Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В чайную ложку поместится почти 2000 семян моркови.

Еще   [X]

 0 

По следу Сезанна (Мейл Питер)

автор: Мейл Питер

Нью-йоркский фотограф Эндрю Келли прибывает на Лазурный Берег во Францию, чтобы сделать серию фотографий для американского гламурного журнала. Там он становится свидетелем странной сцены. Из респектабельной виллы в Кап-Ферра средь бела дня выносят драгоценное полотно с фамильным Сезанном и грузят в фургон сантехника… Расследование, беспечно предпринятое Эндрю, является весьма опасным предприятием – на кон поставлено 30 миллионов долларов. Впрочем, детективная история из мира «темных личностей, делающих деньги на ярких красках», не ограничивается арт-мошенниками, погоней и пальбой из пистолета. Герои Питера Мейла, автора международных бестселлеров о благословенной Франции, легко забывают о Сезанне, когда требуется решить с официантом вопрос о десерте…

Год издания: 2015

Цена: 119 руб.



С книгой «По следу Сезанна» также читают:

Предпросмотр книги «По следу Сезанна»

По следу Сезанна

   Нью-йоркский фотограф Эндрю Келли прибывает на Лазурный Берег во Францию, чтобы сделать серию фотографий для американского гламурного журнала. Там он становится свидетелем странной сцены. Из респектабельной виллы в Кап-Ферра средь бела дня выносят драгоценное полотно с фамильным Сезанном и грузят в фургон сантехника… Расследование, беспечно предпринятое Эндрю, является весьма опасным предприятием – на кон поставлено 30 миллионов долларов. Впрочем, детективная история из мира «темных личностей, делающих деньги на ярких красках», не ограничивается арт-мошенниками, погоней и пальбой из пистолета. Герои Питера Мейла, автора международных бестселлеров о благословенной Франции, легко забывают о Сезанне, когда требуется решить с официантом вопрос о десерте…


Питер Мейл По следу Сезанна

   Peter Mayle
   CHASING CEZANNE
   Copyright © 1997 Escargot Productions Ltd.
   All rights reserved

   © И. Пандер (наследники), перевод, 2015
   © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
   Издательство АЗБУКА®
* * *
   Посвящается Эрнесту

