравнительное обозрение некоторых форм народного суда (суд шеффенов, сословных представителей и присяжных). М., 1894; Миттермайер К. Ж. А. Суд присяжных и его значение. Одесса, 1895; Миттермайер В. Современное положение суда присяжных: Пер. с примечаниями, дополнениями, биографическим очерком И. Ламанского. СПб., 1865; Миттермайер К. Ж. А. Суд присяжных в Европе и Америке. СПб., 1865–1868; Об особенных или специальных присяжных для особого рода дел в Англии, Франции и Италии // Журнал Министерства юстиции. 1862. Т. 14; Палаузов В. М. К вопросу о форме участия народного элемента в уголовной юстиции. Одесса, 1876; Лихачев И. Ф. О суде присяжных. Ницца, 1898; Рейнгардт Н. В. Верховный Кассационный суд во Франции и России. Казань, 1900; Щегловитов И. Г. Новые попытки изменить постановку присяжного суда в Западной Европе. Пг., 1914; Боровой А. История личной свободы во Франции. М., 1910; Полянский Н. Судебное законодательство учредительного и законодательного собраний // Советское государство и право. 1939. № 5. С. 73–89; Судебное законодательство Конвента // Советское государство и право. 1940. № 1; Идельсон Н. И. Революционный трибунал во Франции. Судебно-исторический очерк. СПб., 1914; Щегловитов И. Г. Влияние иностранных законодательств на составление судебных уставов 20 ноября 1864 года. Пг., 1914; Чубинский М. П. Современная борьба взглядов «за» и «против» суда присяжных и реформаторские попытки в этой области. Киев, 1897; Михайловский В. Основные принципы организации уголовного суда. Томск, 1905; Арсеньев. Революционный трибунал Французской буржуазной революции // Ученые труды ВИЮН НКЮ СССР. 1940; Шифман М. Л. Современный буржуазный суд. М., 1948; Чельцов-Бебутов М. А., Чельцова Н. В. Уголовный процесс главнейших империалистических государств. М., 1949; Михеенко М. М. Уголовно-процессуальное право Англии, США и Франции. Киев, 1969; Фролов Ю. А. Суд и прокуратура западных государств. Киев, 1970; Михеенко М. М., Шибико В. П. Уголовно-процессуальное право Великобритании, США и Франции. Киев, 1988; Боботов С. В. Буржуазная юстиция, состояние и перспективы развития. М., 1989; Рождение французской буржуазной политико-правовой системы / Под ред. А. И. Королева и К. Е. Ливанцева. Л., 1990; Батыров К. И. История государства и права Франции периода буржуазной революции 1789–1794 гг. М., 1984; Булатов Б. Б. Уголовный процесс зарубежных стран: Лекция. Омск, 1999; Урьяс Ю. П., Туманов В. А., Егоров С. А. и др. Судебные системы западных государств. М., 1991; Боботов С. В. Откуда пришел к нам суд присяжных? М., 1995; Ларин А. М. Из истории суда присяжных в России. М., 1995; Кириллова Н. П. Суд присяжных в России и мировой опыт. СПб., 1998; Революционный трибунал в эпоху Великой французской революции. Воспоминания современников и документы / Под ред. Е. В. Тарле. В 2 ч. СПб., 1918–1919; Французская революция в провинции и на фронте. Донесения комиссаров Конвента / Под ред. Дживилегова. М.-Л., 1924; Чельцов-Бебутов М. А. Курс уголовно-процессуального права. СПб., 1995; Фойницкий И. Я. Курс уголовного судопроизводства. СПб., 1996; Устав уголовного судопроизводства Франции: Перевод Н. Неклюдова. СПб., 1862; Уголовно-процессуальный кодекс Франции: Перевод С. В. Боботова. М., 1967.

5

   В отечественной предреволюционной и послереволюционной литературе много внимания уделялось революционному трибуналу, который осуществлял свою деятельность под видом суда присяжных. Однако, по нашему мнению, революционный трибунал таковым не являлся, так как этот суд отвергнул принцип состязательности после принятия закона «О подозрительных…» и лишил подсудимого права на защиту в процессе. Такой суд не может оцениваться как суд присяжных, так как присяжные здесь не являются беспристрастными судьями, выслушивая в основном только обвинителя.

6

   Мы не можем согласиться с мнением И. Я. Фойницкого о том, что предварительное следствие во Франции до закона от 8 декабря 1897 года характеризовалось устранением сторон, запрещением формальной защиты и значительным стеснением личности обвиняемого (Курс уголовного судопроизводства. СПб., 1996. С. 30), так как до принятия Кодекса уголовного расследования в уголовном процессе Франции существовало жюри обвинения, которое до 7 плювиоза IX года Республики действовало в присутствии обвиняемого, исследовало доказательства непосредственно, что способствовало соблюдению прав граждан. Само жюри обвинения не может быть отнесено к суду присяжных в том смысле, в каком данный институт понимался во Франции в 1791 году. Кодексом 1791 года от 3 брюмера IV года Республики жюри обвинения было отнесено к разделу о полиции, поскольку его функции состояли в констатации обвинения по собранным доказательствам. Жюри обвинения отличалось от жюри приговора формами деятельности, способом формирования, сроками исполнения обязанностей присяжными.

7

8

9

   Иного мнения придерживаются М. А. Чельцов-Бебутов (Курс уголовно-процессуального права. СПб., 1995); А. А. Захожий и А. В. Подшивалова (Теоретические модели суда присяжных на Западе и в России. Владивосток, 2000. С. 38); Н. П. Кириллова (Суд присяжных в России и мировой опыт. СПб., 1998), которые совершенно верно отмечают, что прототипом судов России явился суд присяжных Франции. С. М. Казанцев замечает, что «родиной суда присяжных является Англия, где его становление приходится на XII–XV века. Великая французская революция дала толчок широкому распространению этого института в Европе» (Суд присяжных. Л., 1991. С. 6).
   Конечно, если говорить о современном суде присяжных, то он представляет собой смешанную форму судов общего права и судов стран континентальной системы, о чем будет сказано ниже. Интересно с этой точки зрения высказывание известного немецкого юриста XIX века К. Миттермайера о том, что Российский институт присяжных «стоит выше даже многих новейших законодательных работ…», в нем «несравненно менее заметна подражаемость предписаниям французского законодательства… напротив того, он гораздо больше держится английского образца, хотя и с этой стороны далек от слепого подражания» (Журнал Министерства юстиции. 1864. Т. 22. С. 16). Данное высказывание Миттермайера, по нашему мнению, далеко от действительности. Впрочем, нельзя не заметить, что эта точка зрения имеет под собой некоторые основания. Во-первых, необходимость вынесения единодушного вердикта присяжными и отступление от данного правила допускается лишь после трех часов совещания присяжных. Требование единодушного решения характерно для английской системы присяжных, хотя к тому времени это требование в Англии не знало отступлений, независимо от времени совещания. Во-вторых, возможность прекращения разбирательства при признании своей вины подсудимым, который первым давал показания в ходе судебного разбирательства, значительно сокращала судебное разбирательство и чем-то напоминала сделку о признании вины. В Англии, в отличие от Франции, признание подсудимым своей вины предопределяло дальнейшее развитие судопроизводства без присяжных, поскольку к присяжным в Англии относились как к голосу совести подсудимого, которая должна изобличить его в случае его несознания.

10

   Недаром А. Д. Бойков указывает, что суд присяжных в России 1864–1917 годов и суд присяжных в России с 1992 года являются различными моделями суда присяжных (Третья власть в России. М., 1997). В этом мы полностью согласны с указанным автором. В то же время нельзя не отметить некоторые взгляды юристов начала XX столетия, которые ориентировались часто на уголовный процесс Англии как объект для подражания (см.: Михайловский В. Основные принципы организации уголовного суда. Томск, 1905).

11

12

   М. А. Чельцов-Бебутов прямо связывает происхождение суда присяжных в Англии с завоеванием Англии норманнами в XI веке, считая, что именно норманны принесли в Англию суд присяжных в зачаточном состоянии. (см.: Курс уголовно-процессуального права. СПб., 1995. С. 217–218, 311; Чельцов-Бебутов М. А. Положение личности в уголовном процессе. М., 1948. С. 105). Автор отмечает, что изучение источников нормандского права не оставляет никакого сомнения в нормандском происхождении суда присяжных, занесенного отсюда в зародыше в Англию и там под влиянием местных условий долгое время остававшимся специфически английским. На французские корни суда присяжных указывали многие французские авторы (см.: Selves J. В. Explication de I'origine et du secret du vrai juri et comparaison avec le jury anglais et le jury francais. Paris, 1811. P. 14–15). P. Уолкер в работе «Английская судебная система» (М., 1980) указывает, что большинство англоязычных юристов в настоящее время признают, что суд присяжных был привнесен в Англию из Нормандии. Данная тема требует специального исследования, поэтому мы ограничимся лишь отдельным замечанием.

13

14

15

   Кареев Н. Французские политические писатели XVIII века. Ростов-на-Дону, 1905; Кечекьян С. Политическая идеология французской буржуазии накануне XVIII века // Ученые труды ВИЮН. М., 1940; Ардашев П. Администрация и общественное мнение во Франции перед революцией. Киев, 1905; Волгин В. П. Социальные и политические идеи во Франции 1748–1789 гг. М., 1940; Волгин В. П. Развитие общественной мысли во Франции в XVIII веке. М., 1977; Раля М. Два облика Франции. М., 1962; Герцензон А. Н. Уголовно-правовая теория Жана Поля Марата. М., 1956; Герцензон А. Н. Проблема законности и правосудия во французских политических учениях XVIII века. М., 1962; Век просвещения. М.-Л., 1970; Рождение французской буржуазной политико-правовой системы / Под ред. К. Е. Ливанцева и А. И. Королева. Л., 1990; Козлихин И. Ю. История политических и правовых учений. Новое время от Макиавелли до Канта. СПб., 2001.

16

17

   Никола Августин – французский юрист и литератор. Родился в 1622 году в Безансоне (где и умер 23 апреля 1695 года) в семье почтенной и древней, но бедной. Учился в своем городе. Некоторое время работал у нотариуса, затем стал военным. Принимал участие во многих кампаниях в Италии. В Неаполе едва не погиб в результате предательства Мазанелло. Служил секретарем у кардинала Тревулсе. Затем переехал в Испанию, где принял активное участие в деле Карла IV, герцога Лорранского, который был тогда пленником в Толедо. Последний, получив свободу, выбрал Н. Августина в качестве резидента в Мадриде с титулом советника государства. В 1666 году он занимал одну из должностей в парламенте Доле. Одним из первых признал власть Людовика XIV в 1668 году. Когда в 1669 году Франш-Комте подпал под власть Испании, Н. Августин был вынужден бежать в Лоррену, а затем в Париж. После мира 1678 года он назначен советником государства и вновь получил одно из мест в парламенте Безансона. Свободно владел латинским, итальянским и испанским языками. На французском языке издал следующие произведения: Dissertation morale et juridique si la torture est un moyen sur de vérifier les crimes secrets. Amsterdam, 1681; Dissertation sur le génié poétique. 1693. Книга «Диссертация моральная и юридическая о том, является ли пытка убедительным средством для выявления тайных преступлений» была издана в 1681 году (см.: Esmein A. Histoire de la procedure criminelle en France et specialement de la procedure inquisitore depuis le XIII siecle jusqu a nos jour. Paris, 1882. P. 350). Как показывает перечень литературы Никола, данное произведение было издано в 1681 году. Именно о нем и идет речь.

18

19

20

21

   Андре Эркуле Флери – кардинал, министр государства, епископ Фрежу, почетный член Академии. Родился в Лодеве 22 июня 1653 года, умер в Исси (окрестности Парижа) 29 января 1743 года. Был привезен в Париж в возрасте 6 лет. Судьба предназначила ему карьеру священника. Занимался в университете Монпелье, был доктором Сорбонны, был введен во двор. В 1668 году Людовик XIV отправляет его в епископство Фрежу. Оттуда он был отозван только в 1715 году по ходатайствам своих друзей. Людовик XIV назначил его воспитателем своего сына. По поручению короля А. Э. Флери занимается вопросами церковного имущества, становится министром, решает в основном экономические вопросы. По своему могуществу был вторым после первого министра. Король предлагал А. Э. Флери должность первого министра, но Флери отказался. Поддерживал отношения с первым министром Англии. 11 сентября 1726 года был возведен в сан кардинала. Период активной деятельности Флери пришелся на 1726–1743 годы. В 90 лет он сохранил трезвый и ясный ум. Уйти со своего поста его заставили политические события. Свои последние дни он провел в замке Исси, в окрестностях Парижа, где король навещал его дважды и присутствовал при его кончине. Во время похорон ему были оказаны королевские почести, хотя при жизни он старался довольствоваться только необходимым.

22

23

   Антуан Деспеисе – французский юрист. Родился в 1594 году в Монпелье, в замке своего отца, умер в 1658 году в Монпелье. Сначала был адвокатом в Париже, затем продолжил свою деятельность в Монпелье. Из его произведений известна книга «Le traité des successions testa, entaires et ab intestat» (Paris, 1623). Кроме того, он издал множество произведений о контрактах, о сеньориальных правах, о талье и других налогах, о церковном имуществе. Его произведения переиздавались много раз. Лучшие произведения были переизданы в 1750 году в Лионе с предисловием Гюи де Руссо де ла Комб и переизданы в 1778 году в Тулузе.

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

   Фостэн Эли (1799–1884) – известный французский ученый-юрист. Родился в Нанте, в семье судовладельца. Юридическое образование получил в Ренне (Бретань). Начал свою юридическую карьеру в 1823 году адвокатом в Нанте, но вскоре отправился в Париж, где через несколько лет защитил докторскую диссертацию. В 1828 году основал «Газету уголовного права». В 1834 году вместе с Шово начал публикацию крупного труда «Теория уголовного кодекса» (1834–1843). Этот труд до сих пор считается классическим. В 1848 году стал главой уголовного отдела Министерства юстиции, а затем – советником и президентом палаты Кассационного суда. В 1885 году Ф. Эли был избран членом Академии уголовного права. Кавалер ордена Почетного легиона. Главной работой Ф. Эли является девятитомный трактат об уголовном процессе (Traité de l’instruction criminelle ou théorie du Code d’instruction criminelle), изданный в Париже в 1845–1860 годах и ставший классическим.

55

56

57

58

59

60

61

62

63

   Как институт, гарантирующий свободу, суд присяжных выступает в двух аспектах: во-первых, он позволяет представителям общества решать вопрос о виновности или невиновности того или иного лица адекватно существующему закону и состоянию общественного правосознания в настоящий момент; во-вторых, суд присяжных дает возможность представителям общества исследовать факт совершения преступления и наличие вины того или иного лица в совершении преступления и самостоятельно высказаться по этому поводу. Тем самым суд присяжных (конечно, при условии непоколебимости оправдательного вердикта присяжных) служит приведению в соответствие с правосознанием закона и объективному установлению виновности того или иного лица в совершении преступления независимо от профессиональных судей, при этом вердикт присяжных действует опосредованно, через сознание законодателя, понимающего бесперспективность применения той или иной нормы. На практике законодатель предпочитает прибегать к коррекционализации, т. е. выведению того или иного деяния, предусмотренного уголовным законодательством, из подсудности суда присяжных путем перевода данного деяния из преступлений в деликты.

64

   А. Ж. Мишель Серван де Сини (1737–1801) – адвокат парламента Гренобля. Известен своими многочисленными произведениями, из которых в данной работе рассматривается одно – «Размышления по некоторым пунктам наших законов…». Вот как о нем отзывается Ж. П. Бриссо в своих «Мемуарах»: «Можно здесь говорить также о Серване настолько, насколько его смелость равна его духу и его просвещению, может быть также справедливо добавить, что его ораторские таланты располагаются в наивысшем ранге среди известных людей нашего времени» (см.: Brissot J. P. Memoires. Paris, 1911. V. 1. P. 223). А. Ж. М. Серван был избран депутатом от третьего сословия сенешальства Де Экс, однако отказался, сославшись на здоровье.

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

   Несмотря на то, что в своем труде А. Ж. М. Серван не ссылается на Ж.-Ж. Руссо, есть основания говорить о несомненном его влиянии на данное произведение: и идея первоначального договора, и обоснование права общества применять смертную казнь к преступнику перекликаются со взглядами Ж. Ж. Руссо. Кроме того, как утверждал Ж. Р. Бриссо в своих «Мемуарах» (V. 1. P. 250–254), А. Ж. М. Серван публично заявлял о своем поклонении гению «этого великого человека» – Ж.-Ж. Руссо.

78

79

80

81

82

83

84

   Легран де Лалё Луи Августин родился в провинции Пиккардия в Новионе 18 марта 1755 года, избрал для себя карьеру адвоката, однако в 1786 году был исключен из списка адвокатов за написанную им консультацию в пользу троих осужденных, о которых здесь говорится. Был профессором в центральной школе права в Суассоне, затем членом-корреспондентом Института (впоследствии Академии), получил крест Почетного легиона. Его произведение: «Recherches sur I'administration de la justice criminelle chez les Francais avant I'institution des Parlaments et sur I'usage de juger les accusés par leur pairs ou jurés, tant en France qu' en Angleterre» было издано в Париже в 1823 году (после смерти автора) и награждено премией Академии. Это его произведение используется в настоящей работе. Кроме него известен его труд: «Dissertation historique et politique sur i'ostracisme et le pelalisme, lue a I'institut nationale» (Paris, 1800). Л. де Лалё умер 13 июня 1819 года в Леоне.

85

86

   Лабулэ Эдуард Рене Лефебюр – известный французский юрист и публицист, родился в Париже 18 января 1811 года, получил юридическое образование. В 1845 году он был избран членом Академии надписей и литературы, четырьмя годами позже приглашен на кафедру современного законодательства Колледж де Франсе. Он создал большое количество произведений по праву, из которых наиболее известны: История права собственности на востоке (Париж, 1839), (произведение получило первую премию Академии надписей и моральных наук.); Исследование о жизни и по произведениям Савиньи. (Париж, 1840); Исследование по условиям гражданским и политическим женщин со времен римлян до наших дней. (Париж, 1843) (произведение получило первую премию Академии моральных наук); Очерк по уголовным законам римлян касательно ответственности магистратов (Париж, 1846) (произведение премировано Академией надписей и моральных наук); История Соединенных Штатов Америки. В 3 т. Париж, 1854; Современные исследования по Германии и Славянским странам. Париж, 1854; Исследования по литературной собственности во Франции и Англии. Париж, 1858; Введение во Французское право Флери. В 2 т. Париж, 1858; Обычаи при Карле VI. Париж, 1846; Соединенные Штаты и Франция. 1862; Государство и его границы. 1863–1871 гг.; Париж в Америке. 1863; О Бенжамене Франклине. 1866. Э. Лабулэ собрал и издал произведения Ш. Монтескье 1875–1876 годов. Он сотрудничал в Журнале двух миров, Национальном журнале, Журнале истории права, французского и иностранного. В 1871 году Э. Лабулэ был избран членом Национального собрания, в ноябре 1873 года являлся докладчиком комиссии по продлению власти маршала Мак-Магона, 10 декабря 1875 года был избран бессменным сенатором. Декретом от 14 марта 1876 года он был назначен руководителем Колледж де Франсе. Умер 25 мая 1883 года.

87

88

89

90

91

92

   Жак-Пьер Бриссо родился 15 января 1745 года в Шартре. 1 апреля 1789 года первым начал издавать газету «Французский патриот». Лидер жирондистов, казнен 31 октября 1793 года. Помимо своей политической деятельности известен многочисленными произведениями на темы права. Наиболее известные произведения: «Теория уголовных законов» опубликована в 1781 году, «Философская библиотека законодателя, политика, юриста, или выбор лучших речей, диссертаций, опытов, отрывков, составленных об уголовном законодательстве известнейшими писателями, на французском, английском, германском, итальянском, испанском и других языках для достижения реформы уголовных законов во всех странах, переведенных, сопровожденных замечаниями и историческими наблюдениями» в 10 т., издана в 1782–1785 годах. Второе произведение не является личным трудом Ж. П. Бриссо, а включает в себя многочисленные произведения по праву других авторов, куда вошел и «План уголовного судоустройства» Ж. П. Марата. Из других произведений Ж. П. Брисо наибольший интерес представляют его «Мемуары», содержащие много сведений об известных лицах, с которыми Ж. П. Бриссо поддерживал отношения, в том числе и о А. Ж. М. Серване, с которым Ж. П. Бриссо неоднократно встречался.

93

94

95

96

97

98

   Жозеф Элзеар Доминик Бернарди родился 16 февраля 1751 года в Моньо, в старой и благородной семье, известной в Провансе, избрал карьеру юриста, весьма успешную поначалу. Был адвокатом парламента Экс, на момент революции был генерал-лейтенантом графства Сольт. С 1780 по 1789 год написал множество произведений, в которых обосновывал необходимость спасительных реформ, поддерживая лучшие умы эпохи. В 1790 году представительным собранием Комлат Ж. Бернарди был избран одним из восьми судей, составлявших высший предварительный суд, но в силу политических событий подал в отставку. Затем был судьей дистрикта Апт, откуда был смещен после 10 августа 1792 года, скрывался в горах от проскрипций, затем бежал в Тулон, занятый англичанами, оттуда уехал в Пьемонт к одному из братьев, состоявшему на службе у короля Пьемонта. После падения Робеспьера возвратился во Францию, был избран в Совет пятисот. Принимал участие в редактировании Кодекса Наполеона 1804 года. В 1812 году вошел в Институт, ставший впоследствии Академией Франции. В 1818 году ушел в отставку и вернулся в Моньо. Умер в своей деревне 24 октября 1824 года с репутацией одного из самых глубоких юристов, великого публициста и эрудированного писателя. Вот некоторые из его произведений: Похвала Кюжа. Париж, 1775; Эссе о революциях французского права, чтобы служить введением в изучение этого права согласно взглядам на гражданскую юстицию. Авиньон, 1782; Записки об уголовной юстиции во Франции и о ее согласии с юстицией инквизиционной. 1786; Принципы уголовных законов, согласно непредвзятым наблюдениям римского права. 1788; Мемуар об осуждении при посредстве жюри. 1789; О республике, или о лучшем правлении; произведение Цицерона, приведенное и восстановленное по фрагментам и другим его письмам. 1789; Институты во французском уголовном и гражданском праве… Париж, 1789; Новая теория гражданских законов. Париж, 1807.

99

100

101

   Королевские эдикты, названные майскими эдиктами, о формировании пленарного суда, к которому переходила наиболее важная часть полномочий парламентов – в частности о ремонстрации королевских актов. Данный суд включал в себя малозначительное число судей и формировался придворными, принцами крови и представителями двух высших сословий, вышел эдикт об отмене пытки осужденного на смерть с целью узнать его сообщников; до этого в 1780 году был издан эдикт, отменяющий пытку в ходе предварительного расследования, парламенты распускались королем на вакансии без определенного срока, о пересмотре уголовных законов и уголовного процесса (см.: Archives parlementaire de 1787–1860. V. 1). Однако уже 8 августа 1788 года был издан указ Государственного совета о приостановке действия эдиктов до собрания Генеральных штатов (Ibid. P. 387).

102

103

   Уголовный процесс во Франции определялся правилами Уголовного ордонанса 1670 года, в соответствии с которым доказательствами стали показания свидетелей (определялось, кто не может быть свидетелем), очные ставки, вещественные доказательства, протоколы осмотров, заключения медиков, сознание обвиняемого. Сознание обвиняемого квалифицировалось как полное доказательство. В случае недостаточности имеющихся улик у суда всегда имелись основания прибегнуть к пытке для подтверждения обвинения, (см.: Чельцов-Бебутов М. А. Курс уголовно-процессуального права. СПб., 1995. С. 252–254). Вызывает сомнение утверждение М. А. Чельцова-Бебутова о том, что несознавшийся на пытке обвиняемый не мог быть осужден к смертной казни. Каллас, которого посмертно защищал Вольтер, не сознался в ходе пыток в убийстве своего сына, однако был осужден парламентом Тулузы к смертной казни через колесование. (Bijaoui R. Voltaire avocat. Calas, Sirven et autre affaires. Paris, 1994. P. 25–78).

104

105

   Никифоров Н. И., Руткевич Н. П., Евстафьев В. Н. Наказы третьего сословия Арасского бальяжа в 1789 году / Под ред. проф. П. Н. Ардашева. Киев, 1911; Ардашев П. Н. Администрация и общественное мнение во Франции перед Революцией. Киев, 1905, См. также: Ону А. М. Выборы 1789 года во Франции и наказы третьего сословия с точки зрения их соответствия истинному настроению страны. СПб., 1908; Шамб Э. Франция накануне революции по наказам 1789 года. СПб., 1906; Французская революция в документах / Под ред. Л. М. Захер. Л., 1926; Документы истории Великой французской революции / Под ред. А. В. Адо. В 2 т. М., 1990.

106

   Альберт Десжарден родился в Бове в 1838 г. Изучал право в Париже. С 1862 года доктор права. В феврале 1871 года избран в Национальное собрание. С 20 ноября 1874 года по 10 марта 1875 года был секретарем при министре образования, с 11 марта 1875 года секретарем при министре внутренних дел, в 1876 году вернулся на кафедру уголовного и гражданского процесса Парижского университета. Автор произведений «Изучение права по Бэкону» (1862), «Очерк по речам Демосфена» (1862), «Мораль французов в XVI веке» (1870), «Русский уголовный кодекс» (1884), «Наказы депутатам Генеральных Штатов в 1789 г. и уголовное законодательство» (1883), «Доктринальное исследование уголовного права в Алжире и в колониях» (1887), «Трактовка хищения в главных законодательствах античности и специально в римском праве» (1881).

107

108

109

110

111

   Ibid. V. II. P. 490. Филипп Красивый 19 мая 1314 года издал Ордонанс, который 22 июля 1315 года дополнил Людовик X. Эти два Ордонанса и известны под именем Нормандской хартии, согласно которой в области правосудия никакой свободный не мог быть подвергнут пыткам, за исключением случаев подозрения в совершении преступления, весьма обоснованного в совершении преступления, караемого смертной казнью, и даже в этом случае пытки не должны подвергать риску жизнь или какой-либо из членов тела. Палата шахматной доски Руана – Парламент Нормандии объявлялся суверенным судом, приговоры которого должны оставаться без апелляции. Это закрепило старые свободы Нормандии и старинные привилегии баронов. (Albert-Petit A. Histoire de Normandie. Paris, 1927. P. 260).

112

113

114

115

116

117

118

119

120

   Суд пэров, или суд равных, характерен для сословной монархии, он предполагает, что суд производится специально призванными лицами, равными по положению подсудимому, если речь идет о дворянине или духовном лице, при этом сюзерен только ведет судебную процедуру, оставляя разрешение всех вопросов на суд призванных лиц. Данная процедура в силу феодальной раздробленности и отношений подчинения распространялась на всех феодалов, которыми являлись и духовные лица, а кроме того, такой же суд мог применяться и в отношении вилланов (об этом смотри ниже).

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

   Archives parlementaires de 1787–1860. V. VI. P. 141. Justice Art. 6. Священники могли быть судимы только священниками, т. е. равными по сословию. Этот же наказ в книге А. Эйсмена «Histoire de la procédure criminelle en France» (C. 181) звучит так: «Чтобы судья был ассистирован одним или многими гражданами того же сословия, к которому будет принадлежать обвиняемый». Такая интерпретация не соответствует первоисточнику, впрочем, ошибка могла быть допущена и при перепечатке парламентских архивов.

149

150

   Институт присяжных в Англии был нормальной мерой смены поединка и ордалий более совершенными способами доказывания. Институт судебного или малого жюри присяжных в Англии дополняется институтом большого или обвинительного жюри. При этом судебное жюри разрешает вопрос о виновности лица, обвинение которому выдвинуто большим (обвинительным) жюри. До 1797 года, т. е. до решения по делу Фокса о либейлях (клевете в печати), считалось, что присяжные должны принимать решение лишь по факту, но не о виновности. Однако впоследствии в Англии за присяжными была признанна функция установления виновности: присяжные приступали к рассмотрению дела только в том случае, если обвиняемый не признавал свою вину в инкриминируемом ему деянии. Вопрос о наказании после вынесения вердикта присяжных (от лат. vere dictum – правильное мнение) разрешал судья, председательствовавший в процессе. Присяжные для вынесения вердикта удалялись в совещательную комнату, где оставались без огня, воды и пищи до вынесения вердикта. Обязательным требованием английского процесса было единодушное мнение присяжных, которое, по всей видимости, имело историческое происхождение, поскольку изначально присяжные являлись только свидетелями, к которым обращались представители королевской власти по интересовавшим их фискальным и судебным делам. Кроме того, вердикт присяжных на заре появления данного института являлся видом доказательства, и для силы доказательства требовалось единодушие вердикта присяжных. Отличительной чертой суда присяжных Англии было наличие одного судьи, председательствующего в процессе и назначающего наказание на основании вердикта присяжных. Данный судья, руководствуясь специальными правилами допустимости и относимости доказательств, выработанными в ходе многовековой деятельности суда присяжных, руководил деятельностью присяжных, стараясь свести процесс к разрешению простого вопроса о виновности или невиновности подсудимого. Присяжные должны были дать один простой ответ – виновен или невиновен. Обвиняемый мог требовать суда присяжных, в отличие от правил, появившихся впоследствии в Европе, по всем категориям преступлений. Председательствующий суда присяжных Англии при соблюдении принципа состязательности, предусматривающего предоставление доказательств сторонами, имел, тем не менее, значительные дискреционные полномочия. Он мог потребовать вынесения оправдательного вердикта, если, по его мнению, доказательства, представленные обвинителем, неудовлетворительны; рекомендовать присяжным ограничиться лишь установлением вопроса фактической стороны дела, не предрешая вопрос о виновности. В этом случае председательствующий сам решал вопрос о виновности, используя для этого цезуру – т. е. вынесение приговора по истечении значительного промежутка времени после вынесения вердикта присяжными. В данном случае профессиональный судья мог обратиться за помощью к своим коллегам для обсуждения правовой стороны дела. Председательствующий давал присяжным перед вынесением вердикта необходимые наставления, в частности, о юридической силе доказательств. В случае если вердикт присяжных не устраивал председательствующего, он имел право потребовать от присяжных вынесения нового вердикта. Суд присяжных Англии действовал в области дел уголовных и гражданских (в настоящее время суд присяжных в области дел гражданских в Англии не практикуется).

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

   В законе «Lex Salica» в главе LVII «О рахинбургах» в параграфе 1 указано: «Если какие-либо из рахинбургов, заседая в судебном собрании и разбирая тяжбу между двумя лицами, откажутся сказать закон, семеро из этих рахинбургов до захода солнца присуждаются к уплате 120 ден., что составляет 3 сол.». В главе L «Об обязательствах», в параграфе 3: «Если кто не пожелает выплатить по обязателтьству к законному сроку, тогда тот, кому дано обязательство, пусть отправится к графу округа, в котором проживает и, взяв стебель, пусть обратится к нему со следующими словами: „Граф, человек тот мне должен, и я его законным порядком призывал на суд, согласно Салическому закону. Я собой и имуществом своим ручаюсь, что ты смело можешь наложить руки на его имущество“. И пусть сообщит, по какой причине и на какую сумму дано обязательство. После этого граф пусть возьмет с собой семь правоспособных рахинбургов, отправится с ними в дом того, кто дал обязательство, и скажет: „Вот ты сейчас по доброй воле уплати этому человеку по обязательству и выбери двух каких угодно рахинбургов, которые определили бы цену и источники твоих доходов, и согласно справедливой оценке, уплати следуемое“. Если на это не согласится лично или заочно, тогда рахинбурги сами пусть возьмут из его имущества, то количество, которое соответствует величине долга, и из стоимости имущества, согласно закону, две части пусть идут в пользу истца, а третью пусть берет себе граф в качестве „fritus'a“, если только „fritus“ уже раньше по этому делу не был уплачен». (см.: Хрестоматия по истории государства и права зарубежных стран. М., 2001. С. 272, 275.)

165

166

167

   Параграф 5 главы XLII «Lex Salica» указывает: «Если кто нападет на чужую виллу и овладеет находящимся там имуществом, но это не будет должным образом доказано, он может освободиться от обвинения при помощи двадцати пяти соприсяжников, избранных обеими тяжущимися сторонами; если же он не сумеет найти соприсяжников, присуждается к уплате 2500 ден., что составляет 63 сол.» (см.: Хрестоматия по истории государства и права зарубежных стран. М., 2001. С. 275).

168

169

170

171

172

173

174

175

176

   Ж. Бернарди писал: «В пятнадцатом веке я не вижу нигде осуждения пэрами в делах уголовных, если только не для некоторого сорта привилегированных людей, которые не имеют нужды в том, чтобы я ими занимался, они могут вполне достаточно этим заниматься сами, но основной корпус нации потерял обычай своего права, народ перестал существовать, в некотором роде, народ не судил больше народ, когда речь шла о его жизни; этот оплот свободы граждан разрушен, и остались его руины, столь обезображенные, что трудно их узнать сегодня, чтобы произвести их монтаж в таком же порядке, как когда-то…» (Ibid. Р. 132).

177

178

179

   «Обвинение пэров в неправом решении подвергало тяжущегося немалым опасностям. Если он ждал постановления и произнесения приговора, ему приходилось выходить на поединок со всеми пэрами, которые обязывались решить дело по справедливости; если он высказывал недовольство раньше, чем все судьи произносили свое мнение, ему приходилось драться с теми из них, которые были одного мнения. Чтоб избегнуть этой опасности, он обращался к сеньору с просьбой приказать, чтобы каждый пэр произносил громко свое мнение, и как только один из них высказывал, то прежде чем второй успевал сделать то же, тяжущийся объявлял его лжецом, злонамеренным и клеветником. В таком случае ему приходилось драться только с одним этим судьей.
   Дефонтен предлагал, чтобы прежде обжалования неправого решения давали высказать свое мнение трем судьям; но он не говорит, чтобы следовало выходить со всеми тремя на поединок, и еще того менее – о случаях, в которых приходилось бы драться со всеми, кто объявлял, что они одного с ними мнения. Различия эти происходят оттого, что в то время не существовало обычаев, вполне тождественных. Бомануар говорит о том, что происходило в Клермонском графстве, а Дефонтен – о том, каких порядков держались в Вермандуа…
   Судей или пэров, побежденных на поединке, не подвергали смертной казни и не отсекали им членов; жалобщик же наказывался смертью, если дело было уголовного характера» (см.: Монтескье Ш. Избранные произведения. С. 617–618).
   Ш. Монтескье также указывает, что «обязанностью вассала было драться и судить, причем обязанность эта была такого рода, что судить значило драться» (Там же. С. 619). Судебный поединок, по утверждению Ш. Монтескье, широко использовался по закону Гундобада у бургундов (Там же. С. 603). Закон салический не допускал доказательства посредством поединка, законы же рипуариев и почти всех варваров принимали его (Там же. С. 601).

180

181

182

183

184

185

   Никола Бергасс – французский государственный деятель и писатель. Родился в Лионе в 1750 году, был там адвокатом, а затем переселился в Париж. Перед революцией был избран представителем города Лиона в собрании Генеральных штатов и сложил свои полномочия при взятии дворца Тюильри 10 августа 1792 года, где был найден его проект конституции и письма королю. Н. Бергасс был арестован, и только смерть М. Робеспьера спасла его от гильотины. Н. Бергасс умер в 1832 году в Париже. Наиболее известные его работы: Sur I'influence de la volonté et sur I'intellegence. Paris, 1807; Essai sur la loi, sur la souveraineté et sur la liberié de manifester ses pensées. Paris, 1817; Essai sur la propriéte. Paris, 1821.

186

187

188

189

   Moniteur 14 и 17 августа 1789 г. № 41. Доклад Н. Бергасса освещал А. Брусиловский в статье «Принцип гласности в уголовном процессе» (Социалистическая законность. 1937. № 11), однако автор акцентировал внимание в основном на принципе гласности в судебном процессе и ничего не сказал о введении суда присяжных по уголовным делам. Н. Бергасс в главе 3 проекта устройства судебной власти писал: «Всякий обвиняемый может быть объявлен виновным только своими пэрами. Будет незамедлительно предусмотрено, чтобы нация ввела наиболее скоро процедуру при посредстве присяжных…»; в 11 своей речи, названной «То, что необходимо для хорошей организации судебной власти», отметил: «Чтобы в уголовных делах формы процесса были таковыми, которые обеспечивают расследование как в пользу обвинения, так и в оправдание, и чтобы поэтому только разбирательство при посредстве присяжных или пэров, соответствующих требованию разума и гуманности, было допущено». В высказывании привлекает внимание нерешительность в определении статуса присяжных – Н. Бергасс называет их и присяжными, и пэрами одновременно, хотя пэры – это институт сословного общества, а присяжные – институт общества без сословий (во всяком случае в континентальной Европе).

190

191

192

   В подтверждение можно сослаться на доклад Ш. Шабру в заседании Национального собрания 30 марта 1790 года (Archives parlementaires. Vol. 12. P. 445): «Судья, представленный самому себе, который устанавливает факт и применяет закон, снабжен ужасающей властью. Разделите эти функции, и вы заставите власть, которую вы боитесь; судья больше не сможет увеличивать свои полномочия; изолированный, он не имеет больше власти, он имеет только функции; власть не разделяется, но заключается в двух ветвях – судей факта и судей права одновременно».

193

194

195

   Представляется слишком категоричным заявление Н. Н. Полянского в его статье «Судебное законодательство учредительного и законодательного собраний» (Советское государство и право. 1939. № 5. С. 73–79) о том, что постановления Декрета 8–9 октября 1789 года представляют собой опыт чрезвычайно смелого решения вопроса о состязательном начале в предварительном следствии. Решение о введении асессоров на стадии предварительного расследования относилось к публичности процесса, но не к его состязательности.

196

197

198

199

   Archives parlementaires. Vol. 10. P. 772 et suiv. Этот проект был озвучен в заседании 22 декабря 1789 года и представлял собой два отличительных проекта (Ibid. P. 755 – «Мы вносим здесь второй проект, представленный конституционным комитетом, с целью сделать более легким сравнение с первым проектом»). Проект предусматривал избрание судей, строгое отделение суда от законодательной и административной деятельности, публичность и гласность процесса, предоставление обвиняемому советника, создание апелляционного трибунала для трех или четырех департаментов, трибуналов департамента, трибуналов дистриктов, полицейских трибуналов. Апелляция производилась трибуналом, равным другому трибуналу. Предусматривался кассационный суд.

200

201

202

203

204

205

206

207

   Мы вынуждены не согласиться с освещением проекта Сийеса в произведении Селигмана «Суд во Франции в период революции», где он указал, что проект Сийеса предусматривал формирование жюри только из людей закона – советников юстиции (Seligman E. Op. cit. P. 289). Первоисточники свидетельствуют, что советником юстиции могли стать и иные граждане, выбранные с этой целью в соответствии со своими нравственными и интеллектуальными качествами, которые могли составлять значительную часть в жюри. Для гражданского процесса они составляли одну шестую часть, для уголовного требовалось более половины профессиональных юристов, однако остальную часть составляли советники юстиции, не являющиеся профессиональными юристами.

208

209

210

211

   М. Робеспьер развил идею суда присяжных в своей речи от 7 апреля 1790 года (см.: Документы истории Великой французской революции / Под ред. А. В. Адо. М., 1990. С. 87–89). Робеспьер заявлял, рассуждая о свойствах суда присяжных: «Первое свойство состоит в том, что разделение суждения о факте и суждения о праве сделало бы решения гораздо достовернее и яснее, чем при той системе, где судья беспорядочно обсуждает и вопросы факта, и вопросы права, гораздо беспристрастнее во всех их частях, ибо тот, кто только применяет закон к чужому решению, не пытается склонить его к тому мнению, которое сложилось у него о спорном факте.
   Второе свойство, еще более важное, состоит в том, что при таком порядке вещей, который я предлагаю, мы не увидим более, как постоянная корпорация, облеченная чрезмерной властью, воспринимает вследствие естественной человеческой слабости тот особый дух, дух высокомерия, гордости и деспотизма, который присущ всякой корпорации, облеченной большой властью. При одной только мысли о введении института присяжных меня перестает страшить по крайней мере опасность доверить людям свои самые дорогие интересы. Они по крайней мере поручены людям, равным мне, то есть простым гражданам, выбранным народом, которые скоро возвратятся в массы, где они сами будут подчинены той же самой власти, которую они только что осуществляли надо мной; порукой мне служат их религия, их интерес и тот дух справедливости, который характеризует людей в массе и который могут изменить одни лишь частные интересы; и если судья применит затем закон, каков бы он ни был, то я не опасаясь, что он осмелится раздражить общественное мнение полным несоответствием закона и факта, взывающего к его применению…»

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

   У нас, напротив, фундаментальный принцип таков, что только письменное доказательство допущено для всех исков, превышающих 100 ливров…
   Из различия этих фундаментальных принципов следует, что то, что в Англии может легко практиковаться, хотя бы без больших затруднений, становится совершенно неприменимым во Франции.
   В Англии объект, по которому должен выноситься приговор жюри, является всегда пунктом простым и единственным, фиксированный тем, что называют исходом дела, так сказать вопрос, принятый между сторонами…
   Я взял этот пример у Блэкстона в книге 3 главе 23 о жюри: «Доказательство, – говорит он, – обсуждение которого передается жюри, может всегда касаться только пункта, к которому дело сведено по просьбе заявителя и защиты. Таким образом, – продолжает автор, – если Поль, обязанный выполнить конкретное обязательство, заявит, в качестве защиты, что обязательство не существует, обязанностью жюри будет ответить: обязательство существует или не существует…»
   Теперь посмотрим напротив, господа, среди нас эффект этого мудрого принципа, который допускает только письменные свидетельства для доказательства соглашения свыше 100 ливров.
   Отсюда следует, что за исключением владельческих исков и некоторых других, которые требуют удостоверения материального факта, все то, что мы называем вопросом факта, составляет на самом деле смешанные вопросы, которые принадлежат более к праву, чем к факту.
   Идет ли речь об одном соглашении? Вопрос не разрешен, если оно доказано в действительности; ибо нужно чтобы существовал акт, из которого следовало бы, что соглашение превышает 100 ливров. Возникнет вопрос, способны ли стороны заключать соглашение; должно ли быть соглашение понято в том или ином смысле и т. д.
   Идет ли речь о дарении или о завещании? Нет сомнения в том, что имеется – дарение или завещание, но возникает вопрос, имел ли даритель способность дарить, получатель принимать; освобождено ли подаренное имущество от долгов, какова вещь, которую даритель хотел дать, соблюдены ли условия, под которыми он подарил данное имущество, все вопросы, которые зависят от применения закона и некоторых принципов права…
   Я утверждаю, что согласно фундаментальным принципам нашего французского права, которые допускают в основном только письменные доказательства по факту, то, что мы называем вопросом факта, является только вопросом права, который не может входить в компетенцию присяжных, которые нигде не являются и не могут являться судьями, но простыми удостоверителями доказательств внешних и материальных, на основании которых они могут ограничиться заявлением, что факт существует или не существует».

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

   «Ст. 1. Уголовные трибуналы, которые во время публикации настоящего Декрета не установлены, будут установлены без проведения генеральными советами коммун там, где они должны съезжаться, и они начнут свою службу немедленно после их размещения.
   Ст. 3. Президент, общественный обвинитель и греффиер принесут перед генеральным советом коммун гражданскую клятву, предписанную конституцией, и поклянутся, сверх того, выполнять свои функции с точностью и непредвзятостью.
   Ст. 5. В департаментах, где президент уголовного трибунала и общественный обвинитель, или тот и другой одновременно отсутствуют либо потому, что они являются депутатами Национальной ассамблеи, либо в силу других законных случаев, следует прибегнуть к их замещению следующим образом…
   Ст. 6. В случае, где сразу в одном департаменте отсутствуют президент и общественный обвинитель, они будут взяты в трибуналах дистриктов, согласно способу, определенному законом. По меньшей мере в январе месяце, последнем для составления трибунала, пять судей, которых назначат голосованием, вместо трех определят между собой тех, которые должны будут замещать временно вакансию президента уголовного трибунала и вакансию общественного обвинителя».
   Декрет от 20–22 октября 1792 года упразднил комиссаров при уголовных трибуналах и передал их функции общественным обвинителям (Carrete. P. 213). Декрет назывался «Об упразднении национальных комиссаров при уголовных трибуналах, и который предоставляет их функции общественным обвинителям». Этот Декрет интересен тем, что он закрепил отказ от разделения функций обвинения и уголовного преследования между комиссарами короля, а затем национальными комиссарами и общественными обвинителями. Таким образом, фигура бывшего прокурора, которая еще как-то могла угадываться в национальном комиссаре, переставала существовать. В Декрете это звучало так:
   «Ст. 1. Национальные комиссары при уголовных трибуналах упраздняются и их функции передаются общественным обвинителям.
   Ст. 2. Окончательные приговоры, вынесенные уголовными трибуналами, будут исполняться при посредстве национальных комиссаров дистрикта того места, где было собрано жюри обвинения. Данный Декрет был принят по докладу Камбасареса в заседании 20 октября 1792 года». (Moniteur 22 октября 1792 года).
   Данный функционер был восстановлен ст. 266 Кодекса от 3 брюмера 4 года Республики. Сохранен под именем уголовного прокурора законом от 27 вантоза 8 года (в ст. 35).

236

237

238

   Мы не можем согласиться с мнением И. Я. Фойницкого о том, что «нельзя принять за признак розыскного порядка должностное начало в смысле деятельности по долгу службы, ex officio, поскольку и состязательный процесс при начале публичном предполагает обвинителя, действующего ex officio» (Фройницкий И. Е. Курс уголовного судопроизводства. СПб., 1996. Т. 1. С. 61.) Дело в том, что обвинитель, выполняющий свои обязанности по установлению истины и преследованию преступления, является лишь стороной в процессе, в то время как председательствующий является лицом, принимающим решение о наказании, обладающим значительными полномочиями в сфере управления процессом, оказывающим значительное влияние на присяжных. Требование об установлении истины, возлагающееся на председательствующего, ставит его в положение судебного следователя и приближает к обвинителю.

239

   Этот порядок подвергся резкой критике в Национальном собрании, поскольку вынесения единогласного вердикта в Англии к тому времени предполагало оставление присяжных в закрытом помещении без огня, воды и пищи, если они не приходили к согласию. Именно это положение и высмеивалось членами Национального собрания, которые указывали, что если один из присяжных будет обладать значительным терпением и выдержкой, то при помощи лишения огня, воды и пищи его мнение в конце концов возобладает над мнением всех остальных, менее терпеливых и выносливых присяжных.

240

241

242

   Инструкция от 21 октября 1791 года о выполнении декрета указывала на процедуру при посредстве присяжных, поскольку принятие обвиняемого в течение 24 часов является строгой формальностью, и следует знать, как она должна выполняться; директор жюри должен составлять протокол, который включает заявления и ответы обвиняемого, без соблюдения старых форм допроса, без принесения клятвы в правдивости со стороны обвиняемого, здравый смысл предохраняет от принесения такой клятвы, которая ставит обвиняемого между наказанием и клятвопреступлением. Директор жюри должен выслушать обвиняемого, не задавая ему вводящих в заблуждение вопросов.

243

244

245

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →