Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Изначально фэн-шуй — искусство украшать могилы.

Еще   [X]

 0 

Перед вызовами времени. Циклы модернизации и кризисы в Аргентине (Яковлев Петр)

В книге предложено решение «аргентинской загадки» и дан ответ на вопрос, почему богатейшая страна, имеющая огромные ресурсы для успешного и стабильного роста, десятилетиями не могла вырваться из заколдованного круга экономических потрясений и кризисов. Автор прослеживает траекторию хозяйственного развития Аргентинской Республики, анализирует ее взлеты и падения, ключевые экономические проблемы с конца XIX в. и до наших дней. Выделены основные модернизационные проекты, показаны их особенности и результаты. Главное внимание уделено современному периоду, когда страна, преодолевая последствия разрушительного кризиса 2001–2002 гг., внесла серьезные коррективы в модель развития и в 2003–2008 гг. продемонстрировала одни из самых высоких в мире темпов хозяйственного роста.

Год издания: 2010

Цена: 200 руб.



С книгой «Перед вызовами времени. Циклы модернизации и кризисы в Аргентине» также читают:

    Предпросмотр книги «Перед вызовами времени. Циклы модернизации и кризисы в Аргентине»

    Перед вызовами времени. Циклы модернизации и кризисы в Аргентине

       В книге предложено решение «аргентинской загадки» и дан ответ на вопрос, почему богатейшая страна, имеющая огромные ресурсы для успешного и стабильного роста, десятилетиями не могла вырваться из заколдованного круга экономических потрясений и кризисов. Автор прослеживает траекторию хозяйственного развития Аргентинской Республики, анализирует ее взлеты и падения, ключевые экономические проблемы с конца XIX в. и до наших дней. Выделены основные модернизационные проекты, показаны их особенности и результаты. Главное внимание уделено современному периоду, когда страна, преодолевая последствия разрушительного кризиса 2001–2002 гг., внесла серьезные коррективы в модель развития и в 2003–2008 гг. продемонстрировала одни из самых высоких в мире темпов хозяйственного роста.
       В фокусе исследования – национальная стратегия неоиндустриальной модернизации, проблемы выхода из дефолта по суверенным долгам и обеспечения финансовой стабильности, институциональные характеристики страны и их воздействие на макроэкономические процессы, тенденции развития внешнеторговых связей, включая отношения с Россией. Специальное место отведено воздействию на Аргентину мирового кризиса 2008–2009 гг. и антикризисным мерам аргентинских властей.
       Книга адресована специалистам-международникам, представителям бизнес-сообщества, практикам внешнеэкономических связей, а также всем читателям, интересующимся вопросами мировой экономики и политики.


    Пётр Павлович Яковлев Перед вызовами времени (циклы модернизации и кризисы в Аргентине)

       Аргентинцы, займитесь делом!
    Хосе Ортега-и-Гассет, испанский философ
       Нам удалось изменить логику национального развития.
       Мы начали процесс перемен, и это заслуга не правительства или партии, а всех аргентинцев.
    Кристина Фернандес де Киршнер

    Предисловие

       Новая книга доктора экономических наук П.П. Яковлева, в которой в блестящей форме исследуется траектория развития аргентинской экономики, по ряду причин должна привлечь внимание читателей и в России, и в Аргентине. В 2010 г. исполняется 200 лет Майской революции, открывшей путь к политической независимости аргентинского государства. В этом же году мы отмечаем 125-летие установления российско-аргентинских дипломатических отношений. Но дело, конечно, не только и не столько в юбилейных датах, хотя и они по-своему важны и символичны. Главное состоит в другом – темы, поднимаемые и анализируемые автором на материале Аргентины, имеют прямую и жесткую связь с целым рядом ключевых теоретических и практических вопросов мирового экономического и социально-политического развития, помогают глубже понять и точнее очертить наши собственные, российские, проблемы и болевые точки.
       Развитие мировой экономики поставило перед исследователями и практиками хозяйственной деятельности немало задач, как правило не имеющих однозначных и простых решений. Одна из таких проблем, над которой бьются ученые, – почему отдельные страны, имеющие, казалось бы, все для успешного и поступательного развития, десятилетиями не могут вырваться из порочного круга отсталости и нерешенных экономических и социально-политических задач, с завидным постоянством попадают в жернова острейших кризисов, до основания потрясающих их общественные структуры. Автор книги задался целью решить подобную головоломку на примере Аргентины, другими словами – разгадать «аргентинскую экономическую загадку». Разумеется, помощь в решении поставленной задачи оказало то, что П.П. Яковлев долгие годы работал в этой стране и знает ее проблемы, можно сказать, изнутри.
       Выбор Аргентины в качестве объекта научного исследования полностью оправдан и продиктован целым рядом весомых соображений. За последние сто лет она прошла сложный и извилистый путь от одного из наиболее богатых и многообещающих государств мира до страны, экономика которой в значительной степени утратила международную конкурентоспособность и серьезно отстала от мирового хозяйственного авангарда. Говорят, что будущее вытекает из прошлого. Анализ исторической траектории развития Аргентины позволяет автору взглянуть на сегодняшний день и на экономические перспективы страны с концептуально выверенной точки зрения, аргументированно показать истоки нынешних проблем и трудностей, предложить собственный сценарий устойчивого поступательного роста. При этом многие принципиальные выводы исследования четко сформулированы и точно адресованы.
       В книге прослеживается, как одни и те же дилеммы возникают с роковой регулярностью. Попытки динамизации развития и модернизации хозяйственных структур каждый раз заканчивались антимодернизационными откатами либо периодами застоя. Неоднократно модернизационные циклы наталкивались на политические и социальные препятствия, оборачивались кризисами и военными переворотами. Подобного рода «рваный ритм» развития ощутимо тормозил продвижение вперед.
       Модернизация в последние годы превратилась в одну из главных тем макроэкономических исследований. Вокруг этой проблемы либо в связке с ней рассматриваются наиболее насущные вопросы развития самых разных государств. Именно изучение модернизационной проблематики помогает понять, почему (при прочих сходных условиях) одни страны далеко вырвались вперед, а другие не могут выйти на траекторию стабильного роста. Автор анализирует перипетии процесса модернизации в Аргентине и на основе научного диагноза дает, на мой взгляд, убедительный ответ на вопрос, в чем причины исторического отставания такой богатой страны.
       В 90-е гг. прошлого века аргентинскими правящими кругами была взята на вооружение имитационная модернизационная модель неолиберального толка. Были проведены радикальные рыночные преобразования, во многом изменившие хозяйственный облик Аргентины. Но «импортированные» неолиберальные реформы были оторваны от национальной почвы, не содержали эффективной социальной компоненты и в конечном счете «захлебнулись». Острейший кризис 2001–2002 гг. подвел неутешительный итог десятилетию фактически безраздельного правления неолибералов и привел в движение «тектонические плиты» в общественном сознании.
       В книге показано, что после испытаний начала века сменившаяся политическая власть разработала долгосрочные планы социально-экономического развития и энергично приступила к их осуществлению на новой идейной платформе. Главный замысел – переход экономики от экспортно-сырьевого к инновационному, неоиндустриальному и социально ориентированному типу развития. Причем определяющей чертой современного этапа модернизации стала активная роль государства. Мировой кризис 2008–2009 гг. создал дополнительные препятствия для реализации этой стратегии, но страна даже в условиях международных потрясений выстояла и, опираясь преимущественно на внутренние ресурсы, сохранила основной вектор роста. Тем самым был подтвержден тот факт, что Аргентина – ценный и перспективный актив формирующейся новой экономической и политической глобальной системы. Косвенным признанием этого обстоятельства стало включение страны в состав «Большой двадцатки». Аргентина способна сыграть (и, надо полагать, сыграет) существенную роль в ресурсообеспечении мировой экономики и решении таких острейших общечеловеческих проблем, как, например, борьба с голодом.
       Отмечая большой потенциал и глобальную значимость аргентинской экономики, автор не упрощает реальной картины и не закрывает глаза на имеющиеся трудности и узкие места, которые препятствуют реализации этого потенциала. Его не загипнотизировали высокие темпы роста Аргентины в 2003–2008 гг. (на 7–9 % в год). Преимущество книги – в серьезном внимании, которое уделяется институциональным аспектам социально-экономического развития. Именно слабость отдельных институтов – ахиллесова пята Аргентины, длительное время не позволявшая обеспечить решение стратегических задач национального развития. Институциональная «рыхлость» аргентинского государства и сегодня остается нерешенной задачей, серьезным вызовом политическому классу и всему обществу. В этом – реальная опасность того, что очередные модернизационные цели будут размыты и утеряны. Похоже, что в правящих сферах это понимают. По крайней мере, в дискурс Президента Аргентинской Республики Кристины Фернандес де Киршнер и других высших руководителей страны прочно вошли заявления о необходимости кардинальных институциональных реформ.
       Напрягая внутренние силы для решения актуальных проблем развития, аргентинская нация учитывает и внешние факторы, стремится эффективно встроиться в меняющуюся мировую экономику, укрепить экономические и торговые связи с максимально широким кругом зарубежных партнеров. В их числе и бизнес-сообщество России, в последние годы стабильно наращивающее взаимодействие с аргентинскими деловыми кругами.
       Российско-аргентинское сотрудничество проявилось и в трудные времена мирового кризиса. Участие Буэнос-Айреса и Москвы в работе «Большой двадцатки» продемонстрировало объективное совпадение интересов Аргентины, России и ряда так называемых восходящих гигантов (в первую очередь, входящих в группу БРИК) в том, что касается перестройки мирового финансово-экономического порядка. Это – фундаментальная задача, решение которой способно обеспечить благоприятные внешние условия для модернизационного рывка и в Аргентине, и в России.

       Директор Института Латинской Америки РАН, доктор экономических наук, профессор В.М. ДАВЫДОВ

    Загадка Аргентины (в жанре введения)

    Альберт Эйнштейн
       Главная тема книги – развитие и трансформация аргентинской экономики, ее адаптация к вызовам мирового рынка, процессам глобализации и внешним шокам, выдвижение различных по своему макроэкономическому содержанию модернизационных проектов (волны модернизации). Эти вопросы рассматриваются на протяжении значительного исторического периода, начиная с конца XIX в. и заканчивая сегодняшним, точнее – завтрашним днем, поскольку работа содержит элементы прогноза. Основное внимание уделено современным проблемам модернизации, макроэкономический анализ которых предполагает изучение крупномасштабных хозяйственных явлений и процессов, а также действий государства по регулированию экономики.
       Аргентина – своеобразная, можно сказать, атипичная страна, прошедшая «свой» путь экономической и социально-политической эволюции, путь, отмеченный целым рядом специфических черт и характеристик[1]. В то же время уже более ста лет Аргентина находится в гуще мировых событий, своими внутренними процессами и международными акциями периодически привлекая к себе внимание глобального сообщества. Проиллюстрируем эту мысль конкретными примерами.
       На рубеже XIX XX вв. Аргентина стала «всемирной житницей», выдвинулась в очень ограниченное число ведущих государств – экспортеров продовольствия, что на годы вперед придало ей глобальную экономическую значимость, зафиксировало место и роль в международном разделении труда, в мировой торговле как крупного игрока на рынках сельскохозяйственных товаров. В тот период Аргентина особенно остро конкурировала с Россией на европейском рынке зерновых. Невольно вспоминается отрывок из знаменитых «Одесских рассказов» И. Бабеля: «Неужели ты не знаешь, что в этом году в Аргентине такой урожай, что хоть завались, и мы сидим с нашей пшеницей без почина?»1
       В Российской империи внимательно следили за тем, что происходило у конкурентов на далеких берегах Ла-Платы. Вот показательный факт. В 1911 г. в Петербурге была издана книга российского ученого H.A. Крюкова «Аргентина. Сельское хозяйство в Аргентине в связи с общим развитием страны»2. Это – объемистый, 500-странич-ный труд, детально анализирующий проблемы аргентинской экономики и внешней торговли с упором на освещение тенденций роста сельскохозяйственного производства и экспорта, а также импорта промышленных изделий.
       Долгое время аргентинские производители не имели себе равных в экспорте мяса, прежде всего говядины. В начале 20-х годов прошлого века они обеспечивали 40 % всех мировых поставок этого важнейшего продукта3. Слава аргентинского мяса была столь велика, что богатые аргентинские скотоводы, отправлявшиеся «проветриться» в Европу, везли с собой элитных бычков, «чтобы не остаться голодными» в Старом Свете.
       Благоприятная конъюнктура на международных рынках, сохранявшаяся вплоть до мирового экономического кризиса 1929–1933 гг., вывела Аргентину в первый ряд динамично развивавшихся государств, привлекла на берега Ла-Платы миллионы иммигрантов. Страна не только заняла уникальное положение в Латинской Америке[2], но и опередила по объему душевого ВВП многие ведущие державы: Австрию, Голландию, Италию, Испанию, Францию, Японию, Россию и т. д. В энциклопедическом словаре «Ларусс» за 1919 г. было написано: «Все говорит о том, что Аргентинская Республика, благодаря своему богатству и размерам территории, предприимчивости ее населения, а также уровню развития индустрии и торговли, чей прогресс нельзя не заметить, будет в один прекрасный день соперничать с США»4. Аргентину часто называли «роллс-ройсом» среди государств и народов. «Богат, как аргентинец», – говорили в Париже в 20-е годы прошлого века. Но многим оптимистическим прогнозам не суждено было сбыться.
       В 1930 г. Аргентина стала мировой новостью со знаком «минус»: верхушка вооруженных сил отстранила от власти гражданское правительство и положила начало череде военных переворотов, ставших своего рода «черной меткой» политического процесса в стране. Но именно из среды офицеров, организовавших в 1943 г. очередной мятеж, выдвинулся крупнейший национальный лидер XX в. – Хуан Доминго Перон, создавший и по сей день ведущую общественную силу – Хустисиалистскую (перонистскую) партию — и выступавший под лозунгом «За великую Аргентину». Однако действительность оказалась иной: вторая половина прошлого века стала для Буэнос-Айреса периодом экономического отставания от развитых государств, последовательной сдачи позиций на международных рынках, уменьшения доли в совокупном ВВП Латинской Америки (до 13 % к 2000 г.). Страна оказалась на периферии мировой экономики. В зарубежной научной литературе указанный процесс получил наименование «аргентинского экономического декаданса»5. Весьма характерной в этом плане была опубликованная в 1978 г. в американском журнале «Нью Стейтсмэн» нашумевшая статья, в которой констатировалось: «Провал Аргентины как нации – самая большая политическая загадка нашего времени»6. Сходную мысль высказал и нобелевский лауреат Милтон Фридман, который заметил, что не может объяснить двух вещей: как Япония с ее скудными ресурсами смогла достичь столь многого и как Аргентина с ее огромными богатствами сделала так мало7.
       Военной и дипломатической катастрофой обернулось для правившей репрессивной хунты вооруженное столкновение с Великобританией в 1982 г. из-за Мальвинских (Фолклендских) островов. Боевые действия в Южной Атлантике, на несколько месяцев приковавшие к себе внимание всего мира, стали своеобразной «лебединой песней» политической активности аргентинских военных. На волне всеобщего недовольства обанкротившимся преступным режимом в Аргентине были восстановлены конституционные порядки. Это позволило в рамках нормальных демократических процедур начать поиск ответа на вопрос, волновавший все общество: почему богатейшая страна с огромным человеческим и природным потенциалом десятилетиями не может выйти на траекторию устойчивого хозяйственного развития и обеспечить большинству граждан достойный уровень жизни?
       Откровенно говоря, и эта книга в значительной мере рождалась в упорных попытках автора дать свой вариант ответа на «аргентинскую загадку», предложить собственную концепцию, объясняющую причины многочисленных (и периодических) экономических неудач и провалов Буэнос-Айреса.
       Обширный материал для такого рода анализа и обобщений добавила аргентинская действительность последних двух десятилетий. Страна за исторически короткий период по существу прожила несколько экономических и политических «жизней», вновь выдвинулась на передний план международного общественного внимания. В 90-е гг. прошлого века, в разгар проведения неолиберальных реформ перонистским правительством Карлоса Сауля Me нема, мировые СМИ и самые влиятельные западные «мозговые центры» хором заговорили об «аргентинском экономическом чуде» и настоятельно требовали от других стран, включая Россию, «равняться на Буэнос-Айрес»[3].
       Внимание во всем мире привлекли к себе драматические события, разыгравшиеся в Аргентине в декабре 2001 г. и вновь давшие повод рассуждать об «аргентинской загадке». Корреспондент газеты «Нью-Йорк тайме» в Буэнос-Айресе Клиффорд Краус в те дни писал: «Аргентина располагает одними из самых богатых в мире сельскохозяйственных и скотоводческих угодий, значительными запасами нефти, у нее образованное и культурное население, едва превышающее 36 миллионов человек, но занимающее территорию размером с Индию. В начале XX века ее экономику сравнивали с экономикой США. Так почему сегодня страна находится в столь ужасной ситуации? И почему похожие кризисы уже не раз бывали в ее новейшей истории?»8
       Период 2001–2002 гг., даже по меркам бурной истории Аргентины, был перенасыщен катаклизмами. Экономический, социальный и институциональный мегакризис, крах неолиберальной модели, крупнейший в мировой истории дефолт по суверенным долгам, напряженная борьба за власть в политических верхах, мучительный поиск новых ориентиров национального развития. Интересно, что эти события напомнили о себе в 2007–2008 гг. в другой стране – США в связи с разыгравшимся там финансовым кризисом. «Маловероятно, что Соединенные Штаты ожидает рецессия наподобие аргентинской. Но причины наших проблем весьма схожие», – писал видный американский экономист, нобелевский лауреат Пол Кругман9.
       Пристальный интерес к происходившему в южноамериканской стране был проявлен в российских официальных кругах и научном сообществе10. Не остались в стороне и СМИ, по которым прокатилась лавина публикаций и комментариев с попытками осмысления причин провала аргентинских реформ, на протяжении ряда лет служивших витриной неолиберализма и «образцом для подражания». Причина такого интереса лежала на поверхности. В аргентинских событиях российские политики и экономисты усмотрели явственные параллели с нашей действительностью, с проблемами постсоветского реформирования и транзита. Отсюда – стремление оценить ситуацию, своевременно извлечь уроки из аргентинского опыта «неолиберализации всей страны» и не наступить «на те же грабли», не допустить повторения российского кризиса 1998 г., имевшего целый ряд схожих черт с событиями в Аргентине. Одна из центральных задач книги – внести посильный вклад в исследование причин и последствий «аргентинского обвала», дать взвешенную, научно обоснованную и политически не ангажированную оценку реформам 1990-х гг. При этом автор исходит из того, что аргентинский кризис начала века – частный случай общих, фундаментальных закономерностей, отражающих новые сложные реалии глобализирующегося мира.
       В 2003–2008 гг. Аргентинская Республика вновь оказалась в фокусе международного внимания (теперь уже со знаком «плюс») благодаря по-истине «китайским» темпам роста ее экономики, а также весомым успехам местных товаропроизводителей на мировых рынках и мастерски проведенной реструктуризации суверенного долга, позволившей стране выйти из дефолта11. Усилия правительства Нестора Киршнера по преодолению последствий кризиса и посткризисная модернизация национальной экономики, осуществляемая на принципиально иных концептуальных основах (и другими методами), нежели реформы 1990-х гг., отчетливо обозначили стремление аргентинского правящего класса и общества в целом перевести страну в более высокую «весовую категорию» в мировом экономическом рэнкинге и существенно улучшить ее позиционирование в глобальном разделении труда.
       Победа на президентских выборах 28 октября 2007 г. Кристины Фернандес де Киршнер — жены действовавшего главы государства – еще больше акцентировала интерес мирового медиасообщества к событиям на берегах Ла-Платы. «Королева Кристина», «Латинская Хиллари Клинтон», «Новая Эвита Перон» – такими заголовками запестрели страницы газет и журналов. Но дело было не только в повышенном внимании к уникальному варианту политического «семейного подряда», но и к тем знаковым процессам модернизации, которые развернулись в Аргентине.
       За прошедшие с конца XIX в. десятилетия Буэнос-Айрес «перепробовал» различные варианты модернизации и накопил разнообразный и противоречивый опыт проведения макроэкономических трансформаций, опередив в этом отношении большинство развивающихся стран. Поэтому изучение и осмысление аргентинского опыта значимо и существенно для многих государств, включая Россию. Модернизационная парадигма Аргентины развивалась во взаимодействии с реальными процессами национального развития, вносившими коррективы в ее содержание и определявшими ее цели. Конкретные задачи, смыслы, формы и методы модернизации изменялись в ходе исторического развития аргентинского общества и национальных хозяйственных структур. Этот путь не был гладким. Он изобиловал противоречиями, конфликтами, попытками торможения и даже движения вспять. Особенность современного модернизационного проекта в его синергетическом характере стремлении извлечь уроки истории, опереться на опыт прошлых лет и включить в себя отдельные элементы, присущие прежним моделям модернизации.
       Суровым испытанием для Аргентины стал мировой финансово-экономический кризис 2008–2009 гг. Анализ основных аспектов, равно как непосредственных результатов антикризисной политики Буэнос-Айреса, завершает проведенное в книге исследование, позволившее автору сформулировать основные выводы, предложить сценарий развития страны на среднесрочную перспективу и выдвинуть собственную интерпретацию «аргентинской загадки».

    I
    Сто лет в мировой экономике и политике
    (1880—1980-е гг.)

       К 1980 году все считали, что если существует прототип нации, потерпевшей провал, то это – Аргентина.
    Пол Э. Самуэльсон
       Будущее – за Аргентиной Перона.
    Эва Перон
       Более ста лет Аргентина принадлежит к классу крупнейших хозяйственных систем Латинской Америки, во многом задает тон в политической и экономической жизни государств региона. За этот период аргентинская нация прошла сложный путь, отмеченный аутентичными экспериментами, впечатляющими экономическими взлетами и разочаровывающими падениями. Как констатировал видный аргентинский историк и экономист Марио Рапопорт, Аргентина – «парадоксальная страна». И пояснил: располагая огромными и высококачественными природными и людскими ресурсами, Аргентина, несмотря на все попытки, не сумела консолидировать свою экономику на современных основах, что подразумевает высокую степень индустриализации и сравнительно равное распределение доходов12.
       Отсутствие консолидации обусловило неравномерность хозяйственного развития и все более ощутимое падение роста ВВП на протяжении рассматриваемого периода. В период 1870–1914 гг. ВВП Аргентины рос на 5,61 % в год, тогда как у Канады этот показатель составлял 3,77, у США – 3,66, у Австралии – 3,35 %. В 1930–1945 гг. ситуация выглядела уже совсем иначе: Аргентина – 2,18 %, Канада – 3,82, Австралия —3,51, США – 5,21 %13. Во второй половине прошлого столетия положение продолжало ухудшаться. В течение 30 лет (1959–1989 гг.) было зафиксировано 11 случаев абсолютного падения аргентинского ВВП, т. е. экономика сокращалась практически раз в три года14.
       Одним из факторов, воспрепятствовавших поступательному экономическому развитию страны, стала хроническая политическая нестабильность, которой была отмечена аргентинская история большую часть XX века. Частые смены правивших режимов не позволяли сохранять принципиальные установки хозяйственной политики сколько-нибудь длительное время, провоцировали резкие (часто неоправданные) перемены экономического курса. Макроэкономические результаты не замедлили сказаться. Если в 1952 г. душевые ВВП (по паритету покупательной способности) Аргентины, Франции и Германии находились примерно на одномуровне и составляли соответственно 6 тыс., 6,8 тыс. и 5,5 тыс. дол., то в 1990 г. аргентинский показатель вырос до 10 тыс., тогда как французский и германский превысили 20 тыс. дол. Таким образом, в 1952–1990 гг. ВВП на душу населения в Аргентине в среднем в год рос на 1 %, во Франции – на 3,1 %, а в Германии – на 3,7 %15. По оценке аргентинских экономистов Мигеля Брауна и Лукаса Лача, Аргентина в указанный период стала «примером застоя»16.

    Глава 1
    От аграрной специализации к индустриальному обществу

    Родольфо Терраньо, аргентинский государственный деятель

    Восход и закат «золотого века». Первая волна модернизации

       Аргентинская Республика формировалась как самостоятельная нация в середине XIX в. после Майской революции 1810 г., провозглашения в 1816 г. независимости провинций Ла-Платы от владычества испанской короны и в ходе длительных и ожесточенных междоусобных войн. Крупным шагом к сплочению нации и созданию современного независимого государства явилось принятие в 1853 г. национальной конституции буржуазно-демократического толка, заложившей правовую основу всего дальнейшего процесса политического и социально-экономического развития страны.
       Кардинальной проблемой молодой южноамериканской нации была ее изначальная хозяйственная слабость[4], обусловившая, в частности, высокую степень финансовой зависимости от наиболее развитых государств того времени, в первую очередь от Англии. Многие аргентинские исследователи, даже придерживающиеся противоположных политических взглядов, солидарны в том, что их родина чуть ли не с самого рождения оказалась посаженной на долговую иглу. И такие утверждения не лишены веских оснований. В 1824 г., т. е. всего через восемь лет после провозглашения независимости, власти Буэнос-Айреса взяли у английского банка «Бэринг Бразерс» свой первый международный заем в размере 1 млн фунтов стерлингов (на тот момент – эквивалент 8 т золота) из расчета 6 % годовых и со сроком погашения в 27 лет. Причем из-за жестких условий соглашения и непомерных комиссий посредников в страну реально поступило немногим более половины номинальной суммы кредита – 570 тыс. фунтов, да и эти средства были потрачены не по назначению (создание хозяйственной инфраструктуры), а на финансирование военных действий против Бразилии. В результате уже в 1828 г. власти молодой республики оказались неплатежеспособными и объявили первый в истории Аргентины дефолт по суверенным долгам17.
       Официальный Буэнос-Айрес сохранял мораторий на платежи «Бэринг Бразерс» вплоть до 1857 г., когда было подписано соглашение о реструктуризации задолженности, и возобновились платежи по ее обслуживанию, продолжавшиеся до 1904 г. За это время должник перечислил кредитору суммы, равнозначные почти 5 млн фунтам стерлингов (эквивалент – 38 т золота)18. Таким образом, был дан старт длительной и полной драматических эпизодов долговой истории Аргентины.
       Новая хозяйственная структура страны начала складываться в середине и второй половине XIX в. под влиянием меняющихся внутренних и внешних факторов. Важнейшее значение имела колонизация обширных территорий, вошедшая в историю как «завоевание пустыни». На землях, отвоеванных у коренных жителей (большинство которых было физически уничтожено), создавались огромные поместья, специализировавшиеся, главным образом, на производстве говядины и выращивании зерновых и масличных культур: пшеницы, кукурузы, льна, подсолнечника, сорго. Мощным стимулом быстрого расширения аграрного сектора был возникший высокий спрос на продовольствие на мировом рынке, прежде всего в странах Европы, ставших основными покупателями товаров с берегов Ла-Платы. Вплоть до 30-х гг. XX в. на мясо и зерновые приходилось порядка 95 % всего аргентинского экспорта19.
       В отличие от США, Канады или Австралии, где аграрный сектор развивался на базе фермерских хозяйств, в Аргентине главную роль играли именно крупные поместья-латифундии. На владения свыше 1000 га приходилось около 80 % всех сельскохозяйственных угодий. В результате средняя площадь земельного участка в Аргентине составляла 360 га, тогда как в Австралии – 70, а в США немногим превышала 50 га20. Подобная концентрация земельного богатства имела значение не только с точки зрения экономических интересов, но и в плане социально-политической эволюции аргентинского общества. На протяжении десятилетий сравнительно немногочисленная группа земельных олигархов играла непомерно большую роль в жизни страны, стремилась направить ее развитие в узкое русло собственных интересов, неоднократно напрямую или через своих союзников в политических партиях, вооруженных силах, интеллектуальном сообществе вмешивалась в ход событий, устраняя неугодные правительства и блокируя решения, невыгодные хозяевам аграрного сектора. С другой стороны, основной массой сельскохозяйственных производителей были не мелкие собственники земли, а арендаторы, составившие впоследствии ядро аргентинского среднего класса, и наемные работники. Именно эти две категории граждан длительное время образовывали большую часть экономически активного населения (ЭАН)21.
       В последние десятилетия XIX в. и в первой четверти XX в. экономическая экспансия в Аргентине почти исключительно основывалась на сравнительных преимуществах наиболее богатых земледельческих районов страны – так называемой Влажной пампы (провинции Буэнос-Айрес, Кордова, Санта-Фе, Энтре-Риос). Высочайшее плодородие этих земель, соединенное с относительно низкими затратами на другие факторы производства, позволило аргентинским помещикам-латифундистам превратиться в крупных производителей сельскохозяйственной продукции, успешно конкурировавшей на мировых рынках, а сама страна стала главным поставщиком мяса[5] (говядины) и стремительно ворвалась в число ведущих экспортеров зерновых (см. табл. 1.1).

       Таблица 1.1
       Ведущие страны – экспортеры зерновых (тыс. т)


       Источник. Rapopołl М. у colaboradores. Historia económica, politica у social de la Argentina (1810–2000). Buenos Aires, 2004. P. 75, 76.

       Таким образом, с макроэкономической точки зрения аргентинское сельское хозяйство оказалось высоко факторонасыщенной отраслью. Именно благодаря этому и в соответствии с теоремой Хекшера – Олина Аргентина на рубеже XIX–XX вв. быстро наращивала экспорт некоторых востребованных в мире видов аграрной продукции, т. е. тех фактороинтенсивных товаров, для выпуска которых у нее образовались относительно избыточные факторы производства, прежде всего суперплодородная земля и сравнительно обильная конкурентоспособная рабочая сила.

       К 1880 г. завершился процесс национальной организации Аргентины как государства: сформировалась регулярная армия, была введена единая денежная единица, Буэнос-Айрес стал столицей объединенной страны, власть сконцентрировалась в руках первого общенационального и конституционного правительства. В 1890 г. образовалась первая политическая, и при этом оппозиционная, партия национального масштаба – Гражданский радикальный союз (ГРС) и произошла подлинная политическая революция (так называемая «Парковаяреволюция»), серьезно ослабившая позиции консервативных сил, до того момента доминировавших в общественной жизни.
       На рубеже веков в Аргентине сложилась так называемая модель «Стимулируемого экспортом экономического роста» (The export led growth model),
       что предполагало поддержание сравнительно низкого, но стабильного обменного курса национальной валюты, позволявшего обеспечивать конкурентоспособность аргентинской продукции на внешних рынках и тем самым «подстегивать» внутренний рост производства торгуемых товаров. Подобно другим государствам того времени, активно участвовавшим в мировой торговле и «первом раунде» процессов глобализации, Аргентина в 1883 г. окончательно присоединилась к системе «золотого стандарта» и в 1899 г. ввела валютно-финансовый механизм «Кассы конвертации» (Caja de Conversion), ставший, как писал обозреватель испанского экономического издания «Синко диас» Анхель Хосами, «историческим символом аргентинского процветания»22. В функции «Кассы конвертации» входила денежная эмиссия, которой до этого момента занимались отдельные коммерческие банки, а также сохранение (путем купли-продажи золота) фиксированного обменного курса национальной валюты – песо. Стержнем финансовой системы стал свободно конвертируемый в драгоценный металл «золотой песо»23, стоимость которого по отношению к бумажному песо составляла 1:2,27, а золотое содержание по закону равнялось 1,6129 грамма.
       Благоприятные внешние условия и стабильная денежная система обеспечили беспрецедентно высокие темпы роста экспорта и экономики в целом, составившие в период 1900–1914 гг. в среднем соответственно 7,5 и 6,3 % в год. Весьма убедительно выглядят и статистические данные, охватывающие значительно более длительный исторический отрезок времени. Экспорт сельскохозяйственных товаров[6] стал платформой хозяйственного восхождения Аргентины, продолжавшегося в течение 50 лет: с 1880 по 1930 г. Интересно отметить, что в 1882 г. был поставлен абсолютный рекорд в аргентинской истории роста валового внутреннего продукта – 25,9 %. В целом же в указанный период ВВП в неизменных ценах вырос в 13 раз, а душевой продукт – почти в 3 раза (см. табл. 1.2). Такие темпы в мировой истории знали считанные страны.

       Таблица 1.2
       Динамика основных макроэкономических показателей (1880–1980 гг.)


       Подсчитано по: Dos siglos de economia Argentina (1810–2004). Buenos Aires, 2005. P. 127, 128, 183–185, 526, 590, 591. ВВП дан в постоянных ценах 1993 г., госдолг, валютные резервы, экспорт и импорт – в текущих ценах.

       Исключительное плодородие земель Влажной пампы, быстрый рост производства зерна (см. табл. 1.3), а также увеличение поголовья скота24 обеспечили латифундистам получение добавочного продукта, составлявшего материальную основу избыточного чистого дохода в виде дифференциальной ренты. Такие поступления при иных обстоятельствах могли быть инвестированы в развитие национальной промышленности. В Аргентине этого не произошло.

       Таблица 1.3
       Производство основных сельскохозяйственных культур (тыс. т)


       Составлено по: Dos siglos de economía argentina (1810–2004). P. 265–274.

       Дифференциальная земельная рента в своей массе использовалась на индивидуальное потребление и не обеспечивала необходимого макроэкономического эффекта. Самым очевидным результатом богатства, полученного от сельскохозяйственного экспорта, было строительство дворцов «новых аргентинцев», их помпезные и расточительные поездки в Европу25 и превращение Буэнос-Айреса в одну из наиболее респектабельных столиц мира.
       По многочисленным свидетельствам очевидцев, уже в начале XX в. Буэнос-Айрес, служивший главными морскими воротами в страну, буквально поражал приезжавших туда европейцев, поскольку мало чем уступал Парижу, Лондону, Риму или Мадриду. Как писал известный государственный деятель Жорж Клемансо (премьер-министр Франции в 1906–1909 и 1917–1920 гг.), побывавший в Аргентине в 1910 г., Буэнос-Айрес произвел на него впечатление «великого европейского города»26. И таких оценок в мемуарной литературе можно встретить немало. Все говорило о том, что Аргентинская Республика, только что отметившая первый столетний юбилей Майской революции, переживала в известном смысле «золотой век».

       Страница истории
       Начало XX века: русский взгляд на Аргентину
       Обратимся к упомянутой выше фундаментальной книге H.A. Крюкова «Аргентина. Сельское хозяйство в Аргентине в связи с общим развитием страны» (Петербург, 1911 г.), предоставляющей обильную информацию, что называется, из первых рук о положении в стране и тенденциях развития аргентинской экономики.
       Автор обращает внимание на интенсивное железнодорожное строительство и отмечает, что на Американском континенте Аргентина по протяженности железных дорог (свыше 25 тыс. км) уступает только США, но далеко превосходит такие крупнейшие страны, как Бразилия (16,8 тыс. км) и Мексика (15,6 тыс. км). Напоминая, что первая железная дорога была построена аргентинцами в 1857 г., H.A. Крюков пишет: «Железная дорога явилась в Аргентине тем могучим рычагом, посредством которого могли проявиться во всей мощи производительные силы страны…» (с. 72).
       Отмечая экономические и внешнеторговые успехи аргентинских производителей, ученый приводит следующие данные. С 1900 по 1909 г. объем экспорта мороженого мяса возрос в 12 раз, а по стоимости – в 13,5 раза (с. 137). При этом главным потребителем основных товаров аргентинского экспорта являлась Англия, на долю которой приходилось почти 100 % вывозимых мясных продуктов, порядка 55 % кукурузы, 40 % пшеницы, 20 % льна (с. 140, 337). Именно за английский рынок зерновых между Аргентиной и Россией развернулась острая конкурентная борьба, проходившая с переменным успехом. Например, в 1908 г. в английском импорте пшеницы российская доля составила 5 %, а аргентинская – почти 35 %, тогда как в 1910 г. ситуация существенно изменилась: на российское зерно пришлось 27,5 % английского ввоза, а на аргентинское – менее 15 % (с. 386).
       Размышляя не только о текущем международном соперничестве двух стран, но и о потенциальных возможностях российско-аргентинского торгово-экономического сотрудничества, H.A. Крюков писал: «В Аргентине почти все машины и орудия привозные, главным образом из Соединенных Штатов и Англии; на месте делаются лишь самые простейшие орудия и то в ограниченном количестве» (с. 362). Из этого обстоятельства ученый делал обоснованный вывод, что Россия могла бы поставлять в Аргентину достаточно широкий ассортимент товаров, включая промышленные: локомотивы, железнодорожные вагоны, мосты, рельсы и шпалы, разнообразные ювелирные изделия, текстиль и швейную продукцию, алкогольные напитки, табачные изделия, древесину мягких пород (с. 132).
       Судя по всему, на ученого большое впечатление произвел уровень жизни аргентинцев. Так, давая подробное описание столицы страны, автор констатировал: «Все улицы и тротуары замечательно гладки… Освещение всюду электрическое и ночью улицы и площади залиты массой света. Кроме прекрасных мостовых и освещения в Буэнос-Айресе всюду имеется хорошая вода, канализация и дешевые и быстрые сообщения, удобные писсуары. Одним словом, приехавши в Буэнос-Айрес, сразу видите, сколько здесь сделано для удовлетворения первичных нужд горожан» (с. 78).
       Российский ученый обратил внимание и на характерные черты формировавшегося национального характера жителей Аргентины, многие из которых уже к тому времени были иммигрантами, приехавшими на берега Ла-Платы в поисках заработков. «Аргентинцы любят свою страну, но любят по-своему. Они любят ее как землю, дающую им материальные блага. Однако это имеет и неприятную сторону – стремления духовные, интеллигентные как-то заслонены этой всеобщей погоней за материальными благами» (с. 84).

       Сравнительно высокий уровень жизни (разница в заработной плате в Аргентине и, например, в Италии в отдельные годы превышала 100 % (см. рис. 1.1), обширная территория, политика правительства, поощрявшего иммиграцию, – все это способствовало превращению страны в одно из главных направлений «великого переселения народов» в конце XIX – начале XX в. Наряду с США и Канадой Аргентина была главным реципиентом иммигрантов на Американском континенте. По имеющимся данным, в 1857–1914 гг. на берега Ла-Платы прибыло 3,3 млн. человек, главным образом из стран Европы: Италии, Испании, Германии, Российской империи, Австро-Венгрии. Значительно меньшее число иммигрантов было из государств Ближнего и Среднего Востока, практически отсутствовали переселенцы из Китая и Индии. К началу XX в. иммигранты составляли до 40 % всего аргентинского населения. Они образовали костяк промышленного пролетариата, значительную часть предпринимательского класса, а в отдельных сельскохозяйственных районах страны стали инициаторами возделывания новых аграрных культур.

       Рис. 1.1. Средний уровень заработной платы в Италии и Аргентине (в условных единицах)

       Источник. Coiies Conde R. La economia politica de la Argentina en el siglo XX. Buenos Aires, 2005. P. 37.

       Иммигранты из стран Европы (среди них было немало членов различных политических партий и синдикалистских организаций) сыграли заметную роль не только в хозяйственном развитии, но и в становлении политической системы Аргентины. Здесь раньше, чем в большинстве латиноамериканских стран, возникли современные партии, профсоюзные центры, институты гражданского общества. Вслед за образованием партии ГРС, по настоящее время играющей роль одной из основных политических общенациональных организаций[7], в 1896 г. возникла Социалистическая партия Аргентины, являвшаяся членом II Интернационала. В стране распространялись передовые для того времени социальные и экономические идеи.
       По мнению социолога Мануэля Моро и Араухо, формула мощного экономического роста Аргентины в начале XX в. представляла собой комбинацию нескольких базовых факторов: либеральная конституция, стремление общества к модернизации, его склонность к восприятию современных научных идей и макроэкономический здравый смысл основных хозяйствующих субъектов. На этой основе в стране было достигнуто национальное единство, сложилась государственность, эффективно защищались права собственности, поощрялось развитие образования, приветствовалась трудовая иммиграция27. Благодаря всему этому в первой четверти XX в. Аргентина являлась одной из самых открытых и либеральных общественных систем в мире. Схожей точки зрения придерживается и экономист Роберто Качаноски. Он пишет: «Либеральная философия нашего Основного закона была одним из главных инструментов того впечатляющего роста, который Аргентина продемонстрировала в период 1880– 1930-х годов. Руководствуясь силой закона, правительство превратилось в гаранта соблюдения прав личности и высвободило творческие силы граждан, которые могли заниматься любым видом предпринимательской деятельности»28.
       В то же время аргентинская агроэкспортная модель имела свои слабые стороны. Как отмечал Хорхе Тодеска (он занимал посты заместителя министра экономики и вице-президента Банка провинции Буэнос-Айрес), производственная система начала XX в. «покоилась на глиняных ногах»29. О чем шла речь? Прежде всего о структуре земельной собственности – основе экономического богатства. Слишком большая часть угодий находилась в руках сравнительно узкой группы крупнейших латифундистов, которые сдавали земельные участки в наем непосредственным работникам – арендаторам. Возможности последних наращивать производительность труда были ограниченными по двум главным причинам. Во-первых, не являясь собственниками земли, арендаторы не могли ее заложить и получить кредит для развития производства. Во-вторых, по той же причине (отсутствие прав собственности) арендаторы опасались вкладывать свои средства, если таковые имелись, в приобретение более совершенных орудий труда, удобрений и т. д., что ощутимо замедляло технический прогресс в аграрном секторе Аргентины по сравнению, например, с Австралией, США и Канадой.
       В нарождавшемся научном сообществе30 и в продвинутой части политического класса отчетливо понималась настоятельная необходимость диверсификации экономики и развития национальной индустрии. Еще в 1906 г. Карлос Пеллегрини (президент страны в 1890–1892 гг. и основатель Банка аргентинской нации (БАН) – местного аналога Национального банка) писал, что «современное государство не должно основываться исключительно на животноводстве и производстве зерновых. Не может быть великой страна, которая не является промышленной державой. Аргентинской Республике следует стремиться к тому, чтобы не служить только огромной фермой для Европы»31.
       Процесс индустриализации Аргентины в его исторической ретроспективе до настоящего времени остается объектом научных и политических дискуссий. С одной стороны, по сравнению с соседними латиноамериканскими государствами страна добилась значительно более весомых результатов в промышленном и научно-техническом отношении, развитии хозяйственной инфраструктуры. Так, число промышленных предприятий в период 1895–1914 гг. выросло более чем вдвое: с 23 до 49 тыс., параллельно сложилась развитая банковская система, протяженность железных дорог возросла с 732 км в 1870 г. до 33 510 км в 1914 г.32 Но с другой – все усилия в этом направлении не приводили к сколько-нибудь заметному сокращению исторически сложившегося научно-технического и технологического отставания от передовых индустриальных держав, на которые Буэнос-Айрес стремился «равняться». Оценивая состояние промышленности накануне Первой мировой войны, экономист Адольфо Дорфман отмечал, что «и в 1913 г. индустрия Аргентины все еще оставалась на элементарном уровне, подобном тому, который наблюдался в 1895 г., и тащилась на буксире у аграрного сектора»33. В данной связи нам представляется, что не следует переоценивать количественные, а главное – качественные результаты аргентинского индустриального развития в конце XIX – первой трети XX в.
       Разумеется, в быстро растущей стране, прочно привязанной к мировым рынкам, промышленность просто не могла не возникнуть и не приобрести известную динамику. Но речь шла в основном о мясохладобойнях, пивных производствах, железнодорожных мастерских и т. п. В целом же аргентинский процесс индустриализации на его первом этапе (до 1914 г.) носил весьма специфический характер и имел целый ряд серьезных проблем и изъянов. Отметим наиболее существенные.
       1. Индустриальное развитие не изменило преимущественно аграрной направленности и специализации аргентинской экономики. К 1914 г. доля сельского хозяйства в ВВП составляла 32,5 %, а обрабатывающей промышленности – только 11,5 %34.
       2. В стране сложилась индустриальная структура, при которой лидирующие позиции заняли легкая и пищевая отрасли, тогда как производство оборудования и машин, включая сельскохозяйственную технику, не получило должного развития, и растущий внутренний спрос практически полностью удовлетворялся за счет импорта. Например, в 1891–1910 гг. страна ввезла 11,5 тыс. молотилоки 199,5 тыс. зерновых комбайнов. Поразительно, но факт: в связи с интенсивным дорожным строительством в Аргентину импортировались целиком в комплекте железнодорожные вокзалы35.
       3. Многие командные высоты в промышленности (и в экономике в целом) захватили иностранные, прежде всего европейские, компании, на долю которых в 1913 г. приходилось 50 % совокупного капитала. В ряде отраслей иностранный контроль был почти абсолютным. Например, железные дороги на 85 % принадлежали британским банкам и фирмам, узкая группа международных корпораций («Бунге и Борн», «Луи Дрейфус», «Вейл») контролировали 75 % экспорта пшеницы и кукурузы и 90 % экспорта льна. За контроль над вывозом мяса развернулась бескомпромиссная борьба между английскими и американскими компаниями. В целом на Аргентину приходилось 33 % общего объема зарубежных инвестиций в Латинскую Америку36.
       4. Обращает на себя внимание и сверхконцентрация аргентинской экономики и ее индустриального сектора: в 1914 г. 150 предприятий обеспечивали 50 % всего производства в стране. В результате класс местной промышленной буржуазии оставался сравнительно немногочисленным, а его вес в обществе – ограниченным, что имело серьезные социальные и политические последствия.
       5. З.И. Романова отметила еще одну важную особенность промышленного развития Аргентины – его «очаговый характер»37. Индустриализация не распространилась на все отрасли хозяйства и не охватила всю территорию страны. Предприятия создавались в основном в зоне Пампы, прежде всего в прибрежных районах. В то же время многие «внутренние» провинции с экономической точки зрения как бы остановились во времени.
       Особенности индустриализации и в целом сложившейся в стране экспортно-сырьевой модели хозяйствования обусловили структурную уязвимость экономики, ее повышенную восприимчивость как к перепадам конъюнктуры мирового рынка, так и к капризам погоды, от которой во многом зависел урожай зерновых. Так, сильнейший неурожай пшеницы в 1914 г. (сбор упал с 5,8 млн т в 1913 г. до 2,8 млн т)38 фактически «обрушил» деловую активность.
       С уязвимостью экспортно-сырьевой структуры аргентинской экономики связано еще одно обстоятельство. Подобная модель в условиях периодической нехватки внутренних инвестиционных ресурсов априори предполагала дополнительное внешнее финансирование. Конец XIX – начало XX в. стали периодом постоянного увеличения суверенной внешней задолженности Буэнос-Айреса и расходов по ее обслуживанию. Вот показательные цифры. Если в 1881–1883 гг. платежи по внешнему долгу составили 47 млн золотых песо, то в 1911–1913 гг. они выросли почти в 9 раз, достигнув 419 млн золотых песо, или около 33 % всех экспортных поступлений39. В те годы в стране неоднократно возникали серьезные финансовые трудности, и только чудом удавалось избегать официального дефолта. Однако на практике аргентинские власти не раз прекращали – полностью или частично – долговые платежи и в связи с этим испытывали политическое давление со стороны зарубежных кредиторов.
       Во время Первой мировой войны Аргентина оказалась отрезанной от международных кредитных рынков и вернулась к практике внешних заимствований лишь в 1924 г., разместив на финансовой площадке Нью-Йорка заем на сумму 60 млн золотых песо. За этим последовали новые соглашения, причем к зарубежным займам, наряду с центральным правительством, стали все чаще прибегать власти отдельных провинций и городов, которые таким образом восполняли дефициты своих бюджетов. Как с иронией отмечал в те годы американский исследователь Гарольд Петерс, «…внешние заимствования отражали стремление местных политиков быстро получить деньги и оставить проблему платежей в наследство своим преемникам»40.
       В военные и послевоенные годы правительство радикалов во главе с Иполито Иригойеном (президент в 1916–1922 и в 1928–1930 гг.) под нажимом промышленных кругов существенно (до 25–30 %) повысило таможенные пошлины. Эта мера стимулировала национальное промышленное производство и послужила первым сигналом начала нового этапа экономического развития, принявшего форму политики импортозамещения, которая придала дополнительный импульс хозяйственному росту Аргентины, закрепив ее в числе наиболее преуспевающих государств мира.
       Влиятельный в тот период экономист Алехандро Бунхе в книге «Экономика Аргентины» привел интересные данные, характеризовавшие ситуацию в стране в первой половине 20-х годов прошлого века. Вот некоторые из них. В 1923 г. свыше 50 % внешнеторгового оборота всех латиноамериканских стран приходилось на Аргентину (для сравнения: на Бразилию – 18 %, на Чили – 10 %). Из 88 тыс. км железных дорог, проложенных в Южной Америке, более 47 % находились на аргентинской территории, и по ним перевозилось 60 % грузов и 57 % пассажиров. В том же году в южноамериканских государствах насчитывалось 349 тыс. телефонных линий, из которых 157 тыс., или 45 %, приходилось на Аргентину. В 1924 г. автомобильный парк Южной Америки составил 214 тыс. машин, причем 58 % – принадлежали аргентинцам. По данным международного статистического бюро в Женеве, в 1924 г. на Аргентину пришлось 60 % всех почтовых отправлений Южноамериканского региона. По этому показателю на душу населения (172 в год) страна занимала первое место в мире, превосходя самые развитые державы – США (152), Великобританию (141), Францию (129), Германию (70), Италию (47). В Аргентине издавалось 55 % всех газет и журналов Южной Америки, а тираж ведущей аргентинской газеты того времени «Ла Насьон» превосходил суммарный тираж периодических изданий в любом из южноамериканских государств41. Такого рода факты ясно говорят не только о количественном отрыве Аргентины от основного массива латиноамериканских стран, но и о качественно более высоком уровне развития аргентинской нации в тот период.
       В условиях кризисных потрясений 1929–1933 гг. драматически совпали две тенденции и обе – негативные с позиций интересов Аргентины. Во-первых, упал спрос на продукты традиционного аргентинского экспорта: их объем сократился с 1 015 млн дол. в 1928 г. до 331 млн дол. в 1932 г., что стало самой низкой точкой падения. Во-вторых (и в значительной степени как следствие первого), резко сократились поставки из-за рубежа промышленных изделий, включая оборудование и технику.
       «Золотой век» аргентинской экономики явно и неотвратимо подходил к концу. Одновременно теряла силу и первая волна модернизации сложившихся в стране хозяйственных и социально-политических структур (см. табл. 1.4).

       Таблица 1.4
       Модернизация в рамках модели экспортоориентированной аграрной экономики (первая волна, конец XIX – начало XX в.)


       Интеллектуальная элита, крупный сегмент местного бизнес-сообщества, часть политического класса видели выход из создавшегося положения на путях ускоренной индустриализации и форсированного замещения импорта отечественной промышленной продукцией и потому призывали к проведению политики «здорового и рационального протекционизма».
       Как отмечал А. Бунхе, «у Аргентины есть рынок, который она может завоевать. Это – ее внутренний рынок, снабжаемый до настоящего времени за счет закупок за рубежом на огромную сумму – 800 млн долларов»42.

    Импортозамещение и госкапиталистические тенденции

       Переход к индустриальному этапу развития аргентинской экономики, постепенно сменившему эпоху доминирования аграрного сектора и приоритетного значения внешних рынков, начинался в острой политической борьбе основных группировок аргентинской сельскохозяйственной олигархии и промышленной буржуазии (Аргентинское аграрное общество, Торговая палата, Аргентинский индустриальный союз) против правительства радикалов, вновь возглавляемого И. Иригойеном. В августе 1930 г. властям был направлен меморандум, в котором бизнес-сообщество сформулировало свои основные претензии. От правительства настоятельно требовали: выделения государственных субсидий аграрному сектору, усиления защиты местной промышленности от иностранной конкуренции, восстановления механизма «Кассы конвертации», отмененного в годы войны.
       Президент проигнорировал выдвинутые требования (в значительной степени из-за физической невозможности их выполнить «в пакете») и уже 6 сентября того же года был свергнут военными под руководством генерала Хосе Урибуру, лично занявшего пост главы государства. Тем самым Аргентина вступила в принципиально новый период своей политической истории. Он длился больше полувека – вплоть до 1983 г. и сопровождался неоднократными военными переворотами, нарушениями конституции и подавлением демократических прав и свобод. «Переворот 6 сентября 1930 года…означал колоссальный шаг назад в процессе расширения демократии, начатом в 1916 году. А приход в правительство наиболее консервативных кругов под корень подрезал саму возможность дискуссии о модели экономического развития страны и формах ее участия в складывавшемся новом мировом порядке», – констатировал X. Тодеска43.
       Действительно, изменение основных параметров аргентинской модели было замедлено. В системе международного разделения труда страна оставалась поставщиком сельскохозяйственной продукции, но внутри аргентинского общества происходили глубинные процессы, готовившие будущую смену парадигмы развития. В экономическом смысле Аргентина вставала на рельсы индустриального развития, но сам этот исторически обусловленный и закономерный тренд носил ограниченный и далеко не всегда и не во всем последовательный характер44. Рассмотрим это положение на конкретном примере.
       В Аргентине происходило планомерное усиление роли и прямого участия государства в экономике. Но необходимо пояснить содержательную сторону государственного вмешательства в хозяйственную жизнь, которое в 30-е годы прошлого века стало приобретать все более широкий размах. Участие государства в экономике, прежде всего, выражалось в учреждении ряда регулирующих органов (отраслевых «хунт»), которые определяли базовые цены на основные сельскохозяйственные товары, закупали готовую продукцию, а затем реализовывали ее на внешнем или внутреннем рынке. Целью этой практики было оградить местных сельхозпроизводителей от резких перепадов мировых цен и обеспечить им приемлемую рентабельность вне зависимости от складывающейся рыночной конъюнктуры. Нередко те цены, которые устанавливали отраслевые «хунты», превышали рыночный уровень, что вполне устраивало аграриев, но ложилось бременем на федеральный бюджет. По существу, правительство напрямую субсидировало сельское хозяйство, зачастую в ущерб другим секторам экономики. Кроме того, БАН через свои многочисленные отделения, разбросанные по всей стране, кредитовал посевные кампании, действуя, таким образом, в качестве финансового агента отраслевых регулирующих органов. Одновременно государство внимательно следило за динамикой развития аграрного сектора и стремилось не допустить такого перепроизводства продукции, которое могло вызвать падение цен. Причем во многих случаях власти не стеснялись применять жесткие меры в отношении нарушителей установленных правил. Например, дополнительные площади, введенные в производственный оборот, облагались повышенными налогами. Вместе с тем (и это разительно отличало отраслевые «хунты» от подобных регулирующих органов, например, в Австралии) аргентинские власти долгое время не уделяли никакого внимания инновационному развитию сельскохозяйственного производства, его техническому перевооружению. Тем самым тормозился хозяйственный прогресс не только данной отрасли, но и – с учетом ее удельного веса – национальной экономики в целом.
       Все сказанное выше стало возможным благодаря сохранению у власти в Аргентине консервативных сил, выражавших, главным образом, интересы довольно узкого, но крайне могущественного и влиятельного круга крупнейших латифундистов. Однако сама логика общественной эволюции страны обусловила неизбежные (хотя и замедленные) экономические и социальные трансформации. Они неотвратимо происходили и ставили в повестку дня вопрос об изменении вектора хозяйственного и политического развития, причем ставили его во вполне определенной плоскости – форсирование индустриального роста, усиление роли промышленных отраслей и связанных с ними социальных сил. Начиная с 1930-х гг. в стране развертывается концептуальное и политическое противостояние аграрного и промышленного секторов, затянувшееся на многие десятилетия. Речь, по существу, шла о дальнейших путях развития страны, и в этот конфликт, принимавший самые разные формы и носивший, во многом контрпродуктивный характер, оказалось, так или иначе, втянуто все общество. Как писал экономист Карлос Ф. Диас Алехандро, «в мире очень мало стран, где столкновение интересов сельского хозяйства и индустрии было таким ожесточенным, продолжительным и бесплодным, как в Аргентине»45. Конфликт между аграриями и промышленниками лежал в основе многих общественных пертурбаций и не позволял сформулировать выверенную и сбалансированную стратегию долгосрочного развития.
       В историческом противостоянии с латифундистской олигархической группировкой промышленники последовательно добивались того, чтобы главным направлением экономической деятельности стало интенсивное освоение внутреннего рынка, энергичное продвижение на него – в рамках парадигмы импортозамещающей индустриализации – разнообразных промышленных и сельскохозяйственных товаров местного изготовления. Вот некоторые примеры, иллюстрирующие результаты этой борьбы. В 1932–1939 гг. объем промышленного производства вырос на 62 %, тогда как ВВП в целом увеличился лишь на 20 %. В 1929 г. страна импортировала 65 % потребляемого цемента, в 1939 г. этот показатель снизился до 5 %46. Та же тенденция просматривалась со многими потребительскими товарами: текстилем, одеждой, обувью, мебелью, предметами домашнего обихода, полиграфическими изделиями. Это указывало на динамизм развития ряда промышленных отраслей, в первую очередь трудоемких, которые и без активной государственной поддержки наращивали свое присутствие на местном рынке.
       Труднее дело обстояло с капиталоемкими отраслями, с производством средств производства (машиностроение, станкостроение), а также с базовыми секторами: черной и цветной металлургией, химией и нефтехимией. В Аргентине отсутствовали судостроение, автомобилестроение и авиастроение, которые стали локомотивами экономического роста самых передовых в хозяйственном отношении государств, включая США, Германию, Великобританию, Францию, Японию, СССР. В отличие от таких стран, как Канада и Австралия (с которыми ее традиционно и с полным на то основанием сравнивают), Аргентина не уделяла должного внимания развитию тяжелой индустрии. Так, в 1939 г. страна импортировала 95 % всей потребляемой стали и каустической соды, 100 % электрогенераторов и оборудования для нефтяной промышленности. Явно недостаточной (по мировым критериям) была энерговооруженность аргентинской индустрии. В расчете на одного промышленного рабочего в Аргентине потреблялось в 4 раза меньше электроэнергии, чем в США или в Канаде47.
       Индустриализация по-аргентински неотвратимо меняла структуру национального продукта в пользу секторов обрабатывающей промышленности (см. табл. 1.5), но она не приобрела интегрального характера, не сопровождалась приоритетным развитием наукоемких и капиталоемких отраслей, как это происходило в США, Японии, странах Западной Европы и в Советском Союзе. В этом заключалась главная стратегическая слабость аргентинской индустриальной модели.

       Таблица 1.5
       Структура ВВП (в %)


       Подсчитано по: Dos siglos de economia argentina (1810–2004). P. 198–203.

       Тем не менее в социальном плане Аргентина, благодаря ранее накопленному богатству и развернувшемуся процессу индустриализации, все еще продолжала фигурировать в числе наиболее благополучных государств, занимая в 1939 г. шестое место в мире по размерам дохода на душу населения. Большим своеобразием (на латиноамериканском фоне) отличалась структура аргентинского общества, а именно наличие массового среднего класса, составлявшего в целом по стране 35 % населения, а в федеральной столице и провинции Буэнос-Айрес превышавшего 45 % жителей48. Такая ситуация контрастировала с положением дел в других южноамериканских странах. Особенности социальной структуры существенным образом повлияли на политический процесс, в значительной степени определили механизм принятия решений в хозяйственной области и весь ход общественного развития. Это особенно отчетливо проявилось в 1940-е гг., когда в Аргентине возникли и вышли на арену политической жизни массовые движения, основу которых составляли именно средние слои.
       Ощущая дополнительную социальную опору, индустриальные круги в самом начале десятилетия 1940-х предприняли организованную попытку изменения (в свою пользу) официальной хозяйственной политики, и это стало кульминационным эпизодом упорного противостояния латифундистов и промышленников. Речь идет о борьбе, развернувшейся вокруг «плана Пинедо» (по имени тогдашнего министра экономики Федерико Пинедо), представленного в декабре 1940 г. «План Пинедо», носивший явный отпечаток модных в тот период кейнсианских идей, предусматривал принятие ряда мер по стимулированию национальной индустрии: долгосрочные кредиты промышленным компаниям, поощрение экспорта индустриальной продукции, введение протекционистских импортных пошлин, реализация масштабной программы жилищного строительства и даже создание в Латинской Америке зоны свободной торговли. Впервые в истории Аргентины план исходил из необходимости (в целях развития внутреннего рынка) повышения жизненного уровня основной части населения, в том числе через создание новых рабочих мест в промышленных секторах, где заработки были существенно выше, чем в сельском хозяйстве49. Инициатива экономического ведомства вызвала негативную реакцию других членов правительства, тесно «завязанных» на интересы латифундистов, и в результате действий аграрного лобби была «провалена» в Национальном конгрессе. Однако эта победа консерваторов не стала полной и окончательной. На практике «План Пинедо» хотя и в малых дозах, но стал осуществляться. В 1941 г. была создана государственная корпорация «Фабрикасьонес милитарес», под эгидой которой в стране развернулось производство вооружений и боевой техники, постоянно возрастало число промышленных предприятий, аргентинские индустриальные товары появились на рынках других латиноамериканских государств. В Аргентине набирали силу новые тенденции, в полной мере давшие о себе знать в середине 1940-х годов. Было очевидно, что экспортно-сырьевая модель исчерпала свой потенциал и доживает последние дни. Приближалась новая (вторая) волна модернизации.
       Суммируя вышеизложенное, зададимся вопросом: какие главные факторы вызвали наступившие в 30-х и 40-х гг. прошлого века «перебои» с функционированием аргентинской агроэкспорт ной модели и в конечном счете предопределили ее замену другой парадигмой экономического развития?
       Во-первых, сказалось негативное воздействие мирового кризиса 1929–1932 гг.: падение спроса на товары аргентинского экспорта, усиление протекционистских режимов, проблемы с импортом многих промышленных изделий, включая машины и оборудование. Все это продемонстрировало высокую степень внешней уязвимости аргентинской экономики, ее «сверхчувствительность» к перепадам конъюнктуры на международных товарных рынках. В период 1930–1943 гг. ВВП вырос всего на 28 %, но заметно расширился государственный сектор, поглотивший часть дополнительной рабочей силы и тем самым несколько ослабивший социальное напряжение.
       Во-вторых, в полной мере проявились и стали очевидными слабости и архаичность политической системы Аргентины (свидетельство тому – военный переворот 1930 г.). В общественной жизни, оттеснив радикалов, доминировала латифундистская элита, основывавшая свое господство на земельной собственности, тормозившая развитие индустриального сектора экономики и демократических институтов и неизменно искавшая поддержки консервативной верхушки вооруженных сил.
       В-третьих, после динамичного роста в первой четверти XX в. в 1930-е гг. произошло ощутимое замедление темпов социального развития и обновления. Проявилось и усилилось недовольство сравнительно массовых средних городских слоев, столкнувшихся в кризисный и посткризисный период с возросшими материальными трудностями и провалом оптимистичных общественных ожиданий. К этому можно прибавить рост численности маргинальных слоев населения, углубление имущественного неравенства. Все отчетливее претендовал на свою часть национального богатства и власти класс промышленников, вступивший в конфликт с аграрной олигархией.
       В обществе развивался интенсивный процесс накопления протестных антисистемных настроений, кульминацией которого стал государственный переворот 1943 г.[8] Он оттеснил от власти консерваторов и традиционные господствующие группы и открыл путь в большую политику новым национальным элитам из числа военных, синдикалистов и партийных функционеров, в различных комбинациях управлявших страной в течение 40 лет, вплоть до прихода к власти в 1983 г. правительства радикалов.
       Дискуссионным в зарубежной научной литературе остается вопрос о воздействии Второй мировой войны на экономическое положение Аргентины. Например, А. Хосами пишет, что в военные годы произошло «закрытие европейских рынков, что серьезно задело Аргентину и привело к экстраординарному сокращению экспорта ее сырьевых продуктов»50. Однако надежные статистические данные опровергают эту точку зрения. В период 1940–1945 гг. аргентинские власти, до последнего момента сохраняя нейтралитет, поддерживали весьма активные коммерческие связи с обеими воюющими сторонами. В результате объем экспортных поставок возрос с 430,2 до 737,6 млн дол., т. е. на 72 %. Разумеется, ни о каком сокращении не было и речи. Как раз наоборот. Именно в годы войны крупным покупателем аргентинских товаров впервые стали США (до этого страны больше конкурировали): на их долю приходилось порядка 30–33 % экспорта. С другой стороны, в те же годы произошло некоторое (почти на 20 %) уменьшение импорта: с 380,9 до 308,2 млн дол., что обеспечило Буэнос-Айресу аккумулированное положительное сальдо торгового баланса в размере около 1,6 млрд дол. и рост валютных резервов в три с лишним раза, с 469 до 1 615,3 млн дол. (см. табл. 1.6).

       Таблица 1.6
       Внешняя торговля и валютные резервы в 1940–1950 гг. (млн дол.)


       Составлено по: Dos siglos de economía argentina (1810–2004). P. 545, 592.

       Данные показывают, что в целом экономические итоги Второй мировой войны и первых послевоенных лет были для Аргентины благоприятны. В частности, в 1948 г. был достигнут рекордный уровень экспорта – 1 626,8 млн дол., который удалось превзойти лишь в 1970 г., т. е. через 22 (!) года. Страна не только полностью расплатилась по внешним долгам, но впервые в своей истории превратилась из «закоренелого» должника в международного кредитора. Любопытно в этой связи, что, по мнению ряда исследователей, отмена в августе 1947 г. британским правительством свободной конвертируемости фунта стерлингов на деле означала дефолт по накопившимся за военные годы долгам Лондона Буэнос-Айресу51.
       В середине десятилетия 1940-х стала отчетливо проявляться новая и более сложная композиция социальных сил, в первую очередь рост влияния и политической активности промышленных рабочих (как следствие процесса индустриализации), наиболее квалифицированные представители которых образовали часть средних слоев, чей удельный вес в обществе продолжал увеличиваться. Традиционные политические партии и группировки в силу целого ряда причин, анализ которых выходит за рамки данного исследования, оказались не в состоянии возглавить новые социальные силы и предложить привлекательную и отвечавшую их интересам программу общественных перемен. В этой обстановке созрела потребность в иных политических организациях и объединениях.

    Перонистский пролог – вторая волна модернизации

       Знаковой фигурой нового этапа аргентинской истории стал один из организаторов переворота 1943 г., полковник Хуан Доминго Перон. Его идеология и политическая практика на десятилетия определили основные направления экономического и социального развития Аргентины. Без преувеличения можно сказать, что в XX в. это был крупнейший национальный лидер и «выразитель чаяний трудящихся», чье имя сохраняется в исторической памяти народа, а влияние основанного им политического движения – перонизма – в общественной жизни страны чрезвычайно сильно до сих пор.

       Хуан Доминго Перон
       Родился в городке Лобос провинции Буэнос-Айрес 18 октября 1895 г. В 16 лет поступил в военное училище, в 1938 г. был направлен в качестве наблюдателя в ряд европейских стран, включая Италию, где познакомился с опытом организации корпоративного фашистского государства. В частности, в Турине посещал курсы политической экономии. В 1943 г., как один из руководителей Группы объединенных офицеров, принял участие в очередном военном перевороте, свергнувшем гражданское правительство консерватора Рамона Кастильо. В новом кабинете Х.Д. Перон руководил департаментом труда, что позволило ему установить тесные контакты с частью влиятельных лидеров Всеобщей конфедерации труда (ВКТ) и добиться принятия трудового законодательства, выгодного синдикатам и отвечавшего интересам наемных работников. В 1943–1945 гг. по его инициативе было принято 111 законов в сфере трудовых отношений, так или иначе улучшавших положение работавших по найму. В том числе устанавливался новый порядок повышения заработной платы и вводилось дополнительное (и обязательное) ежегодное вознаграждение – своего рода 13-я зарплата. Это привлекло в ряды профсоюзов сотни тысяч новых членов из низших слоев общества («черные головы»), что вызвало недовольство «старой рабочей гвардии» из числа потомков европейских иммигрантов. Страна разделилась на два лагеря: сторонников и противников Х.Д. Перона. В 1945 г. сформировался единый антиперонистский фронт с участием коммунистов, социалистов, консерваторов, радикалов, поддержанный крупным бизнесом и послом США Спрюилом Бреденом. Под их давлением Х.Д. Перон 9 октября того же года был арестован, однако массовые демонстрации сторонников обеспечили его освобождение уже 17 октября. Эта дата является официальным праздничным днем перонистского движения. На президентских выборах 24 февраля 1946 г. Х.Д. Перон одержал убедительную победу и возглавил страну. В 1947 г. была образована Перонистская (с 1958 г. – Хустисиалистская) партия, ставшая главным политическим инструментом в руках главы государства. Активную роль в перонистском движении играла его жена Эва Мария Дуарте Перон (Эвита), пользовавшаяся большой популярностью и любовью миллионов аргентинцев. Ее смерть от рака в возрасте 33 лет в 1952 г. стала без преувеличения национальной трагедией. В области внешней политики Х.Д. Перон провозгласил приверженность своего правительства «третьей позиции»: «равноудаленности» от капитализма и социализма. В 1946 г. были установлены дипломатические отношения с СССР. В 1951 г. он повторил свой электоральный успех, но второй президентский срок был прерван военным переворотом 1955 года. До 20 июня 1973 г. Х.Д. Перон находился в эмиграции. После возвращения в Аргентину он был в третий раз избран президентом страны и находился на этом посту до своей кончины 1 июля 1974 г.

       В середине 40-х годов прошлого века, когда агроэкспортная модель проявила отчетливые признаки морального и материального износа, страна оказалась в точке бифуркации, из которой были возможны различные траектории движения. Обновленные правящие элиты в лице перонистской верхушки принялись вырабатывать альтернативную стратегию экономического развития и формировать новую социальную базу правительственного курса. Перонистскому режиму удивительным образом удалось сплотить в рамках единого блока традиционных консерваторов из аграрной глубинки и склонных к социалистическому влиянию промышленных рабочих, объединенных в быстро растущие синдикаты (число членов профсоюзов в 1947–1950 гг. выросло в 10 раз – с 500 тыс. до 5 млн человек)52. Вне этого контекста трудно понять основное содержание политики перонизма.
       Едва придя к власти, новый глава государства выступил с беспрецедентными для Аргентины социально-экономическими заявлениями откровенно националистического толка и сформулировал такие цели в сфере хозяйственного и политического развития страны, которые были абсолютно немыслимы для его предшественников на этом посту. В частности, под лозунгом «Социально справедливая, политически свободная и экономически суверенная Аргентина» в качестве приоритетных ставились задачи добиться «сверхиндустриализации», покончить с системой «laissez faire» (т. е. рыночным капитализмом) и поместить государство в центр всей национальной экономики53.
       Обеспечивая достижение этих целей, Х.Д. Перон приступил к созданию огромного по аргентинским масштабам государственного сектора. Правительство национализировало созданный в 1935 г. как смешанное предприятие Центральный банк, передало в государственные руки телефонную связь, снабжение потребителей природным газом и электроэнергией, создало национальную авиационную компанию «Аэролинеас архентинас» и укрепило ранее образованное госпредприятие торгового флота, совместно с частным капиталом учредило сталелитейную фирму СОМИСА, значительно расширило производственную деятельность учрежденного в 1941 г. военно-промышленного холдинга «Дирексьон хенераль де фабрикасьонес милитарес», заложило основы программы создания в стране атомной энергетики. Одновременно был установлен государственный контроль над страховыми компаниями и национализированы банковские депозиты. На практике национализация депозитов означала, что все вклады переходили под контроль Центробанка, который решал, кому и на каких условиях предоставлять кредиты. В руках государства (а точнее – конкретных чиновников) оказывался мощный рычаг воздействия как на отдельные компании, так и в целом на макроэкономическую обстановку в стране. «Выражаясь другими словами, – писал в этой связи Р. Качаноски, – с точки зрения перонистов, небольшая группа бюрократов имела право решать, что производить, по каким ценам, в каких количествах и какого качества»54.
       Принятые меры (вторая волна модернизации национальных социально-экономических структур) означали структурную трансформацию экономики Аргентины, которая прошла в весьма сжатые исторические сроки, но, как показали дальнейшие события, носила частичный и незаконченный характер и была отмечена внутренними противоречиями и нестыковками. Все это, разумеется, ослабляло положительный эффект от проводимых преобразований.
       Приоритетным направлением макроэкономической политики Х.Д. Перона явилась индустриализация, проводимая преимущественно на основе национальных усилий и за счет внутреннего рынка. В этом ее историческое значение. Как писал аргентинский исследователь Клаудио Белини, «перонистское десятилетие, охватившее 1946–1955 гг., можно рассматривать в качестве ключевого периода в экономической истории Аргентины»55.
       Индустриальный проект перонизма предусматривал использование разнообразных инструментов и институтов развития: протекционистские тарифы в отношении импорта, контроль над обменным курсом песо, дешевые кредиты промышленным компаниям, относительно низкие цены на товары и услуги предприятий государственного сектора. Были созданы Министерство промышленности и Банк индустриального кредита, приняты два пятилетних плана, которые заложили ориентиры роста национальной индустрии и определили механизмы достижения поставленных целей. На ряде направлений промышленное развитие продвинулось далеко вперед. Так, были заложены основы автомобилестроения (местное производство подскочило со 108 машин в 1951 г. до 6404 в 1955 г.), что дало мультипликативный эффект роста целого ряда смежных отраслей. Бурно развивалось производство электробытовых приборов (см. табл. 1.7), определенный импульс получил выпуск сельскохозяйственной техники, почти в 3 раза в 1946–1953 гг. выросло количество текстильных предприятий и т. д. Подгоняемая высоким спросом, созданным благодаря развертыванию общественных работ, увеличила обороты цементная промышленность.

       Таблица 1. 7
       Производство электробытовых приборов (шт.)


       Источник. Belini C. La industria peronista. 1946–1955: politicas püblicas у cam-bio estractural. Buenos Aires, 2009. P. 138.

       Структурным ограничителем индустриализации стали сами сравнительно небольшие размеры аргентинской экономики, сложность пробиться на внешние рынки и относительно слабый внутренний потребительский спрос, в частности, за счет низких заработных плат большинства населения. Простой пример. В 1954 г. средние зарплаты работающих по найму колебались в пределах 500—1000 песо, тогда как холодильник стоил порядка 10 тыс. песо. Это обстоятельство заставило власти (наряду с проведением политики роста реальных доходов) поощрять продажу товаров длительного пользования с рассрочкой платежа до трех лет, что несколько улучшило ситуацию. С тех пор продажа товаров в квотах пользуется у аргентинских потребителей особой популярностью.
       Наиболее впечатляюще выглядели макроэкономические показатели 1946–1948 гг.: ВВП Аргентины в среднем рос на 8,5 % в год, объем внешней торговли подскочил с 1 851 до 3 217 млн дол. (см. табл. 1.8). В эти три «золотые года» обрабатывающая промышленность развивалась опережающими темпами и выросла на 32 % (аграрный сектор – на 13 %). Положительный сдвиг произошел в социальной сфере – покупательная способность населения увеличилась на 46 %.
       По данным переписи 1954 г., в Аргентине насчитывалось 1478 государственных предприятий, многие из которых были крупными (по аргентинским меркам) компаниями. Составляя всего 1 % общего числа индустриальных фирм, госпредприятия давали 10,3 % валовой продукции. Анализируя эту информацию, З.И. Романова обоснованно пишет: «Рост государственного предпринимательства в промышленности означал усиление экономических позиций промышленной буржуазии, опиравшейся на более емкий рынок в связи с увеличением государственного спроса»56. От себя добавим, что именно в период перонистского правления в Аргентине сформировался мощный, влиятельный и крайне коррумпированный слой так называемой «буржуазии пребенды» или «синекурной буржуазии», т. е. части местного предпринимательского класса, строящего свой бизнес преимущественно на базе «особых отношений» с государством. Вполне определенно по этому поводу высказался видный перонистский деятель, президент страны в 2002–2003 гг. Эдуардо Дуальде: «Наша национальная буржуазия практически была создана волевым решением государства в конце 40-х – начале 50-х годов. Перон кооптировал одного из предпринимателей в свое правительство и назначил его министром экономики. С этого момента началось формирование местного предпринимательского сообщества…»57

       Таблица 1.8
       Динамика макроэкономических показателей в 1946–1955 гг. (млн. дол.)


       Составлено по: Dos siglos de economia argentina (1810–2004). P. 172, 450, 527, 545, 546, 592.

       Важным звеном системы государственного регулирования экономики стало учреждение в 1946 г. Аргентинского института содействия товарообороту (ИАПИ), получившего практически монопольное право скупать по фиксированным ценам сельскохозяйственную продукцию у местных производителей для ее последующей перепродажи на внешних рынках, а также импортировать необходимые национальной промышленности изделия и оборудование. К 1951 г. на долю ИАПИ приходилось 75 % экспорта и 20 % импорта58. Очевидно, что создание ИАПИ в идейном и оперативном смысле было развитием деятельности регулирующих отраслевых «хунт», созданных в 1930-е гг. Но имелось одно принципиальное различие: если «хунты» защищали интересы аграрного сектора, гарантированно обеспечивая ему высокие цены на производимую продукцию, то ИАПИ, напротив, сдерживал «экономические аппетиты» сельских олигархов и сохранял цены на сельскохозяйственные товары на сравнительно низком уровне. По мнению многих специалистов, таким образом перонистское руководство обеспечило небывалый в истории Аргентины «перелив» части финансовых ресурсов из аграрного сектора в индустриальный59. Со своей стороны согласимся, что именно изъятые из сельского хозяйства ресурсы позволили сформировать в стране современную индустриальную базу.
       Знаковый характер носила национализация в 1949 г. железных дорог – символа многолетнего английского присутствия и влияния. В этой акции удивительно полно отразились сильные и слабые стороны политики Х.Д. Перона, внутренняя противоречивость его курса. Обратимся к фактам. Первое. В руки государства перешел огромный сегмент развитой производственной инфраструктуры – сеть дорог общей протяженностью 24,5 тыс. км, 4,7 млн кв. м прилегающих земель, 3965 локомотивов, тысячи вагонов, гостиницы, офисные здания и другое имущество. Но при этом больше половины подвижного состава было ввезено в страну до 1914 г., т. е. к моменту национализации его износ был весьма существенный. Второе. Специальные исследования установили, что реальная стоимость собственности, перешедшей к аргентинскому государству, не достигала 1 млрд песо (в ценах того времени), тогда как перонистское правительство выплатило прежним хозяевам около 3 млрд. Как писал английский историк Генри Фернс, Буэнос-Айрес купил «старое железо» по цене золота60.
       Национализация иностранной собственности и в целом изначально негативное отношение Х.Д. Перона к международному бизнесу привели к резкому сокращению удельного веса зарубежных инвестиций в совокупном капитале (в 1955 г. до 5 %) и к укреплению автаркических тенденций в экономической политике Аргентины. Этот курс по времени совпал с действием ряда внешних факторов, оказавших отрицательное воздействие на позиции страны на международных рынках. Главное – Аргентина столкнулась с неблагоприятной конъюнктурой мировых цен на доминирующие в ее экспорте товары. В частности, реализация выдвинутого правительством США плана Маршалла привела к заметному падению цен на сырьевые и сельскохозяйственные товары (в 1949 г. – на 30 %) и, по мнению аргентинских специалистов, практически вытесняла Буэнос-Айрес с его традиционных европейских рынков, занимаемых американскими и канадскими экспортерами, а также окрепшими в послевоенные годы местными производителями61. В 1949 г. аргентинский экспорт сократился на 42,6 % (с 1 626,8 до 933,8 млн дол.) и внешнеторговый баланс впервые за 10 лет был сведен с дефицитом в 138,8 млн дол. Такого отрицательного сальдо во внешней торговле не было никогда. Как следствие – экономическое положение страны становилось все более шатким.
       Перепады хозяйственной конъюнктуры ставили под угрозу осуществление основных политических и социальных планов перонистского руководства. Но на первом этапе своего правления перонистам удалось ощутимо улучшить материальное положение широких слоев аргентинского населения и тем самым повысить свой авторитет. Краеугольным камнем социальной политики Х.Д. Перона было последовательное укрепление позиций преданных лично ему профсоюзов и националистически настроенной части предпринимательского класса. Широко используя накопленные в период войны и в первые послевоенные годы значительные финансовые ресурсы, перонистское правительство провело существенное повышение реальной заработной платы (см. рис. 1.2) и создало развитую систему социального обеспечения, которая ориентировалась на европейские образцы и на тот момент была, безусловно, лучшей в Латинской Америке. Отсюда – глубоко укоренившееся в обществе мнение, что во времена правления Х.Д. Перона «Аргентина была праздником».

       Рис. 1.2.
       Аргентина: динамика реальной заработной платы (1929 г. = 100)

       Источник. Coiies Conde R. La economia politica de la Argentina en el siglo XX. P. 168.

       В 1948 г. впервые в аргентинской истории доля заработной платы в национальном доходе превысила долю доходов, получаемых из других источников – соответственно 53 и 47 % (всего пятилетие назад ситуация была прямо противоположная: 44 и 56 %). Известные выгоды извлекли и местные промышленники, надежно защищенные от иностранной конкуренции. Кроме того, в интересах частного бизнеса происходило снижение (в реальном исчислении) тарифов на товары и услуги государственных компаний, которое в 1945–1955 гг. составило порядка 35 %62. Все это расширяло социальную базу перонистского режима, а самому Х.Д. Перону помогло одержать убедительную победу на выборах 1951 г. и переизбраться на пост главы государства[9]. Однако с ухудшением международного экономического положения страны в значительной мере сводились на нет и привилегии местного бизнеса, и результаты политики перераспределения национального дохода в пользу трудящихся.
       Для целей нашего исследования важно отметить еще одно принципиальное обстоятельство: именно в период перонистского правления стратегический вектор экономического развития Аргентины начал расходиться с новой генеральной линией мирового хозяйственного роста. Если аргентинские власти сделали ставку на протекционизм и автаркию, то глобальная экономика становилась все более либеральной, открытой и конкурентной. Это противоречие стало одной из главных причин все более заметного отставания Аргентины от передовых индустриальных государств.
       Суть проблемы, на наш взгляд, состояла в том, что перонисты не сумели в рамках модели импортозамещающей индустриализации создать конкурентоспособную диверсифицированную промышленность, способную занять свою нишу на мировых товарных рынках. Те новые предприятия, которые возникали, полностью и исключительно зависели от колебаний внутреннего спроса. По оценкам экспертов, сравнительные производственные издержки в промышленности Аргентины были в 2 раза выше, чем, например, в Австралии или Канаде63. «Стягивание» экономики под жесткий контроль государства было несовместимо с решением задач технического перевооружения индустрии, повышения ее конкурентоспособности. В результате уменьшение привычных экспортных сверхдоходов от реализации сельскохозяйственной продукции не было компенсировано ростом промышленного экспорта и правительству пришлось направлять на социальные нужды и другие государственные расходы валютные резервы Центрального банка, драматическим образом сократившиеся с 1 686,6 млн дол. в 1947 г. до 235,4 млн дол. в 1955 г., т. е. в семь с лишним раз64. Из-за возросших государственных расходов уже в 1949 г. бюджетный дефицит достиг 12 % ВВП, что ясно указывало на серьезные просчеты в макроэкономической политике.
       Структурные слабости аргентинской экономики особенно выпукло проявились в области энергетики. Отсутствие необходимых стратегических инвестиций в этой жизненно важной сфере привело к тому, что страна оказалась в сильнейшей зависимости от импорта энергоносителей. К середине 1950-х годов Аргентина ввозила из-за рубежа 90 % потребляемого угля и 60 % нефти. Причем импорт «черного золота» в физических объемах вырос с 590 тыс. т в 1949 г. до 3,7 млн т в 1955 г. (в 6,3 раза)65. Такую дополнительную нагрузку аргентинский бюджет просто не выдерживал. Злую шутку сыграли с Х.Д. Пероном сильные неурожаи зерновых 1950 и 1951 гг. Звучит парадоксально, но в 1952 г. Аргентина впервые в XX в. была вынуждена импортировать пшеницу из Канады66.
       Не сработали планы подъема металлургической промышленности, в результате чего страна в этой отрасли отстала от других латиноамериканских государств (см. табл. 1.9). Причин такого положения дел было несколько: слабая сырьевая база, нехватка валюты для закупки дорогостоящего оборудования, бюрократические барьеры и проволочки. Но факт остается фактом: при первом перонистском правлении металлургическая основа аргентинской промышленности создана не была. А без этого многие другие проекты повисали в воздухе.

       Таблица 1.9
       Производство стали в отдельных латиноамериканских странах (тыс. т)


       Источник. Belini C. La industria peronista. 1946–1955: politicas püblicas у cam-bio estructural. P. 52.

       Фактический провал перонистской стратегии превращения Аргентины в «великую индустриальную державу» и сокращение материальных возможностей режима «подкармливать» значительную часть населения привели к следующим последствиям. Первое. Замедлился рост реальных доходов подавляющего большинства работающих по найму. В ряде случаев наблюдалось сокращение заработной платы. Страна впервые в своей истории столкнулась с феноменом высокой инфляции, когда индекс потребительских цен «скакнул» с 13,1 % в 1948 г. до 31,1 % в 1949 г. и 38,6 % в 1952 г.67 Второе. На волне нараставшего недовольства стал еще глубже раскол нации на сторонников и противников перонизма. Причем количество последних постоянно возрастало. Третье. Правящий режим, как это очень часто бывает в истории, не мог простить народу собственные ошибки и открыто перешел к авторитарным методам правления. Правительство Х.Д. Перона вступило в острый конфликт с весьма влиятельной католической церковью, ответило репрессиями на рост забастовочного движения и, что было фатальной ошибкой, допустило возникновение в армии сильной оппозиции политике перонизма.
       В начале 1955 г. Х.Д. Перон сделал в своей политике поворот на 180° и заявил, что «аргентинская экономика декапитализирована и не отвечает современным техническим требованиям» (что было чистой правдой), а потому «единственным реальным ресурсом» ее подъема и модернизации является иностранный капитал[10]. Точности ради нужно заметить, что перонистский режим понемногу открывал двери зарубежным инвестициям уже с 1952 г., когда было подписано соглашение с итальянским концерном ФИАТ об организации в Кордове сборочного предприятия по выпуску автомобилей и тракторов. В 1953 г. совместно с американским капиталом и государственным участием была учреждена первая аргентинская автомобильная компания «Индустриас Кайсер Архентина», и в том же году Национальный конгресс принял закон, разрешавший иностранным компаниям, действовавшим в стране, переводить прибыли за границу. Но в 1955 г. Х.Д. Перон пошел еще дальше, допустив американскую нефтяную монополию «Стандард ойл» в святая святых – добычу нефти в Патагонии.
       Вынужденная смена экономического курса свидетельствовала о недостаточной эффективности методов государственного регулирования, применявшихся перонистским руководством. Но, внеся коррективы в хозяйственную политику, Х.Д. Перон ясно продемонстрировал присущую ему гибкость и способность извлекать уроки из собственного опыта. Положительные результаты не замедлили сказаться. Правительству удалось поставить под контроль инфляцию, и в 1955 г. экономика выросла на 7 %. В более широком контексте было бы некорректно с научной точки зрения отрицать историческое значение социально-экономических реформ, проведенных Х.Д. Пероном. Несмотря на очевидную неудачу в достижении поставленных амбициозных («великодержавных») целей, баланс правления перонистов был далеко не так однозначен.

       Case study
       Итоги перонистского правления (1946–1955 гг.)
       За десятилетие пребывания Х.Д. Перона у власти аргентинская экономика выросла на 48 % (в среднем на 4 % в год), а покупательная способность населения увеличилась на 41 %. Вместе с тем в повседневную жизнь аргентинцев впервые вошло такое разрушительное явление, как инфляция, позднее превратившаяся в почти постоянный кошмар национальной экономики. Важнейшим социально-экономическим изменением стало новое положение в обществе широких слоев трудящихся, которые существенно повысили долю своего участия в национальном богатстве, получили доступ к фундаментальным государственным услугам (в большинстве – бесплатным), начали играть заметную роль в политике. Курс на перераспределение доходов принес плоды не только в плане повышения благосостояния основной массы населения, но и в смысле расширения внутреннего рынка для растущей аргентинской промышленности. Главным стратегическим просчетом перонистов было противопоставление интересов аграрного сектора задачам развития национальной индустрии. Вместо того чтобы «суммировать» потенциалы двух составляющих реальной экономики, правительство Х.Д. Перона (особенно на первом этапе своей деятельности) стимулировало промышленный рост за счет недофинансирования и отставания сельского хозяйства. Аграрный сектор, исторически играющий исключительно важную роль в хозяйственной жизни, не получил необходимого модернизационного импульса в период, когда на глобальном уровне стремительно крепли позиции стран-конкурентов. Данное обстоятельство (наряду с неспособностью индустрии прочно закрепиться на все более конкурентных международных рынках) вело к ослаблению позиций Аргентины в мировой экономике и торговле.

       Исследователь Пабло Бродер писал, что в период правления перонистов впервые в истории Аргентины была предпринята реальная попытка трансформировать отсталые общественные структуры и ощутимо улучшить условия жизни наименее имущих слоев населения68. Как мы видели, в данном отношении немало удалось сделать, и это осталось в социально-экономическом активе аргентинской нации, в памяти и сознании миллионов людей, до конца оставшихся верными своему лидеру. «Для большой части аргентинцев, – отмечал X. Тодеска, – перонистское десятилетие было временем исторического значения, когда богатая страна, о которой так много говорили, постучалась им в двери»69.
       Перонистская волна модернизации стала важной вехой в хозяйственном развитии. Благодаря Х.Д. Перону Аргентина ощутимо продвинулась вперед в направлении создания основ современного социально ориентированного государства. Вместе с тем нельзя не учитывать и другие компетентные мнения, дополняющие наши представления об исторической роли перонизма. Речь, в частности, идет о таком явлении, как аргентинская апория, или присущая стране неразрешимая проблема – периодически возникающая неуправляемость («ингобернабилидад») общественными процессами, своего рода ступор власти, когда существующие государственные институты не в состоянии должным образом исполнять свои функции, и страна вступает в полосу кризиса. На протяжении XX в. (и в начале нынешнего) Аргентина неоднократно оказывалась в такой критической ситуации, платила за нее чрезвычайно высокую социальную цену. Эндемический характер явления неуправляемости многие исследователи связывают именно с перонизмом, чей выход на политическую арену разделил аргентинскую нацию почти пополам и создал следующий жесткий алгоритм национального политического процесса: либо перонисты сами находятся у власти, либо они чрезвычайно затрудняют (если не делают абсолютно невозможным) правление других социальных сил. Поэтому одной из ключевых, но трудно выполнимых задач политического процесса стал поиск выхода из обозначенного порочного круга, преодоление раскола общества и сплочение его ради достижения стратегических целей общественного развития.
       Фактом является то, что феномен перонизма очень по-разному трактовался и продолжает трактоваться политиками и исследователями как в самой Аргентине, так и (особенно) за рубежом. Для одних он выступал аргентинским вариантом европейской левой, для других – своеобразной версией корпоративизма и фашизма, перенесенной на латиноамериканскую почву. Бесспорно одно: в перонизме органично совместились следующие элементы (составные части):
       ♦ идеологический прагматизм, позволивший лидерам движения эволюционировать от ортодоксального этатизма и дирижизма (их максимальным выразителем был, прежде всего, сам Х.Д. Перон) к либеральному рынку (реформаторы-монетаристы 1990-х годов во главе с К. Менемом);
       популизм или опора на беднейшие и консервативно настроенные слои населения, привлеченные популистскими лозунгами и конкретными акциями (достаточно вспомнить неутомимую деятельность на этой ниве Эвы Перон, по сей день остающейся главной героиней малоимущих аргентинцев);
       аргентинский лейборизм, обеспечивший превращение в социальную базу перонистского движения организованной части рабочего класса, создание массовых профсоюзов, сплоченных вокруг ХП;
       автаркическая модель позиционирования Аргентины в мире, с минимальными изменениями просуществовавшая вплоть до начала 1990-х гг.
       Все это, вместе взятое, легло в основу оригинальной (автохтонной) аргентинской парадигмы общественного развития, которая, несмотря на частые политические зигзаги и потрясения, сохранялась до 1989 г., когда из водоворота кризиса и гиперинфляции возник новый, отличный от всех предыдущих, проект национальной модернизации.

       Страница истории
       Свержение правительства Х.Д. Перона
       15 июня 1955 г. боевые группы, состоящие из сторонников консерваторов, радикалов и социалистов, совместно с военными моряками и представителями клерикальных кругов предприняли попытку государственного переворота. Расположенная перед президентским дворцом (Розовый дом) Майская площадь и некоторые другие центральные районы Буэнос-Айреса подверглись бомбардировкам авиацией ВМФ. В налетах участвовали 20 боевых машин, 364 человека были убиты, сотни ранены. Путч провалился, и его участники скрылись в соседнем Уругвае. После столкновения президент призвал нацию к спокойствию и диалогу, но его сторонники предприняли контратаку и сожгли несколько церквей и штаб-квартиру Соцпартии. Оппозиция ответила призывами к «свержению тирании», и 16 сентября 1955 г. армия отстранила Х.Д. Перона от власти. Активисты перонистского движения, включая деятелей ВКТ, готовы были продолжать борьбу и требовали раздачи оружия. Х.Д. Перон ответил отказом и эмигрировал сначала в Парагвай, а затем в Испанию. Ненависть к нему со стороны нового режима была настолько велика, что в 1956 г. специальным декретом власти запретили упоминать его имя, а Перонистская партия официально «вычеркивалась» из политической жизни страны.

    Десаррольизм и кризис госрегулирования

       Военные перевороты, длинная череда которых началась 6 сентября 1930 г. со свержением И. Иригойена, очень часто преследовали сугубо прагматические, как правило, политические цели, но в ряде случаев приводили и к серьезным изменениям в хозяйственной области. В частности, в 30-е годы прошлого века военный режим явно отступил от националистического курса правительства радикалов, ориентированного на стимулирование промышленного роста, и пошел навстречу интересам аграрной олигархии, чем на целое десятилетие затормозил прогрессивную перестройку аргентинской экономики, по существу, задержал развитие страны.
       В 1955 г. не существовало веских экономических причин для государственного переворота. Несмотря на имевшиеся хозяйственные проблемы и ошибки перонистского руководства, экономическая ситуация отнюдь не была безнадежной, а страна нуждалась не в крутых поворотах и потрясениях, а в стабилизации положения и продуманных структурных реформах, своего рода «тонкой настройке». Ничего подобного пришедший к власти военный режим предложить не мог. Можно утверждать, что мотивация переворота была в чистом виде политической (ставилась задача, во что бы то ни стало «выбить» власть из рук перонистов). Действуя в направлении «деперонизации» страны, военные власти разогнали Национальный конгресс, ввели внешнее управление в провинциях, «перетряхнули» состав Верховного суда, назначили своих представителей на руководящие посты в университетах, провели массовые аресты видных перонистов. Политическую мотивацию переворота косвенно подтверждает и отсутствие у путчистов внятной экономической программы.
       Поскольку пришедший к власти военный режим плохо представлял, что делать с экономикой, соломоновым решением стало поручить разработку программы необходимых мер в хозяйственной области самому известному латиноамериканскому экономисту того времени, аргентинцу Раулю Пребишу, занимавшему пост исполнительного секретаря престижной и влиятельной Экономической комиссии ООН для Латинской Америки (ЭКЛА, позднее – ЭКЛАК) и известному своими антиперонистскими взглядами.

       Рауль Пребиш
       Выдающийся аргентинский экономист, один из создателей теории периферийной экономики и лидеров десаррольизма. Родился в 1901 г. в городе Тукуман в Аргентине, в 1923 г. окончил экономический факультет Университета Буэнос-Айреса. В течение многих лет сочетал научно-преподавательскую работу и государственную службу (был помощником министра финансов, директором Центрального банка). Мировую известность Р. Пребиш приобрел в качестве исполнительного секретаря ЭКЛА (1950–1963 гг.) и генерального секретаря Конференции ООН по торговле и развитию (ЮНКТАД) в 1964–1969 гг. В своих теоретических трудах и практической деятельности Р. Пребиш искал ответы на такие кардинальные вопросы глобального развития, как причины отсталости стран «третьего мира» и выработка стратегии их экономического роста. Им обоснованы и развиты идеи импортозамещающей индустриализации, региональной экономической интеграции в Латинской Америке, преобразования аграрных структур, программирования развития. Р. Пребиш выдвигал задачу выйти на «синтез социализма и экономического либерализма», беря все ценное и общественно полезное от того и другого и отсекая в них то, что в реальной жизни себя не оправдало. Скончался в Чили в 1986 г.

       По просьбе властей Р. Пребиш представил аналитические доклады и сформулировал ряд рекомендаций, главными из которых были две: активное поощрение аргентинского промышленного экспорта в соседние латиноамериканские страны (в направлении будущей региональной интеграции) и развитие базовых отраслей индустрии. Последнее рассматривалось в качестве необходимого условия, гарантирующего устойчивость и сбалансированность платежного баланса, который в Аргентине в последние годы сводился с хроническим дефицитом. Кардинальную задачу Р. Пребиш видел в обеспечении макроэкономического равновесия, серьезно нарушенного в предшествующий период.
       Военные лидеры правительства «де-факто» равнодушно отнеслись к предложениям маститого экономиста и, руководствуясь своего рода «висцеральным» антиперонизмом, во главу угла экономической политики поставили форсированный демонтаж основных хозяйственных и социальных механизмов и институтов, созданных при Х.Д. Пероне. Так, был разогнан ИАПИ, ослаблен контроль над ценами, осуществлено прямое вмешательство в дела ВКТ, приватизированы банковские депозиты, сделана попытка (неудачная) либерализации импорта и стимулирования экспорта сельскохозяйственных товаров. Коренному пересмотру подверглись приоритеты внешнеэкономических отношений Аргентины. На место проводившейся перонистами политики «равноудаленности» и «третьей позиции» пришел курс на тесное взаимодействие с Западом. Буэнос-Айрес вступил в МВФ и Всемирный банк, в качестве ассоциированного члена присоединился к Европейскому союзу платежей (впоследствии – Парижский клуб)70, предпринял дополнительные шаги по привлечению в страну иностранного капитала с целью преодолеть ситуацию «внешнего удушения»[11].
       Кроме того, режим провел резкую девальвацию песо (его цена за 1 доллар США снизилась с 8,8 до 22 единиц) и внес коррективы в фискальную политику, отвечавшие интересам наиболее обеспеченных слоев населения. В итоге были практически перечеркнуты результаты, достигнутые перонистским правительством в деле перераспределения национального дохода в пользу наемных работников: их доля снова ощутимо снизилась, составив в 1957 г. 42 %71. В целом макроэкономические результаты правления военного режима были весьма скромными (см. табл. 1.10). В 1955–1957 гг. ВВП демонстрировал умеренный рост, сальдо внешнеторгового баланса оставалось отрицательным, увеличивался госдолг, набирала темпы инфляция.
       В результате социально-экономическая политика военного режима вызвала широкое гражданское недовольство, и прежде всего со стороны многочисленных приверженцев перонизма, которые, несмотря на официальный запрет и гонения, в различных формах продолжали участвовать в политической жизни и оказывать заметное воздействие на общественную обстановку в стране. Столкнувшись с массовыми протестами и не добившись заметного улучшения экономического положения Аргентины, правящая хунта пошла на проведение в феврале 1958 г. президентских выборов, на которых победу одержал лидер одного из течений в радикализме, видный сторонник теории десаррольизма Артуро Фрондиси, приступивший к выполнению обязанностей главы государства в мае того же года.

       Таблица 1.10
       Динамика макроэкономических показателей в 1956–1963 гг. (млн дол.)


       Составлено по: Dos siglos de economia argentina (1810–2004). P. 172, 450, 527, 546, 592.

       Страница истории
       Десаррольизм
       Реформистская экономическая теория, получившая свое название от испанского слова desarrollo (развитие) и имевшая широкое хождение в странах Латинской Америки в 50-е и 60-е годы прошлого века. Идеологи десаррольизма (Р. Пребиш, Ф. Эррера, ХА. Майобре, А. Фрондиси, Р. Фрихелио и др.) ставили главной задачей ускорение экономического роста латиноамериканских государств на путях ускоренной индустриализации с активным участием иностранного капитала, проведение аграрных преобразований, укрепление госсектора, а в социально-политической сфере – развитие демократических порядков и обеспечение основных гражданских прав и свобод самых широких слоев населения. Многие приверженцы десаррольизма последовательно выступали решительными сторонниками латиноамериканской экономической интеграции и повышения роли региона в системе мирохозяйственных связей.

       Правительство А. Фрондиси внесло глубокие качественные изменения в экономическую политику. Оно предложило новую стратегию развития и собственный взгляд на способы выравнивания платежного баланса, ставшего к тому времени (и, как оказалось, на долгие годы) одной из центральных макроэкономических проблем. Главным тезисом правительственного «мозгового центра», который возглавил известный экономист десаррольистского толка Рохелио Фрихелио, был следующий. Экономические трудности Аргентины в решающей степени детерминированы ее структурной зависимостью от импорта базовых промышленных товаров (металлы, химические продукты и т. д.), а также энергоносителей[12]. Отсюда – кардинальная задача приоритетного динамичного развития именно указанных отраслей. При этом главным рычагом хозяйственного подъема, по мнению кабинета А. Фрондиси, должен был стать иностранный капитал, а в качестве важного дополнительного источника финансирования – внутренние накопления, которые предполагалось обеспечить за счет дальнейшего перераспределения национального дохода в пользу предпринимательского класса72.
       Вполне можно сказать, что с приходом правительства А. Фрондиси была предпринята еще одна попытка сконцентрироваться на вопросах индустриального развития, в известном смысле продолжая и углубляя политику, начатую Х.Д. Пероном. Вместе с тем между перонистской и десаррольистской моделями индустриализации была существенная разница: десаррольисты делали ставку не только (и не столько) на государственный сектор, сколько на частный аргентинский и иностранный капитал. Большое внимание новые власти уделяли росту внутренних накоплений, увеличению производственных капиталовложений, уже ставшему традиционным замещению импорта и поиску рынков для экспорта73. В конкретном плане десаррольистская стратегия образца конца 50-х годов прошлого века включала в себя пять главных инструментов:
       ♦ увеличение добычи нефти с целью выхода на полное самообеспечение этим важнейшим энергоносителем, что должно было дать значительную экономию средств за счет сокращения импорта;
       ♦ развитие металлургической промышленности как базовой отрасли для подъема всей аргентинской индустрии;
       ♦ создание современной инфраструктуры (в первую очередь строительство дорог, мостов и аэропортов) в качестве необходимой предпосылки экономического объединения страны и стимула для роста автомобильной отрасли;
       ♦ децентрализация национальной экономики, сконцентрированной в провинции Буэнос-Айрес и федеральной столице, путем приоритетного финансирования индустриальных проектов в других провинциях Аргентины, включая наиболее отсталые в хозяйственном отношении;
       ♦ осуществление этой стратегии одновременно по всем названным направлениям, что получило наименование «шоковой терапии» и мыслилось в качестве эффективного средства «встряхнуть» аргентинскую экономику.
       Реализация экономической политики команды десаррольистов имела в качестве ключевого момента подписание в декабре 1958 г. соглашения stand by с МВФ, которое фиксировало некоторые принципиальные элементы нового курса: полный отказ от контроля над ценами, девальвация и введение свободного рыночного курса песо, либерализация внешней торговли, жесткое ограничение роста заработной платы. Одновременно был принят закон, уравнивавший иностранный капитал в правах с национальным и снимавший все ограничения на перевод прибылей за границу. Знаковым актом политики А. Фрондиси стала передача в концессию до 1982 г. американской корпорации «Амоко» крупнейшего в стране нефтяного месторождения «Серро Драгон», открытого специалистами государственной компании «Ясимьентос петролиферос фискален (ЯПФ) в 1957 г.74
       Принятые меры экономического характера были в целом положительно восприняты зарубежными и местными инвесторами и стимулировали приток капиталовложений в такие отрасли, как нефтяная, автомобильная, энергетическая, транспорт и связь. Если в период 1952–1958 гг. в страну в среднем в год поступало 70 млн дол. иностранных инвестиций, то в 1959–1961 гг. этот показатель поднялся до 300 млн дол.75 Кроме того, либерализация импорта позволила ощутимо увеличить ввоз нового оборудования, необходимого для технического перевооружения аргентинской промышленности. Его доля в общем объеме импортных закупок выросла с 23 % в 1959 г. до 32 % в следующем76.
       Самым слабым местом и ошибкой стратегического масштаба экономической политики десаррольистов была недооценка роли и потенциального значения аргентинского экспорта, в том числе аграрного. Данное обстоятельство имело свои объяснения. Первое — общетеоретического характера – сводилось к тому, что сельскохозяйственное производство по своей природе «неэластично», т. е. его объемы невозможно в короткие сроки существенно (а главное – гарантированно) увеличить, и это является естественным ограничителем устойчивого расширения внешней торговли Аргентины. Второе объяснение – конъюнктурного свойства. 50-е и 60-е годы прошлого века – период глубоких качественных изменений в мировой торговле, сопровождавшихся заметным ухудшением условий товарообмена для стран – экспортеров comodities, сырьевых и сельскохозяйственных продуктов: цены на многие из них падали абсолютно (см. табл. 1.11) и относительно промышленных (прежде всего – технически сложных) изделий и новейших технологий. В этих условиях, по мнению десаррольистов, происходило следующее: недооцененный аргентинский экспорт обогащал зарубежных импортеров, а сами производители несли убытки. Отсюда следовал во многом ложный и ошибочный (в силу своей односторонности) вывод – экспортные поставки не выгодны стране и следует сосредоточиться на развитии внутреннего рынка {развитие вовнутрь) и добиваться создания подлинно интегрированной национальной экономики, располагающей всеми необходимыми отраслями, включая базовые, для самостоятельного стабильного роста.

       Таблица 1.11
       Экспортные цены на основные сельскохозяйственные товары Аргентины (в дол. за 1 т)


       Источник. Dos siglos de economia argentina (1810–2004). P. 458, 459.

       Последствием такого подхода стал беспрецедентный рост внешнеторгового дефицита (экспорт не поощрялся, а импорт машин и оборудования быстро увеличивался), составивший в сумме за 1960–1962 гг. свыше 806 млн дол. и покрывавшийся за счет притока иностранных капиталовложений и заимствований на международных финансовых рынках. Именно в этот период происходит очередной «всплеск» государственной задолженности Аргентины: с 1 178 млн дол. в 1960 г. до 3 706 млн дол. в 1962 г.77 Таким образом, всего за трехлетие суверенный долг страны увеличился в три с лишним раза. Это неизбежно закладывало мину замедленного действия под весь процесс хозяйственного развития, поскольку в обозримом будущем предполагало существенное увеличение платежей по обслуживанию задолженности.
       Противоречивые итоги экономического курса правительства А. Фрондиси стали очевидны уже в 1962 г. С одной стороны, были достигнуты определенные результаты в укреплении индустриальной базы. Важнейшими из них стали: рост добычи нефти почти в 3 раза по сравнению с 1958 г. (с 5,7 до 15,6 млн куб. м) и более чем тройное увеличение производства природного газа (с 1,7 до 6,2 млрд куб. м), что означало выход Аргентины на самообеспечение этими важнейшими энергоресурсами78. Но одновременно аргентинская промышленность в целом не становилась более конкурентоспособной, что явилось следствием ее почти исключительной ориентации на внутренний рынок. К слову сказать, и зарубежные инвесторы, следуя правительственному курсу, полностью «замыкались» на местного потребителя и не расширяли экспортные возможности страны. Между тем внутренний аргентинский рынок не являлся достаточно емким (ни по количеству потребителей, ни по покупательной способности основной массы населения), чтобы обеспечивать такой масштабный сбыт промышленной продукции, который бы позволил ощутимо снизить производственные издержки и повысить конкурентоспособность товаров. Эта ситуация в значительной мере дискредитировала экономические идеи десаррольистов, поскольку реальное положение дел очевидно расходилось с обещанными результатами.
       Сложный клубок острых конфликтов образовался в социально-политической сфере. Недовольство широких слоев населения вызывала политика замораживания реальной заработной платы и рекордная на тот момент инфляция, составившая в 1959 г. 113,7 % и в полной мере не компенсированная в последующие годы коррекциями доходов работающих по найму. Правительство искало возможности ослабления общественной напряженности и пошло на отмену наложенного на перонистов запрета заниматься политической деятельностью. Тем самым делалась попытка расширить социальную базу политики десаррольизма и консолидировать общество. Этот шаг Розового дома насторожил верхушку вооруженных сил, которая в течение всего срока пребывания у власти А. Фрондиси «накапливала» на него «компромат», периодически оказывала давление и ждала удобного момента для решительного вмешательства в ход событий[13]. Такой момент настал, когда А. Фрондиси, который «колебался» в кубинском вопросе, встретился (о ужас!) с Э. Че Геварой и предложил свои услуги посредника для урегулирования конфликта между американским Белым домом и революционным руководством Гаваны. Реакция со стороны аргентинской армии последовала незамедлительно, и 28 марта 1962 г. правительство десаррольистов было свергнуто.
       Поставленный военными на пост президента председатель сената Национального конгресса радикал Хосе Мария Гидо «просидел» в кресле главы государства полтора года и за этот небольшой срок сменил пятерых министров экономики, чья короткая и мало вразумительная деятельность привела к рецессии и только усугубила имевшиеся хозяйственные и финансовые проблемы. Очередная «смена президентского караула» произошла в октябре 1963 г., когда в результате победы на выборах в Розовом доме обосновался еще один представитель ГРС – Артуро Ильиа.
       Его приход к власти произошел в обстановке давно невиданного и для многих совершенно неожиданного экономического подъема, пришедшего на смену довольно глубокому спаду. Если в 1962 и 1963 гг. ВВП сокращался соответственно на 1,6 и 2,4 %, то в 1964 г. – вырос на 10,3 % (самый высокий показатель с 1947 г.), а в 1965 г. – еще на 7,1 %. Анализируя причины такого хозяйственного оживления, можно отметить следующее. Во-первых, дали о себе знать требовавшие времени результаты некоторых мер десаррольистов по развитию местной промышленности и привлечению иностранных инвестиций. За прошедшие годы возникли новые сравнительно современные производства, теперь заработавшие в полную силу. Во-вторых, и это, наверное, главное, в 1964–1965 гг. были собраны рекордные урожаи зерновых (см. табл. 1.12), позволившие очень существенно увеличить экспорт и обеспечить суммарный профицит внешнеторгового баланса в размере 1 130 млн дол.79

       Таблица 1.12
       Производство и экспорт основных сельскохозяйственных культур (тыс. т)


       Источник. Dos siglos de economía argentina (1810–2004). P. 268, 269, 616.

       На этом благоприятном фоне правительство А. Ильии осуществило очередной (в истории Аргентины) поворот на 180 градусов и кардинальным образом изменило курс экономического развития. Выступая с подчеркнуто националистических позиций, Розовый дом аннулировал или существенно изменил договоренности с иностранными нефтяными компаниями (в частности, пересмотрел условия концессии месторождения «Серро Драгон»), разорвал соглашение stand by с МВФ, воспрепятствовал участию Всемирного банка в бизнесе отдельных аргентинских компаний. Как писал А. Феррер, эти шаги правительства означали «решительный разрыв с линией на сотрудничество с международным финансовым сообществом, которую… проводили три предыдущих администрации. Поэтому неудивительно, что в период 1963–1966 гг. последовало бегство капиталов, превысившее в среднем 100 млн дол. в год»80.
       Вопреки столь ощутимому оттоку инвестиций аргентинские власти, используя средства от растущего экспорта, проводили экспансионистскую финансовую политику, наращивая денежную массу, увеличивая государственные расходы и повышая заработную плату. За один 1964 год предложение денег (денежный агрегат М3) возросло на 40 %, а реальная заработная плата между 1963 и 1965 гг. поднялась почти на 20 %. Более полная загрузка производственных мощностей позволила увеличить выпуск промышленной продукции на 15 % в 1964–1965 гг. и существенно снизить уровень безработицы: с 8,8 % в 1963 г. до 5 % в 1966 г.81
       Правительство А. Ильии несколько выправило те перекосы в макроэкономической и социальной ситуации, которые образовались в связи с рецессией и политикой сдерживания роста заработной платы, проводимой в предшествующий период. Несмотря на рискованные и не вполне продуманные и обоснованные действия в отношении международного финансового капитала, курс радикалов в целом создавал условия для дальнейшего поступательного роста экономики и в будущем, при прочих благоприятных условиях (и с учетом необходимых коррекций), мог послужить основой для выработки долговременной стратегии хозяйственного развития. Но, как показали последующие события, будущего у правительства А. Ильии не было. В июне 1966 г. оно было свергнуто в результате очередного военного переворота.
       Как признают многие исследователи, причины свержения правительства радикалов (и на этот раз) не имели прямого касательства к экономическим вопросам и лежали исключительно в политической сфере, отражая ожесточенную борьбу за власть между различными секторами вооруженных сил, основными партиями и группами влияния[14]. У многих тогда возникло сильное желание, перехватив управление страной, воспользоваться благоприятной внутренней и внешней конъюнктурой и «порулить» ситуацией, поставив под свой контроль главные финансовые потоки. Это объясняет и тот факт, что, придя к власти, военная хунта (ее возглавил генерал Хуан Карлос Онганиа) отнюдь не спешила предпринимать какие-либо резкие шаги в экономической области. Только в марте 1967 г. были сформулированы новые (вернее, старые) принципы хозяйственной политики, сделавшие понятной социальную и экономическую ориентацию правившего режима.
       Очередное правительство де-факто, отражая интересы доминировавшей в тот момент группировки в вооруженных силах, определилось с главными (по его мнению) действующими лицами аргентинской экономики. На эту роль были «назначены»: иностранные компании, действовавшие в наиболее динамичных отраслях; ведущие государственные предприятия; финансовый сектор. Именно эти хозяйственные акторы, по замыслу режима, должны были стать и основными движителями экономики, и приоритетными получателями разного рода привилегий и льгот из рук государства. Действуя в таком духе, Розовый дом, например, восстановил статус-кво в отношениях с «Амоко», отменив ограничения, наложенные кабинетом А. Ильии. Однако на практике совместить разновекторные интересы трех различных сегментов аргентинского бизнес-сообщества оказалось непросто. В частности, правительство приняло меры в фискальной области (повышение налогов и отчислений на социальные нужды), которые привели к перераспределению доходов в пользу госсектора, что, вполне естественно, вызвало неудовольствие не только частного бизнеса, но и целого ряда профсоюзов, поскольку обернулось новым снижением жизненного уровня наемных работников.
       Военные оставались у власти до конца мая 1973 г. (почти семь лет) и за все это время не внесли в экономическую политику кардинальных изменений, в целом продолжая прежний курс, можно сказать, на «автопилоте». Может быть, поэтому в указанный период ВВП страны неуклонно увеличивался (см. табл. 1.13), хотя темпы роста не отличались равномерностью.

       Таблица 1.13
       Динамика макроэкономических показателей в 1964–1973 гг. (млн дол.)


       Составлено по: Dos siglos de economía argentina (1810–2004). P. 173, 450, 527, 528, 546, 592, 593.

       Определенных положительных сдвигов добился министр Адальберт Кригер Васена, который руководил экономикой с января 1967 по июнь 1969 г. Комбинируя некоторые ортодоксальные и гетеродоксальные макроэкономические решения, он в известной мере примирил националистов с либералами и сделал акцент на масштабных инфраструктурных и промышленных проектах: возведение гидроэлектростанций, расширение сети шоссейных дорог, строительство первой в Латинской Америке атомной электростанции «Атуча I». Отдельные наблюдатели даже называли проводимую в тот период политику «перонизм без Перона», что, разумеется, означало выдавать желаемое за действительное. Тем не менее известная преемственность (по отношению к десаррольистам) хозяйственного курса была очевидна и приносила свои позитивные плоды. 1964–1973 гг. в экономической истории Аргентины отмечены опережающими темпами развития промышленности (в среднем 1 % в год при росте ВВП на 5 %) и повышением доли индустриальных товаров в экспорте с 3 до 20 % при общем увеличении экспортных поставок более чем в 2 раза.
       Оценивая результаты второй волны модернизации (см. табл. 1.14), отметим следующее. Во-первых, в значительной мере была решена фундаментальная задача – на базе импортозамещающей индустриализации произошла смена сложившейся в первой трети XX в. аграрно-экспортной модели экономического роста. В начале 1970-х гг. аргентинская экономика обрела новое лицо, превратилась в заметно более диверсифицированный и современный хозяйственный организм. Национальная индустрия заняла ведущее место в производственной структуре, отодвинув аграрный сектор на второй план. Во-вторых, модернизация была инициирована государством, которое пришло в экономику (в том числе в качестве предпринимателя) и осталось в ней на несколько десятилетий. В-третьих, существенно изменилось само аргентинское общество, его социальная структура. Ощутимо возросла роль профсоюзов, впервые получивших право политического голоса. Вместе с тем данный модернизационный проект (назовем его перонистско-десарролъистский) не был реализован в полной мере. Он натолкнулся на препятствия, отражавшие отсутствие внутриэлитного консенсуса и в конечном счете обернувшиеся рядом военных путчей и переворотов. Заработали технологии антимодернизационного торможения. Запущенная программа структурной перестройки не смогла воплотиться в осознанный общенациональный мегапроект развития на сколько-нибудь длительную историческую перспективу. Прерывистые попытки модернизации приносили определенные плоды, но были не в состоянии радикально изменить положение Аргентины в мировой экономике. Созданные промышленные отрасли (в силу своей относительной слабости и низкой конкурентоспособности) не сумели занять место аграрного сектора в структуре национального экспорта, и страна осталась в мировом разделении труда в роли преимущественно поставщика сельскохозяйственной продукции.
       Конечно, важное значение имел и тот факт, что в Аргентине, благодаря усилиям сначала перонистов, а затем десаррольистов, сформировалось государство с развитой системой социальной защиты населения, реальным широким доступом к бесплатному образованию, включая высшее, и продвинутым здравоохранением, охватывавшим практически всех граждан. Аргентинское общество отличалось сравнительно высокой (по латиноамериканским меркам) социальной мобильностью и наличием разнообразных и активных гражданских институтов. Однако все это не уберегло Аргентину от сильнейших политических и социально-экономических катаклизмов, перечеркнувших не слишком длительный период относительного процветания.

       Таблица 1.14
       Модернизация в рамках модели импортозамещающей индустриализации (вторая волна, 1940—1960-е гг.)


       Размышляя о причинах последовавшего общественного «срыва», можно прийти к следующим заключениям. Первое. Сам по себе экономический рост не гарантировал перманентного социального спокойствия и окончательного политического примирения. Несмотря на очевидную взаимосвязь и взаимовлияние общественных процессов, политика жила своей жизнью, и различные участники политического процесса в конкретных условиях Аргентины были готовы в любой подходящий для этого момент выступить со своими требованиями и прибегнуть к методам, далеко выходившим за рамки демократического и конституционного поля. Второе. Экономика оказалась заложницей политики, поскольку направления и характер хозяйственного развития в значительной мере подчинялись вполне определенным (часто сугубо конъюнктурным) политическим целям, интересам и расчетам. Вопреки расхожей марксистской формуле «политика – концентрированное выражение экономики» общественная обстановка в Аргентине развивалась в русле иной логики.
       Нараставшее недовольство, основанное не только на чувстве социальной неудовлетворенности, но и на усиливавшейся политической конкуренции, стало с годами выливаться в массовые беспорядки, ожесточенные и кровавые столкновения с властями (например, в Кордове в мае 1969 г.), жестокие террористические акты, направленные против военных, политиков, профсоюзных деятелей, бизнесменов и интеллектуалов[15]. В стране набирали силу ультранационалистические настроения, усилились требования «аргентинизации» экономики, дальнейшего расширения госсектора. Уже ставший традиционным раскол страны на перонистов и антиперонистов дополнился новыми линиями размежевания, принимавшими все более глубокий и угрожающий характер. В обстановке террора и растущей политической неустойчивости вопросы экономической политики и модернизации, несмотря на их стратегическую значимость, вновь отошли на задний план. На авансцену общественной жизни вышли проблемы восстановления национального единства и управляемости политическими и социальными процессами. Возникла острая потребность в общенациональном лидере, способном вывести нацию из кризиса и положить предел опасному противостоянию и сползанию к гражданской войне.

    Глава 2
    Эпоха турбулентности и общественного противостояния

    Хуан Доминго Перон
    Ален Турен, французский социолог
       1973–1982 годы стали в аргентинской истории одним из самых сложных и драматичных десятилетий. На него пришлись трагические события: беспрецедентное по своей остроте и жестокости внутриполитическое столкновение противоборствующих сил и первый за сто с лишним лет вооруженный конфликт с иностранным государством – так называемая Мальвинская война с Великобританией в районе Южной Атлантики. В экономическом плане это также было непростое время, вместившее в себя попытки реализовать диаметрально противоположные хозяйственные проекты. С одной стороны, имело место своего рода «второе издание» традиционного перонистского курса на укрепление принципов государственного дирижизма, с другой – состоялась первичная и в целом неудачная имплантация в аргентинскую действительность неолиберальных подходов (монетаристский «фальстарт»), получивших в тот период распространение как в центрах мирового капитализма (Великобритания М. Тэтчер и США Р. Рейгана), так и в некоторых латиноамериканских странах (например, в Чили А. Пиночета). В результате задачи модернизации были отброшены, и Аргентина усугубила свое отставание от передовых государств.

    Политический реванш и экономический провал перонистов

       В условиях опасного нагнетания внутренней напряженности произошло почти невероятное событие: основные политические силы страны, включая часть военного руководства, перед лицом надвигавшихся угроз пришли к согласию о необходимости восстановления демократических процедур и проведения всеобщих выборов с участием всех основных партий, включая Хустисиалистскую. В результате перонисты одержали электоральную победу, и после нескольких промежуточных маневров тактического характера Х.Д. Перон в сентябре 1973 г. выиграл новые выборы и в третий раз стал президентом Аргентины. При этом он и его вторая жена Мария Эстела Мартинес де Перон (Исабель Перон), кандидат в вице-президенты, получили 62 % голосов. Интересный исторический факт. Х.Д. Перон вернулся в Аргентину 17 ноября 1973 г. (после семнадцати лет и двух месяцев изгнания) чартерным рейсом авиакомпании «Алиталия» в сопровождении 153 видных деятелей перонистского движения, в числе которых было четыре будущих президента, включая Карлоса Менема. В столичном аэропорту «Эсейса» Х.Д. Перона встречала многотысячная восторженная толпа. По такому случаю ВКТ объявила всеобщую национальную забастовку, и военному режиму не осталось ничего другого, как объявить 17 ноября нерабочим днем82.
       Триумфальное возвращение перонистского лидера говорило о многом. Во-первых, это было свидетельством поразительной живучести хустисиалистских идей, их глубокого укоренения в сознании широких слоев населения. Во-вторых, военные режимы на тот момент исчерпали свои возможности выступать в роли своего рода национального арбитра или «последней инстанции» в решении конфликтных ситуаций. И в-третьих, хотя и с трудом, но пробивала себе дорогу тенденция к конструктивному взаимодействию различных общественных сил, заинтересованных в сохранении конституционного строя. Тенденция, которая не была закреплена, не стала доминирующей и в конечном счете на длительный период оказалась похороненной в ходе яростных идеологических и политических столкновений, принявших форму квазигражданской войны.
       Еще одно принципиальное замечание. Новое пришествие перонизма во власть состоялось в условиях (национальных и международных), разительно отличавшихся от условий периода 1940-х и 1950-х гг. Изменилась Аргентина, ее экономика стала более диверсифицированной, более сложной. В значительной степени были израсходованы резервы роста государственных предприятий и вычерпаны возможности финансировать развитие индустрии за счет аграрного сектора. Существенно ограничились ресурсы перераспределения национального богатства между различными категориями населения: сокращение доли доходов занятых по найму неизбежно вызывало сопротивление профсоюзов. В свою очередь, уменьшение массы прибылей предпринимателей вело к снижению капиталовложений в экономику. Заметно сужалось поле для политического маневра, и ограничивались возможности перонизма проводить значимые социально-экономические трансформации в рамках существовавшей общественной парадигмы.
       Кардинальные изменения произошли на международной арене и в Латиноамериканском регионе, что также накладывало свой отпечаток на обстановку в Аргентине. Кризис Бреттон-Вудской валютной системы, либерализация обменных курсов валют ведущих индустриально развитых стран, шок взлета нефтяных цен (с 3 до 12 дол. за баррель к марту 1974 г.) в первой половине 1970-х гг. потрясли мировую экономику, оказавшуюся в глубокой рецессии, и заставили по-новому взглянуть на многие макроэкономические проблемы хозяйственного развития. В центрах капитализма (особенно в Великобритании и США) в экономической науке и практике лидирующие позиции заняли адепты неолиберализма и монетаризма, решительно потеснившие еще недавно доминировавших сторонников кейнсианской модели.
       Не осталась в стороне от общемировых потрясений и Латинская Америка, по которой прокатилась волна кризисов и военных переворотов (напомним свержение Сальвадора Альенде в Чили, установление правоавторитарного режима в соседнем с Аргентиной Уругвае, жесткую диктатуру Уго Бансера в Боливии). Уровень социального и политического противостояния редко когда был столь высоким, и Аргентина в известном смысле оказалась в эпицентре быстро разворачивавшихся драматических событий. Все это означало одно: проблемы аргентинской действительности «завязались» в столь тугой узел, что не имели простых и легких решений, к которым всегда был склонен Х.Д. Перон[16]. Изменившаяся ситуация требовала нетривиальных, всесторонне проанализированных и обоснованных подходов, учитывавших весь комплекс внутренних и внешних факторов. Как выяснилось, перонизм, придя к власти со старым идейно-политическим багажом, не был к этому готов ни с точки зрения теории, ни с позиций практики.
       Шагом на пути формирования нового экономического курса стало принятие Акта национального согласия (или Общественного договора), подписанного представителями ведущих предпринимательских объединений, профсоюзов и государства. Документ предусматривал установление строгого контроля над ценами и заработной платой с целью снижения инфляции и стабилизации денежно-финансовой ситуации. Одновременно на 209 % был увеличен налог на землю, существенно повышены экспортные налоги («retenciones») на сельскохозяйственную продукцию и снижены внутренние цены на мясо. Достигнутая трехсторонняя договоренность привела к относительному росту цен на промышленные товары и крупным государственным субсидиям отдельным (наиболее капиталоемким) отраслям индустрии83. В первой половине 1974 г. (по сравнению с аналогичным периодом предыдущего года) субсидии промышленности в постоянных ценах выросли на 151 %, поглотив 52,2 % фондов, полученных за счет налогообложения сельскохозяйственного экспорта84. Подобного рода «экономический фаворитизм» индустриального сектора вызвал недовольство различных предпринимательских кругов, в первую очередь аграриев и влиятельного Аргентинского торгового союза, членов которого не устраивало повышение цен на промышленные товары.
       Давая оценку программе перонистов в экономической сфере в 1970-е гг., Хулио Севарес писал, что это была «последняя попытка выстраивания националистической модели импортозамещающей индустрии, основанной на идее классового сотрудничества»85. Перонисты разработали и провели через конгресс целый пакет законов, затрагивавших практически все аспекты хозяйственной деятельности: промышленное производство, трудовые отношения, финансовую и налоговую системы, иностранный капитал, малый и средний бизнес, аграрные отношения. Эти нормы в своем большинстве не получили практического воплощения и остались на бумаге, но сама их идеология, а также отдельные «продавленные» решения (например, традиционная попытка «выжать» как можно больше налогов из аграрного сектора) сыграли негативную роль, лишив сельскохозяйственных предпринимателей стимулов к расширению производства и усугубив раскол в местном бизнес-сообществе. Другим результатом хозяйственной политики перонистов явилось также характерное для них расширение госсектора: число занятых на его предприятиях выросло с 310 тыс. человек в 1970 г. до 433 тыс. в 1976 г., т. е. практически на 40 %. Одновременно неоправданно увеличивалось количество государственных служащих всех уровней – в общей сложности почти на 28 %, что неизбежно влекло за собой ощутимый рост бюджетных расходов86.
       В целом финансовая и бюджетно-налоговая политика правительства И. Перон имела катастрофические итоги. Если в 1970 г. собираемые налоги покрывали свыше 80 % расходной части бюджета, то в 1975 г. этот показатель снизился до 25 %, а в первом квартале 1976 г. – до рекордно низкого уровня в 20 %87. Как следствие – стремительный рост суверенной внешней задолженности с целью «залатать» возникшую в бюджете огромную брешь. Именно в середине 1970-х гг. долг иностранным кредиторам вновь приобретает угрожающе большие масштабы (см. табл. 2.1) и превращается в один из наиболее болезненных и конфликтогенных вопросов экономического развития.

       Таблица 2.1
       Динамика макроэкономических показателей в 1974–1976 гг. (млн дол.)


       Составлено по: Dos siglos de economía argentina (1810–2004). P. 173, 450, 527, 528, 546, 592, 593.

       Столкнувшись с нарастающим валом социально-экономических проблем, правительство И. Перон начало лихорадочно изыскивать новые формулы стабилизации хозяйственного положения, все дальше отдаляясь от базовых идеологических и политических принципов перонизма. Причем принимаемые властью решения нередко находились за гранью политических (и экономических) реальностей и хозяйственной целесообразности.

       Страница истории
       «Родригасо», или «План, который потряс страну»
       Так в аргентинской печати окрестили программу Селестино Родриго, который за 49 дней пребывания на посту министра экономики предпринял попытку с помощью «шоковой терапии» сдержать инфляцию и оздоровить финансовую ситуацию в стране. Вступив на должность 2 июня 1975 г., С. Родриго уже 4-го числа того же месяца издает декрет о девальвации песо на 61,5 %, повышении цены на бензин на 172 % и тарифов на электричество и газ в среднем на 60 %. Одновременно проводится полная либерализация ставок банковского процента и снимаются все ограничения на деятельность иностранного капитала. В обстановке всеобщей паники начинаются долгие и крайне тяжелые переговоры правительства с профсоюзами. В качестве компенсации им предлагается повышение заработной платы на 38 %, что, разумеется, и отдаленно не устраивает руководство ВКТ, которое отвергает план «затягивания поясов» и объявляет 48-часовую всеобщую забастовку. Прямые угрозы делаются в адрес И. Перон. Она не выдерживает давления перонистской «профсоюзной гвардии», и Розовый дом «дает задний ход»: заработная плата повышается на 130 %. План «Родригасо» рухнул, а сам министр 21 июля подал в отставку. Первая в истории Аргентины попытка решить структурные проблемы национальной экономики монетарными методами была «отбита» организованным рабочим движением, продемонстрировавшим свою силу. Но реальные вопросы хозяйственной модернизации страны остались без ответа.

       Провал плана «шоковой терапии» еще больше раскрутил спираль инфляции. Данные в табл. 2.1 показывают, как с 1975 г. годовой индекс роста цен в Аргентине стал выражаться трехзначной цифрой. На практике это означало обесценение денег и снижение уровня жизни большинства населения. В 1975 г. реальная заработная плата (несмотря на вырванное профсоюзами повышение) снизилась на 5 %, а уже в следующем году «обрушилась» почти на 35 %88. Ситуация усугублялась и крайне запутанным валютным регулированием, наличием параллельных обменных курсов песо – официального и свободного, а также контрпродуктивной практикой произвольного определения властями размеров банковского процента, существованием «черного рынка» определенных видов потребительских товаров и расцветом финансовых махинаций. «Экономика, – констатировал А. Феррер, – погрузилась в спекулятивное болото…»89 Аргентина перестала быть моделью роста и обретала все признаки модели хозяйственного упадка.
       Таким образом, бесславно завершался сложный и неоднозначный период политики активного государственного регулирования экономики. На ее завершающем этапе высшая власть в лице перонистского руководства не смогла адекватно оценить происшедшие в мире и стране перемены и выработать эффективные методы и механизмы управления, отвечавшие целям модернизации и требованиям нового исторического момента. Очередная попытка механически заменить «невидимую руку рынка» видимой рукой государства не принесла желаемых результатов. Более того, не сумев остановить волну террора и насилия (между 25 мая 1973 г. и 23 марта 1976 г. различные подрывные организации провели 6500 насильственных акций, в которых погибло 1358 человек)90, перонистская верхушка сама встала на путь репрессий, создав в недрах властных структур нелегальную террористическую группу ультраправого толка «Аргентинский Антикоммунистический Альянс» (Трише А). Эти факты окончательно дезавуировали кабинет Исабель Перон в глазах аргентинского общества. 24 марта 1976 г. в результате военного переворота ее правительство было свергнуто.

       Страница истории
       Военные и политика
       Характерной чертой политического процесса в Аргентине, сближавшей страну с другими государствами Латинской Америки, являлось активное вмешательство в него представителей вооруженных сил. В период 1930–1976 гг. военные совершили шесть государственных переворотов (в 1930, 1943, 1955, 1962, 1966 и 1976 гг.) и неоднократно организовывали вооруженные выступления и другие акции силового давления на гражданские власти. Исторически на позиции армии сильное влияние оказывала аграрная олигархия, чьи представители долгое время формировали верхушку вооруженных сил. Это обстоятельство детерминировало антидемократический настрой аргентинской армии, ее приверженность консервативным взглядам и реакционным теориям типа концепции «внутреннего фронта», стремление «закатать под асфальт» политических противников. Не случайно исключительно острый характер носило противостояние армии и перонизма, несмотря на тот факт, что сам верховный вождь движения происходил из военной среды. В ряде случаев вооруженные силы покидали казармы и «маршировали в политику» в тот момент, когда выходили из строя другие механизмы власти или создавалась угроза общественного хаоса. Тогда государственные перевороты встречали массовую поддержку, которая впоследствии оборачивалась глубоким разочарованием в результатах правления военных. В целом вмешательство армии в политику нанесло серьезный ущерб демократическому развитию общества, затруднило становление и нормальное функционирование современной политической системы и гражданских институтов. Значительный урон понесла экономика, поскольку именно в условиях военных диктатур Аргентине особенно часто навязывались хозяйственные решения, не соответствовавшие стратегическим интересам ее развития. Обществу пришлось пройти через суровые испытания и освободиться от многих иллюзий, прежде чем армия вернулась в казармы и заняла подобающее ей место в жизни страны.

    «Процесс национальной реорганизации» и политэкономия военных режимов. Аргентино-британский конфликт 1982 г

       В 1970-е гг. экстремистские действия левых и правых, их иррациональное насилие, по существу, обеспечили своеобразное политическое алиби организаторам военного переворота 24 марта 1976 г. Политический парадокс: леваки атаковали правительство И. Перон во имя идеалов социализма и ради достижения социальной справедливости, но на его место пришел не легендарный герой революционеров Че Гевара, а самые ярые и непримиримые (говоря словами советской пропаганды тех лет – пещерные) антикоммунисты в лице военных каудильо.
       Экономическая стратегия диктаторского режима может быть правильно понята лишь в контексте его более широкого видения аргентинских проблем и путей общественного развития. В качестве главной политической задачи военные рассматривали ликвидацию левого экстремизма и подавление любых проявлений несогласия и протеста. На практике все вылилось в проведение политики государственного терроризма, по своей жестокости не имевшей аналогов в аргентинской истории. Как впоследствии писал видный перонистский деятель Эдуардо Дуальде (президент Аргентины в 2002–2003 гг.), в 1976 г. военные «во имя свободы уничтожили эту самую свободу и под предлогом наведения порядка установили в стране кладбищенский порядок»91. С точки зрения путчистов, в свою очередь подчеркивал А. Феррер, «аргентинская нация отнюдь не состояла из тех 30 миллионов граждан, которые жили в стране, а сводилась только к хозяевам экономики, де-факто политическим лидерам и тем, кто безропотно признавали их власть»92.
       Определив без ложной скромности свое правление как «Процесс национальной реорганизации» (впоследствии этот период в Аргентине стали именовать просто «Процессом»), члены военной хунты[17] на самом деле почти полностью «реорганизовали» страну, создав своего рода политический «парк юрского периода». Они добили остатки демократии, уничтожили тысячи людей – так называемые «исчезнувшие»93, круто трансформировали экономическую систему и втянули аргентинскую нацию в заранее проигранный вооруженный конфликт с заведомо более сильным противником – Великобританией в Южной Атлантике, который после 74 дней противостояния закончился безоговорочной капитуляцией Буэнос-Айреса.
       В отличие от некоторых других военных режимов, приходивших к власти без четкой программы действий в хозяйственной области, лидеры «Процесса», судя по всему, были теоретически соответствующим образом подготовлены94. Уже 2 апреля 1976 г., т. е. через семь дней после переворота, министр экономики Хосе Альфредо Мартинес де Ос (известный бизнесмен, член совета директоров десятка крупных сельскохозяйственных и промышленных компаний), который уже занимал эту должность в течение нескольких месяцев 1963 г. в правительстве Х.М. Гидо, обнародовал план экономических преобразований, включавший следующие принципиальные пункты:
       ♦ определение нового, более низкого уровня реальной заработной платы. В период 1977–1978 гг. он оказался на 40 % ниже, чем в предыдущее пятилетие;
       ♦ ликвидация налогов на экспорт сельскохозяйственной продукции (явный сигнал, указывающий на отход от политики импортозамещающей индустриализации);
       ♦ отмена кредитов и субсидий, поощрявших экспорт нетрадиционных товаров (читай: промышленных изделий);
       ♦ сокращение социальных расходов, особенно в сфере здравоохранения и жилищного строительства;
       ♦ прогрессивное снижение импортных таможенных пошлин и в целом широкая либерализация внешней торговли;
       ♦ повышение тарифов на коммунальные услуги, главным образом предоставлявшиеся государственными компаниями;
       ♦ либерализация аргентинских финансового и валютного рынков;
       ♦ финансирование уже приобретавшего хронический характер дефицита государственного бюджета путем размещения суверенных долговых обязательств на международных рынках ценных бумаг;
       ♦ сокращение государственных расходов, а также уменьшение числа госслужащих и снижение, таким образом, дефицита федерального бюджета;
       ♦ приватизация принадлежащих государству промышленных предприятий и компаний в сфере коммунальных услуг95.
       Очевидно, что главным в экономических планах новой власти было «распахнуть» внутренний рынок для международной конкуренции, осуществить кардинальные изменения в валютно-финансовой сфере и подготовиться к наступлению на позиции государственного сектора. По существу, впервые в истории Аргентины была анонсирована столь масштабная и комплексная программа откровенно неолиберального, монетаристского толка.
       «Открытие» экономики осуществлялось по нескольким направлениям. Так, была проведена либерализация режима, регулировавшего деятельность иностранного капитала, который вновь уравнивался в правах с национальным предпринимательством. Существенным образом снижались импортные тарифы, ограждавшие местную промышленность от международной конкуренции. Если к моменту прихода военных к власти уровень таможенного обложения половины аргентинского импорта достигал 100 %, то по новым правилам максимальный импортный тариф устанавливался на уровне 40 %. Большой эффект имело введение завышенного обменного курса песо в отношении мировых валют. В результате импортные товары становились более дешевыми и вытесняли аргентинские изделия с внутреннего рынка. Таким образом, пишет А. Феррер, «был запущен механизм импортозамещения наоборот. Другими словами, местное производство замещалось импортом»96.
       Сердцевиной экономического курса военного режима стала объявленная в июле 1977 г. реформа, которая предусматривала дерегулирование финансовой деятельности, либерализацию политики банковских процентных ставок и в целом поощряла и стимулировала кредитно-финансовую деятельность. Реформа в короткий срок спровоцировала невиданную активизацию посреднических и спекулятивных операций, привела к возникновению 2000 новых банковских отделений и превратила финансовые спекуляции в самый выгодный бизнес97. Одновременно правительство ввело механизм так называемой «таблички» (tablita) или «ползущей привязки» валютных курсов, известной в мире как «crawlingpeg». Эта система функционировала следующим образом. Государственные органы заранее обнародовали тенденцию изменения интервалютного паритета (обменного курса песо), заявив о намерении менять курс национальной валюты в направлении его постепенного снижения. Но именно постепенного, что давало возможность игрокам на валютных рынках заранее просчитывать свои операции и хеджировать риски. С другой стороны, в реальном измерении инфляция (фактическое обесценение песо) опережала официальное снижение его обменного курса, что «работало» на номинальное удорожание национальной валюты. В результате для той части общества, которая была прямо или косвенно связана с финансовыми операциями, настали исключительно благоприятные времена «сладких» (легких) денег, период «plata dulce», как говорили в Аргентине. «Тяжелый» или сильный песо использовался для скупки иностранной валюты, последующих инвестиций за рубежом, приобретения там недвижимости. Обеспеченные аргентинские граждане начали в серьезных масштабах вывозить капиталы за границу. Для них, похоже, вернулись времена «золотого века».
       В другом положении оказались миллионы работавших по найму, и в первую очередь промышленные рабочие. Их материальная ситуация стала ухудшаться, поскольку другим ключевым моментом политики «Процесса» был курс на снижение доли наемных работников в национальном доходе. С этой целью военный режим распустил ВКТ, запретил проводить забастовки и другие акции протеста, внес антирабочие изменения в трудовое законодательство и периодически замораживал заработную плату. Физическое устранение особенно несговорчивых профсоюзных лидеров дополняло картину политики в отношении трудящихся. Однако наибольший ущерб материальным интересам граждан, работавших по найму, нанесла проводимая неолибералами, состоявшими на службе военной диктатуры, фактическая деиндустриализация страны, т. е. разрушение местного промышленного потенциала (в первую очередь в результате усилившейся иностранной конкуренции), что неумолимо вело к сохранению реальной заработной платы на относительно низком уровне (см. рис. 2.1).

       Рис. 2.1. Реальная заработная плата (в песо в постояннных ценах 2004 г.)

       Источник. Dos siglos de economia argentina (1810–2004). P. 461.

       По мнению профессора Университета Буэнос-Айреса Алехандро Ваноли, процесс деиндустриализации[18] был «обратной стороной государственного терроризма», поскольку в результате разорения тысяч предприятий (в первую очередь малых и средних) миллионы аргентинцев оказались практически выключены из нормальной социальноэкономической жизни. Вместо того чтобы, внеся необходимые коррективы в модель импортозамегцения, продолжить курс на индустриализацию страны, писал А. Ваноли, военный режим приступил к радикальным структурным изменениям с опорой на транснациональный капитал98. Также отметим, что на фоне (и за счет) терявшего позиции малого и среднего предпринимательства происходил интенсивный процесс концентрации капитала, возникали и усиливались крупные промышленные группы, «капитаны индустрии». Именно они, наряду с иностранными корпорациями, извлекли максимальную выгоду из экономической политики неолибералов. В выигрыше остались и ведущие производители, и экспортеры аграрной продукции, которые, как и в начале XX в., вышли на авансцену хозяйственной жизни. Начиная с этого периода, происходит складывание современного агропромышленного комплекса, который образуют сельскохозяйственные предприятия и компании, занятые переработкой аграрного сырья и производством и экспортом готовой продукции (промышленных товаров аграрного происхождения). Жестко фиксировалось место Аргентины в мировом разделении труда на длительную перспективу. Центры капитализма вполне устраивало такое положение дел.
       Подтверждение этому – тот факт, что экономические шаги команды X. Мартинеса де Ос не остались незамеченными в мировых политических и финансовых кругах. В специальном документе, направленном в Государственный департамент, посол США в Аргентине Роберт Хилл отмечал, что новая политика Буэнос-Айреса в хозяйственной области соответствует американским интересам, и предлагал оказать Розовому дому помощь со стороны Экспортно-импортного банка с целью реструктуризации аргентинского внешнего долга. Одновременно МВФ, который незадолго до этого отказал в поддержке правительству И. Перон, весьма оперативно предоставил военным лидерам крупный кредит (126 млн дол.) для стабилизации финансового положения режима. Примеру МВФ последовала группа банков первой линии во главе с «Чейз Манхеттен Бэнк», мобилизовавшая кредитные ресурсы общим объемом 650 млн дол.99 На тот момент это были самые значительные финансовые средства, когда-либо полученные Аргентиной от частных банков на международном рынке капиталов.
       Впрочем, это было только начало. В августе 1976 г. МВФ, охарактеризовавший экономическую программу X. Мартинеса де Ос как «серьезную» и «пользующуюся поддержкой, гарантирующей ее выполнение», выделил аргентинским неолибералам заем stand by размером 260 млн дол.[19] и подписал с ними письмо о намерениях с положительной оценкой проводившихся реформ. Через месяц уже Межамериканский банк развития (МАБР) выделил Буэнос-Айресу 750 млн дол., что было лишь частью беспрецедентного по тем временам кредита в 2,5 млрд дол., предназначенного для расширения хозяйственной инфраструктуры Аргентины: строительства газопроводов и шоссейных дорог, гидроэлектростанции Сальто-Гранде, портовых сооружений, современных зерновых элеваторов и т. д. В октябре того же года «Чейз Манхеттен Бэнк» организовал еще один коммерческий кредит Буэнос-Айресу объемом 500 млн дол. К этому можно добавить немалые средства, добытые X. Мартинесом де Ос в Европе (358 млн дол.) и Канаде (66 млн дол.)100. В первые семь месяцев пребывания у власти военный режим получил доступ к финансовым ресурсам на сумму почти 4 млрд дол., что означало «добро» на проведение неолиберальной экономической политики.
       Щедрые кредиты ведущих банков и международных организаций открыли «зеленую улицу» многим частным инвесторам, которые обнаружили в Аргентине привлекательную площадку для валютно-финансовых операций, поскольку процентные ставки местного денежного рынка были существенно выше среднемировых. Вместе с тем макроэкономические итоги неолиберальной политики военной диктатуры в целом складывались неутешительно (см. табл. 2.2).

       Таблица 2.2
       Результаты экономической политики военных режимов (1977–1983 гг., млн дол.)


       Источник. Dos siglos de economía argentina (1810–2004). P. 173, 461, 527, 546, 592, 593.

       ВВП упорно «топтался на месте», а душевой ВВП падал, инфляция сохранялась на неприемлемо высоком уровне, а принимаемые монетаристские меры по ее снижению не приносили желаемых результатов.
       Отражая продолжающийся с начала 1950-х гг. процесс сокращения доли страны в мировом товарообороте, квота внешней торговли оставалась крайне низкой – в пределах 5–8 % ВВП. И самое главное – наблюдался экспоненциальный рост суверенного долга, превысившего в 1983 г. 41 млрд дол. К концу правления военных Аргентина прочно вошла в число государств с максимальной внешней задолженностью на душу населения в мире.
       В Аргентине утвердилась так называемая модель «Стимулируемого долгом экономического роста» (The Debt led growth model), которая окончательно пришла на смену прежней модели, отдававшей приоритет импортозамещению. Обращает на себя внимание и еще одно обстоятельство. Если в предыдущий период внешний долг как бы «сопровождал» экономическое развитие и служил дополнительным источником финансирования программ расширения инфраструктуры или модернизации отдельных предприятий и отраслей, то после 1976 г. ситуация коренным образом изменилась. Теперь долг возрастал не столько благодаря производственным инвестициям и целевым кредитам, а из-за спекулятивных операций, связанных с игрой на разнице обменных валютных курсов, банковских процентных ставок, и в конечном счете обернулся декапитализацией аргентинской экономики, поскольку заработанные на этих операциях средства в массе своей не вкладывались в реальный сектор, а уходили за рубеж, где инвестировались в объекты недвижимости или размещались на банковских счетах.
       Репрессивный характер правления, негативные последствия неолиберального экономического курса для большинства населения, в целом все более одиозный имидж диктатуры внутри страны и за ее пределами – вот те главные факторы, которые создавали вокруг правившей хунты политический вакуум, служили благодатной почвой для роста и структурализации оппозиционных сил, переходивших от глухого недовольства к прямым акциям массового протеста и требованиям восстановления демократических порядков. В этих условиях диктатура пошла на отчаянный шаг: развязала международный конфликт, главной целью которого было спровоцировать взрыв ура-патриотических настроений и сплотить нацию вокруг режима. Военные, по существу, попытались сделать внутреннюю политику заложницей внешних обстоятельств.

       Страница истории
       Мальвинская война
       Спор между Аргентиной и Великобританией за суверенитет над Мальвинскими (в английской версии – Фолклендскими) островами, а точнее, еще и Южными Сандвичевыми островами и островом Южная Георгия имеет давнюю историю. Эти земли были открыты европейцами в конце XVI в. Колонизацию начали французы, в 1766 г. уступившие архипелаг испанцам, которые удерживали его до 20-х гг. XIX столетия. В этот период острова перешли к аргентинцам, завоевавшим независимость от Мадрида и основавшим на них свои поселения. В 1833 г. территории были захвачены английским десантом, а в 1892 г. Великобритания объявила их своей колонией. Аргентина не признала (и не признает) английский суверенитет над Мальвинами и пыталась политическими средствами вернуть себе контроль над островами. В частности, аргентино-британский спор по данному вопросу неоднократно рассматривался в ООН. По указанию военной хунты МИД Аргентины в июле 1977 г. начал переговоры с представителями Форин Оффис об условиях урегулирования Мальвинской проблемы. В первые месяцы 1982 г. стороны пришли к согласию о необходимости найти решение вопроса и практически договорились о создании совместной комиссии для подготовки соответствующего документа. Однако в силу ряда причин, в первую очередь внутриполитических, правивший военный режим склонился к силовому варианту и принял решение о высадке аргентинских войск на Мальвинах. Глава хунты генерал Леопольдо Гальтьери уведомил об этом президента США Р. Рейгана, который попытался отговорить аргентинские власти от данного шага, подчеркнув, что в случае конфликта Вашингтон встанет на сторону Лондона. Несмотря на это, 2 апреля 1982 г. аргентинские войска высадились на островах, а уже 5 апреля в направлении архипелага двинулся крупнейший со времен Второй мировой войны британский военно-морской флот, насчитывавший более ста кораблей, в том числе два авианосца. Все попытки мирного завершения конфликта, включая усилия Совета Безопасности ООН, посредничество США и некоторых других стран, не дали результатов. Английские войска высадились на островах. После нескольких столкновений аргентинский экспедиционный корпус капитулировал 14 июня 1982 г. В этой бессмысленной «войне на краю света» потери аргентинцев составили: 635 убитых, 1275 раненых, 60 самолетов, 2 вертолета и 1 корабль (крейсер «Хенераль Бельграно», потопленный британской подводной лодкой). Англичане потеряли 255 человек убитыми, 777 ранеными, 14 самолетов, 21 вертолет и 8 кораблей.

       Мальвинский кризис и его драматическая развязка стали важной вехой общественной жизни Аргентины, предопределив (и ускорив) падение диктаторского режима и восстановление демократии. Страна вступала в новый период своего социально-экономического и политического развития.

    Глава 3
    «Потерянное десятилетие» и поиск новой парадигмы развития

    Рауль Альфонсин
    Карлос Сауль Менем
       80-е годы прошлого века, по определению исследователей ЭКЛАК, вошли в историю Латинской Америки как «потерянное десятилетие». Этой горькой дефиницией ученые хотели метафорично передать состояние экономического застоя, в котором оказалось большинство государств региона. Разумеется, застойные и кризисные явления затронули разные национальные экономические системы в различной степени. Аргентина оказалась в числе самых «пострадавших» – ВВП в расчете на душу населения здесь сократился больше, чем во многих других латиноамериканских странах (см. табл. 3.1). Уже сам по себе этот факт говорил о глубине хозяйственного спада и остроте социально-экономических проблем, с которыми столкнулось аргентинское общество на этапе демократического транзита.

       Таблица 3.1
       Динамика душевого ВВП ряда крупнейших стран Латинской Америки (в дол. 1990 г.)


       Источник. Dos siglos de economia argentina (1810–2004). P. 68.

       В научной среде нет согласия по вопросу о главных причинах застойных явлений 1980-х гг. Ряд известных экономистов, включая нобелевского лауреата норвежского ученого Финна Кидланда, оценивают среднегодовое падение душевого ВВП (в расчете на одного занятого) в период 1979–1990 гг. в размере 2,4 %. При этом, по оценке Ф. Кидланда и его соавтора Карлоса Сарасаги, львиная доля (2,1 %) отмеченного сокращения объемов производства была обусловлена технологическим отставанием и только 0,3 % – нехваткой капиталовложений101. С этими подсчетами не согласны Мигель Браун и Лукас Лач, которые считают, что технологическое отставание Аргентины в 1980-е гг. не было столь значительным, но, напротив, недостаток инвестиций сыграл более существенную роль в общем падении ВВП102. В любом случае бесспорным остается факт резкого замедления экономического роста в «потерянное десятилетие». При этом правящие круги периодически выдвигали программы реформ, но они не имели стратегического успеха. Развитие Аргентины продолжалось в рамках традиционной парадигмы и перед лицом внешней конкуренции несло крупные потери, а в ряде отраслей практически застопорилось. Более того, как отмечал Д. Кавалло, экономическая ситуация характеризовалась «стагфляцией» – застоем и инфляцией одновременно103.
       На фоне тяжелого хозяйственного положения (можно сказать, беспрецедентного провала) непросто складывалась и политическая обстановка. Едва оправившись от поражения в Мальвинской войне и пережив эйфорию восстановления демократических прав и свобод, аргентинское общество в 1983–1989 гг. прошло через ряд суровых испытаний. Оно подверглось вооруженным атакам мятежников, разочаровалось во многих государственных и гражданских институтах, пережило период гиперинфляции, проголосовало за предложенный «обновленным перонизмом» очередной националистический вариант дирижизма и неожиданно для самого себя получило из рук тех же перонистов жесткую неолиберальную модель социально-экономического развития и, по существу, стало во многих отношениях жить в «другой стране».

    Правительство Р. Альфосина: наследие диктатуры и демократический транзит

       Победа лидера партии ГРС Рауля Рикардо Алъфонсина на президентских выборах 1983 г. знаменовала качественную, исторического масштаба перемену в правящем классе Аргентины – переход стратегической инициативы и властных рычагов от полностью дискредитированных традиционных корпораций (военная верхушка, олигархические кланы, профсоюзные лидеры, католическая церковь) в руки политических партий и профессиональных политиков. Именно с последними аргентинцы в начале 1980-х гг. связывали свои надежды на восстановление конституционных и демократических порядков и кардинальное улучшение морально-политического климата в стране. Характерная статистика тех лет: по опросам общественного мнения, положительно оценивали политиков 90 % граждан, тогда как военных – 28, финансистов – 45, священнослужителей – 55, синдикалистов – 67 %104.
       По откровенному признанию Э. Дуальде, «Рауль Альфонсин пришел к власти в 1983 г. потому, что олицетворял стремление аргентинцев к восстановлению свободы и демократии». В политической жизни страны президентские выборы стали своего рода «глотком свежего воздуха» после семи лет диктатуры. Что касается перонизма, то у большинства аргентинцев он продолжал ассоциироваться с трагическими событиями 1970-х гг. и на некоторое время утратил значительную долю былой популярности. ХП выступила под старыми знаменами и лозунгами и не нашла в своих рядах лучшего кандидата, чем Итало Архентино Лудер, которого сами хустисиалисты характеризовали как «тусклого политика, лишенного харизмы»105.
       Радикалы получили от военных тяжелое наследие. Вот как характеризовал ситуацию А. Феррер. Экономика была обременена гигантским внешним долгом, в ней образовались глубокие структурные перекосы, инфляция превышала 300 % в год, цены на основные товары аргентинского экспорта падали. Вдобавок в Латинской Америке разразился долговой кризис, что еще больше ухудшило внешнюю конъюнктуру106.
       Пять с лишним лет (1983–1989 гг.) пребывания у власти правительства партии ГРС стали – без преувеличения – особым периодом политической истории Аргентины. За эти годы необходимо было, во-первых, вывести страну из состояния своего рода психологического шока, вызванного жесткими репрессиями военных властей и тяжелым поражением в войне с Великобританией в Южной Атлантике; во-вторых, наладить функционирование совершенно разлаженного механизма конституционного правления, возродить демократические институты власти, гарантировать свободную деятельность политических партий, общественных организаций и средств массовой информации; в-третьих, оздоровить хозяйственное положение, модернизировать экономику, снизить уровень социальной напряженности; в-четвертых, вернуть Аргентине утраченный международный престиж, укрепить ее позиции на мировой арене. Другими словами, акцент нужно было сделать на поиске onmuмальных путей системного обновления страны. Задача исторического масштаба и стратегического значения.
       Удалось ли радикалам достигнуть этих целей? Думается, что только частично. Слишком противоречивы были итоги правления ГРС. Бесспорно одно: радикалам в целом удалось стабилизировать конституционный строй, обеспечить необходимый минимум демократических свобод. Большие усилия были направлены на создание устойчивой буржуазно-демократической структуры на основе фактического принципа двухпартийное™: ГРС и ХП. Одновременно резко активизировалась деятельность многих общественных организаций, в том числе профсоюзов, вновь занявших видное место в политической жизни страны. Правительство Р. Альфонсина пошло на беспрецедентный для буржуазных государств Латинской Америки шаг, посадив на скамью подсудимых бывших главарей военных режимов, проведя чистку в рядах вооруженных сил.
       В активе радикалов – прорыв на внешнеполитическом фронте. Буэнос-Айрес, игравший при военных режимах роль союзника силовой политики США в Центральной Америке и в конечном счете оказавшийся в международной изоляции107, в 1980-е гг. занял достойное место в мировых делах, стал выступать с самостоятельных взвешенных позиций, значительно расширил диапазон внешних связей. Как отмечалось в фундаментальном исследовании международных отношений Аргентины, «…правительство радикалов внесло глубокие изменения во внешнюю политику, что обеспечило ему важные достижения на международной арене»108. Аргентина стала активным участником Движения неприсоединения, сторонником политики мира и сотрудничества, поборником латиноамериканской солидарности и регионального экономического и политического взаимодействия. Из официальных документов аргентинского правительства следует, что именно на этих направлениях концентрировались основные международные усилия Буэнос-Айреса109.
       Большой вклад в развитие новой аргентинской дипломатии внесли Р. Альфонсин (первый в истории Аргентины президент, посетивший в 1986 г. с официальным визитом Советский Союз) и министр иностранных дел и культа Данте Капуто, избранный в сентябре 1988 г. председателем Генеральной Ассамблеи ООН. В многочисленных выступлениях глава дипломатической службы последовательно проводил мысль о том, что внешняя политика должна быть предсказуемой и ориентироваться на защиту суверенитета и коренных национальных интересов страны, на приоритетное развитие всесторонних связей с государствами, с которыми Аргентину объединяет общая судьба и схожесть социально-экономических проблем. Отсюда – те позитивные подвижки, которые произошли в отношениях Буэнос-Айреса со многими латиноамериканскими странами. Назовем лишь главные: подписание 29 сентября 1984 г. в Ватикане Договора о мире и дружбе с Чили (это положило конец острому территориальному конфликту); участие в так называемой «группе поддержки Контадоры» по урегулированию ситуации в Центральной Америке (затем – в «группе Рио»); политическое и торгово-экономическое сближение с Бразилией в направлении создания интеграционной группировки в районе Южного конуса (только в одном 1986 г. было подписано 16 двусторонних аргентино-бразильских соглашений).
       Вместе с тем следует учитывать, что новый внешнеполитический курс формировался в сложных внутриполитических и экономических условиях. Самой главной проблемой для правительства партии ГРС стало преодоление тяжелого наследия, оставленного военным режимом в области экономики. Хозяйственная политика периода «Процесса» усугубила негативные явления, накопившиеся за десятилетия нестабильности и потрясений, привела к ослаблению международных позиций страны, в том числе – на фоне других государств Латинской Америки. В 1930–1985 гг. ВВП Аргентины на душу населения вырос (в неизменных ценах) всего на 50 %, тогда как в Мексике – на 200 %, а в Бразилии – на 340 %110. В 1970–1985 гг. данный показатель для Мексики возрос на 32 %, для
       Бразилии – на 70 %, а для Аргентины сократился на 11,5 %, что обусловило уменьшение ее доли в совокупном ВВП латиноамериканских стран с 14,3 % в 1970 г. до 8,8 % в 1985 г.111
       Одним из главных результатов политики военного режима, унаследованных правительством ГРС, стала чрезвычайно возросшая роль в экономике сравнительно немногочисленной группы филиалов ТНК и ТНБ, а также местных «капитанов индустрии», зачастую тесно связанных с иностранным капиталом. В период «Процесса» иностранные инвестиции выросли более чем в 2 раза (с 3,5 млрд дол. в 1976 г. до 8,4 млрд дол. в 1983 г.)112. В результате в 1983 г. доля группы крупнейших филиалов ТНК и «капитанов индустрии» в промышленном производстве возросла до 49,7 % (в 1973 г. – 43,9 %). «Таким образом, – отмечалось в работе аргентинских экономистов, – в центр экономической системы выдвинулся новый «социальный блок», состоящий из местных промышленных групп и транснациональных компаний…»113
       Укрепление позиций филиалов ТНК и «капитанов индустрии» далеко не всегда совпадало с общенациональными интересами экономического развития. Особенно это касалось денежно-финансовой сферы, приобретшей в начале 1980-х гг. огромный вес. Осуществляя крупномасштабные операции спекулятивного характера, ТНК и ТНБ буквально обескровили Аргентину в финансовом отношении: утечка капиталов из страны в 1976–1983 гг. составила громадную по тем временам сумму – 25–30 млрд дол.114 В то же время в конце правления военных произошло резкое сокращение объема внутренних капиталовложений (15,4 млрд дол. в 1980 г. и 9,1 млрд дол. в 1983 г.)115, что привело к падению производства, росту безработицы, другим тяжелым последствиям. «Господство иностранного капитала в жизненно важных секторах и в наиболее динамичных отраслях индустрии, капиталистическая экспансия в сельском хозяйстве при сохранении латифундизма и характерной для него отсталости, гипертрофированный рост сферы финансов, торговли и услуг представляют собой факторы, в решающей степени обусловившие развитие капитализма в деформированном виде, усилившие присущие ему диспропорции и вызвавшие тяжелые последствия не только в социальной, но и в других сферах жизни страны», – отмечал экономист левых взглядов Хайме Фучс116. Нужно заметить, что многое из сказанного соответствовало действительности.
       В платформе радикалов, выработанной накануне президентских выборов 1983 г., резонно отмечалось, что хозяйственные трудности «были беспрецедентными», и формулировались основные задачи экономической политики будущего правительства. В их числе: перераспределение доходов в пользу наиболее бедных слоев населения и борьба с безработицей, что должно было увеличить внутренний рынок и служить стимулом экономического роста; расширение сельскохозяйственного производства, имеющего «приоритетное значение» с точки зрения внешнеторговых интересов; максимальное использование производственных мощностей в индустрии; расширение жилищного строительства; резкое снижение уровня инфляции, ставшей одной из острейших проблем аргентинской экономики; оздоровление валютно-финансовой системы; сужение сферы деятельности государственного сектора в экономике путем передачи в частные руки («приватизации») ряда компаний, не имеющих «стратегического значения»117.
       Программа ГРС содержала ряд разумных и обоснованных положений и целей. Весь вопрос заключался в том, в какой степени радикалы были готовы провести в жизнь намеченный курс. Успех их экономической стратегии зависел как от конкретных действий правительства, так и от многих внутренних и внешних факторов политического и финансового характера. В конце декабря 1983 г. министр экономики Бернардо Гриспун представил первый план кабинета Р. Альфонсина в хозяйственной области. В документе подтверждались и уточнялись предвыборные обещания радикалов и прослеживалось явное концептуальное влияние перераспределительной модели прошлых времен. Так, на 12 % повышалась заработная плата, и предусматривалась ее индексация в дальнейшем в соответствии с темпами инфляции. Вводился частичный контроль над ценами, а также декларировалось намерение увеличить субсидии малым и средним предприятиям и оградить местных производителей от зарубежной конкуренции с помощью высоких таможенных тарифов. Аграрному сектору было обещано снижение экспортных налогов118. Нет необходимости доказывать, что намерения администрации радикалов не встретили сочувствия значительной части крупного аргентинского бизнеса, многие представители которого встали в оппозицию правительству, с самого начала осложнив и без того непростую задачу хозяйственной стабилизации.
       Огромных усилий от экономического блока кабинета Р. Альфонсина потребовало обслуживание суверенного внешнего долга: только в 1984–1985 гг. Аргентина выплатила в счет погашения внешней задолженности порядка 5,4 млрд дол., что составило около 33 % всех поступлений от экспорта. Долг между тем не только не уменьшился, но, напротив, возрос в 1986 г. до 47 млрд дол., в результате чего ощутимо увеличилась финансовая нагрузка на экономику (см. табл. 3.2). «Внешняя задолженность, – отмечалось в документе, выработанном в июле 1986 г. представителями большинства политических и общественных организаций Аргентины, – сегодня затрагивает все стороны национальной жизни, прямо и ежедневно давит на каждого аргентинца. Настолько велик размер долга и так очевидно опустошительное воздействие выплаты процентов, что общепризнано его превращение в ключевую для страны проблему»119.

       Таблица 3.2
       Долговая нагрузка на аргентинскую экономику (1981–1986 гг.)