1

   Секретарша в строгом черно-бежевом костюме идеально гармонировала со сдержанным, минималистским шиком приемной. Ухоженная и царственно равнодушная, она мурлыкала что-то в телефонную трубку и совершенно игнорировала стоящего перед ней слегка взъерошенного молодого человека. Лишь в тот момент, когда он дерзнул поставить свою изрядно поцарапанную кожаную сумку на полированный стол из белого клена, на идеально гладком лбу барышни обозначилась поверхностная морщинка – свидетельство неудовольствия. Она отложила трубку, неторопливо заложила за ухо гладкую светлую прядь, вернула в розовую мочку золотую сережку, снятую, дабы не мешать разговору, и вопросительно приподняла идеально выщипанные брови. Молодой человек улыбнулся:
   – Доброе утро. У меня назначена встреча с Камиллой.
   Брови не спешили опускаться.
   – Ваше имя?
   – Андре Келли. Вы новенькая?
   Не удостоив его ответом, секретарша вновь сняла сережку и подняла трубку. Андре всегда занимал вопрос, где Камилла находит такие экземпляры. Они редко задерживались в приемной дольше чем на пару месяцев, но на смену каждой тотчас являлся столь же безупречный клон – декоративный, надменный и не слишком приветливый. И куда они деваются, после того как их увольняют? В отдел косметики универмага «Барнис»? В приемную шикарного похоронного бюро? Или их одну за другой уносят отсюда на крыльях любви многочисленные приятели Камиллы, принадлежащие по большей части к низшим слоям высшего европейского общества?
   – У нее важная встреча. – Легкий взмах пальчика в направлении самого дальнего угла приемной. – Можете подождать там.
   Андре поднял со стола сумку и еще раз улыбнулся:
   – Вы прямо родились такой надутой или пришлось ходить на специальные курсы?
   Его сарказм пропал втуне. Телефонная трубка снова скрылась под гладким каре, и мурлыканье возобновилось. Андре уселся на стул и приготовился к долгому ожиданию.
   Камилла славилась – и вполне заслуженно – своей вопиющей непунктуальностью, привычкой назначать две встречи на одно время и умением из ничего создавать поводы для демонстрации своего немалого веса как в профессиональных, так и светских кругах. Это она совершила революцию в практике бизнес-ланчей, когда умудрилась на один день заказать два столика в «Ройялтоне» и потом полтора часа ловко курсировала между ними – листик рукколы тут, глоточек «Эвиан» там, – одновременно занимая беседой важного рекламодателя и многообещающего южноамериканского архитектора. Ни один из них в результате не почувствовал себя оскорбленным, репутация Камиллы от этого только выиграла, и с тех пор она время от времени уже намеренно включала «ланч на два столика» в свой корпоративно-светский репертуар.
   Разумеется, в конечном счете подобные номера сходили Камилле с рук только потому, что она добилась настоящего успеха, а за успех в Нью-Йорке прощают грехи и пострашнее. Она сумела спасти стареющий журнал от неминуемой смерти, вдохнула в него новую жизнь, изменила название, отправила на пенсию престарелых авторов, придумала открывающее каждый номер «Письмо редактора» – остроумное и вместе с тем социально мотивированное, в корне изменила его обложку, печать, оформление, а заодно уж и приемную с секретаршами. Тираж увеличился в три раза, число рекламных объявлений уверенно росло, а на владельцев, еще не сумевших заработать на журнале деньги, уже падал отблеск его новой славы. Вот потому-то Камилла Джеймсон Портер была права даже тогда, когда ошибалась.
   Быстрым ростом своей популярности журнал был обязан не столько косметическому ремонту, впрочем весьма удачному, сколько более глубокой причине – особой редакторской философии, личному изобретению Камиллы.
   Философия эта создавалась не в один день. В юности Камилла, амбициозная, но малоизвестная журналистка, работая в отделе С&С (Слухи и Сплетни) лондонского таблоида, умудрилась заполучить себе богатого и светского мужа – высокого, темноволосого и взбалмошного Джереми Джеймсона Портера. Вместе с мужем она приобрела новое имя (звучавшее гораздо шикарнее, чем ее собственное – Камилла Бут) и множество друзей в высшем обществе, с которыми она сошлась легко и быстро. К несчастью, с одним из них она сошлась даже чересчур близко, за чем ее и застукал супруг. Кончилось все разводом, но к этому времени Камилла уже успела усвоить урок, вскоре сослуживший ей хорошую службу в Нью-Йорке.
   Урок был очень прост. Богачи любят приобретать и, за очень немногими исключениями, обожают, чтобы об их приобретениях становилось известно окружающим. В самом деле, какой смысл жить лучше других, если эти другие тебе не завидуют, и что за удовольствие владеть чем-нибудь ценным и редким, если об этом никто не знает?
   Вновь превратившись в одинокую женщину, вынужденную зарабатывать себе на жизнь, Камилла неоднократно мысленно возвращалась к этой довольно очевидной истине, пока наконец некий катализатор не помог ей превратить абстрактную идею в фундамент для карьеры.
   Как-то в приемной у дантиста внимание Камиллы привлекла фотография на обложке знаменитого своей желтизной глянцевого журнала. На ней был изображен аристократ и известный коллекционер живописи с новой женой на фоне своего нового Тициана. С какой стати, размышляла Камилла, эта более чем благополучная пара согласилась позировать для такого издания? Ответ на этот вопрос нашелся в статье, сопровождающей фотографию. С восторженным придыханием в ней рассказывалось о прославленном коллекционере, его молодой, наполовину силиконовой жене и об их увешанном шедеврами любовном гнездышке, из окон которого открывался бесподобный вид на озеро Комо. Весь этот поток бесстыдной лести иллюстрировался несколькими фотографиями интерьеров – умело снятых и искусно подсвеченных. Каждое слово и каждый кадр неопровержимо свидетельствовали о том, что эта прелестная пара ведет прелестную жизнь в прелестнейшем из домов. Для доказательства этого редактор не пожалел шести полос.
   Камилла быстро пролистала остальные страницы, содержащие иллюстрированную хронику жизни высшего общества: благотворительные балы, презентации новых ароматов, открытия галерей и прочие легковесные поводы, дающие небольшой группе людей возможность постоянно сталкиваться друг с другом то в Париже – quelle surprise! – то в Лондоне, то в Женеве, то в Риме. Страница за страницей плоских заголовков, улыбающихся лиц и надуманных сенсаций. Тем не менее, уходя от дантиста, Камилла прихватила журнал с собой и дома еще долго размышляла над фотографией на обложке и статьей. Идея начала обретать плоть.
   Для достижения успеха необходима не только концепция и целеустремленность, но и малая толика удачи. К Камилле она явилась в виде звонка из Нью-Йорка. Приятель-журналист поведал ей, что все медиасообщество Манхэттена взбудоражено новостью о намерении братьев Гарабедян заняться издательским бизнесом. Недавно братья, уже сколотившие несколько состояний на домах для престарелых, перекупке векселей и утилизации мусора, приобрели группу компаний, в которую входили и небольшой издательский дом, одна газета, публикуемая на Лонг-Айленде, и несколько специализированных журналов в разной степени обветшалости и разложения. Ходили слухи, что вся группа была куплена ради ее главного актива – большого здания на Мэдисон-авеню, но тем не менее пару печатных органов Гарабедян-младший намеревался сохранить и, по его выражению, «взбодрить». Одним из намеченных к «взбадриванию» изданий стал выходящий раз в квартал «Дизайн интерьеров».
   Журнал такого рода с пожелтевшими, закрученными от дряхлости страницами вполне органично смотрелся бы в гостиной какого-нибудь давно заброшенного особняка в Новой Англии. Тон публикаций был пресным и чопорным, оформление – скучным и бездарным, а в немногочисленных объявлениях рекламировалась только ткань для портьер да лжеклассические светильники. В статьях по большей части рассказывалось об уходе за золоченой бронзой или о марках фарфора XVIII века. Словом, лицо журнала было решительно повернуто в сторону от современности. Тем не менее ему удавалось сохранить тощий круг постоянных читателей, и вот уже несколько лет он влачил жалкое существование, принося минимальную, а то и вовсе никакую прибыль.
   Пролистав несколько номеров, Гарабедян-старший готов был вынести журналу смертный приговор, но, к счастью, его младший брат оказался женатым на женщине, которая называла себя дизайнером и к тому же совсем недавно с интересом прочитала статью о Филиппе Старке. Она уговорила мужа предпринять попытку спасения «Дизайна интерьеров». Возможно, если найти верную издательскую концепцию, у журнала даже появится будущее.
   О намерении Гарабедяна-младшего каким-то образом стало известно, и машина слухов заработала. Камилла, вовремя проинформированная приятелем-журналистом, поспешила в Нью-Йорк с детально разработанным проектом нового журнала и, надев свою самую короткую юбку, представила его Гарабедяну-младшему. Презентация продолжалась почти целый рабочий день, с десяти до шестнадцати, с двухчасовым перерывом на ланч, умело приправленный легким флиртом. К вечеру Гарабедян, в равной степени впечатленный идеями Камиллы и ее ногами, сдался, и она была назначена главным редактором. Первым ее поступком на новом посту стало переименование журнала: отныне «Дизайн интерьеров» стал называться коротко и эффектно – «DQ». Нью-Йорк с интересом ждал.
   Немалую часть выделенных на журнал денег Камилла быстро и решительно вложила в раскрутку нового продукта, а точнее – самой себя. Очень скоро она стала появляться – всегда дорого и элегантно одетая – во всех правильных местах, в компании правильных людей и даже в сопровождении своего личного paparazzo. Задолго до того, как в свет вышел первый номер «DQ», Камилла, исключительно за счет гарабедяновских денег и собственной неутомимости, отвоевала себе прочное место среди больших и малых знаменитостей.
   В будущем все эти бесконечные ланчи и светские сборища должны были принести сочные плоды. Камилла быстро перезнакомилась со всеми, кто мог принести пользу журналу, то есть с богатыми и пресыщенными, со светскими выскочками и – возможно, самое важное! – с их личными дизайнерами. Дизайнерам она уделяла особое внимание, прекрасно зная, что их влияние на клиентов зачастую не ограничивается советами по поводу выбора мебели или обивочной ткани, а также помня о том, что дизайнеры готовы на все ради рекламы.
   А потому в тех редких случаях, когда намеченная жертва начинала сопротивляться и ни в какую не хотела впускать в свой дом фотографов, журналистов, флористов, стилистов и многочисленных, одетых в черное и не выпускающих из рук мобильных телефонов ассистентов, Камилла просто звонила дизайнеру. Тот выкручивал клиенту руки, и двери тут же распахивались.
   Используя подобную тактику, Камилла ухитрялась пробиться туда, где до нее не ступала нога ни одного глянцевого журналиста. Уже в первом номере появился сенсационный материал о роскошной трехуровневой квартире на Парк-Авеню (в каждой ванной – по импрессионисту) и коттедже на крошечном острове Мастик в Карибском архипелаге (по три слуги на каждого гостя), принадлежащих Ричарду Клементу, одному из Клементов с Уолл-стрит. Сам Клемент, совершенно не публичный человек, практически отшельник, не смог противостоять двойному натиску Камиллы и молодого итальянца, своего друга и новообращенного дизайнера. Результатом этого явились двадцать страниц пропитанных сиропом описаний и роскошных фотографий, которые Нью-Йорк должным образом оценил и одобрил. Начало «DQ» было признано удачным.
   С тех пор прошло три года, и журнал, свято придерживаясь однажды выбранного принципа – «ни одного неприязненного слова ни о ком», – процветал. Ожидалось, что в будущем году, невзирая на расточительство Камиллы, он принесет владельцу даже некоторую прибыль.
   Андре пролистал лежавший на столике последний номер и нашел в нем собственные фотографии, сделанные в квартире Бонагуиди в Милане. Он улыбнулся, вспомнив, как Камилла заставила маленького пузатого промышленника и его телохранителя перевесить Каналетто на более выигрышное, по ее мнению, место. Кстати, она оказалась совершенно права. Андре нравилось работать с Камиллой. Она была забавной, у нее наличествовали острый язык и верный глаз, и она никогда не экономила денег Гарабедяна. Если еще год он будет получать от журнала регулярные заказы, возможно, удастся скопить достаточно, чтобы на время оставить работу и заняться книгой.
   Интересно, что она планирует для него на этот раз? Андре надеялся, что фотосессия намечается где-то поближе к солнцу. Зима в Нью-Йорке выдалась до того холодной, что, когда городская служба ассенизации объявила забастовку, почти никто этого не заметил. Обычно вонь от разлагающихся куч мусора служила веским доводом в споре с властями, но на этот раз она была нейтрализована морозом. Теперь представители профсоюзов с нетерпением считали дни до наступления весны и тепла.
   По сверкающим плиткам пола процокали каблучки, и, подняв глаза, Андре обнаружил Камиллу под руку с молодым бородатым человеком, одетым в балахон, похожий на черную палатку. Когда парочка остановилась у лифта, он узнал Оливера Турана, модного французского дизайнера-минималиста, в настоящий момент занятого переоборудованием консервной фабрики в районе Сохо в пятизвездочный отель.
   Лифт прибыл, парочка обменялась серией бесконтактных поцелуев – по одному в каждую щеку и еще один на удачу, – дизайнер уехал, а Камилла повернулась к Андре:
   – Дорогуша! Как дела? Прости, что пришлось столько ждать. – Она крепко взяла его под локоть и потащила в сторону своего кабинета. – А с Доминик ты уже познакомился?
   Секретарша подняла на них взор и чуть раздвинула губы, что, вероятно, означало улыбку.
   – Да, – кивнул Андре, – к сожалению.
   – Ну что делать?! – вздохнула Камилла, заходя в кабинет. – С кадрами столько проблем! Конечно, я знаю, что она немного замороженная, но зато у нее очень полезный отец. – Камилла заговорщицки взглянула на Андре поверх темных очков и прошептала: – «Сотбис», сам понимаешь.
   Сразу же вслед за ними в кабинет зашел и старший секретарь, подтянутый мужчина средних лет с дивным загаром и неизменным блокнотом в руке. Он приветливо улыбнулся Андре:
   – Снимаем все лучше и лучше?
   – Стараемся. Откуда такой загар, Ноэль?
   – Из Палм-Бич. И даже не спрашивай, с кем я там был!
   – Что ты, разве я посмею.
   Разочарованный Ноэль повернулся к Камилле:
   – Звонил Гарабедян, хотел поговорить. Все остальное может подождать.
   Зажав трубку между ухом и плечом, Камилла расхаживала по кабинету и интимно ворковала что-то. Андре знал этот голос – она всегда говорила так с Гарабедяном. Он уже не в первый раз задумался, ограничиваются ли ее отношения с владельцем журнала только бизнесом. Камилла, несомненно, была привлекательной женщиной, хотя, на его личный вкус, излишне деловой и напористой. Она достойно противостояла неумолимому течению времени, используя для этого все средства современной науки, сумела сохранить девичью стройность, не сделавшись при этом костлявой; ее шея была молодой и гладкой, а бедра, руки и ягодицы подтянутыми и упругими – результат ежедневных походов в спортивный зал, в шесть утра, к самому открытию. О волосах Камиллы – темно-каштановых, подстриженных в виде шлема, таких ухоженных, таких живых и сияющих! – ходили легенды даже в прославленном салоне «Бергдорф», который она посещала три раза в неделю. Они эффектно упали ей на щеку, когда, наклонившись, она положила трубку на место.
   – Чем только не приходится заниматься, – закатывая глаза, пожаловалась Камилла. – Представляешь, теперь он хочет устроить армянский обед!
   – Ты будешь чудно выглядеть в национальном костюме.
   – На что он хоть похож?
   – Спроси у Ноэля. Уверен, у него в гардеробе такой имеется. Может, даже даст тебе поносить.
   – Не смешно, дорогуша. Совсем не смешно. – Камилла чиркнула что-то в записной книжке и взглянула на большой золотой «Ролекс» у себя на запястье. – Все, дорогуша, мне надо бежать!
   – Камилла! Ты же сама просила меня прийти. Не забыла?
   – Ну что делать? Я опаздываю на ланч с Джанни. Не могу же я еще раз заставить его ждать! – Она встала из-за стола. – Послушай, коротко говоря, это иконы, дорогуша. На Ривьере. Может, еще немножко Фаберже. Сам осмотришься и решишь. Хозяйка – старая русская графиня или княгиня. Все подробности у Ноэля. – Камилла взяла сумочку. – Ноэль! Машина внизу? Где мое пальто? Позвони в «Ройялтон», найди Джанни и скажи ему, что я застряла в пробке. Соври, что возвращаюсь с чьих-то похорон.
   Камилла послала Андре воздушный поцелуй и, взметнув волосами, помчалась к лифту. По пятам за ней семенила младшая секретарша с пальто и пучком записок. Покачав головой, Андре зашел к Ноэлю и пристроился на краешек стола:
   – Ну, «это иконы, дорогуша. На Ривьере». Вот все, что я знаю.
   – Счастливчик, – завистливо вздохнул Ноэль и перевернул несколько листочков в своем блокноте. – Давай посмотрим, что у нас там. Дом в двадцати милях от Ниццы, в Сен-Поль-де-Ванс. Старушенцию зовут Оспалофф, и она считает себя княгиней. Как, впрочем, и все в наши дни, – добавил он, подмигнув Андре. – Номер на три дня в «Золотой голубке» уже заказан. Камилла по дороге в Париж заскочит, чтобы взять у владелицы интервью. Останется на ночь, поэтому вам светит интимный ужас. Умоляю, будь благоразумен!
   – Не беспокойся, Ноэль, – усмехнулся Андре. – Сошлюсь на головную боль.
   – Непременно. Вот это тебе, – секретарь подтолкнул к нему пухлый конверт, – билеты, подтверждения из отеля и проката автомобилей, адрес и телефон русской красавицы. Не опоздай на самолет. Она ждет тебя послезавтра.
   Андре кинул конверт в сумку и встал.
   – Что тебе привезти с Лазурного Берега? Сандалии? Крем от целлюлита?
   Ноэль поднял глаза к потолку и пожал плечами:
   – Ну, раз уж ты сам предложил, тогда немного лавандовой эссенции, пожалуйста.
   На столе зазвонил телефон, и Ноэль снял трубку, на прощанье шевельнув в воздухе пальцами, а Андре направился к лифту.
   Ривьера. Он закутался в это слово, как в теплое одеяло, перед тем как выйти на промерзшую и мрачную Мэдисон-авеню. Ледяной ветер обжигал щеки и заставлял прохожих низко наклонять головы и поднимать воротники. Жалкие кучки курильщиков, изгнанных из офисов, с дрожащими сигаретами в посиневших губах, торопливо затягивались, стоя перед входом, и казались еще более обездоленными, чем обычно. Андре всегда считал несправедливым, что в обществе равных возможностей любители никотина подвергаются такой дискриминации, в то время как их коллеги, предпочитающие кокаин, предаются своему пороку в теплых и удобных туалетных комнатах.
   Он остановился на углу Пятьдесят первой и Пятой в надежде поймать такси. Ривьера. Сейчас там, должно быть, цветет мимоза, а самые закаленные из местных жителей уже обедают на улице. Арендаторы пляжей прикидывают, как бы побольше запросить за лежаки с зонтиками и поменьше заплатить сезонным plagistes[1]. Владельцы срочно красят свои катера и яхты, чистят им днища и заказывают в типографиях рекламные листовки. Обладатели бутиков, ресторанов и ночных клубов заранее потирают руки, предчувствуя денежный дождь, который прольется на них в мае, продлится до сентября и позволит им провести остаток года в приятной праздности.
   Андре всегда любил Ривьеру. Ему нравилась та непринужденная легкость, с которой там облегчают карманы гостей, давая при этом почувствовать, что делают им тем самым огромное одолжение. Он готов был мириться и с переполненными пляжами, и с вошедшим в легенду плохим обслуживанием, и с непомерными ценами, и с вечными пробками на дорогах ради той магии, инъекцию которой можно получить только на юге Франции. С тех самых пор как в 30-х годах XIX века лорд Брухэм заново открыл для мира Канны, на узкую полоску берега каждое лето стекаются аристократы и художники, писатели и миллионеры, веселые вдовушки, охотники за состояниями, юные красотки и искатели приключений. Там бывает шумно, тесно и чересчур многолюдно, но никогда не бывает скучно. И главное, думал Андре, спасенный от неминуемого обморожения только своевременным прибытием такси, там тепло!
   Он еще не успел захлопнуть дверцу, когда машина рванула с места, подрезала автобус и проскочила перекресток на красный свет. Андре понял, что попал в руки спортсмена-лихача, считающего улицы Манхэттена чем-то вроде гоночной трассы. Он уперся коленями в переднее сиденье и приготовился в нужный момент принять позу эмбриона, которую стюардессы рекомендуют на случай катастрофы. В несколько рывков таксист преодолел Пятую авеню, непрерывно проклиная остальных водителей на загадочном гортанном языке.
   Только после того как машина лихо свернула на Западный Бродвей, он попытался перейти на английский:
   – Дом какая?
   Не желая больше искушать судьбу, Андре решил, что вполне может пройти два квартала пешком.
   – Остановите здесь.
   – Здесь?
   – Здесь.
   – Как хотеть.
   Раздался визг тормозов, и автомобиль, едущий сзади, как и следовало ожидать, ткнулся им в зад. Таксист выскочил из машины и, вновь перейдя на родной язык, разразился длинной тирадой, из которой Андре понял только два слова: «порка» и «сукинсын». Он расплатился и поспешил прочь.
   В здании, к которому он подошел через две минуты, когда-то размещалась фабрика рабочей одежды, но благодаря усилиям строителей и дизайнеров, активно осваивающих Сохо, от этого негламурного прошлого не осталось и следа. Просторное светлое помещение было разбито на несколько более мелких, стены выровнены и покрашены, проводка и трубы заменены, а арендная плата, естественно, поднята. Территорию поделили между собой несколько небольших фирм, работающих в основном в сфере связи или искусства. Именно здесь располагалась и штаб-квартира агентства, представляющего интересы Андре, – «Имидж Плюс».
   Основателем «Имидж Плюс» был Стивен Мосс, молодой человек с мозгами, хорошим вкусом и неистребимой любовью к солнцу и теплу. Его клиентами числились по большей части иллюстраторы и фотографы, не занятые в индустрии моды, – мудрый Мосс предпочитал держаться подальше от скандалов и осложнений, неизбежных при общении с капризными кутюрье и недокормленными моделями. Первые годы ему приходилось нелегко, но постепенно дело наладилось, и агентство начало приносить стабильную прибыль. В обмен на пятнадцать или двадцать процентов от дохода своих клиентов Мосс брал на себя все их проблемы, начиная с вопросов налогообложения и кончая переговорами по поводу гонораров. У Мосса были обширные и хорошо налаженные связи, подружка, которая души в нем не чаяла, отличное артериальное давление и густая шевелюра. Единственная проблема состояла в том, что он терпеть не мог зиму в Нью-Йорке.
   Отчасти из страха замерзнуть, а отчасти из желания расширить свой бизнес Мосс предложил Люси Уолкот стать младшим партнером. Уже через девять месяцев он был уверен в ней настолько, что решился уехать из Нью-Йорка на первые, самые отвратительные, месяцы года – с января по март. Люси радовалась оказанному ей доверию. Мосс радовался теплу и солнцу во Флориде, а Андре радовался, что работает с красивой девушкой. Чем больше он узнавал Люси, тем чаще ему хотелось продолжить отношения с ней за стенами офиса, но он слишком много времени проводил в разъездах, а у Люси каждую неделю появлялся новый, устрашающе мускулистый кавалер. Поэтому до сих пор они встречались только в агентстве.
   Толкнув тяжелую дверь, Андре вошел в просторное светлое помещение. Из мебели, кроме дивана и низкого столика в углу, в ней имелся только огромный стол, рассчитанный на четыре рабочих места. Сейчас три стула были пусты, а на четвертом, склонившись над клавиатурой компьютера, сидела Люси.
   – Лулу, тебе сегодня везет! – Андре бросил сумку на диван и подошел к столу. – Приглашаю тебя на ланч. Настоящий роскошный ланч. Можем пойти в «Ше Феликс», или в «Буле», или куда хочешь! У меня новая работа, и я намерен это отпраздновать. Согласна?
   Люси улыбнулась, встала из-за стола и медленно потянулась.
   Тоненькая и гибкая, с копной черных вьющихся волос, из-за которых она казалась гораздо выше, чем ее реальные пять футов шесть дюймов, Люси выглядела неуместно яркой и цветущей на фоне нью-йоркской зимы. Казалось, ее кожа удивительного, среднего между шоколадом и медом оттенка навсегда впитала в себя солнце родного Барбадоса. Когда Люси спрашивали о ее происхождении, она иногда смеха ради называла себя чистокровной квартеронкой и потом с удовольствием наблюдала, как ничего не понявший собеседник тем не менее вежливо кивает. Андре ей нравился, и она бы не возражала против продолжения знакомства, но, к сожалению, его вечно не было в городе.
   – Ну так как? – с надеждой спросил он.
   Люси пожала плечами и кивнула на пустые стулья:
   – Я сегодня одна. У Мэри грипп, а Дану вызвали в коллегию присяжных. Нельзя оставлять контору без присмотра. – Даже после десяти лет, прожитых в Нью-Йорке, в голосе Люси сохранилась нежная вест-индская напевность. – Может, в другой раз?
   – Ладно, в другой раз.
   Люси сдвинула гору папок на край дивана и освободила место для них двоих.
   – Расскажи мне о новой работе. Подозреваю, тут дело не обошлось без моей любимой редакторши, так?
   Люси и Камилла недолюбливали друг друга. Началось все с того, что Камилла как-то назвала Люси «экзотической крошкой с головкой в рюшечку», о чем той немедленно сообщили, и с тех пор взаимная антипатия неуклонно росла. Камилла полагала, что Люси недостаточно почтительна и чересчур много требует для своих клиентов, а Люси считала Камиллу кривлякой и снобкой. Однако ради пользы дела чувств своих они не демонстрировали и общались друг с другом с ледяной вежливостью.
   Андре уселся на диван так близко к Люси, что почувствовал ее запах – теплый, цитрусовый и волнующий.
   – Лулу, не могу тебе врать. Камилла хочет, чтобы я снял несколько икон на юге Франции. Два-три дня, не больше. Улетаю завтра.
   Люси задумчиво кивнула, прищурилась:
   – Про деньги ничего не говорили?
   – Я?! – Андре в ужасе замахал руками. – Никогда. Вы же мне не велите.
   – Потому что ты не умеешь. – Она записала что-то в ежедневник, откинулась на спинку дивана и улыбнулась. – Хорошо. Думаю, самое время поднять тебе гонорары. Они платят тебе как штатному фотографу и используют почти в каждом номере.
   – Зато не остается времени на глупости, – легкомысленно отмахнулся он.
   – Что-то сомневаюсь.
   Последовало короткое неловкое молчание. Люси собрала на затылке волосы, продемонстрировав четкий и изящный овал лица.
   – Переговоры я беру на себя, – еще раз улыбнулась она. – Твое дело – съемки. А она тоже едет?
   – Обед в «Золотой голубке», дорогуша, – ухмыльнулся Андре. – Один из ресторанов, заслуживших ее официальное одобрение.
   – Интимная обстановка – только ты, Камилла и ее парикмахер. Как мило.
   Ответить Андре помешал телефонный звонок. Люси сняла трубку, нахмурилась и, прикрыв микрофон рукой, прошептала:
   – Это надолго. – Она послала ему воздушный поцелуй. – Счастливо съездить.

   Машина тронулась со стоянки у ресторана «Ройялтон», а Камилла достала мобильный телефон и осторожно, чтобы не дай бог не повредить ноготь, набрала номер. Ланч получился удачным, и Джанни, такая душка, очень ей помог. Надо бы отправить ему в отель коробку сигар.
   – Да? – ответил ей торопливый, раздраженный голос.
   – Дорогуша, это я. Можно лететь в Париж. Джанни обо всем договорился. Один из слуг покажет мне квартиру. Могу провести там хоть целый день.
   – А все картины на месте? – Теперь голос ее собеседника стал более заинтересованным. – Ни одна не заложена, не отдана на хранение?
   – Все на месте. Джанни лично проверил перед отъездом.
   – Отлично. Хорошо сработано, милая. Очень хорошо. Увидимся вечером.
   В изысканно меблированном кабинете Рудольфа Хольца уже сгущались сумерки. Он бережно вернул трубку на телефон, сделал глоток зеленого чая из чашечки мейсенского фарфора и снова углубился в статью лондонского корреспондента «Чикаго трибюн». В ней рассказывалось, как особому отделу Скотленд-Ярда, расследующему кражи предметов искусства и антиквариата, удалось отыскать самую знаменитую норвежскую картину – «Крик» Эдварда Мунка, оцененную в сорок пять миллионов долларов. Она была украдена в 1994-м, а два месяца спустя найдена в подвале частного дома на юге Норвегии.
   Хольц покачал головой и продолжил чтение. По утверждению журналиста, общая стоимость похищенных по всему миру произведений искусства составляла ни много ни мало три триллиона долларов. Дойдя до этой цифры, Хольц удовлетворенно улыбнулся. Как же удачно вышло, что два года назад он познакомился с Камиллой.
   Впервые они встретились на открытии выставки в одной из галерей. Хольц обычно посещал подобные мероприятия ради поддержания своего официально статуса арт-дилера. Картины ему быстро наскучили, а вот Камилла, наоборот, заинтересовала. Он сразу почувствовал, что у них есть что-то общее, и, чтобы удостовериться, пригласил ее на ланч. В ресторане за пустым и банальным разговором они быстро разглядели друг в друге родственные души. За ланчем последовал обед, словесное фехтование было отброшено за ненадобностью, теперь они стали друг с другом почти честны и довольно скоро обнаружили, что в жизни обоими управляет едва прикрытая страсть к стяжательству. К тому времени, когда Камилла оказалась в огромной, украшенной четырьмя колоннами кровати Хольца, они уже точно знали, что созданы друг для друга.
   Молодец Камилла. Хольц допил свой чай, подошел к окну и полюбовался на косой мокрый снег. Дело приближалось к вечеру, и внизу, на слякотной, холодной Парк-авеню, люди чуть не дрались за такси. На автобусных остановках на Лексингтон-авеню наверняка выстроились длинные очереди. Как приятно сидеть дома в тепле. Как приятно быть богатым.

2

   – Да.
   – Вы оставляли их без присмотра, после того как уложили?
   – Нет.
   – Никто не обращался к вам с просьбой взять что-нибудь в свой багаж?
   – Нет.
   Девушка за стойкой регистрации пассажиров бизнес-класса быстро пролистала его паспорт. «Имя: Андре Келли. Место рождения: Париж, Франция. Дата рождения: 14 июня 1965 года». Она подняла глаза, чтобы сравнить лицо на фотографии с лицом из плоти и крови, и увидела симпатичного молодого человека с квадратной челюстью, короткими черными волосами и удивительными зелеными глазами, глядящими прямо на нее. Девушке еще никогда не случалось видеть такого явно зеленого цвета радужной оболочки, и на минуту она замерла, завороженная.
   – Мой отец – ирландец, – ухмыльнулся Андре. – Зеленые глаза передаются у нас в семье по наследству.
   Девушка слегка покраснела.
   – Извините. Наверное, я не первая так реагирую?
   Она занялась билетом и багажными бирками, а Андре оглядел тех, с кем ему предстояло лететь всю ночь. Основную массу пассажиров составляли французские бизнесмены, утомленные нью-йоркским холодом, нью-йоркским шумом, энергией и неразборчивостью нью-йоркского английского, так сильно отличающегося от того, что они учили на курсах Берлица.
   – Все в порядке, мистер Келли. – Девушка вернула его паспорт и билет. – А можно задать вам вопрос? Если вы ирландец, то почему же родились в Париже?
   – Моя мать была там в то время. – Он засунул посадочный талон в нагрудный карман. – Она француженка. А я полукровка.
   – Ну надо же! Счастливого вам полета.
   Он пристроился в очередь у выхода на посадку, от всей души надеясь, что по соседству с ним окажется пустое место, или хорошенькая девушка, или, на худой конец, бизнесмен, слишком уставший, чтобы разговаривать.
   Едва усевшись, он почувствовал, что над ним кто-то навис. Андре поднял глаза и обнаружил молодую женщину с худым озабоченным лицом, одетую в неизбежный темный деловой костюм. В руках у нее был кожаный дипломат, на плече висела большая черная сумка. Андре поднялся, чтобы пропустить ее к креслу у окна.
   Женщина не тронулась с места.
   – Мне обещали место у прохода. Я всегда сижу у прохода.
   Андре заглянул в корешок посадочного талона и убедился, что выбрал правильное кресло. Он предъявил корешок девушке.
   – Вы не понимаете! – возмутилась та. – У меня фобия. Я не могу сидеть у окна.
   С подобной фобией Андре еще не доводилось сталкиваться, и ему определенно не хотелось обсуждать ее все семь часов полета. Решив не связываться, он уступил молодой женщине кресло у прохода, а сам перебрался к окну. Настроение у соседки заметно улучшилось.
   Она проворно разложила на столике документы и открыла лэптоп – приготовилась работать. Андре уже не в первый раз задумался о том, что в наши дни путешествия растеряли все свое романтическое очарование, они стали нудными, предсказуемыми и чересчур многолюдными.
   – А вы любите путешествовать? – спросила соседка, очень довольная тем, что сумела настоять на своем. – Я хочу сказать, мы летим на юг Франции, это так…
   – По-французски? – подсказал Андре.
   Она косо взглянула на него, и он поспешил уткнуться в книгу. Девушке оставалось только углубиться в свой компьютер.
   Авиапассажир, мечтающий о нескольких часах тишины, становится наиболее уязвимым во время еды, когда притвориться спящим невозможно, а есть и читать одновременно довольно трудно физически. Нагруженная подносами тележка приближалась к их ряду, а соседка закрыла свой лэптоп и уже несколько раз поглядывала на Андре, явно готовясь предпринять еще одну попытку общения. Потому, получив свой кусок неизбежной авиакурицы, он быстро надел наушники и как можно ниже склонился над тарелкой.
   Чтобы отвлечься от осточертевшего вкуса разогретой в микроволновке пищи, Андре стал размышлять о будущем. Ему пора заканчивать с этими непрерывными разъездами. От них в равной мере страдают его личная жизнь и пищеварение. В своей новой студии на Манхэттене он лишь изредка ночует, точно в гостинице. С переезда прошло уже восемь месяцев, а коробки с книгами и одеждой так и стоят нераспакованные. Нью-йоркским друзьям надоело разговаривать с автоответчиком, и они просто перестали ему звонить. Французские друзья юности переженились и обзавелись детьми. Их жены относятся к Андре неплохо, но все-таки с некоторым подозрением. Известно, что он часто меняет девушек. Поздно ложится спать. Не прочь выпить. Иными словами, он может плохо повлиять на их еще не окончательно остепенившихся мужей, а потому представляет реальную угрозу для брака.
   Наверное, в такой ситуации ему следовало бы страдать от одиночества, но даже на это у него не хватает времени. Вместо жизни у него работа. К счастью, любимая. Почти всегда. Вот только Камилла в последнее время и правда стала чересчур требовательной и капризной. Почему-то с некоторых пор она начала настаивать, чтобы он делал множество крупных планов картин, хотя, как заметил Андре, они почти никогда не появлялись в журнале. Но деньги она платит хорошие, а главное, он постепенно зарабатывает репутацию лучшего мастера интерьерной съемки. Пара издательств уже заговаривала с ним о книге. В следующем году все изменится, пообещал себе Андре. Он будет сам выбирать сюжеты и сам устанавливать сроки – словом, будет сам себе хозяином.
   Отказавшись от попыток справиться с курицей, Андре выключил лампочку и откинул спинку кресла. Завтра у него будет вдоволь настоящей еды, с удовольствием подумал он и уснул.
   Еще не дойдя до стойки паспортного контроля в аэропорту Ниццы, Андре почувствовал знакомый запах Франции. Он состоял из нескольких компонентов: аромат крепкого кофе, дух табачного дыма, легкий привкус дизельного топлива, шлейф одеколона, благоухание свежей выпечки. Этот запах невозможно было ни с чем спутать, и для Андре он всегда означал новое радостное свидание со страной, в которой прошла бо́льшая часть его юности. Все другие аэропорты мира пахли безлико и одинаково. Аэропорт в Ницце благоухал Францией.
   Девушка в деловом костюме стояла у черной резиновой ленты и, глядя на проплывающие мимо чемоданы, нетерпеливо кусала губу. Кроме того, она то и дело поглядывала на часы. У нее было очень нью-йоркское лицо: напряженное, сосредоточенное, хмурое. Андре подумал, что бедняжка, наверное, никогда в жизни не позволяет себе расслабиться, и сжалился.
   Она ощутимо вздрогнула, когда он дотронулся до ее плеча.
   – Похоже, вы опаздываете. Я могу вам чем-нибудь помочь?
   – Сколько им надо времени, чтобы выгрузить багаж из самолета?
   Андре пожал плечами:
   – Это юг Франции. Здесь ничего не делается быстро.
   Девушка снова взглянула на часы.
   – У меня назначена встреча в Софиа-Антиполис. Вы не знаете, это далеко?
   Бизнес-центр Софиа-Антиполис, который французы называли Parc International d’Activités, располагался в горах между Антибом и Каннами.
   – Зависит от пробок. На такси – минут сорок пять.
   – Ну тогда я успею, – облегченно вздохнула девушка. – Спасибо. А вы знаете, – она чуть было не улыбнулась, – в самолете я подумала, что вы не очень-то любезны.
   – Ну что вы, – вздохнул Андре. – Обычно я сама доброта. – Он вовремя заметил свою сумку на ленте. – Когда встреча закончится, поскорее выбирайтесь оттуда, – посоветовал он.
   Глаза женщины испуганно округлились:
   – Там опасно?
   – Нет, просто кормят невкусно.
   Андре кивнул ей, забрал сумку и ушел.
   На арендованном «рено» он доехал вдоль побережья до Кань-сюр-Мер и там свернул на Д6, которая, извиваясь вдоль реки Лу, поднималась к деревеньке Сен-Поль-де-Ванс. В воздухе еще стояла колючая утренняя прохлада, но солнце через ветровое стекло уже приятно грело грудь. Вдалеке верхушки гор сверкали белизной на фоне веселого синего неба, и весь пейзаж казался свежевымытым. Манхэттен с его промозглой зимой остался на другой планете. Андре опустил стекло и почувствовал, как прочищается голова, тяжелая после проведенной в духоте ночи.
   Он прибыл в Сен-Поль в тот самый момент, когда толстый деревенский жандарм, известный на весь Лазурный Берег тем, что проворнее всех выписывал штрафы за парковку, позавтракав, выходил из кафе. Он задержался в дверях, вытер рот тыльной стороной ладони и неторопливо оглядел маленькую place[2], надеясь обнаружить первого за день нарушителя. Заметив, что Андре останавливает машину на одном из немногих разрешенных для парковки пяточков, он взглянул на часы и, скрипя башмаками, не спеша подошел к машине.
   – Bonjour, – кивнул ему Андре.
   Жандарм вежливо кивнул в ответ.
   – У вас один час. – Он постучал по циферблату. – Потом – contravention[3].
   Он поправил солнечные очки и важно двинулся прочь, очень довольный первой за день победой. С каким нетерпением ждал он июля и августа – своих любимых месяцев, когда можно будет целый день с суровым выражением лица стоять у въезда в деревню и заворачивать прочь непрерывную вереницу автомобилей. В хороший день жандарму удавалось довести до белого каления несколько сотен водителей. Вот за такие-то моменты он и любил свою работу.
   В кафе Андре заказал кофе с круассаном и устроился у окна, чтобы видеть place, в центре которой круглый год, если только не было дождя, шла оживленная игра в boules[4]. Он хорошо помнил, как впервые, еще ребенком, приехал в Сен-Поль. В те дни на площади вместе с деревенскими стариками кидал шары Ив Монтан, Симона Синьоре курила за столиком и наблюдала за игрой, а в баре отеля напивался Джеймс Болдуин. Мама сказала маленькому Андре, что все они – знаменитости, и он часами наблюдал за ними, прихлебывая через соломинку лимонад.
   В свой второй приезд десять лет спустя он влюбился здесь в молоденькую шведку. Они торопливо целовались в узком переулке за почтой, а когда он с разбитым сердцем вернулся в Париж, еще некоторое время переписывались, но постепенно поток писем начал иссякать и наконец совсем пересох. Потом была Сорбонна и новые девушки. Потом годы освоения профессии в Лондоне. А из Лондона, привлеченный американскими гонорарами и заманчивыми карьерными перспективами, он перебрался в Нью-Йорк.
   Доев круассан, Андре разложил на столе карту. Старушка-княгиня со своими иконами проживала под Сен-Жанне, в двадцати минутах езды от Сен-Поля. Он решил, что сначала заедет к ней и представится, а уж потом отправится в отель.
   Когда под пристальным взглядом жандарма Андре тронулся со стоянки, деревенька только начинала просыпаться. Официант из «Золотой голубки» поливал из шланга мостовую перед входом, и мокрые камни блестели на солнце, как драгоценные. Андре не торопясь ехал в сторону Сен-Жанне, сравнивая пейзаж с двух сторон дороги. Справа, насколько хватало глаз, теснились черепичные крыши и бетонные стены вилл, уступами спускающихся к самому Средиземному морю. Слева над верхушками деревьев поднимались к небу голые, добела выжженные солнцем склоны Коль-де-Ванс. Такие контрасты часто встречаются вдоль южного побережья – как будто кто-то провел черту, выше которой виллам не разрешено подниматься. Андре надеялся, что так оно останется и в будущем. Современная архитектура не входила в число высочайших достижений Франции.
   Следуя полученным инструкциям, он свернул с шоссе на усыпанную гравием узкую дорогу, и та привела его в маленький закоулок долины, куда еще не добрались строители. По берегам небольшого ручья было разбросано несколько старых каменных домиков, их стены оживляли яркие пятна герани, а из труб поднимались в небо тонкие струйки дыма.
   Андре остановил машину и по старым, выщербленным ступеням поднялся к дверям самого большого из домиков. Два упитанных кота, прищурившись, презрительно наблюдали за ним с каменной стены. Андре вспомнил одно из любимых высказываний своего отца: «Кошки глядят на людей сверху вниз, собаки – снизу вверх, а свиньи смотрят им прямо в глаза», – улыбнулся и постучал в дверь.
   С той стороны послышался скрип отодвигаемых железных задвижек, и скоро в узкую щель выглянуло румяное круглое лицо с коричневыми глазами-пуговками и венчиком седых волос. Андре почувствовал, как мимо его ног в дом проскочили коты.
   – Мадам, bonjour. Я фотограф из Америки. Из журнала. Надеюсь, вас предупредили о моем приезде.
   Лицо нахмурилось.
   – Говорили, будет женщина.
   – Она приедет сегодня вечером. Мы можем прийти с ней вместе завтра, если вам так удобнее.
   Женщина потерла нос искривленным артритом пальцем.
   – А где ваша камера? – недоверчиво спросила она.
   – В машине.
   – Ah bon[5]. – Похоже, она пришла к решению. – Лучше приезжайте завтра. Сегодня придет девушка делать уборку.
   Она кивнула Андре и прямо у него перед носом закрыла дверь.
   Он взял из машины камеру и немного поснимал дом снаружи в лучах восточного солнца. В объектив Андре видел, что старуха наблюдает за ним из окна. Интересно, как они поладят с Камиллой. Израсходовав одну пленку, он решил вернуться сюда и поснимать дом при вечернем освещении.
   В Сен-Поле Андре сразу же направился в «Золотую голубку», зарегистрировался и, помахивая тяжелым ключом, пошел по коридору в свою комнату. Ему нравилось здесь останавливаться. Отель был простым и не пафосным, больше похожим на загородный дом – правда, только до тех пор, пока вы не начинали приглядываться к картинам на стенах и скульптурам в саду.
   «Золотую голубку» сразу после Первой мировой войны основал Поль Роу, бывший фермер, питающий искреннее расположение к голодным художникам. Они кормились у него в ресторане, и, если у них не было денег, что случалось довольно часто, хозяин разрешал им расплачиваться своими работами. Так Поль Роу стал владельцем картин Шагала, Брака, Пикассо, Леже, Боннара и многих других. Вскоре в нем проснулся инстинкт коллекционера, и он начал скупать у художников картины – с большими скидками, надо полагать. В итоге через сорок лет у Поля Роу оказалась одна из лучших во Франции коллекций живописи XX века. После его смерти наследникам досталось несколько сотен долларов на счете в банке и целое состояние, развешанное по стенам.
   Андре бросил сумку на кровать и собирался распахнуть ставни, когда зазвонил телефон – ему сообщили, что на его имя получен факс. Он пообещал девушке, что заберет его, когда будет уходить. По опыту предыдущих поездок он уже знал, что это будет.
   Камилла просто не умела появляться где бы то ни было тихо и незаметно. Ее прибытию всегда предшествовал артобстрел из факсов, звонков, напоминаний и райдеров, начинающихся категоричным «Номер – ни в коем случае не розовый!» и далее включающих в себя длинный перечень требований вплоть до размера пузырьков в минеральной воде и цвета живых цветов в вазах. В дополнительных сводках, одну из которых Андре читал сейчас в залитом солнцем дворе, перечислялись все запланированные передвижения и встречи Камиллы. В редакции их именовали «Хроникой двора» – так в «Лондон таймс» называлась колонка, рассказывающая о жизни Ее Величества и королевской семьи.

   Среда. Утром «Конкорд» в Париж, пересадка на «Эйр Франс» до Ниццы. Трансфер от аэропорта в Ницце до отеля «Золотая голубка» – «Лимо-азур». Обед с Андре.
   Четверг. День у княгини Оспалофф. 17.00 – «Эйр Интер» в Париж. От аэропорта Орли до отеля «Ритц» – в «Лимо-эйфель». Обед с виконтессой д’Андьюлетт.
   Пятница. День у Бомонт, авеню Фош. Ланч с Жилем в «Л’Амбруази», коктейль в отеле «Крийон» с…

   И так далее и тому подобное – истинный манифест самоупоения. Каждая минута учтена, ни одна чашка кофе не забыта. Ноэль как-то заметил, что нормальный человек может свихнуться от одного только чтения этого расписания. Иногда Камилла не казалась Андре такой уж забавной. Он потряс головой и засунул факс в карман.
   Андре провел очень приятный день, поделив время между работой и удовольствиями: посетил галерею Фонда Мэг и часовню Матисса, пару часов посидел за ланчем в уличном кафе, съездил к домику княгини и поснимал его при западном освещении, а после этого вернулся в отель, принял душ, переоделся и удобно устроился в баре с хорошо знакомой и любимой книжкой: «Два города в Провансе» Мери Фишер.
   Посетителей в тот день было немного. В углу пила шампанское парочка, изо всех сил старающаяся казаться супружеской, да у стойки какой-то человек жаловался скучающему бармену на все растущую популярность Жана-Мари Ле Пэна, политика крайне правого толка. Из ресторана доносились хлопки извлекаемых из бутылок пробок. Снаружи быстро темнело, и во дворе отеля уже зажигались фонари.
   Шорох шин на улице заставил Андре поднять голову. К дверям отеля подкатил «мерседес», шофер распахнул заднюю дверцу, и из машины выпорхнула Камилла в «Шанели» с головы до пят. Вечернюю тишину нарушил цокот каблуков по булыжной мостовой и длинный перечень распоряжений:
   – Багаж в мой номер, Жан-Луи, и ради бога не забудьте, что чехлы с одеждой надо повесить, а не положить. Жду вас завтра в четыре часа. Comprenez?[6] – Она заметила вышедшего ей навстречу Андре. – Ты уже здесь, дорогуша? Будь душкой, расплатись с Жаном-Луи. Я пока проверю сообщения.
   Шофер доставил багаж в номер, Андре выдал ему чаевые, и все это под аккомпанемент возмущенного голоса Камиллы, эхом разносящегося по холлу:
   – Этого не может быть! С’est impossible. Неужели ничего не приходило?
   Все имеющиеся в наличии служащие были призваны к стойке и с пристрастием допрошены.
   Захватив в ресторане два меню, Андре вернулся в бар. Просто удивительно, как быстро одна целеустремленная личность может устроить переполох в дотоле совершенно спокойном заведении. Он заказал себе еще один kir[7] и попытался вспомнить, какую минеральную воду Камилла предпочитает в этом месяце. Вроде бы «Бадуа».
   Через несколько минут она присоединилась к нему, протяжно вздохнула и достала из сумочки пачку сигарет.
   – Ну и денек. Я, наверное, похожа на чучело.
   Камилла закинула ногу на ногу и откинулась на спинку стула, ожидая возражений.
   – Хороший обед все исправит, – улыбнулся Андре. – Здесь отличная баранина. Розовая и сочная.
   – Даже не говори со мной о мясе! Тебе известно, на сколько времени оно застревает в кишечнике? На несколько дней! Ну, рассказывай. Как княгиня?
   Андре коротко поведал ей о знакомстве со старухой, а Камилла тем временем прихлебывала воду и курила, стараясь не затягиваться. Долгий перелет никоим образом на ней не отразился. Она была свежа, деловита, задавала вопросы и строила планы на завтрашний день. Столь же энергичной Камилла оставалась и за обедом, в ее случае состоявшим из салата «Ницца». Андре же, загрузившись жареной бараниной и красным вином, откровенно клевал носом.
   – Да ты засыпаешь, дорогуша, – констатировала Камилла, когда им принесли счет. – Хочешь в кроватку?
   Официант, знающий по-английски только несколько самых важных слов, слегка вздернул бровь и поджал губы.
   Андре осторожно взглянул на Камиллу. Она смотрела ему в глаза, слегка улыбаясь одними губами. У него возникло тревожное чувство, что последнюю фразу можно расценивать как приглашение. По редакции ходили слухи, что у Камиллы имеется постоянный и весьма состоятельный любовник, а кроме того, она время от времени устраивает интимные утренники с Гарабедяном. А почему бы ей не развлечься с фотографом? Невинные командировочные радости.
   – Давненько мне не делали таких заманчивых предложений, – засмеялся он, и опасный момент миновал. – Еще кофе?
   Камилла бросила на стол салфетку и встала:
   – Завтра в восемь. В холле.
   Андре задумчиво смотрел ей вслед. Отвергнутая женщина? Вполне возможно, счет за этот обед не будет оплачен журналом.

3

   Ровно в восемь Андре стоял в дверях отеля и любовался утром. Если не считать двух-трех белых облачков над вершинами гор, небо было совершенно чистым. Сегодняшний день обещал оказаться не хуже вчерашнего. Андре обошел здание по террасе и посмотрел вниз на бассейн, огороженный шеренгой кипарисов, во главе которой красовалась «кинетическая» абстрактная скульптура Колдера. В подогретой воде бассейна весело плескалась вчерашняя парочка из бара. Андре не без грусти подумал о том, как приятно было бы разделить этот чудесный день с кем-нибудь близким. Впрочем, он недолго оставался в одиночестве.
   – Ты уже ждешь, дорогуша? Камера заряжена? А где машина?
   Посреди двора стояла Камилла, эффектно придерживая рукой краешек большой соломенной шляпы – пика моды грядущего сезона. Сегодня она была в том, что сама называла своей «рабочей одеждой» – простой костюмчик от Армани, туфли на среднем каблуке, – и, похоже, в отличном настроении. Андре с облегчением решил, что вчера вечером не совсем верно истолковал ее слова.
   По дороге в Сен-Жанне Камилла поведала ему, что просто обожает иконы и вообще все русское. На пути в баварский замок или венецианское палаццо она «обожала» бы все немецкое или все итальянское. Для Камиллы это была своего рода разминка – она готовилась очаровывать будущего собеседника.
   Что ей вполне удалось немного погодя. Целое утро Камилла ахала от восторга и рассыпалась в похвалах всему, что видела: от благородной, хоть и порядочно запущенной внутренности дома – «Очарование первозданности, дорогуша. Дивный архитектурный костяк. Постарайся уловить глубинную суть», – до самих икон, немногочисленных, но и правда превосходных. Пока Камилла восторгалась и брала интервью, Андре снимал и к полудню решил, что все необходимое сделано. Теперь можно было поэкспериментировать.
   Тем временем хозяйка приготовила простой ланч и накрыла стол на кухне, и тут восторженное настроение Камиллы подверглось серьезному испытанию. Что касается Андре, то он с радостью ел бы такой ланч каждый день: черные блестящие оливки, редиска со сливочным маслом, деревенский хлеб, который надо было жевать, а не ждать, пока он сам растает во рту, кувшин красного вина и нарезанная с величайшим почтением чудесная розовая, плотно набитая saucisson[8].
   Андре с готовностью протянул старухе свою тарелку.
   – До чего же хорошо! – восхитился он. – В Америке такую еду не найдешь. Не удивлюсь, если она там запрещена законом.
   Княгиня улыбнулась:
   – Говорят, там и некоторые французские сыры запрещены. Какое странное место эта Америка. – Она повернулась к Камилле: – Положить вам еще, мадам? Это saucisson из Арля. Немного говядины, немного свинины и немного ослиного мяса. Они утверждают, что именно ослятина дает этот особый привкус.
   Улыбка застыла на лице Камиллы. Ланч и без того стал для нее настоящей пыткой: никакого салата, никакой воды, кроме крайне подозрительной жидкости из-под крана, и к тому же один из котов нахально сидит на столе рядом с кувшином. А тут еще и ослятина. Во имя вежливости и процветания журнала Камилла готова была проглотить кусочек saucisson, рискуя навсегда погубить свой кишечник. Но ослятина – это уж слишком!
   Андре поднял от тарелки глаза и встретился с полным ужаса взглядом Камиллы. Он еще никогда не видел главного редактора такой растерянной и, как джентльмен, поспешил на помощь.
   – Простите, я забыл вас предупредить, – прошептал он, наклонившись к уху старухи, – моя коллега – вегетарианка. – И, не удержавшись, добавил: – У нее чрезвычайно чувствительная толстая кишка.
   – Ah bon?
   – Увы. Доктора запретили ей любое красное мясо. А особенно – ослятину, которая крайне опасна для нежных тканей.
   Хозяйка сочувственно покивала, и они оба с сожалением посмотрели на Камиллу, которая поспешила принять сокрушенный вид.
   – Этот дурацкий кишечник, – вздохнула она. – От него одни неприятности.
   Она решительно отклонила любезно предложенную лапшу и соленую треску и заверила хозяйку, что ей вполне хватит маслин и редиски. Вскоре ланч закончился, и за столом задержался только кот, вероятно рассчитывавший на остатки колбасы. Работы оставалось совсем немного. Андре чуточку поэкспериментировал с иконами, снимая их на разном фоне – камень, потемневшая штукатурка, деревянные ставни, – и сделал портрет старухи, которая, сидя с одним из котов на низкой каменной ограде, улыбалась неожиданно молодой улыбкой. Камилла наговорила на свой диктофон какие-то замечания, и к трем они закончили.
   Машина двинулась вверх по склону холма, а Камилла достала сигарету и с облегчением вздохнула:
   – Бог мой, ослятина. Как ты мог это есть?
   – Очень вкусно, – заверил ее Андре и притормозил, дожидаясь, пока неопределенного цвета пес облает их и уберется с дороги. – Ты бы попробовала рубец. Вот это испытание!
   Камилла поежилась. Право же, иногда французы – разумеется, деревенские французы, а не ее благовоспитанные парижские друзья – едят какие-то совершенно дикие вещи. И, что еще хуже, не только едят, но и с наслаждением перечисляют неаппетитные ингредиенты: желудки и подбрюшья, кроличьи головы и бараньи копыта, всякие козявки, лакомые кусочки подозрительного происхождения и бесконечные вариации на тему требухи. Камилла снова поежилась.
   – Ну что, дорогуша, когда ты теперь будешь в Нью-Йорке?
   Андре пожал плечами. Ему очень не хотелось уезжать из весны в промозглую манхэттенскую зиму.
   – Думаю, после выходных. Хочу еще заехать в Ниццу и поснимать «Алзиари» и «Оэ».
   – Кто такие? Никогда о них не слышала. А должна?
   – Это магазины. – Андре остановил машину перед «Золотой голубкой». – Чудесные маленькие магазинчики. Один торгует оливковым маслом, другой – замечательными джемами.
   Джемы и масло, не имеющие никакого светского веса, Камиллу не интересовали. Она вылезла из машины, огляделась и обнаружила «мерседес», поджидающий ее на другой стороне площади.
   – Это Жан-Луи. Будь добр, скажи ему, чтобы поднялся за моими вещами. Я пока проверю сообщения.
   Суматоха, вызванная отбытием Камиллы в аэропорт, продолжалась минут пятнадцать: под бдительным оком жандарма вещи были вынесены из отеля и погружены в машину; потом потребовалась помощь горничной для розыска пропавшей под кроватью сережки; потом возникла необходимость отправить срочный факс в Нью-Йорк; потом портье звонил в аэропорт, чтобы убедиться, что самолет вылетит строго по расписанию; потом состоялась раздача комплиментов и чаевых. И наконец, с дружным вздохом облегчения, весь персонал отеля убедился, что Камилла уселась в «мерседес» и дверца захлопнулась. Через открытое окно она обратилась к Андре:
   – Дорогуша, ты ведь доставишь слайды ко вторнику? На следующей неделе я хочу собрать номер. – И, не дожидаясь ответа, помахала рукой: – Ciao.
   Окно закрылось, и Камилла отправилась штурмовать Париж. Глядя, как «мерседес» осторожно пробирается по узкой улочке, Андре мысленно пожелал штату «Ритца» удачи.
   Теперь у него в распоряжении был целый свободный вечер и следующий день. Приняв душ, он спустился в бар, заказал kir и расстелил на столе желтую, потертую на сгибах карту «Мишлен 245». Он хранил ее с университетских времен: любимая карта, сентиментальный сувенир из прошлого. На ней было изображено все южное побережье от Нима и Камарга на западе до итальянской границы на востоке – те самые места, где он проводил бо́льшую часть длинных летних каникул. Какие чудесные это были времена, невзирая на вечную нехватку денег и частые сердечные сложности. В те дни, казалось, всегда сияло солнце, вино за пять франков ничем не уступало «Латуру», дешевые гостиницы на захолустных улицах были неизменно чистыми и приветливыми, и рядом с ним на белых простынях всегда лежало чье-то молодое, загорелое тело. Неужели тогда и вправду не бывало дождей? Скорее всего, были. Ведь, честно говоря, он и имена тех девушек уже не помнил.
   Андре поднял свой kir, и холодная капля со дна бокала упала на Средиземное море чуть южнее Ниццы – прямо на пунктирные линии – маршрут паромов, курсирующих между Ривьерой и Корсикой. Потом влажное пятнышко чуть расплылось и захватило Кап-Ферра, а на Андре вновь нахлынули воспоминания, на этот раз более свежие. В конце прошлого лета он провел на Кап-Ферра два дня: они с Камиллой готовили материал об элегантной вилле – «bourgeois-sur-mer, дорогуша», – принадлежащей семейству Денуайе. Это была старая финансовая аристократия, разбогатевшая еще во времена Наполеона. Предприятие началось с контракта на пошив формы огромной французской армии и постепенно разрослось в крупную компанию, успешно снабжавшую текстилем все сменяющие друг друга правительства. Нынешний глава семьи Бернар Денуайе получил в наследство отлично налаженное производство, не требующее от владельца никаких усилий – преимущество, которым он с удовольствием пользовался. Помнится, при близком знакомстве он понравился Андре. А еще больше понравилась его дочь.
   Фотографии Мари-Лор Денуайе регулярно появлялись во всех французских глянцевых журналах. В зависимости от сезона ее снимали то на ипподроме Лонгшамп, где она беседовала с одним из папиных жокеев, то на белых склонах Куршавеля, то в Монте-Карло на балу Красного Креста, и везде она премило улыбалась окружающей ее толпе исполненных надежд поклонников. Эта грациозная молоденькая блондинка с никогда не сходящим золотистым загаром оказалась совершенно нормальным, веселым и дружелюбным человеком, что нечасто случается среди богатых наследниц. Камилла невзлюбила ее с первого взгляда.
   Увлеченный воспоминаниями, Андре решил поменять планы: вместо Ниццы завтра утром он отправится на Кап-Ферра и нанесет визит семье Денуайе. Если повезет, Мари-Лор окажется дома и согласится с ним пообедать. От такой приятной перспективы у него разыгрался аппетит, он допил свой kir и перебрался в ресторан.

   Кап-Ферра, элегантно затененный пальмами и соснами, безупречно ухоженный и безумно дорогой, по праву считается одним из самых фешенебельных курортов Лазурного Берега. Это небольшой, выдающийся в Средиземное море мыс к востоку от Ниццы, где отдыхают богатые и знаменитые. Их виллы прячутся за глухими заборами, густыми зелеными изгородями и железными воротами – словом, надежно защищены от простых смертных толстой изоляционной прослойкой из денег. В свое время среди обитателей Кап-Ферра числились бельгийский король Леопольд II, Сомерсет Моэм и баронесса Беатрис де Ротшильд, знаменитая тем, что никогда не отправлялась за границу без особого сундука с пятьюдесятью париками.
   В наши более демократичные, а также более опасные времена владельцы вилл предпочитают скрывать свои имена и таким образом обеспечивать себе относительный покой. В самом деле, Кап-Ферра – одно из немногих на побережье мест, не переполненных толпами туристов. Первое, что замечают приехавшие сюда из Ниццы, – это восхитительная тишина. Даже газонокосилки за высокими заборами стрекочут так деликатно, точно оборудованы глушителями. Здесь мало машин, и ездят они спокойно и неторопливо, даже не пытаясь устраивать гонки, столь любимые французскими водителями. В Кап-Ферра царит мир и покой. Чувствуется, что живущим здесь людям незачем спешить.
   По бульвару Генерала де Голля Андре проехал мимо маяка и сразу за ним свернул на узкую частную дорогу, ведущую на самый кончик мыса. Там, где она кончалась, начинались владения Денуайе, отгороженные от мира каменными стенами высотой десять футов и массивными чугунными воротами с гербом. За воротами террасами спускался к морю зеленый газон, который разрезала пополам обсаженная пальмами подъездная дорога. Заканчивалась она у причудливого фонтана перед довольно помпезным крыльцом. За крышей дома поблескивала на солнце серебристая полоска Средиземного моря. Андре помнил, что из сада по специальному тоннелю можно пройти к причалу и собственному пляжу. В прошлом году Денуайе в разговоре с ним как-то пожаловался на постоянную эрозию почвы и дороговизну ежегодной доставки нового песка на прибрежную линию.
   Он вышел из машины, подергал ворота и обнаружил, что они заперты. Вдалеке, за толстыми прутьями решетки, виднелся дом. Все окна, обращенные к воротам, были закрыты ставнями. Оставалось только признать очевидное: Денуайе еще не приехали. Надо полагать, в это время года Мари-Лор освежает свой загар на горном склоне или на каком-нибудь экзотическом пляже.
   Разочарованный Андре уже садился в машину, когда заметил, что дверь дома распахнулась. Из нее вышел человек с каким-то квадратным, ярко окрашенным предметом в руках. Он нес его чуть на отлете, крайне осторожно и бережно.
   Заинтересовавшись, Андре вернулся к воротам и прищурился, пытаясь разглядеть человека получше. Потом он вспомнил о камере. Она всегда лежала в машине на пассажирском сиденье на случай, если по дороге ему попадется какой-то интересный кадр. Он достал камеру, настроил фокус и сразу же узнал человека на крыльце.
   Это был Старый Клод (которого называли так в отличие от Молодого Клода – старшего садовника). Уже двадцать лет он исполнял в семье Денуайе обязанности homme à tout faire[9], разнорабочего, сторожа, мальчика на побегушках, водителя, встречающего многочисленных гостей в аэропорту, а потом отвозящего их туда, надсмотрщика над прислугой и капитана моторного катера – одним словом, по праву считался самым незаменимым обитателем дома. В прошлом году во время фотосессии он был приветлив и полезен, охотно помогал передвигать мебель и настраивать освещение. Андре помнил, как в шутку сказал, что охотно взял бы его себе в ассистенты. Но что, черт возьми, он делает с картиной?
   Картина тоже оказалась знакомой – фамильный Сезанн, прекрасное полотно, когда-то принадлежавшее Ренуару. Андре точно помнил, что она висела в большой гостиной над богато украшенным камином. Камилла заставила его сделать серию крупных планов, чтобы, по ее словам, запечатлеть восхитительный почерк мастера, но ни один из них так и не появился в журнале.
   Повинуясь скорее инстинкту фотографа, чем обдуманному плану, Андре успел несколько раз снять Клода на крыльце, до того как его закрыл появившийся из-за угла дома пикап – обычный грязно-голубой «рено», какие насчитываются сотнями в любом французском городке. На боку у него красовалась черная надпись: «Zucarelli Plomberie Chauffage»[10]. Водитель выскочил из кабины, открыл заднюю дверь и достал оттуда два листа плотного картона и рулон толстой пузырчатой пленки.
   К нему подошел Клод, и вдвоем они тщательно упаковали картину. Потом она отправилась в багажник, а двое мужчин, закрыв машину, скрылись в доме. Все это было заснято на пленку.
   Андре опустил камеру. И как это понимать? На ограбление не похоже – вряд ли дом станут грабить средь бела дня и в присутствии верного Клода, за плечами у которого двадцать лет беспорочной службы. Возможно, картину отправили на реставрацию или захотели поменять раму? Но почему в пикапе сантехника? Странно. Очень странно.
   В конце концов Андре вынужден был признать, что это совершенно не его дело. Он вернулся в машину и по респектабельному, чистому и сонному Кап-Ферра медленно поехал в сторону Ниццы.
   Разочарование – кстати, совершенно беспочвенное, поскольку Мари-Лор могла, во-первых, просто не узнать его, а во-вторых, при ближайшем знакомстве оказаться-таки богатой испорченной сучкой, – помешало Андре получить максимум удовольствия от выходного дня. В отличие от Канн, впадающих в спячку всякий раз, когда заканчивается сезон, проходит фестиваль и убираются восвояси туристы, в Ницце жизнь продолжается круглый год. Рестораны не закрываются, рынки работают, на улицах кипит жизнь, машины катятся, а по Английской набережной масса народу бегает трусцой, любуясь на море. Словом, город дышит, потеет и живет.
   Андре прогулялся по улочкам Старой Ниццы, заглянул на рыночную площадь Сен-Франсуа, чтобы полюбоваться на только что выловленных обитателей Средиземного моря, выпил пива в уличном кафе и прямо из-за столика с помощью длиннофокусного объектива поснимал продавцов и их клиенток – почтенных местных матрон, больших знатоков салатов и бобов, умеющих и любящих поторговаться. Перекусив moules[11], салатом и сыром, он отснял несколько пленок в «Алзиари» и «Оэ», купил лавандовой эссенции для Ноэля и настоящий пиренейский, гарантированно impermeable-à-l’eau[12] берет для Люси, с удовольствием представив, как она будет его носить.
   Дождь начался, когда он уже возвращался в Сен-Поль, шел всю ночь и не перестал утром, чему Андре даже порадовался. В дождь было не так обидно уезжать, хотя расставаться с югом Франции, как всегда, не хотелось.
   Пальмы, обрамлявшие шоссе, промокли и зябко ежились под дождем. Приехав в стеклянно-бетонный аэропорт, Андре вернул взятый в аренду автомобиль и занял место в длинной очереди на регистрацию, состоящей, похоже, из тех же самых непоседливых бизнесменов, что летели вместе с ним из Нью-Йорка, а также из небольшой прослойки отпускников, возвращающихся домой с загаром и облупившимися носами.
   – Привет! Как дела?
   Андре обернулся и обнаружил свою соседку по прошлому перелету – ту самую, что страдала редкой фобией. Он улыбнулся и кивнул, но та сочла, что этого недостаточно.
   – Как съездили? Поели чего-нибудь вкусного? Представляете, я была в Каннах в таком крутом ресторане, «Мулен Руж»… как-то так… погодите, у меня тут была их карточка.
   И она добыла из сумки толстый ежедневник «филофакс». Очередь двинулась вперед на одного человека. Мысленно Андре взмолился, чтобы самолет оказался набитым битком и чтобы ему досталось место как можно дальше от места его новой знакомой.

4

   В Нью-Йорк он прилетел, когда дело уже шло к вечеру. Над аэропортом Джона Кеннеди висело низкое красное солнце. Холодный ветер резал лицо, как нож. Андре нашел такси; перед тем как опуститься на заднее сиденье, отодрал от него окаменевший комок зеленой жевательной резинки и с трудом объяснил не владеющему английским водителю, куда ехать. С рейсом Андре повезло: самолет был переполнен и его никто не тревожил. Единственным развлечением стал дурацкий боевик, в котором стероидный герой с успехом уничтожал всех второстепенных персонажей. Смотреть это было невозможно, а потому Андре закрыл глаза и предался размышлениям.
   За время полета ему несколько раз вспомнилась подсмотренная на вилле Денуайе сцена. Все-таки что-то очень подозрительное было в том, что весьма ценную картину отправляли куда-то в фургоне местного сантехника. В памяти всплыла и еще одна деталь, на которую накануне он не обратил внимания: переговорное устройство, установленное на воротах, не работало. В этом не было бы ничего странного, если бы дом был закрыт на зиму, но ведь Клод-то был там! Складывалось впечатление, что виллу нарочно отрезали от остального мира.
   Андре вдруг захотелось срочно увидеть сделанные в Кап-Ферра фотографии – свидетельство, которому он доверял больше, чем собственной памяти, и он решил по дороге домой заехать в мастерскую и проявить пленку.
   Нагнувшись к самому тюрбану водителя и напрягая связки, чтобы перекричать завывания восточной музыки, он сообщил ему об изменении в маршруте.
   До дома Андре добрался только в семь. Бросив на пол сумки, он сразу же прошел к монтажному столику, разложил на стеклянной поверхности диапозитивы и включил подсветку. Цветные картинки ожили: Клод, Сезанн, фургон Зукарелли и, надо полагать, сам Зукарелли. Он разложил слайды в хронологической последовательности и убедился, что четкие снимки являются отличным свидетельством. Вот только чего? Безобидной отправки картины на реставрацию? Андре покачал головой. Что-то не складывалось.
   Он уставился на висящую над столом пробковую доску с приколотыми к ней поляроидными снимками, счетами, газетными вырезками, адресами и телефонами, записанными на клочках бумаги, авансовыми отчетами, меню, похищенным из ресторана «Л’Ами Луи», приглашениями, нераспечатанными письмами из налоговой и – лучик света среди всей этой дребедени – фотографией Люси. Андре снял ее в офисе, когда та разговаривала с Камиллой, держа трубку на отлете и победно усмехаясь в объектив. В тот раз Люси удалось выбить для него прибавку, чего Камилла не простила ей до сих пор.
   Лулу. Надо показать ей фотографии и послушать, что она об этом скажет. Андре снял трубку:
   – Лулу? Это Андре. Я вернулся. Хочу тебе кое-что показать.
   – Проблемы? Неудачно съездил?
   – Нет, все в порядке. Может, пообедаем вместе?
   – Андре, сегодня, между прочим, субботний вечер, на который работающие девушки обычно назначают свидания.
   – Тогда просто выпьем где-нибудь в баре? Недолго. Это может быть важным.
   Короткое молчание.
   – А ты сможешь подойти в ресторан, где я обедаю?
   Андре добрался за двадцать минут. Он выбрал место в полупустом баре и огляделся. Когда несколько месяцев назад он проходил мимо этого здания, в нем располагалась захудалая скобяная лавка, а в витрине красовались пыльные железяки и дохлые мухи. Ныне лавка, как это постоянно происходило в Сохо, превратилась в очередной ресторан с претензией на «трендовость» – минималистский декор, голые стены, шершавые поверхности и освещение как на съемочной площадке – достаточно яркое, чтобы сразу же заметить даже самую мелкую знаменитость. Официантки – судя по боевой раскраске, начинающие актрисы – передвигались по залу вихляющей подиумной походкой, в меню было полно модных овощей, а в винной карте – дюжина сортов минеральной воды. Владельцы позаботились обо всем, и у ресторана имелись неплохие шансы стать модным месяца на три.
   Для прибытия моделей со свитами было еще рановато, и приехавшие специально, чтобы поглазеть на них, обитатели Нью-Джерси и пригородов выглядели подавленными и растерянными. Обед уже подходил к концу, цены в меню приводили их в трепет, официантки, знающие, что рассчитывать на хорошие чаевые не приходится, обращались с ними с ледяной вежливостью, граничащей с хамством, но зато по дороге домой они с извращенным удовольствием смогут рассуждать о том, какой отвратительный город этот Нью-Йорк.
   В зеркале, висящем за стойкой бара, Андре видел вход в ресторан и каждый раз, когда дверь открывалась, надеялся, что это будет Люси с ее копной черных кудряшек. Когда же она наконец появилась, он не сразу узнал ее, потому что эта девушка нисколько не напоминала Люси из офиса. Гладко зачесанные назад волосы оставляли открытой грациозную длинную шею, глаза и скулы были подчеркнуты косметикой, а в ушах посверкивали маленькие золотые сережки. Короткое платье из темного шелка по нынешней моде напоминало дорогое нижнее белье.
   Андре поднялся ей навстречу, поцеловал в обе щеки, вдохнул ее запах, ощутил ладонью прохладную нежность плеча. К удовольствию видеть Люси примешивалась заметная доля ревности.
   – Знал бы, что ты будешь такой нарядной, надел бы галстук. – Он неохотно отстранился. – Что будешь пить?
   Люси озадачила бармена, заказав ром с водой и безо льда. Она не спеша потягивала его, слушая рассказ Андре о происшествии на Кап-Ферра. Пока девушка рассматривала слайды, он любовался игрой света на ее лице и пытался угадать, с кем же она будет обедать. В ресторане тем временем стало оживленно, а бар теперь атаковали толпы стильных молодых людей, искоса ревниво оценивающих прически и щетину друг друга. В их присутствии Андре сразу же почувствовал себя чересчур выбритым и недостаточно модно одетым.
   – Ну? – спросил он. – Что ты об этом думаешь? Картина стоит целое состояние.
   Она сложила диапозитивы маленькой стопочкой, и Андре обратил внимание на ее алые ногти: он первый раз видел Люси с маникюром.
   – Не знаю. – Она пожала плечами. – Если они ее крадут, то почему бы не сделать это ночью? И зачем торчать с картиной на пороге? – Она отхлебнула ром и улыбнулась, заметив, что Андре хмурится. – Послушай, если тебя это так беспокоит, позвони Денуайе. Ты знаешь, где он сейчас?
   – Могу выяснить. И все-таки это очень странно. Ты права, я ему позвоню. – Он придал лицу тоскливое выражение и заглянул Люси в глаза. – Субботний вечер, а я один-одинешенек. Девушка моей мечты обещана другому. – Он испустил тоскливый вздох. – Пицца перед телевизором, грязная посуда… Может, чтобы развлечься, помою голову. Наверное, пора завести кошку.
   – Просто сердце кровью обливается, – хмыкнула Люси.
   – Кто он, этот счастливчик?
   – Просто знакомый.
   – Познакомились в спортзале? Любовь, вспыхнувшая среди тренажеров? Ваши глаза встретились над грифом штанги, ты увидела его трицепсы и навсегда потеряла голову. – Он еще раз вздохнул. – Ну почему со мной никогда не случается ничего такого?
   – Потому что тебя никогда нет. – Она пристально смотрела на него. – Так ведь?
   – Так, – кивнул Андре. – Послушай, уже поздно. Твой кавалер, похоже, опаздывает. Давай-ка сбежим отсюда, и я знаю, где тут неподалеку можно найти настоящую еду и… – Привлеченный ароматом одеколона, он повернул голову и прямо перед собой обнаружил молодого человека в темном костюме и очень яркой полосатой рубашке. Андре мог бы поклясться, что под пиджаком у незнакомца скрываются алые подтяжки. Ну и пижон.
   Люси поспешила их познакомить, и мужчины без всякого энтузиазма пожали друг другу руки.
   Андре поднялся со стула:
   – Лулу, я позвоню тебе завтра, когда поговорю с Денуайе. – Он постарался улыбнуться как можно сердечнее. – Приятного вечера.
   Шагая домой по предательски скользкому, обледеневшему тротуару, Андре размышлял о статистике. Согласно ей на Манхэттене на каждого свободного мужчину приходится по три свободные женщины. Однако в его случае это правило явно не работало. И не будет работать, если он собирается проводить бо́льшую часть жизни вдали от Нью-Йорка. В этом Люси права. Он завернул в уличную забегаловку и заказал сэндвич, стараясь не думать о том, как она обедает с полосатой рубашкой.
   Позже, под божественную музыку Мендельсона в исполнении скрипача Исаака Стерна, Андре долго рылся в ящике стола, куда скидывал все визитки. Раз Денуайе француз, да к тому же богатый, его карточка должна быть больше остальных, рассудил он. Вот она. Каллиграфические буквы на классическом черном фоне.
   Два адреса: «Été[13] – вилла „Ля Пинед“, 06230 Сен-Жан-Кап-Ферра. Hiver[14] – Купер-Кэй, Нью-Провиденс, Багамы». Никакого упоминания о Париже или Куршавеле; следовательно, если Денуайе не катается на лыжах, он должен быть на Багамах.
   Андре, живущий еще по французскому времени, зевнул и решил, что позвонит утром.

   Голос Денуайе в трубке звучал спокойно и приветливо. Конечно же он помнит Андре и его великолепные фотографии. После выхода статьи он выслушал массу комплиментов от своих знакомых. Может, Андре хочет поснимать и на Багамах? В это время года здесь чудесно, особенно по сравнению с неприятной погодой на Манхэттене. Денуайе замолчал, давая собеседнику возможность объяснить цель звонка.
   – Вообще-то я хотел поговорить с вами насчет Франции. На прошлой неделе я оказался на Кап-Ферра и случайно проезжал мимо вашего дома.
   – Как жаль, что нас не было, – отозвался Денуайе. – На зиму дом закрывается, да вы и сами видели. Мы переедем туда только в апреле.
   – Да, но как ни странно, я видел там вашего управляющего.
   – Клода? Хорошо, что видели, – засмеялся Денуайе. – Он и должен быть там, если нас нет.
   – Вернее, странным мне показалось не его присутствие, а то, чем он занимался.
   – Вот как?
   – И я подумал, что надо сообщить вам об этом. Он и еще один человек грузили одну из ваших картин – Сезанна – в фургон. Фургон сантехника. Я видел все это от ворот.
   Пару минут Андре слышал в трубке только потрескивание, а потом вновь раздался веселый голос Денуайе:
   – Ну полно, полно. В фургон сантехника? А вы наблюдали за всем от ворот? Это довольно далеко от дома. Боюсь, что зрение вас подвело. А может, все это случилось после хорошего ланча? – хохотнул он.
   – Это случилось утром. – Андре глубоко вдохнул. – И все это я заснял на пленку. Очень четкие снимки. На них все видно.
   Еще одна пауза.
   – Аh bon? Возможно, Клод затеял большую весеннюю уборку. Я ему позвоню, – пообещал Денуайе и небрежно добавил: – Но было бы забавно взглянуть на фотографии. Вы не могли бы прислать их мне?
   Нарочитая легкость его тона не обманула Андре. Он расслышал за ней нечто большее, чем простое любопытство, и вдруг понял, что очень хочет видеть лицо Денуайе, когда тот будет рассматривать снимки.
   – Проще будет завезти их вам. На следующей неделе мне надо будет посмотреть один дом в Майами, – легко соврал он, – а оттуда до Нассау всего ничего.
   Денуайе попытался вежливо протестовать, но скоро они договорились. До ланча Андре просидел у телефона, заказывая билеты и пытаясь найти Люси. Ее не было дома. Возможно, франт в полосатой рубашке уговорил ее погулять по арктическим сугробам Центрального парка. А возможно, она и вовсе не возвращалась домой после вчерашнего обеда. Очень неприятная мысль, и злиться не на кого, кроме самого себя. Надо и правда завязывать с этими разъездами. Андре выгрузил мятое содержимое дорожной сумки в корзину с грязным бельем, вставил в проигрыватель диск с Вагнером и начал укладывать вещи для Багам.

5

   Андре вброд преодолел потоки и ручьи Западного Бродвея и перед входом в офис попытался хоть немного очистить ботинки от налипшего мокрого снега. Люси недовольным голосом разговаривала с кем-то по телефону. Завидев Андре, она выразительно закатила к небу глаза. Он вытащил из сумки папку с фотографиями икон и устроился на диване.
   – Нет, – нахмурилась Люси. – Нет, не могу. Я всю неделю занята. Не знаю когда. Послушай, меня ждут. Да, я помню твой номер. Да. И тебе того же.
   Она повесила трубку, покачала головой и устало вздохнула. Андре удовлетворенно ухмыльнулся.
   – Надеюсь, я не помешал, – сказал он, отлично зная, что помешал. – Это, случайно, не наш приятель в полосатой рубашке?
   Люси состроила гримаску, но потом рассмеялась.
   – Лучше бы я удрала с тобой, пока была такая возможность. Ну и вечер! А я-то было подумала, что он ничего. – Она запустила пальцы в свои кудряшки. – Бывал когда-нибудь в сигарном баре?
   Андре отрицательно покачал головой.
   – И не ходи!
   – Слишком много дыма?
   – Слишком много полосатых рубашек.
   – И алых подтяжек?
   – Алых, – кивнула Люси, – полосатых, в цветочек, с монограммами, с быками и медведями, с рецептами коктейлей. У одного парня были даже с индексом Доу-Джонса. Они, когда напиваются, снимают пиджаки. – Она поежилась. – А откуда ты знаешь про подтяжки?
   – На Уолл-стрит без них случился бы обвал. Большинство штанов свалились бы с владельцев. Он ведь с Уолл-стрит?
   – Да уж не фотограф. – Она подсела к нему на диван и взяла папку с фотографиями. – Это из Франции?
   – Угу. Хочу попросить тебя переправить их Камилле. Я спешу на самолет.
   – Очень неожиданная новость. – Люси рассматривала слайды, и ее лицо постепенно светлело. – Как хорошо. И какая чудесная старая леди. Похожа на мою бабушку, только без загара. Это ее дом?
   – Да, перестроенная старая мельница. Тебе бы понравилось во Франции, Лулу.
   – Очень красиво. – Люси вернула диапозитивы в папку, и ее голос опять стал деловым: – Куда на этот раз?
   Андре рассказал ей о звонке на Багамы, и по мере рассказа сам понимал, что, возможно, преувеличил значение ответов Денуайе, его тона и пауз в разговоре. В конце концов, француз не сказал ничего подозрительного, почти не удивился и вообще не проявил к полученной новости никакого интереса, пока не были упомянуты фотографии. И все-таки что-то тут нечисто. Андре в этом не сомневался. Почти. Наверное, именно поэтому, убеждая Люси, он, как заговорщик, наклонился к ней и говорил полушепотом.
   Она слушала его, откинувшись на спинку дивана, и лишь изредка улыбалась, когда Андре начинал чересчур горячо жестикулировать. Когда разговор задевал его за живое, французская сторона натуры брала верх, и он использовал пальцы вместо восклицательных знаков, а взмахами рук подчеркивал любую фразу и каждый нюанс. Закончил Андре в классической галльской стойке: брови и плечи воздеты к небу, локти прижаты к бокам, ладони раскинуты, нижняя губа выдвинута вперед – все тело, кроме ступней, свидетельствует о неопровержимой логичности сделанных выводов. Старый профессор из Сорбонны мог бы гордиться им.
   – Я ведь только спросила, куда ты едешь, – улыбнулась Люси.

   Люди, улетающие на Багамы, так радовались предстоящему теплу, что заранее сменили оперение на тропическое – они явились на посадку в соломенных шляпах, солнечных очках, ярких пляжных нарядах, а некоторые, самые смелые, – даже в шортах. И разговоры в очереди велись уже отпускные: о подводном плавании, развеселых ночных клубах Нассау и о коктейлях с экзотическими названиями, которые можно будет потягивать в баре прямо на пляже. Всех пассажиров объединяла общая неуемная жажда удовольствий. Уже через сутки, думал Андре, большинство из них будет страдать от типичной островной лихорадки – смеси солнечных ожогов и похмелья.
   Его собственные отношения с Карибами складывались не слишком удачно. Несколько лет назад, еще в первую нью-йоркскую зиму, Андре, соблазненный близостью тепла и белых песчаных пляжей, занял денег и купил недельный тур на один из малых Виргинских островов. Уже на четвертый день он готов был оттуда сбежать. Цены оказались до невозможности вздутыми, еда – пережаренной, тяжелой и невкусной, а те местные жители, с которыми он успел познакомиться, интересовались только джином и сплетнями. Все последующие, уже рабочие, визиты на другие жемчужины Карибского бассейна не заставили его изменить это мнение. Вероятно, причина заключалась в том, что небольшие острова и Андре не были созданы друг для друга. Они вызывали у него приступы клаустрофобии и несварения.
   Вот потому-то в отличие от остальных пассажиров Андре не испытывал радостного предвкушения, когда пристегивался к креслу и прослушивал обращение пилота. Интересно, почему у всех летчиков всегда такие глубокие, уверенные, бархатные голоса? Может, это обязательное требование при приеме на работу, наряду с умением управлять самолетом и нормальным артериальным давлением? Или дикция и владение голосом входит в программу курсов усовершенствования? Самолет тем временем набрал высоту и летел по безупречно синему небу. Андре расстегнул ремни и попытался вытянуть ноги, насквозь промокшие после форсирования нью-йоркских луж. Хотя бы от этого он будет избавлен на ближайшую пару дней.

   От солнечного света, заливавшего аэропорт Нассау, сразу же заболели глаза. Полуденная жара облепила его, как мокрое полотенце, и зимняя одежда моментально пристала к спине и груди. Андре попытался найти среди пожилых «шевроле» такси с кондиционером, потерпел неудачу и всю дорогу до Купер-Кей, будто собака, сидел, высунув голову наружу и жадно глотая встречный ветер.
   По предложению Денуайе он собирался остановиться в здании клуба, но выяснилось, что, прежде чем попасть в это роскошное и строго охраняемое гетто для богачей, необходимо пройти некоторые формальности. Остановившись у бело-зеленого шлагбаума, шофер посигналил, и скоро грузный человек в кепи, военной форме и отполированных до зеркального блеска ботинках появился из будки и не спеша побрел к воротам. С таксистом они встретились как старые друзья, причем друзья, которым совершенно нечего делать и некуда спешить в этот приятный солнечный день. Только обменявшись всеми последними новостями, они вспомнили об Андре, потеющем на заднем сиденье. Охранник приблизился и поинтересовался, к кому он прибыл. Услышав ответ, он так же неторопливо вернулся в будку и начал куда-то звонить. Видимо получив благоприятный ответ, он кивнул, и шлагбаум медленно двинулся вверх. Такси еще раз посигналило и въехало на территорию заповедника, предназначенного только для тех, чей ВВП превышает десять миллионов долларов.
   От широкого, с двух сторон обрамленного высокими кокосовыми пальмами проспекта то и дело ответвлялись узкие дорожки, ведущие к огромным, белым или розовым особнякам. В ветвях цветущей бугенвиллеи прятались аккуратные указатели, на которых эти замки скромно именовались коттеджами: Розовым, Коралловым, Хвойным, Пальмовым (а как же без него) и даже Казуариновым. К каждому примыкал безукоризненно ухоженный сад, а все ставни были плотно прикрыты от солнца. Андре мысленно сравнил этот оазис с другим обиталищем Денуайе – Кап-Ферра. Несмотря на разницу в растительности, климате и архитектуре, они были удивительно похожи: их роднил общий дух спокойного, дремотного благополучия и возникающее тут ощущение, что весь остальной мир находится где-то далеко-далеко. Обычным смертным доступ закрыт.
   Дорога изогнулась, огибая неизбежное изумрудное поле для гольфа. По нему никто не ходил пешком: от лунки к лунке игроки передвигались на маленьких электрических карах, тоже окрашенных в зеленый и белый – традиционные цвета Купер-Кей. Пассажиры вылезали, делали взмах клюшкой и снова садились в кар. Физические усилия были сведены к минимуму.
   Остановив автомобиль у широких каменных ступеней клуба, таксист вдруг проявил необычайную активность, видимо вспомнив про чаевые. Он выскочил из машины и вырвал из рук у Андре сумку, но тут же вынужден был уступить ее одному из служащих клуба – гиганту со сверкающими зубами, одетому в бело-зеленую полосатую жилетку. Андре сунул влажные от пота купюры в протянутые руки и зашел в прохладный, с высоким потолком холл.
   Его проводили в комнату с окнами, выходящими на бассейн, и освободили еще от некоторого количества сырых денег. На ходу сбрасывая одежду, Андре отправился в ванную, минут пять постоял под холодным душем и только после этого, не вытираясь, босиком подошел к окну, чтобы полюбоваться видом. Бирюзовый овальный бассейн был пуст, но вдоль одной его стороны в шезлонгах на предвечернем солнце загорали несколько обитателей клуба: немолодые загорелые мужчины, располневшие от хорошей жизни, и несколько более молодых и более стройных женщин, одетых в основном в пляжные украшения. Ни детей, ни шума, никаких признаков жизни. Андре отвернулся от окна.
   На столике, прислоненный к вазочке с мелкими розами, стоял кремовый конверт. Промокнув руки, он вскрыл его. В конверте оказалось приглашение на обед к Денуайе и маленькая схема проезда от клуба к их коттеджу. Андре вытерся и вывалил содержимое сумки на кровать. Интересно, принадлежит ли Денуайе к числу тех джентльменов, которые в тропиках надевают к обеду белый смокинг? И ожидает ли он того же от своих гостей? Андре выбрал белую льняную рубашку и штаны цвета хаки, развесил их в ванной и включил горячий душ, чтобы немного отпарить.
   Служитель у входа предложил Андре воспользоваться каром, чтобы преодолеть дорожку в четыреста ярдов, бегущую по аккуратно подстриженным джунглям, и очень удивился, когда тот отказался. Какой же чудак будет ходить пешком? Особенно в Купер-Кей. Тем более поздно вечером. А вечер был чудесным: черный, теплый бархат небес, желтый ломтик луны, сияние звезд, легкий соленый ветерок с моря, пружинящая под ногами густая трава и громкий хор насекомых, стрекочущих в живой изгороди. Андре бездумно радовался жизни и в конце концов вынужден был признать, что, возможно, зимой на Карибах не так уж и плохо.
   Дом Денуайе, в отличие от соседних названный не коттеджем, а «La Maison Blanche»[15], был таким же солидным и внушительным, как и открывший дверь дворецкий. По широкому коридору он проводил Андре на террасу, огибающую весь особняк. Узкая дорожка вела от нее к плавательному бассейну и далее – через пальмовую рощицу к причалу. Оттуда доносился негромкий плеск волн.
   – Месье Келли! Bonsoir, bonsoir. Добро пожаловать в Купер-Кей.
   Денуайе ступал по коралловой плитке террасы почти беззвучно. Андре с облегчением убедился, что хозяин одет очень просто: легкие брюки, рубашка с коротким рукавом и сандалии на босу ногу. Единственная дань богатству – массивные золотые часы на запястье, да и те вполне практичные – водонепроницаемые даже на глубине в пятьсот футов. Его кожу покрывал легкий, здоровый загар, а на морщинистом, но все еще красивом лице сияла приветливая улыбка.
   Денуайе подвел гостя к низкому стеклянному столику с плетеными креслами вокруг.
   – Помните мою жену? Катрин.
   – Конечно помню.
   Андре пожал узкую, унизанную кольцами руку. Мадам Денуайе, очень элегантная в простом бледно-голубом платье, со светлыми волосами, стянутыми на затылке в узел, с тонким, породистым, слегка надменным лицом, была очень похожа на свою дочь.
   – Садитесь, месье Келли. Что будете пить?
   Дворецкий принес вино.
   – «Пернан-Вержелес». Надеюсь, вам понравится, – объявил хозяин и чуть виновато добавил: – Никак не можем полюбить калифорнийские вина. Должно быть, мы слишком стары, чтобы менять привычки. – Он приподнял бокал. – Очень мило с вашей стороны навестить нас.
   Пригубив вино, он посмотрел на конверт, который гость положил на стол, и тут же равнодушно отвел взгляд.
   – Я все равно был поблизости, – улыбнулся Андре и повернулся к мадам Денуайе. – Как поживает ваша дочь?
   – Мари-Лор? – Женщина чуть изогнула губы, словно пожала плечами, оставаясь при этом неподвижной. – Когда она здесь, то хочет кататься на лыжах, когда катается на лыжах, рвется на пляж. Мы ее избаловали. Non. – Она взглянула на мужа с нежным упреком и погрозила ему пальцем: – Это Бернар ее испортил.
   – А почему бы и нет? – возразил тот. – Мне нравится ее баловать. Вы разъехались с ней всего на один день, – объяснил он Андре. – Вчера она улетела в Париж, а уик-энд собирается провести на Кап-Ферра. И кстати, Клод балует ее гораздо больше, чем я, – улыбнулся он жене.
   Имя Клода, похоже, напомнило ему о цели визита Андре, и, небрежно кивнув в сторону конверта, он спросил:
   – Так это те самые снимки?
   Тон показался Андре слишком уж легким, а кивок – нарочито небрежным. Ни то ни другое его не убедило.
   – А, это? Да. Но, возможно, на них и смотреть не стоит.
   Денуайе вскинул руки, изображая вежливый протест:
   – Ну если уж ради них вы заехали так далеко! – Он потянулся и взял конверт. – Разрешите?
   В этот момент из дома появился дворецкий и что-то прошептал на ухо мадам Денуайе. В ответ та кивнула:
   – Надеюсь, это может подождать, chéri?[16] Потому что суфле не может.
   Этот дом, хоть и построенный на Багамах, оставался французским, так же как и приоритеты его хозяев. Одна мысль о том, что суфле может превратиться в убогий плоский блин, приводила в ужас и заставляла забыть обо всем остальном. Не теряя времени, хозяйка повела их в столовую. Андре заметил, что конверт Денуайе захватил с собой.
   Столовая оказалась чересчур большой и величественной для трех человек. Они уселись вокруг одного конца огромного стола из красного дерева, за которым могла бы легко разместиться дюжина гостей. Андре представил себе, как, обедая здесь вдвоем, Денуайе сидят друг напротив друга, а слуга курсирует между ними, передавая соль, перец и реплики.
   – Наверное, у вас бывает много гостей? – спросил он у мадам Денуайе.
   Еще одно пожатие плеч посредством губ.
   – Не очень. Люди здесь способны разговаривать только о гольфе, любовных интрижках и подоходном налоге. Зато у нас часто гостят наши друзья из Франции. – Она взглянула на золотистый купол суфле, предъявленный дворецким для оценки, и одобрительно кивнула. – А вы играете в гольф, месье Келли? Говорят, здесь превосходное поле.
   – Нет, никогда не играл. Боюсь, я не имел бы успеха в местном обществе. – Он снял верхушку с суфле, вдохнул аромат трав и положил в образовавшееся углубление ложку черного tapenade[17]. – Я и флиртовать-то никогда толком не умел.
   Мадам Денуайе улыбнулась. У молодого человека есть чувство юмора и такие удивительные глаза. Жаль, что Мари-Лор уехала.
   – Bon appétit.
   Из уважения к нежнейшему ароматному суфле его ели в молчании, но потом Денуайе разлил вино и заговорил о французской экономике, на перспективы которой он смотрел довольно мрачно. После этого он задал Андре несколько вежливых вопросов о его работе, поинтересовался, чем жизнь в Нью-Йорке отличается от жизни в Париже, расспросил о любимых ресторанах. За столом шел приятный, банальный разговор – светский клей, объединяющий за обедом малознакомых людей, ничего слишком личного, ничего бестактного. И ничего о фотографиях, хотя хозяин время от времени и поглядывал на лежащий у его тарелки конверт.
   Главным блюдом оказалась рыба, которой, к счастью, удалось избежать обычной в этих местах смерти от удушения в толстом слое теста. Ее лишь слегка обваляли в ржаных крошках и быстро обжарили, а потом украсили ломтиками лайма и подали с pommes allumettes[18], который сначала восхитительно хрустел, а потом таял во рту. Андре с удовольствием присвоил бы этому блюду четыре звездочки, о чем не преминул сообщить хозяйке.
   – Теперь я буду лучше думать о багамской кухне, – добавил он.
   Та взяла со стола маленький стеклянный колокольчик для вызова дворецкого.
   – Спасибо, рада, что вам понравилось, – кивнула она, а потом хихикнула и сразу же стала лет на двадцать моложе. – Вот только повар у нас с Мартиники.
   Андре никогда не ел десерта, предпочитая выпить лишний бокал вина, и Денуайе поспешил пригласить его в гостиную, куда им подали кофе. Эта комната с мраморными полами также предназначалась для приема целых полчищ гостей. Андре и хозяин устроились на маленьком островке из трех кресел прямо под медленно вращающимся на потолке вентилятором.
   – Ну что ж, давайте-ка посмотрим, что там затеял этот старый пройдоха Клод, – потер руки хозяин.

6

   Вот уже несколько лет жизнь Рудольфа Хольца в понедельник вечером подчинялась строгому распорядку. Ровно в шесть часов заканчивались все деловые встречи; никакие приглашения не поступали и не принимались. Вечер понедельника принадлежал только ему. После легкого ужина, меню которого никогда не менялось – копченая лососина от «Мюррейс» и полбутылки «Монраше», – Хольц собирал все свежие каталоги галерей и последних торгов, прихватывал списки действительных и потенциальных клиентов и по ступенькам забирался на свою огромную кровать. Там, среди подушек, он строил планы. Это была, возможно, самая важная часть его работы. Именно так, в тишине и покое, он задумывал многие из своих весьма выгодных сделок, некоторые из них были к тому же вполне законными.
   Рядышком под одеялом крепко спала Камилла, спрятавшая глаза под черной шелковой маской. Она провела выходные у каких-то утомительно светских друзей в округе Бакс и вернулась оттуда совершенно измотанная. Из-под одеяла до Хольца доносилось легкое похрапывание, напоминавшее ему о любимом в детстве мопсе, и время от времени он рассеянно, но нежно поглаживал Камиллу. Вот уже час Хольц перелистывал каталоги и иногда записывал рядом с названием картины имя одного из клиентов. Он очень любил эту часть своей работы, считая ее чем-то вроде благотворительности: ведь с его помощью произведение искусства обретало любящий дом. Хотя, разумеется, гораздо более глубокое удовлетворение он испытывал, когда после удачной продажи переводил на свой счет семизначную сумму.
   Хольц как раз пытался решить, может ли небольшой, но прелестный Коро заполнить очевидный пробел в токийской коллекции Онодзука, когда раздался телефонный звонок. Камилла захныкала и натянула одеяло на голову. Хольц взглянул на часы на тумбочке. Почти одиннадцать.
   – Хольц? Это Бернар Денуайе.
   Хольц еще раз посмотрел на часы и нахмурился:
   – Вы рано встали, мой друг. Сколько сейчас во Франции? Пять?
   – Нет, я на Багамах. Хольц, я тут кое-что видел, и мне это очень не понравилось. Фотографии сняты на прошлой неделе у моего дома на Кап-Ферра. Сезанн, Хольц, Сезанн! Как его грузят в фургон сантехника.
   Хольц уже не полулежал на подушках, а сидел, выпрямившись, и больше не понижал голос.
   – И где они сейчас, эти фотографии? – Камилла недовольно завозилась и закрыла ухо подушкой. – Кто их сделал? Неужели эти подонки из «Пари матч»?
   – Нет, они у меня. Мне их оставил фотограф – его зовут Келли. Он работает в том журнале, где в прошлом году была большая статья о нашем доме. Кажется, «DQ» или что-то в этом роде.
   – Никогда о таком не слышал. – Камилла застонала, и Хольц водрузил ей на голову вторую подушку. – А этот Келли, он что, хочет денег?
   Денуайе ответил не сразу.
   – Думаю, что нет. Он сказал, что завтра возвращается в Нью-Йорк, значит я больше его не увижу. Но что происходит? Я думал, вы собираетесь отправить картину в Цюрих. Мы ведь договаривались. В Цюрих, а потом в Гонконг, и ни одна живая душа ни о чем не узнает – так вы говорили.
   Хольцу нередко приходилось успокаивать трудных клиентов. В большинстве сомнительных сделок, подобных этой, бывает период неопределенности – иногда несколько часов, или дней, или даже недель, – когда один ее участник вынужден полностью довериться другому. Хольц всегда устраивал так, чтобы проявлять доверчивость приходилось не ему, а клиенту, но при этом хорошо понимал, какую тревогу чувствует человек, вручивший свою судьбу или деньги в руки постороннего. Он опять откинулся на подушки, и голос его стал мягким и уверенным.
   Беспокоиться совершенно не о чем, если, разумеется, фотографии нигде больше не выплывут. А об этом он сумеет позаботиться, заверил Хольц француза, кинув взгляд на спящую Камиллу. Прервав Денуайе, начавшего было задавать вопросы, он продолжил: Клод – это не проблема. Он предан хозяину и скажет все, что ему велят, а об остальном будет молчать. А что касается фургона, так это элементарная маскировка. Водитель – никакой не сантехник, а сотрудник Хольца, курьер, перевозящий ценные вещи, не привлекая к себе особого внимания. Разве кто-нибудь заподозрит, что в старом, поцарапанном «рено» едет драгоценное полотно? Разумеется, нет. И Денуайе может быть совершенно уверен, что в настоящий момент его Сезанн спокойно катит по Европе. Хольц, правда, не упомянул, что по дороге картина сделает остановку в Париже, но ведь владельцу было совершенно необязательно знать об этом.
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →