Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

«Сознательным отказником» изначально назывался человек, отказывавшийся делать своим детям прививки.

Еще   [X]

 0 

Патруль Времени (сборник) (Андерсон Пол)

Патруль Времени. Созданная в далеком будущем оперативная группа, стоящая на страже законов эволюции и истории. И один из лучших и популярных циклов в писательском наследии Пола Андерсона. Если в знаменитом рассказе Брэдбери любое вмешательство в ход истории ведет к необратимым последствиям, то, по Андерсону, время пластично и само вносит коррективы в свое течение. Хотя бывают моменты, когда вмешиваться в исторический ход не то что нужно, а просто необходимо. Тогда-то и приступает к работе Патруль Времени.

Год издания: 2015

Цена: 119 руб.



С книгой «Патруль Времени (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Патруль Времени (сборник)»

Патруль Времени (сборник)

   Патруль Времени. Созданная в далеком будущем оперативная группа, стоящая на страже законов эволюции и истории. И один из лучших и популярных циклов в писательском наследии Пола Андерсона. Если в знаменитом рассказе Брэдбери любое вмешательство в ход истории ведет к необратимым последствиям, то, по Андерсону, время пластично и само вносит коррективы в свое течение. Хотя бывают моменты, когда вмешиваться в исторический ход не то что нужно, а просто необходимо. Тогда-то и приступает к работе Патруль Времени.


Пол Андерсон Патруль Времени Сборник

Патруль Времени

1

   – Как правило, да, – ответил Мэнс Эверард. – Конечно, смотря что за секреты.
   Гордон улыбнулся, не разжимая губ. Такую странную улыбку Эверард видел впервые. Гордон говорил на правильном английском, был одет в обычный костюм, но что-то выдавало в нем иностранца. И не просто странное сочетание смуглого безбородого лица, узких глаз азиата с тонким, правильной формы носом. Но что?…
   – Не думайте, мы не шпионы, – сказал он.
   Эверард смущенно улыбнулся.
   – Извините. Только не считайте, пожалуйста, что я заразился той же истерией, что и большинство моих соотечественников. И вообще, у меня никогда не было допуска к секретной информации. Просто в вашем объявлении упомянуты заграничные поездки… Обстановка сейчас такова, что… Ну, вы же понимаете, я не хочу потерять свой заграничный паспорт.
   Эверард был крупным широкоплечим мужчиной с загрубевшим и обветрившимся лицом и коротко стриженными каштановыми волосами. Его документы лежали на столе: свидетельство об увольнении из армии и справки о работе инженером-механиком в нескольких компаниях. На них Гордон взглянул мельком.
   В кабинете не было ничего необычного: письменный стол, два кресла, шкаф с картотекой, дверь, ведущая в соседнюю комнату. Через открытое окно сюда, на шестой этаж, доносился грохот нью-йоркской улицы.
   – У вас независимый характер, – сказал наконец Гордон, глядя на Эверарда через письменный стол. – Это хорошо. Многие, приходя сюда, так пресмыкаются, словно они будут рады и пинку под зад. Конечно, с вашими данными вы вряд ли станете хвататься за что попало, даже при нынешних обстоятельствах. Да и это… трудоустройство демобилизованных…
   – Меня заинтересовало ваше предложение, – сказал Эверард. – Как вы видите, я работал за границей и хотел бы поездить еще. Но, честно говоря, я пока совсем не представляю, чем вы занимаетесь.
   – О, очень многим, – туманно ответил Гордон. – Итак, вы воевали во Франции и в Германии…
   От удивления Эверард моргнул: в армейском свидетельстве имелся список его наград, но он готов был поклясться, что Гордон не успел его прочесть.
   – Гм… Не могли бы вы покрепче сжать руками выступы на подлокотниках вашего кресла? Благодарю вас. Как вы реагируете на опасность?
   – Послушайте!.. – возмутился Эверард.
   Гордон покосился на прибор, лежавший перед ним на столе, – небольшую коробочку с двумя шкалами и стрелкой.
   – Неважно. Как вы относитесь к интернационализму?
   – Слушайте, что…
   – К коммунизму? Фашизму? К женщинам? Чем увлекаетесь? Благодарю вас, это все. Вы можете не отвечать.
   – Черт побери, что все это значит? – резко спросил Эверард.
   – Не беспокойтесь – просто небольшой психологический тест. Ваши взгляды меня интересовали не сами по себе, а как отражение основных ценностных ориентиров.
   Гордон откинулся на спинку кресла и соединил кончики пальцев обеих рук.
   – Пока все выглядит многообещающе. А теперь – о главном. Как я уже говорил, наша работа носит в высшей степени конфиденциальный характер. Мы… э-э… собираемся преподнести небольшой сюрприз нашим конкурентам. – Он усмехнулся. – Если считаете нужным, можете донести о нашей беседе в ФБР. Нас уже проверяли и не сомневаются в нашей полной благонадежности. Вы убедитесь, что мы действительно занимаемся финансовыми операциями и инженерными изысканиями по всему миру, но у нашей работы существует еще один аспект, для которого нам требуются люди вроде вас. Я заплачу вам сто долларов, если вы согласитесь пройти в другую комнату и подвергнуться тестированию. Вся процедура займет около трех часов. Если вы не выдержите испытания – на этом все закончится. Если выдержите, мы заключим с вами контракт, расскажем о предстоящей работе и начнем обучение. Вы согласны?
   Эверард засомневался. Пожалуй, его слишком торопят. Что-то не так с этой фирмой. Пустой кабинет, любезный иностранец… Хотя ладно, решено.
   – Я подпишу контракт, но лишь после того, как вы расскажете мне, чем занимаетесь.
   – Как вам угодно. – Гордон пожал плечами. – Пусть будет так. Все равно о вашем согласии или несогласии имеет смысл говорить только после проведения тестов. Мы используем весьма современные методики.
   Это, во всяком случае, оказалось чистой правдой. Эверард немного разбирался в методах и технике современной психологии – энцефалографах, ассоциативных тестах, многопрофильных опросниках, но среди множества гудевших и мигавших вокруг него приборов не было ни одного даже отдаленно знакомого. Вопросы, которые задавал ему ассистент – совершенно лысый человек неопределенного возраста с бледным, лишенным всякого выражения лицом, – казались абсолютно бессмысленными. А металлический шлем, который Эверарду предложили надеть, – что он собой представляет? И куда тянутся от него многочисленные провода?
   Эверард поглядывал на приборные панели, но буквы на них были совершенно незнакомыми: не английские, не французские, не русские, не греческие, не китайские… Ничего подобного в году 1954-м от Рождества Христова вроде бы не существовало. Возможно, уже тогда у него забрезжила догадка…
   С каждым новым тестом в нем крепло ощущение, что только сейчас он узнает себя по-настоящему. Мэнсон Эммерт Эверард, тридцати лет, лейтенант инженерных войск армии США, демобилизован, работал конструктором и эксплуатационником в Америке, Швеции и на Аравийском полуострове; до сих пор холост, хотя все больше завидует своим женатым друзьям; постоянной подруги нет; любит книги; неплохой игрок в покер; интересуется яхтами, лошадьми и ружьями; отпуска посвящает пешим походам и рыбалке. Все это Эверард знал и раньше, но лишь по отдельности, как кусочки мозаики. А сейчас внезапно все слилось воедино, и он ощутил каждую свою черточку как неотъемлемую часть единого целого.
   Он вышел из комнаты изможденный, потный. Гордон протянул ему сигарету, а сам стал быстро просматривать кодированные записи с результатами тестов, которые принес ему ассистент. Время от времени он бормотал себе под нос: «Так… кортикальная функция зет-двадцать… здесь недифференцированная оценка… психическая реакция на антитоксин… дефект центральной координации…»
   В его голосе слышался странный акцент – такого произношения гласных Эверарду не доводилось слышать ни в одном из диалектов английского языка.
   Гордон оторвался от записей лишь через полчаса. Эверард порядком разозлился: это бесцеремонное исследование раздражало его все больше и больше. Но любопытство все же пересилило.
   – Ну наконец-то! – Гордон широко улыбнулся, сверкнув неправдоподобно белыми зубами. – Да будет вам известно, мне пришлось отвергнуть уже двадцать четыре кандидатуры. Но вы нам подходите. Вы определенно подходите…
   – Для чего? – Эверард наклонился вперед, его сердце учащенно забилось.
   – Для Патруля. Вас ждет работа, похожая на работу полицейского.
   – Вот как? Где же?
   – Везде. И всегда. Приготовьтесь: сейчас вам придется испытать небольшое потрясение. Видите ли, наша компания, занимаясь вполне законной деятельностью, является лишь прикрытием и источником доходов. Основная же работа заключается в том, что мы патрулируем время.

2

   Академия находилась на американском Западе олигоценового периода – теплой эпохи лесов и зеленых равнин, когда крысоподобные прародители человека пугливо прятались, почуяв приближение гигантских млекопитающих. Академия была основана тысячу лет назад с расчетом на полмиллиона лет активной деятельности – достаточный срок, чтобы обучить столько сотрудников Патруля Времени, сколько будет необходимо. Затем Академию старательно уничтожат, чтобы от нее не осталось ни малейших следов. На место, где она стояла, придут ледники, а потом появятся люди, которые в 19352 году (7841 год Мореннианской Победы) раскроют секрет темпоральных путешествий, вернутся в олигоценовый период и построят Академию.
   Комплекс длинных низких зданий с обтекаемыми контурами и переливчатой окраской расположился на зеленых лужайках среди исполинских древних деревьев. За Академией лесистый склон плавно спускался к большой коричневой реке. Ночью с другого берега иногда раздавался трубный зов титанотерия или отдаленный визг саблезубого тигра.
   С пересохшим горлом Эверард вышел из темпомобиля (фактически машины времени) – большой металлической коробки без каких-либо внешних деталей. Он испытывал те же чувства, что и в первый день службы в армии, двенадцать лет назад (или через пятнадцать-двадцать миллионов лет, смотря что брать за точку отсчета): одиночество, беспомощность и отчаянное желание вернуться домой, не уронив при этом своего достоинства. Из других темпомобилей тоже выходили люди – всего около пятидесяти молодых мужчин и женщин, – и он немного успокоился. Вместе новички собрались не сразу – все, похоже, чувствовали себя не в своей тарелке. Не решаясь заговорить, они поначалу только разглядывали друг друга. На одном из мужчин Эверард увидел воротничок и котелок времен президента Гувера, но тут были представлены не только стили одежды и причесок, известные Эверарду до 1954 года. Откуда, например, явилась вон та девушка в переливчатых брюках в обтяжку, с зеленой помадой и причудливо уложенными желтыми волосами? Откуда… вернее, из какого времени?
   Возле Эверарда остановился молодой человек лет двадцати пяти с худым, продолговатым лицом, одетый в потертый твидовый костюм, – словом, англичанин. Его подчеркнуто невозмутимый вид наводил на мысль о тщательно скрываемом большом горе.
   – Привет, – сказал Эверард. – Может, пока познакомимся?
   Он назвал свое имя и год, из которого прибыл.
   – Чарльз Уиткомб, Лондон, тысяча девятьсот сорок седьмой год, – нерешительно отозвался мужчина. – Служил в Королевских ВВС, демобилизовался… Это предложение показалось мне большой удачей, но сейчас… Не знаю.
   – Все может быть, – сказал Эверард, думая о зарплате. Пятнадцать тысяч в год, и это лишь для начала! Правда, еще предстоит разобраться, что здесь называют «годом». Скорее всего, имеется в виду личное биологическое время.
   К ним подошел стройный молодой человек в плотно облегающей серой форме; наброшенный поверх нее темно-синий плащ мерцал, словно расшитый звездами. Приветливо улыбаясь, он заговорил без всякого акцента:
   – Общий привет! Добро пожаловать в Академию! Надеюсь, все говорят по-английски?
   Эверард заметил среди своих спутников мужчину в потрепанном мундире вермахта, индуса и еще несколько человек явно неевропейского вида.
   – Пока вы не выучите темпоральный, будем пользоваться английским. – Он подбоченился. – Меня зовут Дард Келм. Я родился… минутку… в девять тысяч пятьсот семьдесят третьем году по христианскому летосчислению, но специализируюсь по вашему периоду. Период, к слову сказать, охватывает годы с тысяча восемьсот пятидесятого по тысяча девятьсот семьдесят пятый – все присутствующие родились в этом временно`м интервале. Если у вас что-то стрясется, я – ваша официальная Стена Плача. Вы, вероятно, ожидали увидеть что-то совершенно иное, но наша Академия – не конвейер, поэтому от вас здесь не потребуют школьной или армейской дисциплины. Каждый, наряду с общим курсом, пройдет индивидуальное обучение. Здесь никого не наказывают за неуспеваемость, потому что ее быть не может: предварительное тестирование не только практически исключает ее, но и сводит к минимуму возможность неудачи в вашей работе. По меркам ваших культур каждый из вас – вполне сложившаяся, зрелая личность, однако ваши способности неодинаковы, и поэтому для достижения наилучших результатов с каждым будут заниматься персонально. Порядки у нас очень простые, единственное правило – обычная вежливость. Вам будут созданы все условия и для учебы, и для отдыха. Невозможного никто требовать не станет. Добавлю, что охота и рыбалка здесь отличные, а если отлететь на пару-другую сотен миль – то просто фантастические. Теперь, если нет вопросов, прошу следовать за мной. Я покажу вам, где вы будете жить.
   Дард Келм познакомил их с техническим оснащением жилых комнат. Оно соответствовало, наверное, нормам 2000 года: функциональная мебель, меняющая форму по желанию владельца, бар-автомат, телеприемник, подключенный к гигантской видеотеке… Ничего сверхъестественного. Каждый новобранец получил в этом общежитии комнату. Питались все в центральной столовой, но если кто-то устраивал у себя вечеринку, то закуски доставлялись и в комнаты. Эверард почувствовал, что внутреннее напряжение постепенно уходит.
   По случаю знакомства устроили банкет. Блюда оказались привычными – в отличие от безмолвных роботов, сервировавших стол. Хватало и вина, и пива, и сигарет. В пищу, видимо, что-то было добавлено, потому что Эверард, как, впрочем, и остальные, ощутил легкую эйфорию. Он уселся за пианино и стал наигрывать буги-вуги; человек пять-шесть принялись подпевать нестройными голосами.
   Только Чарльз Уиткомб держался в стороне. Сидя в углу, он угрюмо потягивал вино, и тактичный Дард Келм не пытался вовлечь его в общее веселье.
   Эверард решил, что здесь ему понравится, хотя все еще толком не представлял, что ему придется делать, зачем и как.
   – Темпоральные путешествия открыли в период распада Хоританской ересиархии, – сказал Келм, обращаясь к аудитории. – С деталями вы ознакомитесь позже, а сейчас прошу поверить на слово: это было беспокойное время, когда коммерческая и генетическая конкуренция между гигантскими синдикатами обернулась схваткой не на жизнь, а на смерть, все рушилось, а различные правительства стали пешками в большой галактической игре. Темпоральный эффект оказался побочным продуктом исследований проблемы мгновенной пространственной транспортировки. Некоторым из вас понятно, что для ее математического описания требуется привлечение аппарата бесконечно-разрывных функций… впрочем, это относится и к путешествиям в прошлое. Основы теории вам изложат на занятиях по физике, а пока я просто скажу, что этот процесс выражается через сингулярные отображения в континууме с размерностью четыре эн, где эн – полное число элементарных частиц во Вселенной. Разумеется, Группа девяти, совершившая это открытие, отдавала себе отчет в возможностях его применения. Не только коммерческих – таких, как торговля, добыча сырья и прочие, которые вы легко можете додумать, – но и в возможности нанести противнику внезапный смертельный удар. Теперь вы видите, что время – это не просто независимая переменная: прошлое можно изменить и…
   – Вопрос!
   Элизабет Грей, девушка из 1972 года, которая в своем времени была подающим надежды молодым физиком, подняла руку.
   – Слушаю вас, – вежливо сказал Келм.
   – Мне кажется, что вы описываете логически невозможную ситуацию. Исходя из того, что мы находимся в этом зале, я допускаю возможность путешествий во времени, но событие не может одновременно произойти и не произойти. Здесь есть внутреннее противоречие.
   – Противоречие возникает лишь в том случае, если вы пользуетесь обычной двузначной логикой с законом исключенного третьего, – возразил Келм. – Рассмотрим такой пример: допустим, я отправился в прошлое и помешал вашему отцу встретиться с вашей матерью. В этом случае вы бы никогда не родились. Этот фрагмент истории Вселенной выглядел бы по-другому, причем другим он был бы всегда, хотя я и продолжал бы помнить о «первичном» состоянии мира.
   – Ну а если вы проделаете то же самое с собственными родителями? – спросила Элизабет. – Вы перестанете существовать?
   – Нет, поскольку я бы принадлежал отрезку истории, предшествовавшему моему вмешательству. Давайте применим это к вам. Если вы вернетесь, положим, в тысяча девятьсот сорок шестой год и сумеете предотвратить брак ваших родителей в тысяча девятьсот сорок седьмом году, то вы все же останетесь существовать в этом году; вы не исчезнете лишь потому, что именно вы явились причиной произошедших событий. Даже если вы окажетесь в тысяча девятьсот сорок шестом году всего за одну микросекунду до того, как выстрелите в человека, который, пойди все по-другому, стал бы вашим отцом, то и тогда вы не перестанете существовать.
   – Но как я могу существовать, не… не родившись? – запротестовала она. – Как я могу жить, иметь воспоминания и… и все остальное – даже не появившись на свет?
   Келм пожал плечами.
   – Что с того? Фактически вы говорите о том, что закон причинности или, строго говоря, закон сохранения энергии применим только к непрерывным функциям. На самом деле эти функции могут быть и разрывными.
   Он усмехнулся и наклонился над кафедрой.
   – Разумеется, кое-что и в самом деле невозможно. К примеру, по чисто генетическим причинам вы не можете стать собственной матерью. Если вы вернетесь в прошлое и выйдете замуж за вашего отца, то ни одна из родившихся у вас девочек не будет вами, поскольку они будут иметь лишь половину вашего набора хромосом.
   Он откашлялся.
   – Давайте больше не отвлекаться. Я излагаю только основы – подробности вы узнаете из других курсов. Итак, продолжим. Группа девяти обнаружила, что можно вернуться в прошлое и упредить замыслы своих врагов или вообще не дать им родиться. Но тут появились данеллиане.
   Келм впервые оставил свой небрежный, полушутливый тон. Он выглядел как человек, оказавшийся перед лицом непознаваемого.
   – Данеллиане – это часть будущего, – тихо сказал он. – Я имею в виду наше общее будущее – более чем через миллион лет после моего времени. Человек превратился во что-то… это невозможно описать. Вероятно, вы никогда не встретитесь с ними, но если все-таки встретитесь, то будете… потрясены. Они не злы и не добры – просто они за пределами нашего восприятия. Они настолько же отстоят от нас, насколько мы – от тех насекомоядных, которые станут нашими предками. Встреча со всем этим лицом к лицу не сулит ничего хорошего.
   Данеллиане вмешались, потому что под угрозой оказалось само их существование. Для них темпоральные путешествия стары как мир, причем глупости, алчности и безумию не раз представлялась возможность проникнуть в прошлое и вывернуть историю наизнанку. Данеллиане не хотели запрещать эти путешествия (ибо это одна из составных частей того комплекса явлений, который привел к появлению их самих), но были вынуждены регулировать их. Группе девяти не удалось осуществить свои планы. Тогда же, для поддержания порядка в этой сфере, был создан Патруль Времени.
   Ваша работа будет протекать в основном в ваших собственных эпохах – если вы не получите статуса агента-оперативника. Вы будете жить, как и все, иметь семью и друзей. Скрытая от других сторона вашей жизни принесет вам удовлетворение: она даст деньги, защиту, возможность проводить отпуск в очень интересных местах. Но главное, вы будете ощущать чрезвычайную важность вашей работы. Вы всегда должны быть готовы к вызову. Иногда вам придется помогать темпоральным путешественникам, столкнувшимся с теми или иными трудностями, иногда – выполнять особые задания, становясь на пути новоявленных конкистадоров – политических, военных или экономических. Бывает и так, что зло уже свершилось; тогда, по горячим следам, Патруль предпринимает контрмеры, которые должны вернуть ход истории в нужное русло.
   Желаю всем вам удачи!
   Обучение началось с физической и психологической подготовки. Эверард впервые осознал, сколь неполноценно жил раньше – и физически, и духовно: в сущности, он был лишь наполовину тем, кем мог бы стать. Эти тренировки давались ему нелегко, но тем радостнее было впоследствии ощущать полный контроль над своим телом, над эмоциями, которые, благодаря дисциплине чувств, стали глубже, осознавать, насколько быстрее и точнее стал он мыслить.
   В процессе обучения у него был выработан рефлекс против разглашения сведений о Патруле: в беседе с непосвященными он теперь не смог бы даже намекнуть на существование такого института. Это стало для него совершенно невозможным – как прыжок на Луну. Кроме того, он изучил все уголки и закоулки психики человека двадцатого века.
   Темпоральный – искусственный язык, на котором патрульные всех времен и народов разговаривали друг с другом, не опасаясь посторонних, был чудом простоты и выразительности.
   Эверард полагал, что хорошо разбирается в военном деле, но здесь ему пришлось освоить боевые приемы и оружие многочисленных поколений, живших на протяжении пятидесяти тысяч лет: и приемы фехтования бронзового века, и циклический бластер, способный аннигилировать целый континент. При возвращении в свое время его снабдят небольшим арсеналом, но в случае командировок в другие эпохи явные анахронизмы разрешались только в крайних случаях.
   Затем началось изучение истории, естественных наук, искусств и философии, а также особенностей произношения и поведения. Последнее относилось только к периоду между 1850 и 1975-м годами; перед выполнением заданий в других временны`х отрезках патрульный должен был получить сеанс гипнопедического инструктажа. Именно гипнопедия позволила пройти весь курс обучения за три месяца.
   Эверард ознакомился с организацией Патруля Времени. Где-то «впереди», в таинственном будущем, лежала цивилизация данеллиан, но прямая связь с ней почти отсутствовала. Патруль был сформирован на полувоенный манер – со званиями, но без уставных формальностей. История делилась на регионально-временные интервалы; в каждом из них действовала сеть резидентур, подчинявшихся региональному штабу, который размещался под вывеской какой-нибудь фирмы в крупном городе одного из двадцатилетий данного периода. В его времени таких отделений было три: Запад, Россия и Азия. Их штаб-квартиры находились в Лондоне, Москве и Бэйпине (так тогда назывался Пекин) беззаботного двадцатилетия 1890-1910-х, когда маскировка не требовала таких усилий, как в последующие годы, которые контролировались только небольшими филиалами, такими как «Компания прикладных исследований». Рядовой работник резидентуры жил обычной жизнью обычного гражданина своего времени. Темпоральная связь осуществлялась курьерами или крохотными автоматическими капсулами, снабженными устройством, исключающим появление двух разных посланий одновременно.
   Организация была настолько огромна, что Эверард иногда сомневался в ее реальности. И он все еще не мог оправиться от потрясения, вызванного новизной и необычностью происходящего…
   Наставники относились к своим подопечным по-дружески и при случае были не прочь с ними поболтать. Как-то раз с Эверардом разговорился седой ветеран, сражавшийся в Марсианской войне 3890 года, а теперь обучавший их управлению космическими кораблями.
   – Вы, ребята, схватываете все буквально на лету. С кем приходится адски трудно, так это с парнями из доиндустриальных эпох. Мы теперь даем им только азы и даже не пытаемся двинуться дальше. Был тут у нас один римлянин времен Цезаря – толковый малый, но у него никак не укладывалось в голове, что машину нельзя понукать, как лошадь. А вавилоняне вообще не представляют, что во времени можно путешествовать. Приходится кормить их россказнями о битвах богов.
   – А чем вы кормите нас? – спросил молчавший до этого Уиткомб.
   Космический волк, сощурившись, взглянул на англичанина.
   – Правдой, – ответил он. – Той, которую вы в состоянии принять.
   – А как здесь оказались вы?
   – Нас накрыли неподалеку от Юпитера. По правде говоря, от меня осталось совсем немного. Это немногое забрали сюда и вырастили для меня новое тело. Из моих людей не уцелел никто, меня самого считали погибшим, поэтому возвращаться домой не имело смысла. Жить по указке Корпуса Управления – радости мало. Вот я и обосновался здесь. Отличная компания, работа непыльная, отпуск в любую эпоху. – Он усмехнулся. – Погодите, вот попадете еще в период упадка Третьего Матриархата! Веселая там жизнь, скажу я вам.
   Эверард молчал. Он был просто зачарован зрелищем огромной Земли, поворачивающейся на фоне звезд.
   С однокурсниками Эверард подружился. Их объединяло очень многое – да и как могло быть иначе? Ведь в Патруль отбирали людей сходного типа, со смелым и независимым складом ума. Завязалось несколько романов. Разлучать возлюбленных никто не собирался, и они сами выбирали, в какой год – его или ее – им отправиться после учебы. Девушки Эверарду нравились, но головы он старался не терять.
   Как ни странно, но самая прочная дружба возникла у него с молчаливым и угрюмым Уиткомбом. Что-то привлекало его в англичанине: славный малый и вдобавок хорошо образованный. Славный, но какой-то потерянный…
   Однажды они отправились прогуляться верхом – на лошадях, отдаленные предки которых спасались сейчас бегством из-под копыт своих гигантских потомков. В надежде подстрелить кабана-секача, которого он недавно видел поблизости, Эверард взял с собой ружье. Оба были одеты в форму Академии: легкие шелковистые серые костюмы, дававшие ощущение прохлады даже под палящими лучами желтого солнца.
   – Не пойму, почему нам разрешают охотиться, – заметил Эверард. – Допустим, я убью саблезубого тигра – скажем, в Азии, – который при других обстоятельствах съел бы одного из насекомоядных предков человека. Разве будущее от этого не изменится?
   – Нет, – ответил Уиткомб, успевший продвинуться в изучении теории темпоральных перемещений гораздо дальше своего товарища. – Понимаешь, пространственно-временной континуум ведет себя как сеть из тугих резиновых лент. Его нелегко деформировать – он всегда стремится возвратиться к своему «исходному» состоянию. Судьба одного насекомоядного не играет никакой роли, все определяется суммарным генофондом популяции, который достанется затем человеку.
   Точно так же, убив в эпоху Средневековья одну овцу, я вовсе не уничтожаю тем самым все ее потомство, которым, году к тысяча девятьсот сороковому, могут стать все овцы в мире. Несмотря на гибель своего далекого предка, овцы останутся там же, где и были, причем с теми же самыми генами: дело в том, что за такой длительный период все овцы (и люди тоже) становятся потомками всех ранее существовавших особей. Компенсация, понимаешь? Какой-нибудь другой предок рано или поздно передает потомкам те гены, которые ты считал уничтоженными.
   Или вот, допустим, я помешал Буту убить Линкольна. Даже если я сделал это со всеми возможными и невозможными предосторожностями, то, скорее всего, Линкольна застрелит кто-нибудь другой, а обвинят все равно Бута.
   Только из-за этой эластичности времени нам и разрешают путешествовать в прошлое. Если ты захочешь что-нибудь изменить, то тебе придется как следует все изучить, а потом еще и изрядно попотеть…
   Он презрительно скривил губы.
   – Внушение! Нам все твердят и твердят, что если мы вмешаемся в ход истории, то нас накажут. Мне нельзя вернуться в прошлое и застрелить этого проклятого негодяя Гитлера в колыбели! Нет, я должен позволить ему вырасти, развязать войну и убить мою девушку…
   Какое-то время Эверард ехал молча. Тишину нарушали только скрип кожаных седел да шелест высокой травы.
   – Прости, – наконец сказал он. – Ты… ты хочешь рассказать об этом?
   – Да. Правда, рассказ будет коротким. Ее звали Мэри Нельсон, она служила в женских вспомогательных частях ВВС. После войны мы собирались пожениться. В тысяча девятьсот сорок четвертом году она была в Лондоне. Все случилось семнадцатого ноября – я никогда не забуду эту дату. Она пошла к соседям – понимаешь, у нее был отпуск и она жила у матери в Стритеме. Тот дом, куда она пришла, был разрушен прямым попаданием снаряда «фау», а ее собственный дом совершенно не пострадал.
   Кровь отхлынула от щек Уиткомба. Он уставился невидящим взглядом в пространство перед собой.
   – Будет чертовски трудно не… не вернуться назад, хотя бы за несколько лет до этого. Только увидеть ее, больше ничего… Нет, я не осмелюсь.
   Не зная, что сказать, Эверард положил руку на плечо товарища, и они молча поехали дальше.
   Несмотря на то что каждый занимался по индивидуальной программе, к финишу все пришли одновременно. После краткой официальной церемонии выпуска началась шумная вечеринка. Все клялись помнить друг друга и договаривались о будущих встречах. Затем каждый отправился в то время, откуда прибыл, с точностью до часа.
   Выслушав поздравления, Эверард получил от Гордона список агентов-современников (некоторые из них работали в секретных службах вроде военной разведки) и вернулся в свою квартиру. Не исключено, что позднее ему подыщут работу на какой-нибудь станции слежения, а пока все его обязанности (для налоговой инспекции он числился специальным консультантом «Компании прикладных исследований») сводились к ежедневному просмотру десятка документов – он должен был искать в них все относящееся к темпоральным путешествиям. И быть наготове.
   Случилось так, что первое задание он нашел для себя сам.

3

   Ему стало понятнее желание Уиткомба вернуться в прошлое и изменить историю.
   Но, конечно, возможности одного человека слишком ограничены. Вряд ли он изменит что-то к лучшему, разве что чисто случайно; скорее, испортит все окончательно. Вернуться в прошлое и убить Гитлера и Сталина или японских генералов?… Но их место могут занять другие, еще похлеще. Атомная энергия может остаться неоткрытой, а великолепный расцвет Венерианского Ренессанса так никогда и не наступит. Ни черта мы не знаем…
   Он выглянул в окно. В чахоточном небе мерцали отблески городских огней, улицу заполняли автомобили и спешащая куда-то безликая толпа. Небоскребы Манхэттена отсюда не были видны, но Эверард и так мог представить, как они надменно вздымаются к облакам. И все это – только один водоворот на Реке Времени, протянувшейся от мирного доисторического пейзажа Академии до невообразимого будущего данеллиан. Сколько триллионов человеческих существ жило, смеялось, плакало, работало, надеялось и умирало в ее струях!
   Ну что ж… Эверард вздохнул, раскурил трубку и отвернулся от окна. Долгая прогулка не уменьшила его беспокойства: несмотря на поздний час, тело и мозг настоятельно требовали действия… Он подошел к книжной полке, выбрал наугад книгу и раскрыл ее. Это был сборник рассказов об Англии времен королевы Виктории и Эдуарда VII.
   Внезапно одна из сносок в тексте привлекла его внимание – всего несколько фраз о трагедии в Эддлтоне и о необычной находке в древнем бриттском кургане. Темпоральное путешествие? Он улыбнулся своим мыслям.
   И все же…
   «Нет, – подумал он. – Ерунда».
   Все же проверить стоит, хуже от этого не будет. Судя по сноске, произошло это в Англии в 1894 году. Можно пролистать старые подшивки лондонской «Таймс». Хоть какое-то занятие…
   Похоже, что другой цели у этой глупой затеи с просмотром газет и не было: просто изнывавший от скуки мозг ухватился за первую попавшуюся идею.
   До открытия публичной библиотеки еще оставалось время, а он уже стоял на ступенях перед входом.
   Первая статья была датирована 25 июня 1894 года, за ней последовали еще несколько. Эддлтон, небольшой поселок в графстве Кент, был известен главным образом поместьем времен короля Якова, принадлежавшим лорду Уиндему, и древним могильным курганом. Владелец поместья, страстный археолог-любитель, занялся раскопками, воспользовавшись помощью эксперта Британского музея Джеймса Роттерита, приходившегося ему родственником. Лорд Уиндем обнаружил захоронение, но довольно бедное: несколько полусгнивших и проржавевших предметов, а также человеческие и лошадиные кости. Там же находился ящичек, выглядевший, в отличие от всего остального, как новенький и наполненный слитками неизвестного металла, предположительно какого-то сплава свинца или серебра. Лорд Уиндем вскоре слег от неизвестной болезни с признаками отравления сильнодействующим ядом. Косвенные улики указывали на то, что Роттерит подсыпал своему родственнику какого-то восточного снадобья. 25 июня лорд Уиндем скончался, и в этот же день Скотленд-Ярд арестовал ученого. Семья Роттерита наняла известного частного детектива, который путем остроумных рассуждений, подтвержденных опытами на животных, сумел доказать, что обвиняемый невиновен и что причиной смерти лорда Уиндема явилась «смертоносная эманация», исходящая от слитков. Роттерит, который только заглядывал в ящик, не пострадал. Ящик вместе с его содержимым выбросили в Ла-Манш. Все поздравляют детектива. Конец фильма.
   Эверард еще некоторое время сидел в длинном тихом зале. Да, негусто. Хотя, конечно, это происшествие наводит на вполне определенные мысли.
   Но почему в таком случае викторианское отделение Патруля не провело расследования? Или провело? Вероятно. Вряд ли они станут оповещать всех о его результатах.
   И все-таки докладную записку послать стоит.
   Вернувшись в квартиру, Эверард взял одну из выданных ему маленьких почтовых капсул, вложил в нее рапорт, набрал координаты лондонского отделения и дату: 25 июня 1894 года. Когда он нажал на последнюю кнопку, капсула исчезла. С приглушенным хлопком воздух заполнил пространство, где она только что находилась.
   Через несколько минут капсула возникла на прежнем месте. Эверард открыл ее и вынул большой лист бумаги с аккуратно напечатанным текстом. Ну да, конечно: пишущие машинки к 1894 году уже были изобретены. Он теперь владел скорочтением и прочел ответ за несколько секунд.
   Милостивый государь!
   В ответ на Ваше послание от 6 сентября 1954 г. подтверждаю сим его получение и выражаю искреннюю признательность за Ваше внимание. Расследование здесь только что началось, но в настоящий момент мы заняты предотвращением убийства Ее Величества, а также балканским вопросом, проблемой опиумной торговли с Китаем в 1890 г. (22370) и пр. Несмотря на то что мы можем, конечно, уладить текущие дела и вернуться затем назад, чтобы заняться Вашим вопросом, желательно не делать этого, поскольку одновременное нахождение в двух разных местах может оказаться замеченным. Поэтому будем весьма признательны, если Вы, а также квалифицированный британский агент сможете прибыть сюда для участия в расследовании. Если Вы не уведомите нас об отказе, будем ожидать Вас по адресу: Олд-Осборн-роуд, 14-Б, 26 июня 1894 г. в полночь.
   С глубочайшей признательностью,
   Ваш покорный слуга
Дж. Мэйнуэзеринг
   Дальше следовала колонка пространственно-временных координат, плохо сочетавшаяся со всей этой цветистостью стиля.
   Эверард позвонил Гордону и, получив его одобрение, договорился о подготовке темпороллера на «складе» компании. Затем он послал записку Чарльзу Уиткомбу в 1947 год, получил в ответ короткое «согласен» и отправился за машиной.
   Темпороллер был оснащен антигравитационным генератором и напоминал мотоцикл с двумя сиденьями, но без руля и колес. Эверард ввел в машину координаты места, где должен был встретиться с Уиткомбом, нажал стартер и оказался на другом складе.
   Лондон, 1947 год. Он на мгновение задумался, вспоминая, чем сейчас занимается тот Эверард, который на семь лет моложе… Он сейчас в Штатах, учится в колледже.
   Протиснувшись мимо охранника, вошел Уиткомб.
   – Рад увидеть тебя снова, старина, – сказал он, обменявшись с другом рукопожатиями. Осунувшееся лицо осветилось хорошо знакомой Эверарду обаятельной улыбкой. – Значит, Викторианская эпоха?
   – Она самая. Забирайся.
   Эверард вводил новые координаты. Теперь их целью было учреждение, точнее, личный кабинет его главы.
   Один миг – и все вокруг них преобразилось. Дубовая мебель, толстый ковер, горящие газовые светильники – перемена была разительной. Электрическое освещение в это время уже существовало, но солидная торговая фирма «Дэлхаус энд Робертс» за модой не гналась. Из кресла навстречу им поднялся крупный мужчина с густыми бакенбардами и моноклем. Несмотря на напыщенный вид, в Мэйнуэзеринге чувствовалась сила. Его безукоризненный оксфордский выговор Эверард понимал с большим трудом.
   – Добрый вечер, джентльмены! Надеюсь, путешествие было приятным? Ах да, виноват… Ведь вы, кажется, еще новички в нашем деле? Поначалу это всегда приводит в замешательство. Помню, как был шокирован, попав в двадцать первый век. Все такое неанглийское… Но что поделаешь, так устроен мир! Только другая грань все той же вечно новой Вселенной… Вы должны меня извинить за недостаток гостеприимства: мы сейчас страшно заняты. Немец-фанатик, узнавший в тысяча девятьсот семнадцатом году секрет темпоральных путешествий от какого-то беспечного антрополога, украл его аппарат и явился сюда, в Лондон, чтобы убить ее величество. На его поиски уходит чертовски много времени.
   – Вы его найдете? – спросил Уиткомб.
   – А как же! Но работа дьявольски сложная, джентльмены, особенно когда приходится действовать тайно. Мне хотелось бы нанять частного детектива, но единственный подходящий чересчур умен. Он действует по принципу, согласно которому, устранив заведомо невозможное, вы всегда приходите к истине, какой бы неправдоподобной она ни казалась. Однако боюсь, что идея темпоральных путешествий может показаться ему не столь уж неправдоподобной.
   – Готов поспорить, это тот самый человек, который расследует Эддлтонское дело, – сказал Эверард. – Или он возьмется за него завтра? Впрочем, это неважно: мы уже знаем, невиновность Роттерита он сумеет доказать. Важно другое: есть все основания предполагать, что кто-то пробрался в прошлое к древним бриттам и затеял какую-то авантюру.
   – Ты хочешь сказать, к саксам, – поправил друга Уиткомб, который успел навести справки. – Очень часто путают бриттов и саксов.
   – Столь же часто путают саксов с ютами, – мягко заметил Мэйнуэзеринг. – Кент, насколько я помню, захватили юты. М-да… Одежда вот здесь, джентльмены. И деньги. И документы. Для вас подготовлено все. Мне иногда кажется, что вы, полевые агенты, не вполне осознаете, скольких трудов стоит управлениям проведение одной, даже самой незначительной операции. Ха! Пардон. У вас есть план действий?
   – Думаю, да. – Эверард начал снимать одежду двадцатого века. – О викторианской Англии мы оба знаем вполне достаточно, чтобы не привлекать к себе внимания. Я, пожалуй, так и останусь американцем… Ах да, вы уже указали это в моих документах.
   Мэйнуэзеринг помрачнел.
   – Если, как вы говорите, инцидент с курганом попал даже в художественную литературу, то нас просто завалят докладными. Ваша пришла первой, за ней последовали две другие – из тысяча девятьсот двадцать третьего года и из тысяча девятьсот шестидесятого. Боже милосердный, ну почему мне не разрешают завести робота-секретаря?
   Эверард сражался с непокорным костюмом. Размеры одежды для каждого патрульного хранились в архиве управления, и костюм пришелся ему впору, но только сейчас он смог оценить удобство одежды своего времени. Чертов жилет!
   – Послушайте, – начал он. – Дело вряд ли окажется опасным. Поскольку сейчас мы находимся здесь, то никакой опасности вроде не было?
   – Так-то оно так, – сказал Мэйнуэзеринг. – Но допустим, что вы, джентльмены, отправляетесь во времена ютов и обнаруживаете там этого нарушителя. Но вам не везет. Прежде чем вы успеваете выстрелить в него, он стреляет в вас сам. Возможно, он сумеет подкараулить и тех, кого мы пошлем после вас. Тогда ему удастся устроить промышленную революцию или что-нибудь в том же духе. История изменится. Поскольку вы попадете в прошлое до поворотного пункта, вы будете существовать и дальше… пусть в виде трупов. А мы… Нас здесь никогда не будет. И не было. Этого разговора никогда не было. Как сказано у Горация…
   – Не беспокойтесь! – рассмеялся Уиткомб. – Сначала мы исследуем курган в этом времени, а потом вернемся к вам и решим, что делать дальше.
   Он наклонился и начал перекладывать содержимое своего чемоданчика в чудовищное изделие из цветастого материала, называвшееся в конце девятнадцатого века саквояжем: два пистолета, изобретенные в далеком будущем физические и химические детекторы, а также крохотную рацию для экстренной связи с управлением.
   Мэйнуэзеринг тем временем листал справочник Брадшо.
   – Завтра утром вы можете уехать кентским поездом, отправление в восемь двадцать три, – сказал он. – Отсюда до вокзала Чаринг-Кросс добираться не более получаса.
   – Хорошо.
   Эверард и Уиткомб снова уселись на темпороллер и исчезли. Мэйнуэзеринг зевнул, оставил записку секретарю и отправился домой. В 7.45 утра, когда роллер материализовался на том же самом месте, клерк уже сидел за своим столом.

4

   Именно тогда Эверард впервые по-настоящему ощутил реальность темпоральных путешествий. Умом он их, конечно, воспринимал и раньше, в меру восторгался, но и только: чувствам они ничего не говорили. А теперь, проезжая по незнакомому Лондону в двухколесном кебе (самом настоящем кебе, запыленном и помятом, а вовсе не в имитирующем старину экипаже для катания зевак-туристов), вдыхая воздух, в котором, по сравнению с городом двадцатого века, было куда больше дыма и совсем не было выхлопных газов, наблюдая за уличной толчеей – за джентльменами в цилиндрах и котелках, за чумазыми чернорабочими, за женщинами в длинных платьях (не за актерами, а за живыми людьми, разговаривающими и потеющими, веселыми и печальными, – за людьми, занятыми своими делами), он с неожиданной остротой ощутил, что и сам находится здесь. Его мать еще не родилась, его дедушки и бабушки только что поженились. Президентом Соединенных Штатов был Гровер Кливленд, Англией правила королева Виктория, творил Киплинг, а последним восстаниям американских индейцев еще предстояло произойти… Да, это было настоящее потрясение.
   Уиткомб волновался меньше, но и его не оставил равнодушным увиденный воочию один из дней былой славы Англии.
   – Я начинаю понимать, – прошептал он. – Там, в будущем, все еще спорят, был ли этот период эпохой неестественных пуританских условностей и почти не прикрытой жестокости или последним расцветом клонящейся к упадку западной цивилизации. Но, глядя на этих людей, понимаешь, что справедливо и то и другое: историю нельзя втиснуть в рамки простых определений, потому что она складывается из миллионов человеческих судеб.
   – Конечно, – сказал Эверард. – Это справедливо для любой эпохи.
   Поезд оказался знакомым: он почти не отличался от тех, что курсировали по английским железным дорогам в 1954 году. Это дало Уиткомбу повод для едких замечаний о нерушимых традициях. Через несколько часов они прибыли на маленькую сонную станцию, окруженную ухоженными цветниками, и наняли там коляску, чтобы добраться до поместья Уиндема.
   Вежливый констебль задал несколько вопросов и пропустил их. Они выдавали себя за археологов (Эверард – из Америки, Уиткомб – из Австралии), спешно приехавших в Англию, чтобы встретиться с лордом Уиндемом по поводу его находки, и потрясенных его безвременной кончиной. Мэйнуэзеринг, который имел связи, наверное, повсюду, снабдил их рекомендательными письмами от какого-то авторитета из Британского музея. Инспектор Скотленд-Ярда разрешил им осмотреть курган («Дело ясное, джентльмены, все улики налицо, хотя мой коллега и не согласен – ха-ха!»). Частный детектив кисло улыбнулся и окинул прибывших пристальным взглядом: в чертах его лица, да и во всей его высокой худой фигуре было что-то ястребиное. Повсюду за ним ходил прихрамывая какой-то коренастый усатый мужчина, по-видимому секретарь.
   Продолговатый курган до самого верха зарос травой: расчищено было только место раскопок. Стены могильника когда-то были обшиты изнутри грубо обтесанными балками, но они давным-давно обрушились, и их сгнившие остатки валялись на земле.
   – В газетах упоминался какой-то металлический ящичек, – сказал Эверард. – Нельзя ли на него взглянуть?
   Инспектор кивнул и повел их к небольшой пристройке. Основные находки были разложены там на столе и представляли собой лишь куски ржавого металла и обломки костей.
   – Хм… В высшей степени необычно, – сказал Уиткомб. Его взгляд был прикован к гладкой стенке небольшого сундучка, отливавшей голубизной: какой-то неподвластный времени сплав, которого в эту эпоху еще не знали. – Не похоже на ручную работу. Вряд ли такое можно сделать без станка.
   Эверард осторожно приблизился. Он уже догадывался, что находится внутри, а человека, прибывшего из так называемого атомного века, не нужно учить, как действовать в подобных ситуациях. Он достал из саквояжа радиометр и направил его на ящик. Стрелка дрогнула – едва заметно, но…
   – Интересная штучка, – заметил инспектор. – Могу ли я узнать, что это такое?
   – Экспериментальная модель электроскопа, – солгал Эверард.
   Он осторожно открыл крышку ящика и подержал детектор над ним. Боже! Такого уровня радиоактивности достаточно, чтобы убить человека за сутки. Окинув взглядом несколько брусков с тусклым отливом, лежавших на дне ящика, он быстро захлопнул крышку и сказал дрогнувшим голосом:
   – Будьте с этим поосторожней!
   Благодарение небесам, кто бы ни был владельцем этого дьявольского груза, там, откуда он прибыл, умели защищаться от радиации!
   Сзади бесшумно подошел частный детектив. Его худое лицо выражало охотничий азарт.
   – Итак, сэр, вам известно, что это такое? – спокойно спросил он.
   – Думаю, да.
   Эверард вспомнил, что Беккерель откроет радиоактивность только через два года. Даже о рентгеновских лучах станет известно не раньше чем через год. Нельзя говорить ничего лишнего…
   – Этот металл… В индейских племенах я слышал рассказы о редком металле, очень похожем на этот и чрезвычайно ядовитом…
   – Очень любопытно. – Детектив принялся набивать большую трубку. – Вроде ртутных паров.
   – Выходит, коробку в могильник подбросил Роттерит, – пробормотал полицейский.
   – Инспектор, да вас просто засмеют! – перебил его детектив. – Я располагаю тремя убедительными подтверждениями полной невиновности Роттерита; загадкой оставалась только реальная причина смерти его светлости. Но, судя по словам этого джентльмена, все произошло из-за яда, находившегося в захоронении… Чтобы отпугнуть грабителей? Непонятно, однако, как у древних саксов оказался американский металл. Не исключено, что гипотеза о плаваниях финикийцев через Атлантику не лишена оснований. Когда-то у меня возникло предположение о наличии в уэльском языке халдейских корней, а теперь этому, похоже, нашлось подтверждение[1].
   Эверард почувствовал вину перед археологией. Ладно, ящик скоро утопят в Ла-Манше, и все о нем забудут. Под каким-то предлогом они с Уиткомбом быстро откланялись и ушли.
   По пути в Лондон, оказавшись в купе, англичанин достал из кармана покрытый плесенью кусок дерева.
   – Подобрал возле захоронения, – пояснил он. – По нему мы сможем определить возраст кургана. Дай-ка, пожалуйста, радиоуглеродный счетчик.
   Он вложил кусочек дерева в приемное отверстие, повертел ручки настройки и прочел ответ:
   – Тысяча четыреста тридцать лет, плюс-минус десяток. Курган появился… мм… в четыреста шестьдесят четвертом году; юты тогда только-только обосновались в Кенте.
   – Если эти бруски до сих пор так радиоактивны, – пробормотал Эверард, – какими же они были первоначально? Ума не приложу, как можно совместить столь высокую радиоактивность с большим периодом полураспада, но, выходит, в будущем могут делать с атомом такие вещи, которые нам пока и не снились.
   Они провели день как обычные туристы, а Мэйнуэзеринг, получивший полный отчет о командировке, рассылал тем временем запросы в различные эпохи и приводил в действие гигантскую машину Патруля. Викторианский Лондон заинтересовал Эверарда и даже, пожалуй, очаровал, несмотря на грязь и нищету.
   – Мне хотелось бы жить здесь, – сказал Уиткомб, и на лице его появилось мечтательное выражение.
   – Вот как? С их медициной и зубными врачами?
   – Но зато здесь не падают бомбы! – В словах англичанина послышался вызов.
   Когда они вернулись в управление, Мэйнуэзеринг уже собрал необходимую информацию. Заложив пухлые руки за спину и сцепив их под фалдами фрака, он расхаживал взад-вперед и, попыхивая сигарой, выкладывал новости.
   – Металл идентифицирован с большой степенью вероятности. Изотопное топливо из тридцатого столетия. Проверка показывает, что купец из империи Инг посещал две тысячи девятьсот восемьдесят седьмой год, чтобы обменять свое сырье на их синтроп, секрет которого был утерян в эпоху Междуцарствия. Разумеется, он предпринял меры предосторожности и представлялся торговцем из системы Сатурна, но тем не менее бесследно исчез. Его темпомобиль тоже. Судя по всему, кто-то из две тысячи девятьсот восемьдесят седьмого года установил, кто он такой, а затем убил его, чтобы завладеть машиной. Патруль разослал сообщение, но машину тогда так и не нашли. Отыскали ее потом, в Англии пятого века, – ха-ха – двое патрульных, Эверард и Уиткомб!
   Американец ухмыльнулся:
   – Но если мы уже со всем управились, о чем тогда беспокоиться?
   Мэйнуэзеринг изумленно взглянул на него.
   – Дорогой мой, вы же еще ни с чем не управились! Для вас и для меня, с точки зрения нашего индивидуального биологического времени, эту работу еще предстоит сделать. И не думайте, пожалуйста, что успех предрешен, раз он зафиксирован в истории. Время эластично, а человек обладает свободой воли. Если вы потерпите неудачу, история изменится. Упоминание о вашем успехе пропадет из ее анналов, а моего рассказа об этом успехе не будет. Именно так это и происходило в тех считаных эпизодах, когда Патруль терпел поражение. Работа по этим делам все еще ведется, и если там достигнут наконец успеха, то история изменится и окажется, что успех был как бы «всегда». Tempus nоn nascitur, fit[2], если можно так выразиться.
   – Ладно-ладно, я просто пошутил, – сказал Эверард. – Пора в путь. Tempus fugit[3]. – Он умышленно воспользовался игрой слов, и его намек достиг цели: Мэйнуэзеринг вздрогнул.
   Выяснилось, что даже Патруль располагает весьма скудными сведениями о времени появления англов, когда римляне покинули Британию и стала рушиться романо-британская цивилизация. Считалось, что этот период не заслуживает особого внимания. Штаб-квартира в Лондоне 1000 года выслала все имевшиеся в ее распоряжении материалы и два комплекта тогдашней одежды. Часового сеанса гипнопедии оказалось достаточно, чтобы Эверард и Уиткомб смогли бегло разговаривать на латыни, а также понимать основные диалекты саксов и ютов; кроме того, они усвоили обычаи тех времен.
   Одежда оказалась крайне неудобной: штаны, рубахи и куртки из грубой шерсти, кожаные плащи; все это скреплялось многочисленными ремнями и шнурками. Современные прически исчезли под пышными париками цвета соломы, а чисто выбритые лица и в пятом веке вряд ли кого-нибудь удивят. Уиткомб вооружился боевым топором, а Эверард – мечом, сделанным из специальной высокоуглеродистой стали, но оба гораздо больше полагались на ультразвуковые парализующие пистолеты XXVI века, спрятанные под куртками. Доспехов не прислали, но в багажнике темпороллера нашлась пара мотоциклетных шлемов. Во времена самодельного снаряжения они вряд ли привлекут к себе чрезмерное внимание; к тому же они наверняка окажутся куда прочнее и удобнее тогдашних шлемов. Кроме того, патрульные захватили немного продуктов и несколько глиняных кувшинов с добрым английским элем.
   – Превосходно! – Мэйнуэзеринг вынул из кармана часы и сверил время. – Я буду ждать вас обратно… э-э-э… скажем, в четыре часа. Со мной будут вооруженные охранники – на тот случай, если вы привезете нарушителя. Ну а после выпьем чаю.
   Он пожал им руки.
   – Доброй охоты!
   Эверард уселся на темпороллер, установил на пульте управления координаты кургана в Эддлтоне (год 464-й, лето, полночь) и нажал кнопку.

5

   Подняв с помощью антигравитатора роллер вверх, они осмотрели окрестности, скрытые за густой и мрачной стеной леса. Почти в миле от кургана лежал хутор: усадьба из обтесанных бревен и кучка надворных построек. На притихшие дома безмолвно лился лунный свет.
   – Поля обработаны, – отметил Уиткомб вполголоса, чтобы не нарушать тишину. – Как тебе известно, юты и саксы в большинстве своем были йоменами. Они и сюда-то пришли в поисках земель. Только представь: всего несколько лет, как отсюда изгнали бриттов.
   – Нам надо разобраться с погребением, – сказал Эверард. – Может, стоит двинуться дальше в прошлое и засечь момент, когда курган насыпали? Пожалуй, нет. Безопаснее разузнать все сейчас, когда страсти уже улеглись. Скажем, завтра утром.
   Уиткомб кивнул. Эверард опустил роллер под прикрытие деревьев и прыгнул на пять часов вперед. На северо-востоке вставало ослепительное солнце, высокая трава серебрилась от росы, гомонили птицы. Патрульные спрыгнули с роллера, и он тут же с огромной скоростью взлетел на высоту десять миль; оттуда его можно будет вызвать с помощью миниатюрных радиопередатчиков, вмонтированных в их шлемы.
   Они, не таясь, подошли к деревне, отмахиваясь топором и мечом от набросившихся на них с лаем собак довольно дикого вида. Войдя во двор, они обнаружили, что он ничем не вымощен и плюс к тому утопает в грязи и навозе. Несколько голых взлохмаченных детей глазели на них из обмазанной глиной хижины. Девушка, доившая низкорослую коровенку, взвизгнула, крепыш с низким лбом, кормивший свиней, потянулся за копьем. Эверард поморщился. Он подумал, что некоторым горячим приверженцам теории «благородного нордического происхождения» из его века следовало бы побывать здесь.
   На пороге большого дома появился седобородый мужчина с топором в руке. Как и все люди этого времени, он был на несколько дюймов ниже среднего мужчины двадцатого века. Перед тем как пожелать гостям доброго утра, он встревоженно оглядел их.
   Эверард вежливо улыбнулся.
   – Я зовусь Уффа Хундингсон, а это мой брат Кнубби, – сказал он. – Мы ютландские купцы, приплыли сюда торговать в Кентербери, – (в пятом веке это название произносилось как «Кент-уара-байриг»). – Мы шли от того места, где причалил наш корабль, и сбились с пути. Почти всю ночь проблуждали по лесу, а поутру вышли к твоему дому.
   – Я зовусь Вульфнот, сын Альфреда, – ответил йомен. – Входите и садитесь с нами за стол.
   Большая, темная и дымная комната была заполнена до отказа: здесь сидели дети Вульфнота с семьями, а также его крепостные крестьяне со своими женами, детьми и внуками. Завтрак состоял из поданной на больших деревянных блюдах полупрожаренной свинины, которую запивали из рогов слабым кислым пивом. Завязать разговор не составило труда: эти люди, как, впрочем, и обитатели любого захолустья, любили посудачить. Гораздо труднее оказалось сочинить правдоподобный рассказ о том, что происходит в Ютландии. Раз или два Вульфнот, который был совсем не глуп, ловил их на явных несоответствиях, но Эверард твердо отвечал:
   – До вас дошли ложные слухи. Пересекая море, новости приобретают странный вид.
   Он с удивлением обнаружил, что люди здесь не потеряли связи с родиной. Правда, разговоры о погоде и урожае не слишком отличались от подобных разговоров на Среднем Западе двадцатого века.
   Только спустя некоторое время Эверарду удалось как бы невзначай спросить о кургане. Вульфнот нахмурился, а его толстая беззубая жена поспешно сделала охранительный знак, махнув рукой в сторону грубого деревянного идола.
   – Негоже заговаривать об этом, – пробормотал ют. – Лучше бы чародея похоронили не на моей земле. Но он дружил с моим отцом, умершим в прошлом году, а отец не хотел никого слушать.
   – Чародея? – Уиткомб насторожился. – Что это за история?
   – Что ж, почему бы не рассказать ее? – Вульфнот задумался. – Чужеземца того звали Стейн, и появился он в Кентербери лет шесть назад. Должно быть, он пришел издалека, потому что не знал наречий англов и бриттов, но, став гостем короля Хенгиста, вскоре научился говорить по-нашему. Он преподнес королю странные, но полезные дары и оказался хитроумным советчиком, на которого король стал полагаться все больше и больше. Никто не осмеливался перечить ему, ибо у него был жезл, метавший молнии. Видели, как он крушил с его помощью скалы, а однажды, в битве с бриттами, он сжигал им людей. Поэтому некоторые считали его богом Вотаном, но этого не может быть, ибо он оказался смертен.
   – Вот оно что. – Эверард едва сдержал лихорадочное нетерпение. – А что он делал, пока был жив?
   – Давал королю мудрые советы – я же говорил… Это он сказал, что здесь, в Кенте, мы не должны истреблять бриттов и звать сюда все новых и новых родичей из земли наших отцов, а, напротив, должны заключить мир с жителями этого края. Мол, наша сила и их знания, которые они переняли у римлян, помогут нам создать могучую державу. Может быть, он и был прав, хотя я, признаться, не вижу особой пользы от всех этих книг и бань, а тем более – от их непонятного бога на кресте… Но, как бы то ни было, он был убит неизвестными три года назад и похоронен здесь как подобает: с принесенными в жертву животными и с теми вещами, которые его враги не тронули. Мы поминаем его дважды в год, и, надо сказать, его дух нас не тревожит. Но мне до сих пор как-то не по себе.
   – Три года, – прошептал Уиткомб. – Понятно…
   Не менее часа им потребовалось, чтобы откланяться, не обидев при этом хозяев. Вульфнот все-таки послал с ними мальчишку – проводить до реки. Эверард, не собиравшийся так далеко идти пешком, ухмыльнулся и вызвал темпороллер. Когда они с Уиткомбом устроились на сиденьях, он важно сказал пареньку, вытаращившему глаза от ужаса:
   – Знай, что у вас гостили Вотан и Донар[4], которые отныне будут оберегать твой род от бед.
   Затем он нажал кнопку, и роллер переместился на три года назад.
   – Теперь предстоит самое трудное, – сказал он, разглядывая сквозь кустарник ночную деревню. Могильного кургана еще не существовало, чародей Стейн был жив. – Устроить представление для мальчишки – дело нехитрое, но знать бы, как нам удалось вытащить этого Стейна из самого центра большого и укрепленного города, в котором он вдобавок правая рука короля? К тому же у него есть бластер…
   – Но у нас это, по-видимому, все же получилось, вернее, получится, – заметил Уиткомб.
   – Ерунда! Ты же знаешь, что никаких гарантий это нам не дает… Если мы потерпим неудачу, то через три года Вульфнот будет рассказывать нам совсем другую историю – вероятно, о том, что Стейн находится в городе, – и он получит вторую возможность убить нас. Англия, которую он вытянет из темных веков к неоклассической культуре, превратится в нечто отличное от того, с чем ты познакомился в тысяча восемьсот девяносто четвертом году… Интересно, что же Стейн затевает?
   Он поднял темпороллер в небо и направил его в сторону Кентербери. В ночной темноте свистел рассекаемый воздух. Когда показался город, Эверард приземлился в небольшой рощице. В лунном свете белели полуразрушенные стены древнего римского города Дюровернума, испещренные черными пятнами, – это юты латали их с помощью глины и бревен. После захода солнца в город было не попасть.
   Роллер снова перенес их в дневное время суток – ближе к полудню – и опять взмыл в небо. Из-за завтрака, съеденного два часа назад (через три года), все время, пока они шли к городу по разбитой римской дороге, Эверард испытывал легкую дурноту. К городским воротам то и дело подкатывали скрипучие повозки, запряженные быками, – крестьяне везли на рынок продукты. Два мрачных стражника остановили Эверарда и Уиткомба возле ворот и потребовали, чтобы они назвались. На этот раз патрульные представились слугами торговца из Танета, посланными для переговоров с местными ремесленниками. Взгляды стражников оставались угрюмыми, пока Уиткомб не сунул им несколько римских монет; копья раздвинулись, можно было идти дальше.
   Вокруг шумел, бурлил город, но и здесь стояла та же самая вонь, которая поразила Эверарда в деревне. Среди суетящихся ютов он заметил одетого на римский манер бритта, который брезгливо обходил кучи навоза, придерживая свою поношенную тунику, чтобы не прикоснуться к шедшим мимо дикарям. Зрелище жалкое и комичное одновременно.
   Чрезвычайно грязный постоялый двор помещался в полуразрушенном доме с поросшими мхом стенами, в прошлом принадлежавшем, очевидно, богатому горожанину. Эверард и Уиткомб обнаружили, что здесь, в эпоху главенства натурального обмена, их золото ценится особенно высоко. Выставив выпивку, они без труда получили все нужные им сведения. «Замок Хенгиста находится в центре города… Ну, не замок – а скорее просто старое здание, непотребно разукрашенное по указке этого чужеземца Стейна… Не пойми меня превратно, приятель, это ложь, что наш добрый и отважный король пляшет под его дудку… К примеру, месяц назад… Ах да, Стейн! Он живет по соседству с королем. Странный человек, некоторые считают его богом… Да, в девушках он знает толк… Говорят, все эти мирные переговоры с бриттами – его затея. С каждым днем этих слизняков становится все больше, а благородному человеку нельзя даже пустить им кровь… Конечно, Стейн мудрец, я ничего против него не имею. Ведь он умеет метать молнии…»
   – Что же нам делать? – спросил Уиткомб, когда они вернулись в свою комнату. – Ворваться и арестовать его?
   – Вряд ли это возможно, – осторожно сказал Эверард. – У меня есть что-то вроде плана, но все зависит от того, чего добивается этот человек. Давай посмотрим, сможем ли мы получить аудиенцию.
   Вдруг он вскочил с соломенной подстилки, служившей постелью, и принялся яростно чесаться.
   – Черт возьми! Эта эпоха нуждается не в грамотности, а в хорошем средстве против блох!
   Тщательно отреставрированный дом с белым фасадом и небольшим портиком перед входом выглядел неестественно чистым среди окружавшей его грязи. На ступеньках лениво развалились два стражника, но при появлении незнакомцев они мгновенно вскочили. Эверард сунул им несколько монет, представившись путешественником, разговор с которым наверняка заинтересует великого чародея.
   – Передай ему, что пришел «человек из завтрашнего дня», – сказал он. – Это пароль, понимаешь?
   – Чепуха какая-то, – недовольно буркнул стражник.
   – А пароль и должен казаться чепухой, – важно ответил Эверард.
   Недоверчиво покачав головой, ют потопал в дом. Ох уж эти новшества!
   – Думаешь, мы поступаем правильно? – спросил Уиткомб. – Ведь теперь он будет начеку.
   – Знаю. Но ведь такая шишка, как он, не станет тратить время на каждого незнакомца. А нам нужно действовать немедленно! Пока еще ему не удалось добиться устойчивых результатов – он даже в легендах пока не утвердился. Но если Хенгист пойдет на прочный союз с бриттами…
   Стражник вернулся и, что-то пробормотав, повел их в дом. Они поднялись по ступенькам, миновали внутренний дворик и оказались в атриуме – просторном зале, где добытые на недавней охоте медвежьи шкуры резко контрастировали с выщербленным мрамором и потускневшими мозаиками. Рядом с грубым деревянным ложем стоял поджидавший их человек. Когда они вошли, он поднял руку, и Эверард увидел узкий ствол бластера тридцатого века.
   – Держите руки перед собой ладонями вверх, – мягко сказал человек. – Иначе мне придется испепелить вас молнией.
   Уиткомб шумно вздохнул. Эверард ожидал чего-то подобного, однако и у него заныло под ложечкой.
   Чародей Стейн оказался невысоким мужчиной, одетым в изящно расшитую тунику, которая наверняка попала сюда из какого-то бриттского поместья. Гибкое тело, крупная голова с копной черных волос и – что было неожиданно – симпатичное, несмотря на неправильные черты, лицо…
   – Обыщи их, Эдгар, – приказал он, и его губы искривились в напряженной улыбке. – Вытащи все, что окажется у них под одеждой.
   Неуклюже обшарив карманы, стражник-ют обнаружил ультразвуковые пистолеты и швырнул их на пол.
   – Можешь идти, – сказал Стейн.
   – Они не причинят тебе вреда, повелитель? – спросил солдат.
   Стейн улыбнулся шире.
   – С тем, что я держу в руке? Ну-ну. Иди.
   Эдгар ушел.
   «По крайней мере, меч и топор остались при нас, – подумал Эверард. – Но пока мы на прицеле, толку от них немного».
   – Значит, вы пришли из завтрашнего дня, – пробормотал Стейн. Его лоб внезапно покрылся крупными каплями пота. – Да, это меня интересует. Вы говорите на позднеанглийском языке?
   Уиткомб открыл было рот, но Эверард опередил его, сознавая, что на кон сейчас поставлена их жизнь.
   – Какой язык вы имеете в виду? – спросил он.
   – Такой.
   Стейн заговорил на английском – с необычным произношением, но вполне понятно для человека двадцатого века.
   – Я х’чу знать, ’ткуда вы, к’кого врем’ни из, здесь что ин-т’р’сует вас. Правд г’в’рите, или я с’жгу вас.
   Эверард покачал головой.
   – Нет, – ответил он на диалекте ютов. – Я вас не понимаю.
   Уиткомб быстро взглянул на него и промолчал, готовый поддержать игру американца. Мозг Эверарда лихорадочно работал: он понимал, что малейшая ошибка грозит им смертью, и отчаяние придало ему находчивости.
   – В нашем времени мы говорим так…
   И он протараторил длинную фразу по-испански, имитируя мексиканский диалект и немилосердно коверкая слова.
   – Но… это же романский язык! – Глаза Стейна блеснули, бластер в его руке дрогнул. – Из какого вы времени?
   – Из двадцатого века от Рождества Христова. Наша земля зовется Лайонесс. Она лежит за западным океаном…
   – Америка! – Стейн судорожно вздохнул. – Когда-нибудь она называлась Америкой?
   – Нет. Я не знаю, о чем вы говорите.
   Стейн задрожал. Взяв себя в руки, он спросил:
   – Вы знаете латынь?
   Эверард кивнул.
   Стейн нервно рассмеялся.
   – Тогда давайте на ней и говорить. Если бы вы знали, как меня тошнит от здешнего свинского языка!..
   Он заговорил на ломаной латыни, но довольно бегло, – очевидно, он изучил ее здесь, в этом столетии, – затем взмахнул бластером.
   – Извините за недостаток гостеприимства, но мне приходится быть осторожным!
   – Разумеется, – сказал Эверард. – Меня зовут Менций, а моего друга – Ювенал. Мы историки и прибыли, как вы правильно догадались, из будущего. Темпоральные путешествия открыты у нас совсем недавно.
   – А меня… Собственно говоря, меня зовут Розер Штейн. Я из две тысячи девятьсот восемьдесят седьмого года. Вы… слышали обо мне?
   – Еще бы! – воскликнул Эверард. – Мы отправились сюда, чтобы разыскать таинственного Стейна, влияние которого на ход истории считается у нас решающим. Мы предполагали, что он может оказаться peregrinator temporis, то есть путешественником во времени. Теперь мы в этом убедились.
   – Три года…
   Штейн начал взволнованно расхаживать по залу, небрежно помахивая бластером. Но для внезапного броска расстояние между ними было все еще велико.
   – Вот уже три года, как я здесь. Если бы вы знали, как часто я лежал без сна и гадал, удастся ли мой замысел. Скажите, ваш мир объединен?
   – И Земля, и остальные планеты, – сказал Эверард. – Это произошло очень давно.
   Его нервы были напряжены до предела. Их жизнь зависела сейчас от того, сможет ли он угадать, какую игру ведет Штейн.
   – И вы свободны?
   – Да. Хотя нами правит Император, законы издает Сенат, который избирается всем народом.
   На лице этого гнома появилась блаженная улыбка. Штейн преобразился.
   – Как я и мечтал… – прошептал он. – Благодарю вас.
   – Значит, вы прибыли из своего времени, чтобы… творить историю?
   – Нет, – ответил Штейн. – Чтобы изменить ее.
   Слова прямо-таки хлынули из него, словно он многие годы хотел выговориться, но не мог этого сделать.
   – Я тоже был историком. Случайно я встретился с человеком, выдававшим себя за торговца из системы Сатурна. Но я когда-то жил там и сразу разоблачил обман. Выследив его, я узнал правду. Он оказался темпоральным путешественником из очень далекого будущего. Поверьте, я жил в ужасное время. Как историк-психограф, я прекрасно понимал, что война, нищета и тирания, ставшие нашим проклятием, являются результатом не какой-то изначальной человеческой испорченности, а следствием довольно простых причин. Машинная технология, возникшая в разобщенном мире, обернулась против себя самой, войны становились все разрушительнее и охватывали все большие территории. Конечно, бывали мирные периоды, иногда даже довольно продолжительные, но болезнь укоренилась настолько, что конфликты стали неотъемлемой частью нашей цивилизации. Моя семья погибла во время одного из нападений венериан, и мне нечего было терять. Я завладел машиной времени после… после того, как избавился от ее владельца. Я понял, что главная ошибка была допущена в Темные века. До этого Рим объединял огромную империю и мирно правил ею, а там, где царит мир, всегда появляется справедливость. Но к тому времени силы империи истощились и она пришла в упадок. Завоевавшие ее варвары были полны энергии, от них можно было ожидать многого, но Рим быстро развратил и их. Теперь вернемся к Англии. Она оказалась в стороне от гниющего Римского государства. Сюда пришли германские племена – грязные дикари, полные сил и желания учиться. В моей линии истории они попросту уничтожили цивилизацию бриттов, а потом, будучи интеллектуально беспомощными, попались в ловушку другой, куда более опасной цивилизации, позднее названной «западной». По-моему, человечество заслуживало лучшей участи…
   Это было нелегко. Вы и представить себе не можете, как тяжело жить в другой эпохе, пока не приспособишься к ней, – даже если обладаешь могучим оружием и занятными подарками для короля. Но теперь я завоевал уважение Хенгиста и пользуюсь все большим доверием у бриттов. Я могу объединить два этих народа, воюющих с пиктами. Англия станет единым королевством: сила саксов и римская культура дадут ей могущество, которое позволит ей выстоять против любых захватчиков. Христианство, разумеется, неизбежно, но я предусмотрю, чтобы здесь утвердился такой его вариант, при котором религия учит и воспитывает людей, а не калечит их души. Постепенно Англия станет силой, способной установить контроль над континентальными странами и, наконец, над всем миром. Я останусь здесь до тех пор, пока не образуется коалиция против пиктов, а затем исчезну, пообещав вернуться позже. Если я буду появляться каждые пятьдесят лет на протяжении последующих нескольких столетий, то стану легендой, богом. Так я смогу проверять, на правильном ли пути они находятся.
   – Я много читал о святом Стейниусе, – медленно сказал Эверард.
   – И я победил! – выкрикнул Штейн. – Я дал миру мир!
   По его щекам текли слезы. Эверард приблизился к нему. Все еще не вполне доверявший им Штейн снова направил бластер ему в живот. Эверард небрежно шагнул вбок, и Штейн повернулся, чтобы держать его под прицелом. Но он был так возбужден рассказом о торжестве своего дела, что совершенно забыл об Уиткомбе. Эверард взглянул через его плечо на англичанина и сделал ему знак.
   Уиткомб занес топор. Эверард бросился на пол. Вскрикнув, Штейн выстрелил из бластера, и в этот момент топор врезался ему в плечо. Уиткомб прыгнул вперед и схватил Штейна за руку с оружием. Тот застонал от напряжения, пытаясь повернуть бластер, но на помощь уже подоспел Эверард. Все смешалось.
   Еще один выстрел из бластера – и Штейн моментально обмяк. Кровь, хлынувшая из ужасной раны в груди, забрызгала плащи патрульных.
   В зал вбежали два стражника. Эверард быстро подобрал ультразвуковой парализатор и передвинул регулятор на полную мощность. Пролетевшее рядом копье задело его руку. Он дважды выстрелил, и массивные тела стражников осели на пол – теперь они не придут в себя в течение нескольких часов.
   Пригнувшись, Эверард настороженно прислушался. Из внутренних покоев доносился женский визг, но в дверях больше никого не было.
   – Думаю, мы выиграли, – отдышавшись, пробормотал он.
   – Похоже…
   Уиткомб уставился на мертвое тело, распростертое на полу. Оно показалось ему трогательно маленьким.
   – Я не думал, что придется убить его, – сказал Эверард. – Но время… не переупрямишь. Наверное, так и было записано.
   – Лучше уж такой конец, чем суд Патруля и ссылка на какую-нибудь планету, – добавил Уиткомб.
   – По букве закона, он был вором и убийцей, – заметил Эверард. – Правда, он пошел на это ради своей великой мечты.
   – Которую мы разрушили.
   – Ее могла разрушить история. Так, скорее всего, и было бы. Одному человеку для такого дела не хватит ни мудрости, ни сил… Мне кажется, большинство бед человечеству приносят фанатики с добрыми намерениями – вроде него.
   – В таком случае нам что, нужно опустить руки и пассивно принимать все, что происходит?
   – Подумай о своих друзьях из тысяча девятьсот сорок седьмого года, – возразил Эверард. – Их бы попросту никогда не существовало.
   Уиткомб снял плащ и попытался отчистить его от крови.
   – Пора идти, – сказал Эверард и быстрым шагом направился к двери в глубине зала. Там пряталась наложница, которая испуганно вытаращила на него глаза.
   Для того чтобы выжечь замок, пришлось воспользоваться бластером Штейна. В задней комнате находился темпомобиль из империи Инг, а также книги и несколько ящиков с оружием и снаряжением. Эверард загрузил в машину времени все, кроме ящичка с изотопным топливом. Его нужно оставить, чтобы в будущем они смогли узнать обо всем, вернуться в прошлое и остановить человека, который решил стать богом.
   – Может, ты доставишь все это в тысяча восемьсот девяносто четвертый, на склад компании? – спросил он. – А я отправлюсь туда на нашем роллере и встречусь с тобой в управлении…
   Уиткомб долго смотрел на него, ничего не отвечая. Потом выражение растерянности на его лице сменилось решимостью.
   – Все в порядке, дружище, – сказал англичанин. Он как-то грустно улыбнулся, а потом пожал Эверарду руку. – Ну, прощай. Желаю удачи.
   Эверард провожал его взглядом, пока он не скрылся внутри гигантского стального цилиндра. Слова друга озадачили Эверарда, ведь через несколько часов их ждало чаепитие в 1894-м…
   Беспокойство не покинуло его и после того, как он выбрался из дома и смешался с толпой. Чарли – парень со странностями. Ну что ж…
   Эверард беспрепятственно покинул город, добрался до рощицы и вызвал туда темпороллер. Поблизости могли оказаться люди, которые непременно прибежали бы посмотреть на странную птицу, упавшую сюда с небес, но он тем не менее не стал спешить и откупорил флягу с элем: ему просто необходимо было выпить. Затем он окинул напоследок взглядом древнюю Англию и перенесся в 1894 год.
   Как и было условлено, его встретил Мэйнуэзеринг со своими охранниками. Руководитель отделения встревожился, увидев, что патрульный прибыл один, а его одежда покрыта засохшей кровью. Но Эверард быстро всех успокоил.
   Ему потребовалось довольно много времени, чтобы вымыться, переодеться и представить секретарю полный отчет об операции, и он думал, что Уиткомб вот-вот приедет в кебе, но англичанина все не было и не было. Мэйнуэзеринг связался со складом по рации, помрачнел и, повернувшись к Эверарду, сказал:
   – Все еще не появился. Может, у него возникли неполадки?
   – Вряд ли. Эти машины очень надежны. – Эверард закусил губу. – Не знаю, в чем дело. Может быть, он неправильно меня понял и вернулся в тысяча девятьсот сорок седьмой год?
   Послав туда запрос, они установили, что Уиткомб не появлялся и там. Эверард и Мэйнуэзеринг отправились пить чай. Когда они вернулись в кабинет, новых сведений об Уиткомбе так и не поступило.
   – Лучше всего обратиться к полевым агентам, – сказал Мэйнуэзеринг. – Я думаю, они смогут его отыскать.
   – Нет, подождите.
   Эверард остановился как вкопанный. Возникшее у него еще раньше подозрение переросло в уверенность. Боже, неужели?…
   – У вас есть какая-то догадка?
   – Да, что-то в этом роде. – Эверард начал стаскивать с себя викторианский костюм. Его руки дрожали. – Будьте добры, доставьте сюда мою одежду двадцатого века, – попросил он. – Возможно, я сам смогу найти его.
   – Вы должны предварительно сообщить Патрулю о ваших предположениях и дальнейших намерениях, – напомнил Мэйнуэзеринг.
   – К черту Патруль!

6

   Эверард оставил свой роллер прямо на мостовой (во время обстрела самолетами-снарядами «фау» улицы были пустынны) и медленно двинулся сквозь темноту. Сегодня семнадцатое ноября. Тренированная память не подвела его: именно в этот день погибла Мэри Нельсон.
   На углу он нашел телефонную будку и стал просматривать справочник. Нельсонов там было много, но в районе Стритема значилась только одна Мэри Нельсон – скорее всего, мать девушки. Пришлось допустить, что мать зовут так же, как и дочь. Точного времени попадания бомбы Эверард не знал, но мог легко установить его прямо здесь.
   Когда он вышел из будки, совсем рядом полыхнул огонь и раздался грохот. Эверард бросился ничком на мостовую; там, где он только что стоял, просвистели осколки стекла. Итак, 1944 год, 17 ноября. Молодой Мэнс Эверард, лейтенант инженерных войск армии США, находился сейчас на другом берегу Ла-Манша, участвовал в наступлении на немецкие огневые позиции. Он не смог сразу вспомнить, где именно, и не стал напрягать память: это не имело значения. Он знал, что в той переделке с ним ничего не случится.
   Пока он бежал к роллеру, позади полыхнуло еще раз. Он вскочил на сиденье и поднял машину в воздух. Зависнув над Лондоном, он увидел внизу только море тьмы, испещренное огненными пятнами пожаров. Вальпургиева ночь – словно все силы ада сорвались с цепи!
   Он хорошо помнил Стритем – скопление унылых кирпичных домов, в которых жили клерки, зеленщики, механики – та самая мелкая буржуазия, которая поднялась на борьбу против врага, поставившего на колени всю Европу, и одолела его. Там жила одна девушка – в 1943 году… Что ж, наверное, в конце концов она вышла замуж за кого-то другого…
   Снизившись, он стал искать нужный адрес. Неподалеку взметнулся столб огня – как при извержении вулкана. Машину швырнуло в сторону, и Эверард едва не свалился с сиденья, однако успел заметить, что обломки рухнувшего здания охватил огонь. Всего в трех кварталах от дома Нельсонов! Он опоздал.
   Нет! Эверард уточнил время – ровно 22.30 – и переместился на два часа назад. Было по-прежнему темно, но разрушенный дом стоял целый и невредимый. На какое-то мгновение ему захотелось предупредить всех, кто в нем жил. Но нет: люди гибнут сейчас по всему миру. Он не Штейн, чтобы взваливать всю ответственность за ход истории себе на плечи.
   Криво улыбнувшись, он соскочил с роллера и прошел в подворотню. Что ж, он не какой-нибудь проклятый данеллианин! Он постучал, дверь открылась. Из темноты на него смотрела женщина средних лет, и тут Эверард осознал, что появление американца в гражданском костюме должно показаться ей странным.
   – Извините, – сказал он. – Вы знакомы с мисс Нельсон?
   – Да, знакома. – Женщина колебалась. – Она живет поблизости и… скоро придет к нам. А вы… ее друг?
   Эверард кивнул.
   – Она попросила передать вам, миссис… э-э-э…
   – Миссис Эндерби.
   – Ах да, конечно, миссис Эндерби. Я очень забывчив. Видите ли, мисс Нельсон просила меня передать, что она, к сожалению, не сможет прийти. Но она будет ждать вас вместе со всей вашей семьей у себя дома к половине одиннадцатого.
   – Всех, сэр? Но дети…
   – И детей тоже – всех до единого, обязательно. Она приготовила какой-то сюрприз – хочет показать вам что-то у себя дома. Вам непременно нужно прийти к ней всем.
   – Ну что ж, сэр… Хорошо, если она так хочет.
   – Всем – к половине одиннадцатого, без опоздания. До скорой встречи, миссис Эндерби.
   Эверард кивнул на прощание и вышел на улицу.
   Ладно, здесь сделано все, что можно. Теперь на очереди дом Нельсонов. Он промчался через три квартала, спрятал роллер в темной аллее и к дому подошел пешком. Теперь он тоже провинился, и вина его не меньше, чем у Штейна. Интересно, как выглядит планета, на которую его сошлют?…
   Темпомобиля из империи Инг возле дома не было, а такую махину спрятать нелегко – значит, Чарли здесь еще не появился. Придется что-нибудь придумывать на ходу.
   Стучась в дверь, Эверард все еще размышлял о том, к чему приведет спасение им семьи Эндерби. Дети вырастут, у них появятся свои дети – скорее всего, ничем не примечательные англичане среднего класса. Но потом, спустя столетия, может родиться или, напротив, не родиться выдающийся человек. Да, пожалуй, время не так уж и неподатливо. За редким исключением совершенно не важно, кто были твои предки, – все решают генофонд человечества и общественная среда. Впрочем, случай с семьей Эндерби как раз и может оказаться таким исключением.
   Дверь ему открыла симпатичная девушка небольшого роста. В ее внешности не было ничего броского, но военная форма ей очень шла.
   – Мисс Нельсон?
   – Да, это я.
   – Меня зовут Эверард, я друг Чарли Уиткомба. Можно войти? У меня есть для вас небольшой сюрприз.
   – Я уже собиралась уходить, – сказала девушка извиняющимся тоном.
   – Вы никуда не пойдете, – брякнул он и тут же пошел на попятную, заметив ее возмущение: – Извините. Позвольте мне все вам объяснить.
   Она провела его в скромную, тесно заставленную гостиную.
   – Может, присядете, мистер Эверард? Только, пожалуйста, говорите потише. Вся семья уже спит, а утром им рано вставать.
   Эверард устроился поудобнее, а Мэри присела на самый краешек софы, глядя на него во все глаза. Интересно, были ли среди ее предков Вульфнот и Эдгар? Да, наверняка… Ведь прошло столько веков. А может, и Штейн тоже.
   – Вы из ВВС? – спросила она. – Служите вместе с Чарли?
   – Нет, я из Интеллидженс Сервис, поэтому приходится ходить в штатском. Скажите, когда вы в последний раз с ним виделись?
   – Несколько недель назад. Сейчас он, наверное, уже высадился во Франции. Надеюсь, эта война скоро кончится. Как глупо с их стороны сопротивляться, ведь они же понимают, что им пришел конец. – Она вскинула голову. – Так что у вас за новости?
   – Я как раз к этому и хотел вернуться.
   Эверард начал бессвязно рассказывать все, что знал о положении дел за Ла-Маншем. У него было странное чувство, будто он разговаривает с призраком. Рефлекс, выработанный долгими тренировками, не позволял ему сказать правду. Каждый раз, когда он пытался перейти к делу, язык переставал его слушаться…
   – …И если бы вы знали, чего стоит там достать пузырек обычных красных чернил…
   – Извините, – нетерпеливо прервала его девушка. – Может, вы все-таки скажете, в чем дело? У меня действительно на сегодняшний вечер назначена встреча.
   – Ох, простите… Ради бога, простите. Видите ли, дело вот в чем…
   Эверарда спас стук в дверь.
   – Извините, – удивленно пробормотала Мэри и пошла в прихожую мимо наглухо зашторенных окон. Эверард бесшумно двинулся за ней.
   Она открыла дверь, тихонько вскрикнула и отступила назад.
   – Чарли!..
   Уиткомб прижал ее к себе, не обращая внимания на то, что ютский плащ был вымазан еще не засохшей кровью. Эверард вышел в коридор. Разглядев его, англичанин опешил:
   – Ты?…
   Он потянулся за парализатором, но Эверард уже вытащил свой.
   – Не будь идиотом! Я твой друг, и я хочу помочь тебе. Выкладывай, что взбрело тебе в голову?
   – Я… я хотел удержать ее здесь… чтобы она не ушла…
   – И ты думаешь, что они не смогут выследить тебя? – Эверард перешел на темпоральный, единственно возможный язык в присутствии испуганной Мэри. – Когда я уходил от Мэйнуэзеринга, он вел себя дьявольски подозрительно. Если мы сделаем неверный ход, то все отделения Патруля будут подняты по тревоге. Ошибку исправят любыми средствами – девушку, скорее всего, ликвидируют, а ты отправишься в ссылку.
   – Я… – Уиткомб судорожно сглотнул. Его лицо окаменело от ужаса. – И ты… ты позволишь ей уйти из дома и погибнуть?
   – Нет. Но нам нужно сделать все как можно аккуратнее.
   – Мы скроемся… Найдем какую-нибудь эпоху подальше от всего этого… Если потребуется, то хоть в прошлое, к динозаврам.
   Мэри оторвалась от Уиткомба и застыла с открытым ртом, готовая закричать.
   – Замолчи! – одернул ее Эверард. – Твоя жизнь в опасности, и мы пытаемся тебя спасти. Если не доверяешь мне, положись на Чарли.
   Повернувшись к англичанину, он снова перешел на темпоральный.
   – Послушай, дружище, нет такого места или времени, где бы вы могли спрятаться. Мэри Нельсон погибла сегодня ночью – это исторический факт. В тысяча девятьсот сорок седьмом году среди живых ее не было. Это тоже уже история. Я и сам попал в идиотскую ситуацию: семья, которую она собиралась навестить, уйдет из дома до того, как туда попадет бомба. Если ты собираешься бежать вместе с ней, можешь быть уверен: вас найдут. Нам просто повезло, что Патруль пока еще сюда не добрался.
   Уиткомб попытался взять себя в руки.
   – Допустим, я прыгну вместе с ней в тысяча девятьсот сорок восьмой год, – сказал он. – Откуда тебе известно, что она не появилась внезапно вновь в тысяча девятьсот сорок восьмом? Это событие тоже может стать историческим фактом.
   – Чарли, ты просто не сможешь этого сделать. Попытайся. Давай, скажи ей, что ты собираешься отправить ее на четыре года в будущее.
   – Рассказать ей?… – простонал Уиткомб. – Но ведь я…
   – Вот именно. Ты с трудом смог заставить себя преступить закон и появиться здесь, но теперь тебе придется лгать, потому что ты ничего не сможешь с собой поделать. И потом, как ты собираешься объяснять ее появление в тысяча девятьсот сорок восьмом году? Если она останется Мэри Нельсон – значит она дезертировала из армии. Если она изменит имя, где ее свидетельство о рождении, аттестат, продовольственные карточки – все эти бумажки, которые так благоговейно почитают все правительства в двадцатом веке? Это безнадежно, Чарли.
   – Что же нам делать?
   – Встретиться с представителями Патруля и решить этот вопрос раз и навсегда. Подожди меня здесь.
   Эверард был холоден и спокоен. У него просто не было времени, чтобы по-настоящему испугаться или хотя бы удивиться собственному поведению.
   Выбежав на улицу, он вызвал свой роллер и запрограммировал его таким образом, чтобы машина появилась через пять лет, в полдень, на площади Пикадилли. Нажав кнопку запуска, он убедился, что роллер исчез, и вернулся в дом. Мэри рыдала в объятиях Уиткомба. Бедные, заблудившиеся в лесу дети, да и только, черт бы их побрал!
   – Все в порядке. – Эверард отвел их назад в гостиную и сел рядом, держа наготове парализующий пистолет. – Теперь нам нужно подождать еще немного.
   Действительно, ждать пришлось недолго. В комнате появился роллер с двумя людьми в серой форме Патруля. Оба были вооружены. Эверард мгновенно оглушил их зарядом небольшой мощности.
   – Помоги мне связать их, Чарли, – попросил он.
   Мэри смотрела на все это молча, забившись в угол.
   Когда патрульные пришли в себя, Эверард стоял над ними, холодно улыбаясь.
   – В чем нас обвиняют, ребята? – спросил он на темпоральном.
   – Вы и сами знаете, – спокойно ответил один из пленников. – Главное управление приказало найти вас. Мы вели проверку на следующей неделе и обнаружили, что вы спасли семью, которая должна погибнуть под бомбежкой. Судя по содержанию личного дела Уиткомба, вы должны были затем отправиться сюда и помочь ему спасти эту женщину, которой тоже полагалось погибнуть сегодня ночью. Лучше отпустите нас, чтобы не отягчать свою участь.
   – Но я ведь не изменил историю, – сказал Эверард. – Данеллиане остались там же, где и были.
   – Само собой, но…
   – А откуда вы знаете, что семья Эндерби должна была погибнуть?
   – В их дом попала бомба, и они сказали, что ушли оттуда только потому…
   – Но они все-таки ушли из дома! Это уже исторический факт. И прошлое теперь пытаетесь изменить именно вы.
   – А эта женщина…
   – Откуда вы знаете, что какая-нибудь Мэри Нельсон не появлялась в Лондоне, скажем, в тысяча восемьсот пятидесятом году и не умерла в преклонном возрасте году в тысяча девятисотом?
   Патрульный мрачно усмехнулся.
   – Стараетесь изо всех сил? Ничего не выйдет. Вы не сможете выстоять против всего Патруля.
   – Вот как? А я ведь могу оставить вас здесь до прихода Эндерби. Кроме того, я запрограммировал свой роллер так, что он появится в многолюдном месте, а когда это произойдет, известно только мне. Что тогда случится с историей?
   – Патруль внесет коррективы… как это сделали вы в пятом веке.
   – Возможно! Но я могу значительно облегчить их задачу, если они прислушаются к моей просьбе. Мне нужен данеллианин.
   – Что?
   – То, что слышали, – отрезал Эверард. – Если нужно, я возьму ваш роллер и прыгну на миллион лет вперед. Я объясню им лично, насколько будет проще для всех, если они согласятся со мной.
   – Этого не потребуется!
   Эверард повернулся, и у него тут же перехватило дыхание. Ультразвуковой пистолет выпал из рук.
   Глаза Эверарда не выдерживали сияния, исходившего от возникшей перед ними фигуры. Со странным сухим рыданием он попятился.
   – Ваша просьба рассмотрена, – продолжал беззвучный голос. – Она была обдумана и взвешена за много лет до того, как вы появились на свет. Но тем не менее вы оставались необходимым связующим звеном в цепи времен. В случае неудачи в этом деле вы не смогли бы рассчитывать на снисхождение. Для нас является историческим фактом то, что некие Чарльз и Мэри Уиткомб жили в викторианской Англии. Историческим фактом является также и то, что Мэри Нельсон погибла вместе с семьей, которую она пошла навестить, в тысяча девятьсот сорок четвертом году, а Чарльз Уиткомб остался холостяком и впоследствии был убит при выполнении задания Патруля. Это несоответствие было замечено, и, поскольку даже малейший парадокс опасно ослабляет структуру пространства-времени, оно подлежало исправлению путем устранения одного из двух зафиксированных исторических фактов. Вы сами определили – которого.
   Каким-то краешком потрясенного сознания Эверард уловил, что патрульные внезапно освободились от веревок.
   Он узнал, что его роллер стал… становится… станет невидимым в момент материализации. Он узнал также, что отныне история выглядит следующим образом: Мэри Нельсон пропала без вести – по-видимому, погибла при взрыве бомбы, разрушившей дом семьи Эндерби, которая в это время находилась у Нельсонов. Чарльз Уиткомб исчез в 1947 году – по-видимому, утонул. Эверард узнал, что Мэри рассказали правду, подвергнув гипнообработке, не позволяющей ни при каких обстоятельствах раскрывать эту правду, и отправили вместе с Чарли в 1850 год. Он узнал, что они жили как обычные англичане среднего класса, хотя викторианская Англия так и не стала для них родным домом. Чарли поначалу часто грустил о том времени, когда работал в Патруле, но затем с головой ушел в заботы о жене и детях и пришел к выводу, что его жертва была не так уж велика.
   Все это он узнал в одно мгновение. А когда черный водоворот, вобравший в себя сознание Эверарда, прекратил свое стремительное вращение и пелена, застилавшая его взгляд, пропала, данеллианина уже не было. Эверард снова повернулся к патрульным: чего он еще не знал, так это собственного приговора.
   – Пошли, – сказал ему один из них. – Нам нужно уйти из дома, пока никто не проснулся. Мы доставим вас в ваше время. В тысяча девятьсот пятьдесят четвертый год.
   – А что потом? – спросил Эверард. Патрульный пожал плечами. Его напускное спокойствие скрыло еще не прошедшее потрясение от встречи с данеллианином.
   – Отчитаетесь перед начальником сектора, – сказал он. – Все говорит о том, что вы не годитесь для обычной работы в резидентуре.
   – Значит… разжалован и отправлен в отставку?
   – Не нужно драматизировать ситуацию. Неужели вы думаете, что ваш случай – единственный в своем роде за миллион лет работы Патруля? Существует стандартная процедура… Разумеется, вам придется пройти переподготовку. Люди с таким типом личности, как у вас, больше подходят для оперативной работы – всегда и повсюду, в любых эпохах и местах, где они понадобятся. Думаю, это придется вам по душе.
   Эверард кое-как забрался на роллер. А когда он с него слез, позади осталось десять лет.

Легко ли быть царем

1

   Ну ладно, может, как-нибудь удастся отделаться. Он прошуршал шлепанцами по квартире, с вызывающим видом открыл дверь и холодно бросил:
   – Привет.
   Внезапно Эверарду показалось, что наступила невесомость, словно он попал на один из первых космических кораблей и беспомощно повис среди сверкающих звезд.
   – О! – только и вымолвил он. – Я не ожидал… Входи.
   Синтия Денисон остановилась, глядя поверх его плеча на бар. Эверард повесил над ним шлем, украшенный лошадиным хвостом, и два скрещенных копья из ахейского бронзового века. Темные, блестящие, они выглядели невероятно красивыми. Синтия попыталась говорить спокойно, но ее голос сорвался:
   – Мэнс, дай мне чего-нибудь выпить. Только побыстрей.
   – Конечно, сейчас.
   Он крепко сжал зубы и помог ей снять пальто. Закрыв дверь, она села на модную шведскую кушетку, такую же красивую и функционально безупречную, как и оружие из эпохи Гомера, и стала рыться в сумочке, нащупывая сигареты. Некоторое время они старались не смотреть друг на друга.
   – Тебе, как всегда, ирландское со льдом? – спросил он.
   Казалось, что эти слова доносятся до него откуда-то издалека, а сам он в это время кое-как управлялся с бутылками и бокалами, утратив всю свою ловкость, приобретенную в Патруле Времени.
   – Да, – ответила она. – Значит, ты помнишь.
   В тишине комнаты ее зажигалка щелкнула неожиданно громко.
   – Ведь прошло всего несколько месяцев, – пробормотал он, не зная, что еще сказать.
   – Объективного времени. Времени обычного, без искажений, с сутками, длящимися двадцать четыре часа. – Она выпустила облако дыма и пристально посмотрела на него. – Для меня немногим больше. Я ведь здесь почти безвылазно, со дня моей свадьбы. Восемь с половиной месяцев моего личного биологического времени – с того дня, как Кит и я… А сколько времени прошло для тебя, Мэнс? Сколько лет ты прожил, в каких эпохах побывал после того, как был шафером на нашей с Китом свадьбе?
   У нее был высокий, довольно тонкий и поэтому невыразительный голос – единственный ее недостаток, по мнению Эверарда, если не считать маленького роста – едва-едва пять футов. Но сейчас Эверард понял, что она с трудом сдерживает рыдания.
   Он протянул бокал.
   – До дна.
   Она послушно выпила, слегка поперхнувшись. Он снова наполнил ее бокал, а себе наконец налил шотландского виски с содовой. Потом придвинул кресло к кушетке и извлек из глубокого кармана изъеденной молью куртки трубку с кисетом. Руки Эверарда еще дрожали, правда, лишь чуть-чуть, и он надеялся, что она этого не заметит. Она поступила мудро, что не выложила свою новость сразу, какой бы та ни была: им обоим требовалось время, чтобы прийти в себя.
   Лишь теперь он рискнул посмотреть на нее. Она не изменилась. Прелестная фигура – сама хрупкость, само изящество, подчеркнутые черным платьем. Золотистые волосы, падающие на плечи, огромные голубые глаза под изогнутыми бровями, чуть вздернутый нос, как всегда полуоткрытые губы. Косметикой Синтия почти не пользовалась, и поэтому нельзя было с уверенностью сказать, плакала она недавно или нет. Но сейчас она, по-видимому, была близка к этому.
   Эверард принялся набивать трубку.
   – Ну ладно, Син, – сказал он. – Ты мне расскажешь?
   Она поежилась и наконец выговорила:
   – Кит. Он пропал.
   – Что? – Эверард выпрямился. – В прошлом?
   – Где же еще? В Древнем Иране. Он отправился туда и не вернулся. Это было неделю назад. – Она поставила стакан на подлокотник и сцепила пальцы. – Патруль его, конечно, искал, но безрезультатно. Я узнала об этом только сегодня. Они не могут его найти. Не ясно даже, что с ним произошло.
   – Иуды! – прошептал Эверард.
   – Кит всегда… всегда считал тебя своим лучшим другом, – сказала она с неожиданным напором. – Ты не представляешь, как часто он о тебе говорил. Честно, Мэнс. Не думай, что мы о тебе забыли: просто тебя никогда не застанешь дома и…
   – Ладно, – прервал он ее. – Что я, мальчишка, чтобы обижаться? Я был занят. Да и вы… вы ведь только что поженились.
   «После того как я вас познакомил, в ту лунную ночь у подножия Мауна-Лоа. В Патруле Времени чины и звания мало кого волнуют. Новичок вроде свежеиспеченной выпускницы Академии Синтии Каннингем, работающей простой секретаршей в своем собственном столетии, имеет полное право встречаться в нерабочее время с уважаемым ветераном… вроде меня… так часто, как им обоим захочется. Ничто не мешает ветерану воспользоваться своим опытом, чтобы взять ее с собой в Вену Штрауса потанцевать вальс или в Лондон Шекспира – сходить в „Глобус“, побродить с ней по забавным маленьким барам Нью-Йорка времен Тома Лири или подурачиться на гавайских солнечных пляжах за тысячу лет до появления там людей на каноэ. А товарищ по Патрулю тоже имеет право присоединиться к ним. А потом на ней жениться. Конечно!»
   Эверард раскурил трубку. Когда его лицо скрылось за пеленой дыма, он сказал:
   – Начни с самого начала. Я не встречался с вами года… года два-три моего биологического времени, поэтому толком не знаю, чем занимался Кит.
   – Так долго? – удивленно спросила она. – Ты даже не приезжал сюда в отпуск? Мы действительно очень хотели, чтобы ты навестил нас.
   – Хватит извинений, – отрезал Эверард. – Если бы захотел – зашел бы.
   Кукольное личико исказилось, как от пощечины, и он тут же пошел на попятную.
   – Извини. Конечно, я хотел. Но я же говорил… Мы, агенты-оперативники, чертовски заняты, скачем туда-сюда по пространству-времени, как блохи на сковородке… Черт побери! – Он попробовал улыбнуться. – Син, ты же меня, грубияна, знаешь, не обращай внимания на всю эту болтовню. Я был в Древней Греции и сам создал миф о Химере, да-да. Я был известен как «дилайопод», занятное чудовище с двумя левыми ногами, растущими изо рта.
   Она натянуто улыбнулась и взяла из пепельницы свою сигарету.
   – А я по-прежнему служу в «Прикладных исследованиях», – сказала она. – Обычная секретарша. Но благодаря этому я могу связаться со всеми управлениями, включая штаб-квартиру. И поэтому я точно знаю, что было сделано для спасения Кита… Почти ничего! Они просто бросили его! Мэнс, если ты не поможешь, Кит погибнет!
   Синтия замолчала – ее трясло. Эверард не стал торопить девушку и, чтобы окончательно успокоиться самому, решил еще раз вспомнить послужной список Кита Денисона.
   Родился в 1927 году в Кембридже, штат Массачусетс, в обеспеченной семье. В двадцать три года блестяще защитил докторскую диссертацию по археологии. К этому времени он уже успел стать чемпионом колледжа по боксу и пересечь Атлантику на тридцатифутовом кече. Призванный в 1950 году в армию, храбро сражался в Корее и, будь эта война популярнее, наверняка бы прославился. Однако можно было общаться с ним годами и так и не узнать всего этого. Когда ему нечем было заняться, он мог порассуждать со сдержанным юмором о высоких материях, но когда появлялась работа, он выполнял ее без лишней суеты.
   «Конечно, – подумал Эверард, – девушка досталась лучшему. Кит запросто мог стать оперативником, если бы захотел. Но у него здесь были корни, а у меня – нет. Наверное, он просто не такой непоседа, как я».
   В 1952 году на Денисона, не знавшего, куда податься после демобилизации, вышел агент Патруля и завербовал его. Возможность темпоральных путешествий Денисон воспринял гораздо легче многих: сказалась гибкость ума, ну и, конечно, то, что он был археологом. Пройдя обучение, он с большим удовольствием обнаружил, что его собственные интересы совпадают с нуждами Патруля, и стал исследователем, специализируясь на протоистории восточных индоевропейцев. Во многих отношениях он был гораздо нужнее Эверарда.
   Офицерам-оперативникам, которые во всех временах спасают потерпевших аварию, арестовывают преступников и поддерживают сохранность ткани человеческих судеб, приходится ведь забредать и на глухие тропы. А если нет никаких письменных источников – откуда им знать, правильно ли они действуют? Задолго до появления первых иероглифов люди воевали, путешествовали, совершали открытия и подвиги, последствия которых распространились по всему континууму. Патруль должен был знать о них. Работа корпуса исследователей и состояла в создании карт океана истории.
   «А кроме того, Кит был моим другом».
   Эверард вынул трубку изо рта.
   – Хорошо, Синтия, – сказал он. – Расскажи мне, что произошло.

2

   – Он следил за миграциями различных арийских племен. О них известно очень мало, сам знаешь. Приходится начинать с более-менее известного периода истории и от него уже продвигаться назад во времени. С этим заданием Кит и отправился в Иран пятьсот пятьдесят восьмого года до Рождества Христова. Он говорил, что это незадолго до конца индийского периода. Он собирался расспросить людей, изучить их обычаи, а потом перейти к еще более раннему этапу и так далее… Но ты, наверное, и сам все это знаешь, Мэнс. Ты же помогал ему однажды, еще до нашего знакомства. Он часто об этом рассказывал.
   – Я просто сопровождал его – так, на всякий случай, – отмахнулся Эверард. – Он изучал переселение одного доисторического племени с Дона на Гиндукуш. Вождю мы представились бродячими охотниками и пропутешествовали с их караваном несколько недель в качестве гостей племени. Это было забавно.
   Он вспомнил степь и необъятные небеса, скачку за антилопой, пиры у походных костров и девушку, волосы которой впитали горьковатую сладость дыма. На миг он пожалел, что не родился в том племени и не мог разделить его судьбу.
   – На этот раз Кит отправился в прошлое один, – продолжала Синтия. – В его отделе всегда не хватает людей, как, впрочем, и во всем Патруле. Столько тысячелетий, за которыми надо наблюдать, а человеческая жизнь так коротка… Он и раньше ходил один. Я всегда боялась его отпускать, но он говорил, что в одежде бродячего пастуха, у которого нечего украсть, в горах Ирана он будет в большей безопасности, чем на Бродвее. Только на этот раз вышло иначе!
   – Насколько я понял, – быстро заговорил Эверард, – он отправился – неделю назад, да? – намереваясь собрать информацию, передать ее в аналитический центр исследовательского отдела и вернуться назад в тот же самый день. – («Потому что только слепой болван может оставить тебя одну и допустить, чтобы здесь, без него, проходила твоя жизнь».) – Но не вернулся.
   – Да. – Она прикурила новую сигарету от окурка первой. – Я сразу забеспокоилась. Спросила начальника. Он сделал одолжение, послал запрос на неделю вперед – то есть в сегодняшний день. Ему ответили, что Кит не возвращался. А в аналитическом центре сказали, что информации им он не передавал. Тогда мы сверились с хрониками в штаб-квартире регионального управления. Там говорится… что… Кит никогда не возвращался и что никаких его следов не было обнаружено.
   Эверард осторожно кивнул.
   – И тогда, разумеется, были объявлены поиски, результаты которых зафиксированы в хрониках.
   «Изменчивое время порождает множество парадоксов», – в тысячный раз подумал он.
   Если кто-то пропадал, от вас вовсе не требовалось браться за розыски только потому, что об этом говорится в каком-то отчете. Но других возможностей найти пропавшего не было. Конечно, вы могли вернуться назад и изменить ситуацию таким образом, чтобы в итоге найти его, – тогда в архиве «с самого начала» будет лежать ваш рапорт об успешных поисках и только вы один будете знать «прежнюю» правду.
   Все это могло привести к большой путанице. Неудивительно, что Патруль болезненно относился даже к небольшим изменениям, которые никак не повлияли бы на общую картину исторического процесса.
   – Наш отдел связался с ребятами из древнеиранского управления, и они послали группу осмотреть это место, – продолжил за Синтию Эверард. – Они ведь знали только предполагаемый район, где Кит собирался материализоваться? Я имею в виду, что, раз он не мог точно знать, где ему удастся спрятать роллер, он не оставил точных координат.
   Синтия кивнула.
   – Но я вот чего не понимаю: почему они не нашли машину? Что бы ни случилось с Китом, роллер все равно остался бы где-то там, в пещере какой-нибудь… У Патруля есть детекторы. Они могли бы по крайней мере зафиксировать для начала местонахождение роллера, а потом уже двинуться назад вдоль его мировой линии, разыскивая Кита.
   Синтия затянулась сигаретой так ожесточенно, что у нее запали щеки.
   – Они пробовали, – сказала она. – Но мне сказали, что это дикая пересеченная местность и поиски там очень затруднены. Ничего не получилось. Они не смогли найти ни единого следа. Может, и нашли бы, если бы прочесали все как следует – милю за милей, час за часом. Но они побоялись. Понимаешь, этот регионально-временной интервал – решающий. Мистер Гордон показывал мне расчеты. Я не разбираюсь во всех этих обозначениях, но он сказал, что в историю этого столетия вмешиваться очень опасно.
   Эверард обхватил ладонью чашечку трубки. Ее тепло успокаивало. Упоминание о переломных эпохах вызвало у него нервную дрожь.
   – Понятно, – сказал он. – Они не смогли прочесать этот район так, как хотели, потому что это могло потревожить слишком много местных жителей, которые из-за этого по-другому вели бы себя во время решающих событий. О-хо-хо… А не пробовали они переодеться и побродить по деревням?
   – Несколько экспертов Патруля так и сделали. Они провели в Древней Персии несколько недель. Но никто из встреченных ими людей не обронил даже намека. Эти дикари так недоверчивы… А может, они принимали наших агентов за шпионов индийского царя. Как я поняла, они недовольны его владычеством… Ничегошеньки. Но так или иначе, нет никаких оснований считать, что общая картина исторического процесса исказилась. Поэтому они полагают, что Кита убили, а его роллер каким-то образом исчез. И какая разница… – Она вскочила на ноги и неожиданно сорвалась на крик: – Какая им разница: скелетом в каком-нибудь овраге больше, скелетом меньше!
   Эверард тоже встал и обнял Синтию, дав ей выплакаться. Но он не думал, что ему самому при этом будет так скверно. Он давно перестал ее вспоминать (раз десять в день – не в счет), но теперь, когда она пришла к нему, искусству забывать предстояло учиться заново.
   – Ну почему они не могут вернуться в локальное прошлое? – взмолилась она. – Разве нельзя прыгнуть всего на неделю назад и сказать ему, чтобы он не уходил? Я ведь прошу такую малость! Что за чудовища ввели этот запрет?
   – Это сделали обычные люди, – сказал Эверард. – Если мы начнем возвращаться и подправлять свое личное прошлое, то скоро так все запутаем, что попросту перестанем существовать.
   – Но за миллион лет, даже больше, – разве не было исключений? Должны быть!
   Эверард промолчал. Он знал, что исключения были. Но знал и то, что для Кита Денисона исключения не сделают. Патрульные не святые, но собственные законы они нарушать не станут. К своим потерям они относились как к любым другим: поднимали бокалы в память о погибших, а не отправлялись в прошлое, чтобы взглянуть на них еще раз, пока те живы.
   Немного погодя Синтия отстранилась от него, вернулась за своим коктейлем и залпом выпила. Светлые локоны взметнулись водоворотом вокруг ее лица.
   – Извини, – сказала она, достала платок и вытерла глаза. – Я не думала, что разревусь.
   – Все в порядке.
   Она уставилась в пол.
   – Ты мог бы попытаться помочь Киту. Рядовые агенты отступились, но ты мог бы попробовать.
   После такой просьбы у него не оставалось выхода.
   – Мог бы, – ответил он ей. – Но у меня ничего не выйдет. Судя по хроникам, если я и пытался, то потерпел неудачу. А к любым изменениям пространства-времени относятся неодобрительно. Даже к таким заурядным.
   – Для Кита оно не заурядное, – возразила она.
   – Знаешь, Син, – пробормотал Эверард, – немногие женщины согласились бы с тобой. Большинство сочло бы, что оно для меня не заурядное.
   Она заглянула ему в глаза и на какое-то время застыла. Затем прошептала:
   – Мэнс, извини. Я не сообразила… Я думала, если для тебя прошло столько времени, ты теперь…
   – О чем ты? – перешел в оборону Эверард.
   – Разве психологи Патруля не могут тебе помочь? – спросила она, снова опустив голову. – Я хочу сказать, раз они смогли выработать у нас рефлекс, не позволяющий рассказывать непосвященным о темпоральных путешествиях… Я подумала, что это тоже возможно: сделать, чтобы человек перестал…
   – Хватит, – резко оборвал ее Эверард. Некоторое время он грыз мундштук трубки. – Ладно, – сказал он наконец. – У меня есть пара идей, которые, возможно, никто не проверял. Если Кита можно спасти, ты получишь его до завтрашнего полудня.
   – Мэнс, а ты не можешь перенести меня в этот момент?
   Ее начинала бить дрожь.
   – Могу, – ответил он, – но не стану этого делать. Перед завтрашним днем тебе обязательно надо отдохнуть. Сейчас я отвезу тебя домой и прослежу, чтобы ты выпила снотворное. А потом вернусь сюда и обдумаю ситуацию. – Его губы изобразили некое подобие улыбки. – Перестань выплясывать шимми, ладно? Я же сказал тебе, мне надо подумать.
   – Мэнс…
   Ее руки сжали пальцы Эверарда.
   Он ощутил внезапную надежду и проклял себя за это.

3

   Осенью года 542-го до Рождества Христова одинокий всадник спустился с гор и въехал теперь в долину Кура. Он восседал на статном гнедом мерине, более крупном, чем большинство здешних кавалерийских лошадей, и потому в любом другом месте привлек бы внимание разбойников. Но великий царь навел в своих владениях такой порядок, что, как говорили, девственница с мешком золота могла без опаски обойти всю Персию. Это было одной из причин, по которым Мэнс Эверард выбрал для своего прыжка именно это время – через шестнадцать лет после года, в который направился Кит Денисон.
   Кроме того, необходимо было прибыть тогда, когда всякое волнение, которое мог вызвать темпоральный путешественник в 558 году, давно уже прошло. Какова бы ни была судьба Кита, к разгадке, возможно, легче будет приблизиться с тыла. Во всяком случае, лобовые действия результатов не дали.
   И наконец, по данным Ахеменидского регионально-временного управления, осень 542-го оказалась первым периодом относительного спокойствия со времени исчезновения Денисона. Годы с 558-го по 553-й были тревожными: персидский правитель Аншана Куруш (которого будущее знало под именами Кайхошру и Кира) все сильнее не ладил со своим верховным владыкой, мидийским царем Астиагом. Кир поднял восстание, трехлетняя гражданская война подточила силы империи, и персы в конце концов одержали победу над своими северными соседями. Но Кир даже не успел порадоваться триумфу – ему пришлось подавлять восстания соперников и отражать набеги туранцев; он потратил четыре года, чтобы одолеть врагов и расширить свои владения на востоке. Это встревожило его коллег-монархов: Вавилон, Египет, Лидия и Спарта образовали антиперсидскую коалицию, и в 546 году их войска, которые возглавил царь Лидии Крез, вторглись в Персию. Лидийцы были разбиты и аннексированы, но вскоре восстали, и пришлось воевать с ними снова; кроме того, нужно было договариваться с беспокойными греческими колониями Ионией, Карией и Ликией. Военачальники Кира занимались всем этим на западе, а сам он был вынужден воевать на востоке с дикими кочевниками, угрожавшими его городам.
   Но теперь наступила передышка. Киликия сдастся без боя, увидев, что в других захваченных Персией странах правят с такой мягкостью и таким уважением к местным обычаям, каких до сих пор не видел мир. Руководство восточными походами Кир передаст своим приближенным, а сам займется консолидацией уже завоеванных земель. Только в 539 году возобновится война с Вавилоном и будет присоединена Месопотамия. А затем будет другой мирный период, пока не наберут силу племена за Аральским морем. Тогда царь отправится в поход против них и встретит там свою смерть.
   Въезжая в Пасаргады, Мэнс Эверард задумался – перед ним была весна надежды.
   Конечно, эта эпоха, как и любая другая, не соответствовала такому возвышенному определению. Он проезжал милю за милей и везде видел крестьян, убиравших серпами урожай и нагружавших скрипучие некрашеные повозки, запряженные быками; пыль, поднимавшаяся со сжатых полей, щипала ему глаза. Оборванные дети, игравшие возле глиняных хижин без окон, разглядывали его, засунув в рот пальцы. Проскакал царский вестник; перепуганная курица с пронзительным кудахтаньем метнулась через дорогу и попала под копыта его коня. Проехал отряд копейщиков, одетых в шаровары, чешуйчатые доспехи, остроконечные шлемы, украшенные у некоторых перьями, и яркие полосатые плащи. Живописные наряды воинов изрядно запылились и пропитались потом, а с языка у них то и дело срывались грубые шутки. За глинобитными стенами прятались принадлежавшие аристократам большие дома и неописуемо прекрасные сады, но при существующей экономической системе позволить себе такую роскошь могли немногие. На девяносто процентов Пасаргады были типичным восточным городом с безликими лачугами и лабиринтом грязных улочек, по которым сновал люд в засаленных головных платках и обтрепанных халатах, городом крикливых базарных торговцев, нищих, выставляющих напоказ свои увечья, купцов, ведущих вереницы усталых верблюдов и навьюченных сверх всякой меры ослов, собак, жадно роющихся в кучах отбросов. Из харчевен доносилась музыка, похожая на вопли кошки, попавшей в стиральную машину, люди изрыгали проклятия и размахивали руками, напоминая ветряные мельницы… Интересно, откуда взялись эти россказни о загадочном Востоке?
   – Подайте милостыню, господин, подайте, во имя света! Подайте, и вам улыбнется Митра!..
   – Постойте, господин! Бородой моего отца клянусь, из рук мастеров никогда не выходило более прекрасного творения, чем эта уздечка! Вам, счастливейшему из смертных, я предлагаю ее за смехотворную сумму…
   – Сюда, мой господин, сюда! Всего через четыре дома отсюда находится лучший караван-сарай во всей Персии – нет, в целом мире! Наши тюфяки набиты лебединым пухом, вино моего отца достойно Деви, плов моей матери славится во всех краях земли, а мои сестры – это три луны, которыми можно насладиться всего за…
   Эверард игнорировал призывы бегущих за ним юных зазывал. Один схватил его за лодыжку, и он, выругавшись, пнул мальчишку, но тот только бесстыдно ухмыльнулся. Эверард надеялся, что ему не придется останавливаться на постоялом дворе: хотя персы и были гораздо чистоплотнее большинства народов этой эпохи, насекомых хватало и здесь.
   Не давало покоя ощущение беззащитности. Патрульные всегда старались припасти туза в рукаве: парализующий ультразвуковой пистолет тридцатого века и миниатюрную рацию, чтобы вызывать пространственно-временной антигравитационный темпороллер. Но все это не годилось, потому что тебя могли обыскать. Эверард был одет как грек: туника, сандалии, длинный шерстяной плащ. На поясе висел меч, за спиной – шлем со щитом, вот и все вооружение. Правда, оружие было из стали, в эти времена еще неизвестной. Здесь не было филиалов Патруля, куда он мог обратиться, если бы попал в беду, потому что эта относительно бедная и неспокойная переходная эпоха не привлекла внимания Межвременной торговли; ближайшая региональная штаб-квартира находилась в Персеполе, но и она отстояла от этого времени на поколение.
   Чем дальше он продвигался, тем реже попадались базары, улицы становились шире, а дома – больше. Наконец он выбрался на площадь, с четырех сторон окруженную дворцами. Над ограждавшими их стенами виднелись верхушки ровно подстриженных деревьев. У стен сидели на корточках (стойку «смирно» еще не изобрели) легко вооруженные юноши – часовые. Когда Эверард приблизился, они поднялись, вскинув на всякий случай свои луки. Он мог бы просто пересечь площадь, но, вместо этого, повернул и окликнул парня, который был, по всей видимости, начальником караула.
   – Приветствую тебя, господин, да прольется на тебя свет солнца. – Персидская речь, выученная под гипнозом всего за час, легко заструилась с его языка. – Я ищу гостеприимства какого-нибудь великого человека, который снизошел бы, чтобы выслушать мои безыскусные рассказы о путешествиях в чужие земли.
   – Да умножатся твои дни, – ответил страж.
   Эверард вспомнил, что предлагать персам бакшиш нельзя: соплеменники Кира были гордым и суровым народом охотников, пастухов и воинов. Их речь отличалась той исполненной достоинства вежливостью, которая была свойственна людям такого типа во все времена.
   – Я служу Крезу Лидийскому, слуге великого царя. Он не откажет в пристанище…
   – Меандру из Афин, – подсказал Эверард.
   Вымышленное греческое происхождение должно было объяснить его крепкую фигуру, светлую кожу и коротко стриженные волосы. Однако для большей достоверности ему пришлось налепить на подбородок вандейковскую бородку. Греки путешествовали и до Геродота, поэтому афинянин в этом качестве не показался бы здесь эксцентричным чудаком. С другой стороны, до Марафонской битвы оставалось еще полвека и европейцы попадали сюда не настолько часто, чтобы не вызвать к себе интереса.
   Появился раб, который отыскал дворецкого, который, в свою очередь, послал другого раба, и тот впустил чужеземца в ворота. Сад за стеной, зеленый и прохладный, оправдал надежды Эверарда: за сохранность багажа в этом доме опасаться нечего, еда и питье здесь должны быть хороши, а сам Крез обязательно захочет поподробнее расспросить гостя.
   «Тебе везет, парень», – подбодрил себя Эверард, наслаждаясь горячей ванной, благовониями, свежей одеждой, принесенными в его просто обставленную комнату финиками и вином, мягким ложем и красивым видом из окна. Ему не хватало только сигары.
   Только сигары – из достижимых вещей.
   Конечно, если Кит мертв и это непоправимо…
   – К чертям собачьим! – пробормотал Эверард. – Брось эти мысли, приятель!

4

   После заката похолодало. Во дворце зажгли лампы (это был целый ритуал, потому что огонь считался священным) и раздули жаровни. Раб пал перед Эверардом ниц и сообщил, что обед подан. Эверард спустился за ним в длинный зал, украшенный яркими фресками, изображавшими Солнце и Быка Митры, прошел мимо двух копьеносцев и оказался в небольшой, ярко освещенной комнате, устланной коврами и благоухавшей ладаном. Два ложа были по эллинскому обычаю придвинуты к столу, уставленному совсем не эллинскими серебряными и золотыми блюдами; рабы-прислужники стояли наготове в глубине комнаты, а за дверями, ведущими во внутренние покои, слышалась музыка, похожая на китайскую.
   Крез Лидийский милостиво кивнул ему. Когда-то он был статен и красив, но за несколько лет, что минули после потери его вошедших в поговорки богатства и могущества, сильно постарел. Длинноволосый и седобородый, он был одет в греческую хламиду, но, по персидскому обычаю, пользовался румянами.
   – Радуйся, Меандр Афинский, – произнес он по-гречески и подставил Эверарду щеку для поцелуя.
   Хотя от Креза и несло чесноком, патрульный, следуя указанию, коснулся щеки губами. Со стороны Креза это было очень любезно: таким образом он показал, что положение Меандра лишь слегка ниже его собственного.
   – Радуйся, господин. Благодарю тебя за твою доброту.
   – Эта уединенная трапеза не должна оскорбить тебя, – сказал бывший царь. – Я подумал… – он замялся, – я всегда считал, что состою в близком родстве с греками, и мы могли бы поговорить о серьезных вещах…
   – Мой господин оказывает мне слишком большую честь.
   После положенных церемоний они наконец приступили к еде. Эверард разразился заранее приготовленной байкой о своих путешествиях; время от времени Крез озадачивал его каким-нибудь неожиданным вопросом, но патрульный быстро научился избегать опасных тем.
   – Воистину, времена меняются, и тебе посчастливилось прибыть сюда на заре новой эпохи, – сказал Крез. – Никогда еще мир не знал более славного царя, чем… – И так далее, и тому подобное. Все это явно предназначалось для ушей слуг, бывших одновременно царскими шпионами, хотя в данном случае Крез не грешил против истины.
   – Сами боги удостоили нашего царя своим покровительством, – продолжал Крез. – Если бы я знал, как благоволят они к нему – я хочу сказать, знай я, что это правда, а не сказки, – никогда не посмел бы я встать у него на пути. Сомнений быть не может, он – избранник богов.
   Эверард, демонстрируя свое греческое происхождение, разбавлял вино водой, сожалея, что не выбрал какой-нибудь другой, менее воздержанный народ.
   – А что это за история, мой господин? – поинтересовался он. – Я знал только, что великий царь – сын Камбиза, который владел этой провинцией и был вассалом Астиага Мидийского. А что еще?
   Крез наклонился вперед. Его глаза, в которых отражалось дрожащее пламя светильников, приобрели удивительное выражение, называвшееся когда-то дионисийским и давно позабытое ко временам Эверарда: в них читались ужас и восторг одновременно.
   – Слушай и расскажи об этом своим соотечественникам, – начал он. – Астиаг выдал свою дочь Мандану за Камбиза, ибо он знал, что персам не по душе его тяжкое иго, и хотел связать их вождей со своим родом. Но Камбиз заболел и ослаб. Если бы он умер, а его маленький сын Кир занял престол в Аншане, то установилось бы опасное регентство персидской знати, не имевшей обязательств перед Астиагом. Вдобавок сны предвещали царю Мидии, что Кир погубит его империю. Поэтому Астиаг повелел царскому оку Аурвагошу, – (Крез, переделывавший все местные имена на греческий лад, назвал Аурвагоша Гарпагом), – который был его родичем, избавиться от царевича. Гарпаг, невзирая на протесты царицы Манданы, отнял у нее ребенка; Камбиз был слишком болен, чтобы помочь жене, да и в любом случае Персия не могла восстать без предварительной подготовки. Но Гарпаг не смог решиться на злое дело. Он подменил царевича мертворожденным сыном горца-пастуха, взяв с того клятву, что он будет молчать. Мертвый ребенок был завернут в пеленки царевича и оставлен на склоне холма; затем вызвали индийских придворных, которые засвидетельствовали исполнение приказа, после чего ребенка похоронили. Кир, наш правитель, воспитывался как пастух. Камбиз прожил еще двадцать лет: сыновей у него больше не было, не было и силы, чтобы отомстить за первенца. И когда он оказался при смерти, у него не было наследника, которому персы считали бы себя обязанными повиноваться. Астиаг снова забеспокоился. В этот момент и объявился Кир; его личность установили благодаря нескольким приметам. Астиаг, втайне жалея о содеянном, радушно принял его и подтвердил, что он – наследник Камбиза. На протяжении пяти лет Кир оставался вассалом, но выносить тиранию мидян с каждым годом становилось для него все труднее. Тем временем Гарпаг в Экбатанах хотел отомстить за ужасное злодеяние: в наказание за непослушание Астиаг заставил его убить и съесть собственного сына. Гарпаг и еще несколько знатных мидян организовали заговор. Они избрали своим вождем Кира, Персия восстала, и после трехлетней войны Кир стал правителем двух народов. С тех пор он, конечно, подчинил себе и много других народов. Разве боги когда-нибудь выражали свою волю яснее?
   Некоторое время Эверард лежал не шевелясь и вслушивался в сухой шелест листьев в саду, продуваемом холодным осенним ветром.
   – Неужели это правда, а не слухи? – переспросил он.
   – С тех пор как я нахожусь при персидском дворе, я получил достаточно доказательств. Сам царь подтвердил, что это истинная правда, то же самое сделали Гарпаг и другие участники событий.
   Лидиец наверняка не лгал: ведь он сослался на свидетельство своего правителя, а знатные персы были правдивы до фанатизма. И все же за годы службы в Патруле Эверард не слышал ничего более неправдоподобного. Именно эту историю записал Геродот, с некоторыми изменениями она попала в «Шахнаме» – всякому было ясно, что это типичный героический миф. То же самое, в общих чертах, рассказывали о Моисее, Ромуле, Сигурде, о сотне других великих людей. Не было никаких оснований считать, что в ее основе лежат какие-то реальные события; вне всяких сомнений, Кир вырос самым обычным образом в доме своего отца, взошел на престол просто по праву рождения и поднял восстание из-за самых тривиальных причин.
   Но только что рассказанную Эверарду сказку подтверждали свидетели, видевшие все своими глазами!
   Здесь крылась какая-то тайна. Это напомнило Эверарду о его задаче. Надлежащим образом выразив свое удивление, он продолжил разговор, а затем спросил:
   – До меня дошли слухи, что шестнадцать лет назад в Пасаргадах появился чужеземец в одежде бедного пастуха, который на самом деле был магом и чудотворцем. Возможно, что он здесь и умер. Не знает ли мой любезный хозяин что-нибудь о нем?
   Сжавшись, Эверард ждал ответа. Он подозревал, что Кит Денисон не был убит каким-нибудь диким горцем, не сломал себе шею, упав со скалы, и вообще не попадал ни в какую из подобных бед. Потому что тогда его аппарат остался бы где-нибудь поблизости. Когда Патруль проводил поиски, они могли проглядеть в этой местности самого Денисона, но не темпороллер!
   Все было наверняка сложнее. И если Кит вообще остался жив, он должен был объявиться здесь, в центре цивилизации.
   – Шестнадцать лет назад? – Крез подергал себя за бороду. – Тогда меня в Персии не было. Но знамений в том году здесь хватало – ведь именно тогда Кир покинул горы и занял свой законный трон в Аншане. Нет, Меандр, я ничего об этом не знаю.
   – Я жаждал найти этого человека, – начал Эверард, – потому что оракул… – И так далее, и тому подобное.
   – Ты можешь расспросить слуг и горожан, – посоветовал Крез. – А я задам этот вопрос при дворе. Пока ты поживешь здесь. Возможно, сам царь пожелает увидеть тебя: чужестранцы всегда вызывают у него интерес.
   Вскоре беседа оборвалась. С довольно кислой миной Крез пояснил, что персы предпочитают рано ложиться и рано вставать и что на заре он уже должен быть в царском дворце. Раб провел Эверарда обратно в его комнату, где патрульный обнаружил симпатичную девушку, которая ждала его и многообещающе улыбалась. На миг он замер в нерешительности, вспомнив про день, который наступит через двадцать четыре сотни лет. Но – к черту все это! Человек должен принимать все, что боги пожелают ему ниспослать, а боги, как известно, не слишком щедры.

5

   Не прошло и часа после рассвета, как на площадь вылетел отряд кавалеристов; осаживая коней, они выкрикивали имя Меандра Афинянина. Оставив завтрак, Эверард вышел во двор. Окинув взглядом ближайшего к нему серого жеребца, он сосредоточил внимание на всаднике – суровом бородатом мужчине с крючковатым носом, – командире этих стражников, прозванных Бессмертными. Отряд заполнил площадь: беспокойно переступали кони, колыхались плащи и перья, бряцал металл, скрипела кожаная сбруя, а полированные латы сверкали в первых солнечных лучах.
   – Тебя требует к себе тысячник, – выкрикнул офицер. Персидский титул, который он на самом деле назвал – «хилиарх», – носил начальник стражи и великий визирь империи.
   На минуту Эверард застыл, оценивая ситуацию. Его мускулы напряглись. Приглашение было не очень-то сердечным, но он вряд ли мог отказаться, сославшись на другие срочные дела.
   – Слушаю и повинуюсь, – произнес он. – Позволь мне только захватить небольшой подарок, чтобы отблагодарить за оказанную мне честь.
   – Хилиарх сказал, что ты должен прийти немедленно. Вот лошадь.
   Лучник-караульный подставил ему сложенные чашечкой руки, но Эверард вскочил в седло без посторонней помощи. Уметь это было весьма кстати в те времена, когда стремян еще не изобрели.
   Офицер одобрительно кивнул, одним рывком повернул коня и поскакал впереди отряда; они быстро миновали площадь и помчались по широкой улице, вдоль которой располагались дома знати и стояли изваяния сфинксов. Движение было не таким оживленным, как возле базаров, но всадников, колесниц, носилок и пешеходов хватало и здесь; все они торопливо освобождали дорогу: Бессмертные не останавливались ни перед кем. Отряд с шумом влетел в распахнувшиеся перед ним дворцовые ворота. Разбрасывая копытами гравий, лошади обогнули лужайку, на которой искрились фонтаны, и, бряцая сбруей, остановились возле западного крыла дворца.
   Дворец, сооруженный из ярко раскрашенного кирпича, стоял на широкой платформе в окружении нескольких зданий поменьше. Командир соскочил с коня и, повелительно махнув рукой, зашагал вверх по мраморной лестнице. Эверард последовал за ним, окруженный воинами, которые на всякий случай прихватили из своих седельных сумок легкие боевые топорики. При их появлении разодетые и наряженные в тюрбаны дворцовые рабы попадали ниц. Вошедшие миновали красно-желтую колоннаду, спустились в зал с мозаиками, красоту которых Эверард был тогда не в состоянии оценить, а потом прошли мимо шеренги воинов в комнату, разноцветный сводчатый потолок которой поддерживали стройные колонны; сквозь стрельчатые окна сюда проникало благоухание отцветающих роз.
   Бессмертные согнулись в поклоне.
   «Что хорошо для них, то хорошо и для тебя, сынок», – подумал Эверард, целуя персидский ковер.
   Человек, лежавший на кушетке, кивнул.
   – Поднимись и внемли! – произнес он. – Принесите греку подушку.
   Солдаты застыли около Эверарда. Нубиец с подушкой в руках торопливо пробрался вперед и положил ее на пол перед ложем своего господина. Эверард, скрестив ноги, сел на подушку. Во рту у него пересохло.
   Хилиарх, которого Крез, как он помнил, назвал Гарпагом, наклонился вперед. Тигриная шкура, покрывавшая кушетку, и роскошный красный халат, в который был закутан сухопарый мидянин, подчеркивали его стариковскую внешность – длинные, до плеч, волосы стального цвета, изрезанное морщинами смуглое горбоносое лицо. Но глаза, которые внимательно рассматривали пришедшего, старыми не были.
   – Итак, – начал он (в его персидском слышался сильный североиранский акцент), – ты и есть тот человек из Афин. Благородный Крез сегодня утром рассказал о твоем прибытии и упомянул, что ты кое о чем расспрашивал. Так как это может касаться безопасности государства, я хотел бы знать, что именно ты ищешь. – Он погладил бороду рукой, на которой блестели самоцветы, и холодно улыбнулся. – Не исключено даже, что я помогу тебе в твоих поисках – если они безвредны для моего народа.
   Он старательно избегал традиционных форм приветствия и даже не предложил прохладительных напитков – словом, не проделал ничего, что могло бы возвести Меандра в наполовину священный статус гостя. Это был допрос.
   – Господин, что именно ты хочешь узнать? – спросил Эверард. Он уже догадывался, в чем дело, и тревожное предчувствие его не обмануло.
   – Ты искал переодетого пастухом мага, который пришел в Пасаргады шестнадцать весен назад и творил чудеса. – Голос хилиарха исказился от волнения. – Зачем это тебе и что еще ты слышал об этом? Не медли, чтобы придумать ложный ответ, – говори!
   – Великий господин, – начал Эверард, – оракул в Дельфах сказал мне, что жизнь моя переменится к лучшему, если я узнаю судьбу пастуха, пришедшего в столицу Персии в… э-э… третьем году первой тирании Писистрата. Больше ничего об этом я нигде не узнал. Мой господин знает, насколько темны слова оракула.
   – Хм, хм… – На худое лицо Гарпага легла тень страха, и он сделал рукой крестообразный знак, который у митраистов символизировал солнце. Затем он грубо бросил: – Что ты разузнал с тех пор?
   – Ничего, великий господин. Никто не мог сказать…
   – Лжешь! – зарычал Гарпаг. – Все греки лжецы. Поберегись, ты ввязался в недостойное дело! С кем еще ты говорил?
   Эверард заметил, что рот хилиарха дергается от нервного тика. У самого патрульного желудок превратился в холодный ком. Он раскопал что-то такое, что Гарпаг считал надежно скрытым, и настолько важное, что риск поссориться с Крезом, который был обязан защитить своего гостя, ничего перед этим не значил. А самым надежным кляпом во все времена был кинжал… Конечно, после того как дыба и клещи вытащат из чужеземца все, что он знает…
   «Но что именно я знаю, черт побери?!»
   – Ни с кем, господин, – прохрипел он. – Никто, кроме оракула и Солнечного бога, говорящего через оракула и пославшего меня сюда, не слышал об этом до вчерашнего вечера.
   У Гарпага, ошеломленного упоминанием о боге, перехватило дух. Было видно, как он заставил себя расправить плечи.
   – Мы знаем только с твоих слов – со слов грека, что оракул сказал тебе… что ты не стремился выведать наши тайны. Но даже если тебя сюда прислал бог, это могло быть сделано, чтобы уничтожить тебя за твои грехи. Мы поговорим об этом позже. – Он кивнул командиру стражников. – Отведите его вниз. Именем царя.
   Царь!
   Эверарда осенило. Он вскочил на ноги.
   – Да, царь! – вскричал он. – Бог сказал мне… будет знак… и тогда я передам его слово царю персов!
   – Хватайте его! – завопил Гарпаг.
   Стражники бросились исполнять приказ. Эверард отпрыгнул назад, что есть мочи призывая царя Кира. Пусть его арестуют. Слух дойдет до престола, и тогда… Двое с занесенными топорами оказались между ним и стеной, остальные навалились сзади. Взглянув поверх их шлемов, он увидел, что Гарпаг вскочил на кушетку.
   – Выведите его и обезглавьте! – приказал мидянин.
   – Мой господин, – запротестовал командир, – он воззвал к царю!
   – Чтобы околдовать нас! Теперь я его узнал, он сын Заххака и слуга Ахримана! Убейте его!
   – Нет, подождите, – воскликнул Эверард, – подождите! Вы что, не видите, это он предатель, он хочет помешать мне поговорить с царем… Отпусти меня, тварь!
   Чьи-то пальцы вцепились в его правую руку. Он готов был просидеть несколько часов в местной каталажке, пока босс не узнает о случившемся и не вызволит его оттуда, но теперь все обстояло несколько иначе. Он выдал хук левой: стражник с расквашенным носом отшатнулся назад. Эверард выхватил у него из рук топор и, развернувшись, отразил удар слева.
   Бессмертные пошли в атаку. Топор Эверарда со звоном ударился о металл, отскочил и размозжил кому-то костяшки пальцев. Конечно, как воин, он превосходил большинство этих людей, но у снеговика в аду было больше шансов остаться невредимым, чем у него. Лезвие топора просвистело возле лица, но Эверард успел скользнуть за колонну: полетели щепки. Удача: его удар пришелся в руку одному из солдат, и, перепрыгнув через закованное в кольчугу тело раньше, чем оно коснулось пола, Эверард оказался на открытом пространстве в центре комнаты. Гарпаг соскочил с кушетки, вытаскивая из-под халата саблю: храбрости старому хрычу было не занимать. Эверард забежал ему за спину, мидянину пришлось повернуться, загородив тем самым патрульного от стражей. Топор и сабля встретились. Эверард старался держаться поближе к противнику, чтобы персы не могли воспользоваться луками и копьями, но они стали обходить его с тыла. Черт побери, вот и пришел конец еще одному патрульному…
   – Стойте! Падите ниц! Царь идет!
   Крик прозвучал трижды. Стражники застыли на месте, уставившись на появившегося в дверях гиганта-глашатая в алом халате, а затем с размаху попадали на ковер. Гарпаг выронил саблю из рук. Эверард едва не размозжил ему голову, но тут же опомнился и, заслышав доносящийся из зала топот ног, тоже бросил топор. На мгновение они с хилиархом замерли, переводя дыхание.
   – Вот… он услышал… и явился… сразу, – выдохнул Эверард прямо в лицо мидянину.
   Опускаясь на пол, тот зашипел, словно кот:
   – Поберегись! Я буду следить за тобой. Если ты отравишь его разум, то и для тебя найдется отрава. Или кинжал…
   – Царь! Царь! – гремел глашатай.
   Эверард распростерся на полу рядом с Гарпагом.
   Отряд Бессмертных ворвался в комнату и построился, оставив свободным проход к кушетке. Туда бросился дворецкий и накинул на кушетку особое покрывало. Затем, шагая широко и энергично, вошел сам Кир в развевающейся мантии. За ним следом шли несколько особо доверенных придворных, имевших право носить оружие в присутствии царя, а позади них сокрушенно заламывал руки раб-церемониймейстер, которому не дали времени, чтобы расстелить ковер и вызвать музыкантов.
   В наступившей тишине раздался голос царя:
   – В чем дело? Где чужеземец, воззвавший ко мне?
   Эверард рискнул поднять глаза. Кир был высок, широкоплеч и худощав; выглядел он старше, чем следовало из рассказа Креза, – ему сорок семь, догадался Эверард, вздрогнув. Просто шестнадцать лет войн и охоты помогли ему сохранить гибкость. У него было узкое смуглое лицо с карими глазами, прямым носом и пухлыми губами; на левой скуле белел шрам от удара мечом. Черные волосы, слегка седеющие, были зачесаны назад, а борода подстрижена короче, чем принято у персов. Одет он был настолько просто, насколько позволяло его положение.
   – Где чужеземец, о котором говорил прибежавший раб?
   – Это я, великий царь, – отозвался Эверард.
   – Встань. Назови свое имя.
   Эверард поднялся и прошептал:
   – Привет, Кит.

6

   – По крайней мере, наш разговор останется в тайне. Английский язык еще не изобрели.
   Помедлив, он снова заговорил по-английски с грубоватым акцентом:
   – Иногда мне кажется, что в моей теперешней жизни самое тяжелое то, что я ни минуты не могу побыть один. Единственное, что в моих силах, – выгонять всех из комнаты, где я нахожусь; но они все равно ни на шаг не отходят: прячутся за дверью, под окнами, стерегут, подслушивают… Надеюсь, их преданные души поджарятся в аду!
   – Неприкосновенность личной жизни тоже еще не изобрели, – напомнил Эверард. – А у шишек вроде тебя ее никогда и не было.
   Денисон снова устало посмотрел на него.
   – Я все хочу спросить, как там Синтия, – сказал он, – но для нее, конечно, прошло… нет, пройдет не так много времени. Неделя, наверное. Ты, случайно, не захватил сигарет?
   – В роллере оставил, – сказал Эверард. – Я решил, что мне и без того проблем достаточно. Не хватало еще объяснять кому-то, что это такое. Мне и в голову не могло прийти, что ты будешь управлять тут всей этой кутерьмой.
   – Мне тоже, – передернул плечами Денисон. – Чертовски невероятная история. Парадоксы времени…
   – Так что же случилось?
   Денисон потер глаза и вздохнул.
   – Меня просто затянуло в эту историю. Знаешь, иногда все, что было раньше, кажется мне нереальным, как сон. Были ли когда-нибудь христианство, симфоническая музыка или Билль о правах? Не говоря уже о всех моих знакомых. Ты, Мэнс, тоже из потустороннего мира, и я жду, что вот-вот проснусь… Ладно, дай мне собраться с мыслями. Ты в курсе, что тут происходит? Мидяне и персы находятся в достаточно близком родстве – и по происхождению, и по культуре, но в то время хозяевами положения были мидяне; вдобавок они переняли у ассирийцев много таких привычек, которые были не очень-то по душе персам. Мы ведь обыкновенные скотоводы и вольные земледельцы, и, конечно, несправедливо, что нам пришлось стать вассалами… – Денисон заморгал. – Ну вот, опять!.. Что значит «мы»? В общем, персы были недовольны. Двадцатью годами раньше царь Мидии Астиаг приказал убить маленького царевича Кира, но после пожалел об этом, потому что отец Кира был при смерти, а свара между претендентами на трон могла вылиться в гражданскую войну… Ну а я в это время появился здесь, в горах. Чтобы найти хорошее укрытие для роллера, мне пришлось немножко пошарить в пространстве и времени: я прыгал то туда, то сюда, смещался то на несколько дней, то на пару-другую миль. Поэтому-то Патруль и не смог засечь роллер. Но это лишь одна из причин… Итак, в конце концов я припарковался в пещере и отправился дальше пешком, но тут же вляпался. Через этот район проходила мидийская армия – утихомиривать недовольных персов. Какой-то разведчик видел, как я выходил из пещеры, и осмотрел ее; не успел я опомниться, как был схвачен, и офицер стал выпытывать у меня, что это за штуку я прячу в пещере. Солдаты приняли меня за мага и относились ко мне с некоторым благоговением, но они больше боялись не меня, а того, что их посчитают трусами. Разумеется, весть обо мне быстрее степного пожара распространилась и в армии, и по стране. Скоро все знали, что появился таинственный незнакомец – и при весьма необычных обстоятельствах. Армией командовал сам Гарпаг, а такого хитрого и упрямого дьявола еще не видел мир. Он подумал, что я могу пригодиться. Приказал мне включить моего бронзового коня, но сесть на него не разрешил. Однако мне удалось выпихнуть роллер в автономное путешествие по времени. Поэтому поисковая группа его так и не нашла. Он пробыл в этом веке только несколько часов, а потом, скорее всего, отправился прямиком к началу.
   – Хорошо сработано, – заметил Эверард.
   – Я ведь выполнял инструкцию, запрещавшую анахронизмы такого уровня, – Денисон скривился, – но надеялся, что Патруль меня выручит. Знай я, что у них ничего не выйдет, я вряд ли остался бы таким хорошим, готовым на самопожертвование патрульным. Я берег бы роллер как зеницу ока и плясал под дудку Гарпага, пока не представится случай бежать.
   Эверард взглянул на товарища и помрачнел.
   «Кит изменился», – подумал он: годы в чужой стране не просто состарили его, они повлияли на него сильнее, чем ему кажется.
   – Изменяя будущее, – сказал он, – ты бы поставил на кон и существование Синтии.
   – Да-да, верно. Я помню, что подумал об этом… тогда… Кажется, все было так давно!
   Наклонившись вперед и подперев голову руками, Денисон смотрел наружу сквозь решетку беседки и продолжал монотонно рассказывать:
   – Гарпаг, конечно, взбесился. Я даже думал, что он меня убьет. Меня несли оттуда связанным, как скотину, предназначенную на убой. Но, как я уже говорил, обо мне пошли слухи, которые со временем вовсе не утихли. Гарпага это устраивало еще больше. Он предложил мне на выбор: пойти с ним в одной связке или подставить горло под нож. Что еще мне оставалось? И здесь даже не пахло вмешательством в исторический процесс: скоро я понял, что играю роль, уже написанную историей. Понимаешь, Гарпаг подкупил одного пастуха, чтобы тот подтвердил его сказку, и создал из меня Кира, сына Камбиза.
   Эверард, который был к этому готов, только кивнул.
   – А зачем это было ему нужно? – спросил он.
   – Тогда он хотел только укрепить власть мидян. Царь в Аншане, пляшущий под его дудку, поневоле будет верен Астиагу и поможет держать в узде всех персов. Меня втянули во все это так быстро, что я ничего не успел понять. Я только и мог следовать приказаниям Гарпага, надеясь, что с минуты на минуту появится роллер с патрульными, которые меня выручат. Нам очень помогло то, что эти иранские аристократы помешаны на честности, – мало кто заподозрил, что я лжесвидетельствовал, объявив себя Киром, хотя сам Астиаг, по-моему, закрыл глаза на противоречия в этой истории. Кроме того, он поставил Гарпага на место, наказав его с изощренной жестокостью за то, что тот не разделался с Киром, хотя теперь Кир и оказался ему полезным: для Гарпага это было невыносимо вдвойне, потому что двадцать лет назад приказ он таки выполнил. Что до меня, то на протяжении пяти лет Астиаг становился мне самому все более и более противен. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что он не был таким уж исчадием ада, – просто типичный монарх Древнего Востока, но все это довольно трудно осознать, когда постоянно приходится видеть, как истязают людей… Итак, желавший отомстить Гарпаг организовал восстание, а я согласился его возглавить.
   Денисон криво ухмыльнулся.
   – В конце концов, я был Киром Великим и должен был играть в соответствии с пьесой. Сначала нам пришлось туго, мидяне громили нас раз за разом, но, знаешь, Мэнс, я обнаружил, что мне такая жизнь нравится. Ничего похожего на эту гнусность двадцатого века, когда сидишь в своем окопчике и гадаешь, прекратится ли когда-нибудь вражеский обстрел. Да, война и здесь довольно отвратительна, особенно для рядовых, когда вспыхивают эпидемии, – а от них здесь никуда не денешься. Но когда приходится сражаться, ты действительно сражаешься, своими собственными руками, ей-богу! И я даже открыл у себя талант к подобным вещам. Мы провернули несколько великолепных трюков.
   Эверард наблюдал, как оживляется его товарищ. Денисон выпрямился, и в его голосе послышались веселые нотки.
   – Вот, например, у лидийцев было численное превосходство в кавалерии. Мы поставили наших вьючных верблюдов в авангард, за ними пехоту, а конницу – позади всех. Крезовы клячи почуяли вонь от верблюдов и удрали. По-моему, они все еще бегут. Мы разбили Креза в пух и прах!
   Он внезапно умолк, заглянул Эверарду в глаза и закусил губу.
   – Извини, я постоянно забываюсь. Время от времени я вспоминаю, что дома убийцей не был: как правило, после битвы, когда я вижу разбросанные вокруг тела убитых и раненых, – раненым даже хуже. Но я ничего не мог сделать, Мэнс! Я был вынужден воевать! Сначала – то восстание. Не будь я заодно с Гарпагом, как ты думаешь, долго ли я сам протянул бы на этом свете? Ну а потом пришлось защищаться. Я ведь не просил лидийцев на нас нападать, и восточных варваров тоже. Видел ли ты, Мэнс, хоть когда-нибудь разграбленный туранцами город? Тут или они нас, или мы их, но когда мы кого-то побеждаем, то не заковываем людей в цепи и не угоняем в рабство; они сохраняют свои земли и обычаи… Клянусь Митрой, Мэнс, у меня не было выбора!
   Эверард какое-то время вслушивался в то, как ветерок шелестит садовой листвой, и наконец произнес:
   – Я все понимаю. Надеюсь, тебе здесь было не очень одиноко.
   – Я привык, – ответил Денисон, тщательно подбирая слова. – Гарпаг, конечно, не подарок, но с ним интересно. Крез оказался очень порядочным человеком. У мага Кобада бывают оригинальные мысли, и он единственный, кто осмеливается выигрывать у меня в шахматы. А еще охота, празднества, женщины… – Он вызывающе посмотрел на Эверарда. – А что я, по-твоему, должен был делать?
   – Ничего, – сказал Эверард. – Шестнадцать лет – долгий срок.
   – Кассандана, моя старшая жена, стоит всего того, что я пережил. Хотя Синтия… Господи, Мэнс!
   Денисон вскочил и схватил Эверарда за плечи. Сильные пальцы, за полтора десятка лет привыкшие к топору, луку и поводьям, больно впились в тело. Царь персов вскричал:
   – Как ты собираешься вытащить меня отсюда?

7

   – Я не могу ничего придумать, – ответил он.
   Денисон ударил кулаком по ладони.
   – Этого я и боялся. С каждым годом я все больше боялся, что даже если Патруль меня и найдет, то… Ты должен мне помочь!
   – Говорю тебе: не могу! – У Эверарда, который так и не повернулся к собеседнику, внезапно сел голос. – Сам подумай. Впрочем, ты, наверное, делал это уже не раз. Ты ведь не какой-нибудь варварский царек, чья судьба уже через сотню лет ничего не будет значить. Ты – Кир, основатель Персидской империи, ключевая фигура ключевого периода истории. Если Кир исчезнет, с ним исчезнет и все будущее! Не будет никакого двадцатого века, и Синтии тоже!
   – Ты уверен? – взмолился человек за спиной Эверарда.
   – Перед прыжком сюда я вызубрил факты, – сказал Эверард сквозь зубы. – Перестань валять дурака. У нас предубеждение против персов, потому что одно время они враждовали с греками, а наша собственная культура выросла преимущественно из эллинских корней. Но роль персов уж по крайней мере не меньше! Ты же видел, как это произошло. Конечно, по твоим меркам, они довольно жестоки, но такова вся эпоха, греки ничуть не лучше. Да, демократии здесь нет, но нельзя же винить их за то, что они не додумались до этого чисто европейского изобретения, которое просто несовместимо с их мировоззрением. Вот что важно: персы были первыми завоевателями, которые старались уважать побежденные народы; они соблюдали свои собственные законы и установили мир на достаточно большой территории, что позволило наладить прочные связи с Дальним Востоком. Они, наконец, создали жизнеспособную мировую религию – зороастризм, не замыкавшийся в рамках одного-единственного народа или местности. Может, ты и не знаешь, что само христианство и многие его обряды восходят к митраизму, но, поверь мне, это так. Не говоря уж об иудаизме, который спасешь именно ты, Кир Великий. Помнишь? Ты захватишь Вавилон и разрешишь евреям, которые сохранили свою веру, вернуться домой; без тебя они бы растворились и затерялись в общей толпе, как это уже произошло с десятками других племен. Даже во времена своего упадка Персидская империя останется матрицей для грядущих цивилизаций. Александр просто вступил во владение территорией Персии – вот в чем состояла большая часть его завоеваний. А благодаря этому эллинизм распространился по всему миру! А ведь будут еще государства – преемники Персии: Понт, Парфия, Персия времен Фирдоуси, Омара Хайяма и Хафиза, знакомый нам Иран и тот, грядущий Иран, который появится после двадцатого века…
   Эверард резко повернулся.
   – Если ты все бросишь, – сказал он, – я с полным основанием могу предположить, что здесь по-прежнему будут строить зиккураты и гадать по внутренностям животных… европейцы не выберутся из своих лесов, Америка останется неоткрытой – да-да, и три тысячи лет спустя!
   Денисон отвернулся.
   – Да, – согласился он. – Я тоже об этом думал.
   Некоторое время он вышагивал туда-сюда, заложив руки за спину. Его смуглое лицо с каждой минутой казалось все старше.
   – Еще тринадцать лет, – пробормотал он еле слышно. – Через тринадцать лет я погибну в битве с кочевниками. Я точно не знаю как. Просто обстоятельства так или иначе приведут меня к этому. Точно так же они приводили меня ко всему, что я волей-неволей делал до сих пор… Я знаю, что мой сын Камбиз, несмотря на все мои старания, вырастет садистом и окажется никуда не годным царем и для спасения империи понадобится Дарий… Господи! – Он прикрыл лицо широким рукавом. – Извини меня. Терпеть не могу, когда люди себя жалеют, но ничего не могу с собой поделать.
   Эверард сел, избегая смотреть на Денисона. Он слышал только его хриплое дыхание.
   Наконец царь наполнил вином две чаши, устроился около Эверарда на скамье и сухо сказал:
   – Прости. Теперь я в порядке. И я еще не сдаюсь.
   – Можно доложить о твоих проблемах в штаб-квартиру, – предложил Эверард не без сарказма.
   Денисон подхватил этот тон:
   – Спасибо, братишка. Я еще помню их позицию. С нами они считаться не будут. Они закроют для посещений все время жизни Кира, чтобы меня никто не искушал, и пришлют мне теплое письмо. Они подчеркнут, что я – абсолютный монарх цивилизованного народа, что у меня есть дворцы, рабы, винные погреба, повара, музыканты, наложницы и охотничьи угодья – все это под рукой и в неограниченном количестве, так на что же мне жаловаться? Нет, Мэнс, с этим делом нам придется разбираться самим.
   Эверард стиснул кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.
   – Ты ставишь меня в чертовски затруднительное положение, Кит, – сказал он.
   – Я только прошу тебя подумать над этой проблемой… И ты это сделаешь, Ахриман тебя забери!
   Его пальцы снова сжимали плечо Эверарда: приказывал покоритель всего Востока.
   «Прежний Кит никогда бы не сорвался на такой тон, – подумал Эверард, начиная злиться. – Если ты не вернешься домой, – заработала его мысль, – и Синтия узнает, что ты никогда… Она могла бы прибыть сюда к тебе: еще одна иностранка в царском гареме не повлияет на ход истории. Но если я до встречи с ней доложу в штаб, что проблема неразрешима, – а в этом трудно сомневаться… Ну что ж, тогда годы правления Кира станут запретной зоной, и она не сможет присоединиться к тебе…»
   – Я и сам об этом думал, и не раз, – сказал Денисон уже спокойнее. – И свое положение понимаю не хуже тебя. Но послушай, я могу описать тебе местонахождение пещеры, в которой моя машина оставалась несколько часов. А ты мог бы туда отправиться и предупредить меня сразу после моего появления там.
   – Нет, – ответил Эверард. – Это исключено. Причины две. Во-первых, такие вещи запрещены уставом, и это разумно. В других обстоятельствах они могли бы сделать исключение, но тут вступает в действие вторая причина: ты – Кир. Они никогда не пойдут на то, чтобы полностью изменить все будущее ради одного человека.
   «А я бы пошел на такое ради одной-единственной женщины? Не уверен. Надеюсь, что нет… Синтии совсем не обязательно знать обо всем. Для нее так будет даже лучше. Я могу воспользоваться своими правами агента-оперативника, чтобы сохранить все в тайне от нижних чинов, а ей просто скажу, что Кит необратимо мертв и что погиб он при таких обстоятельствах, которые вынудили нас закрыть этот период для темпоральных путешествий. Конечно, какое-то время она погорюет, но молодость возьмет свое, и вечно носить траур она не будет… Разумеется, это подло. Но, по большому счету, разве лучше будет пустить ее сюда, где она, на положении рабыни, будет делить своего мужа самое малое с дюжиной других царевен, на которых он был вынужден жениться по политическим соображениям? Разве не будет лучше, если она сожжет мосты и начнет все заново в своей эпохе?»
   – О-хо-хо… Я изложил тебе эту идею только для того, чтобы от нее отделаться, – сказал Денисон. – Но должен найтись еще какой-нибудь выход. Послушай, Мэнс, шестнадцать лет назад сложилась ситуация, за которой последовало все остальное, и не по людскому капризу, а явно в соответствии с логикой событий. Предположим, что я не появился. Разве Гарпаг не мог подыскать другого псевдо-Кира? Конкретная личность царя не имеет значения. Другой Кир, естественно, отличался бы от меня миллионом деталей в повседневном поведении. Но если он не будет безнадежным идиотом или маньяком, а окажется просто разумным и порядочным человеком – надеюсь, уж этих-то качеств ты за мной отрицать не станешь, – тогда его карьера будет такой же, как у меня, во всех важных деталях, которые попадут в учебники истории. Ты знаешь это не хуже меня. За исключением критических точек, время всегда восстанавливает свою прежнюю структуру. Небольшие расхождения сглаживаются и исчезают через несколько дней или лет – действует обычная отрицательная обратная связь. И только в решающие моменты может возникнуть связь положительная, когда изменения с течением времени не пропадают, а нарастают. Ты же знаешь об этом!
   – Еще бы! – хмыкнул Эверард. – Но, как следует из твоих же собственных слов, твое появление и было таким решающим моментом. Именно оно навело Гарпага на его идею. Иначе… Можно предположить, что пришедшая в упадок Мидийская империя развалится на части и, возможно, станет добычей Лидии или туранцев, потому что у персов не окажется необходимого им вождя, по рождению получившего божественное право царствовать над ними… Нет, к пещере в этот момент я подойду только с санкции кого-нибудь из данеллиан, не меньше.
   Денисон взглянул на Эверарда поверх чаши, которую держал в руке, потом опустил ее, не отводя от собеседника глаз. Его лицо застыло и стало неузнаваемым. Наконец он очень тихо сказал:
   – Ты не хочешь, чтобы я вернулся?
   Эверард вскочил со скамьи. Он уронил свою чашу, и она со звоном упала на пол. Разлившееся вино напоминало кровь.
   – Замолчи! – выкрикнул он.
   Денисон кивнул.
   – Я царь, – сказал он. – Стоит мне шевельнуть пальцем, и эти стражи разорвут тебя на куски.
   – Ты просишь о помощи чертовски убедительно, – огрызнулся Эверард.
   Денисон вздрогнул. Прежде чем заговорить, он какое-то время сидел неподвижно.
   – Прости меня. Ты не представляешь себе, какой это удар… Да, конечно, это была неплохая жизнь. Ярче и интереснее, чем у большинства. К тому же это очень приятное занятие – быть полубогом. Наверное, поэтому через тринадцать лет я и отправлюсь в поход за Яксарт: поступить по-другому, когда на меня устремлены взгляды этих львят, я просто не смогу. Черт, я бы даже сказал, что ради этого стоит умереть.
   Его губы искривились в подобие улыбки.
   – Некоторые из моих девочек абсолютно сногсшибательны! А еще со мной всегда Кассандана. Я сделал ее старшей женой, потому что она смутно напоминает мне Синтию. Наверное, поэтому. Трудно сказать – ведь столько времени прошло. Двадцатый век кажется мне нереальным. А хороший скакун доставляет куда больше удовольствия, чем спортивный автомобиль… И я знаю, что мои труды здесь не напрасны, а такое может сказать о себе далеко не каждый… Да, извини, что я на тебя наорал. Я знаю, ты бы мне помог, если бы осмелился. А раз ты не можешь – а я тебя в этом не виню, – не нужно жалеть обо мне.
   – Перестань! – простонал Эверард.
   Ему казалось, что в его мозгу вращаются бесчисленные шестерни, перемалывающие пустоту. Над своей головой он видел разрисованный потолок: изображенный на нем юноша убивал быка, который был и солнцем, и человеком одновременно. За колоннами и виноградными лозами прохаживались с луками наготове стражи в чешуйчатых доспехах, напоминавших шкуру дракона; их лица казались вырезанными из дерева. Отсюда было видно и то крыло дворца, где находился гарем, в котором сотни, а то и тысячи молодых женщин ожидали случайной прихоти царя, считая себя счастливейшими из смертных. За городскими стенами раскинулись убранные поля, где крестьяне готовились принести жертвы Матери-Земле, чей культ существовал здесь задолго до прихода ариев, а они появились здесь в темном, предрассветном прошлом. Высоко над стенами словно парили в воздухе горы; там обитали волки, львы, кабаны и злые духи. Все здесь было уж слишком чуждым. Раньше Эверард считал, что с его закалкой любая чужеродность будет ему нипочем, но сейчас ему вдруг захотелось убежать и спрятаться: вернуться в свой век, к своим современникам, и забыть там обо всем.
   Он осторожно сказал:
   – Дай мне посоветоваться кое с кем из коллег. Мы детально проверим весь период. Может найтись какая-нибудь развилка, и тогда… Моих знаний не хватит, чтобы справиться с этим самому, Кит. Мне надо вернуться назад в будущее и проконсультироваться. Если мы что-то придумаем, то вернемся… этой же ночью.
   – Где твой роллер? – спросил Денисон.
   Эверард махнул рукой.
   – Там, среди холмов.
   Денисон погладил бороду.
   – А точнее ты мне не скажешь. Да, это разумно. Я не уверен, что сохранил бы выдержку, если бы знал, где достать машину времени.
   – Я не имел этого в виду! – запротестовал Эверард.
   – Не обращай внимания. Ладно, это не важно. Не будем пререкаться по пустякам. – Денисон вздохнул. – Отправляйся домой и подумай, что здесь можно сделать. Сопровождение нужно?
   – Не стоит. Без него ведь можно обойтись?
   – Можно. Благодаря нам тут безопаснее, чем в Центральном парке.
   – Это не особенно обнадеживает. – Эверард протянул товарищу руку. – Только верни моего коня. Я очень не хотел бы его потерять – животное выращено специально для Патруля и приучено к темпоральным перемещениям. – Их взгляды встретились. – Я вернусь. Лично. Каким бы ни было решение.
   – Конечно, Мэнс, – отозвался Денисон.
   Они вышли вместе, чтобы избежать лишних формальностей с охраной и стражей у ворот. Денисон показал Эверарду, где во дворце находится его спальня, и сказал, что всю неделю будет по ночам ожидать там его прибытия. Наконец Эверард поцеловал царю ноги и, когда их царское величество удалилось, вскочил на коня и медленно выехал за ворота дворца.
   Он чувствовал себя выпотрошенным. На самом деле помочь здесь ничем нельзя, а он пообещал вернуться и лично сообщить царю этот приговор.

8

   На исходе дня Эверард оказался в горах, где над холодными, шумными ручьями хмуро высились кедры. Несмотря на засушливый климат, в Иране этого века еще оставались такие леса. Боковая дорога, на которую он свернул, превратилась в уходящую вверх наезженную тропу. Его усталый конь еле тащился. Надо было отыскать какую-нибудь пастушью хижину и попроситься на ночлег, чтобы дать животному отдых. Впрочем, сегодня будет полнолуние, и он сможет, если понадобится, добраться к рассвету до роллера и пешком. Он сомневался, что сможет заснуть.
   Однако лужайка с высокой сухой травой и спелыми ягодами так и звала отдохнуть. В седельных сумках у Эверарда еще оставалась еда, имелся и бурдюк с вином; это было кстати, так как с самого утра у него и крошки во рту не было. Он прикрикнул на лошадь и съехал на обочину.
   Что-то привлекло его внимание. Далеко внизу на дороге горизонтальные солнечные лучи высветили облачко пыли. Оно увеличивалось прямо на глазах. Несколько всадников, скачущих во весь опор, предположил он. Царские вестники? Но что им нужно в этих местах? Его охватил нервный озноб. Он надел подшлемник, приладил поверх него шлем, повесил на руку щит и слегка выдвинул из ножен свой короткий меч. Наверняка отряд промчится с гиканьем мимо, но…
   Теперь он смог разглядеть, что их восемь. Они скакали на хороших лошадях, а замыкающий вел в поводу несколько запасных. Однако кони их сильно устали: на запылившихся боках темнели пятна пота, гривы прилипли к шеям. Видимо, скакали они давно. Всадники были хорошо одеты: обычные белые шаровары, рубашки, сапоги, плащи и высокие шляпы без полей. Не придворные, не профессиональные вояки, но и не разбойники. Они были вооружены саблями, луками и арканами.
   Неожиданно Эверард узнал седобородого всадника во главе отряда.
   «Гарпаг!» – разорвалось в его мозгу.
   Сквозь завесу пыли он смог разглядеть и то, что остальные, даже для древних иранцев, выглядят весьма устрашающе.
   – О-хо-хо, – сказал Эверард вполголоса. – Сейчас начнется.
   Его мозг заработал в бешеном ритме. Он даже не успел как следует испугаться – нужно было искать выход. Гарпаг наверняка помчался в горы, чтобы поймать этого грека Меандра. Очевидно, что при дворе, наводненном болтунами и шпионами, Гарпаг не позднее чем через час узнал, что царь говорил с чужеземцем на неизвестном языке как с равным, а после позволил ему вернуться на север. Хилиарху потребовалось совсем немного времени, чтобы выдумать предлог, объясняющий его отъезд из дворца, собрать своих личных громил и отправиться в погоню. Зачем? А затем, что когда-то в этих горах появился «Кир» верхом на каком-то устройстве, которое Гарпагу очень хотелось бы заполучить. Мидянин не дурак, он вряд ли удовлетворился уклончивым объяснением, состряпанным тогда Китом. Казалось вполне логичным, что однажды должен объявиться другой маг с родины царя, и тогда уж Гарпаг так просто не выпустит его машину из рук.
   Эверард больше не медлил. Погоня была всего в сотне ярдов от него. Он уже мог разглядеть, как сверкают глаза хилиарха под косматыми бровями. Пришпорив коня, он свернул с тропы и поскакал через луг.
   – Стой! – раздался позади него знакомый истошный вопль. – Стой, грек!
   Эверард кое-как заставил свою изможденную лошадь перейти на рысь. Длинные тени кедров были уже рядом…
   – Стой, или я прикажу стрелять!.. Остановись!.. Раз так, стреляйте! Не убивать! Цельтесь в коня!
   На опушке леса Эверард соскользнул с седла. Он услышал злое жужжание и десятка два глухих ударов. Лошадь пронзительно заржала. Эверард оглянулся через плечо: бедное животное упало на колени. Он поклялся, что кое-кто за это поплатится, но их было восемь против одного… Он бросился под защиту деревьев. Возле его левого плеча просвистела стрела и вонзилась в ствол. Он пригнулся и, петляя, побежал сквозь сладко пахнущий сумрак. Порой низкие ветки хлестали его по лицу. Если бы заросли были погуще, он смог бы воспользоваться каким-нибудь трюком из арсенала индейцев-алгонкинов, но приходилось довольствоваться тем, что его шаги на этом мягком грунте были совершенно беззвучны. Персы пропали из виду. Не задумываясь, они попытались преследовать его верхом. Хруст, треск и громкая ругань, наполнившие воздух, свидетельствовали, что они в этом не слишком преуспели.
   Еще миг – и они спешатся. Эверард поднял голову. Тихое журчание воды… Он рванулся в ту сторону, вверх по крутой каменистой осыпи.
   Его преследователи вовсе не беспомощные горожане, подумал он. Среди них наверняка есть несколько горцев, чьи глаза способны заметить малейшие следы. Нужно их запутать, тогда он сможет где-нибудь отсидеться, а тем временем Гарпагу придется вернуться во дворец к своим обязанностям.
   Эверард начал задыхаться. Позади послышались грубые голоса – обсуждалось какое-то решение, но слов было не разобрать. Очень далеко. А кровь у него в висках стучала слишком громко.
   Раз Гарпаг осмелился стрелять в царского гостя, он наверняка не позволит этому гостю доложить обо всем царю. Схватить чужеземца, пытать, пока не выдаст, где его машина и как ею управлять, и оказать ему последнюю милость холодной сталью – такая вот программа действий.
   «Черт, – подумал Эверард сквозь бешеный стук в ушах, – я провалил эту операцию, сделал из нее руководство на тему „Как не должен поступать патрульный“. А первый параграф в нем будет гласить: нельзя так много думать о женщине, которая тебе не принадлежит, и пренебрегать из-за этого элементарными предосторожностями».
   Неожиданно он оказался на высоком сыром берегу. Внизу, в сторону долины, бежал ручей. По его следам они дойдут до этого места, но потом им придется решать, куда он направился по ручью. Действительно, куда?… Он стал спускаться по холодной и скользкой глине. Лучше – вверх по течению. Так он окажется ближе к роллеру, а Гарпаг, скорее всего, решит, что он захочет вернуться к царю, и поэтому двинется в противоположном направлении.
   Камни ранили его ноги, вода леденила. Деревья на обоих берегах стояли стеной, а вверху, словно крыша, тянулась узкая синяя полоска быстро темнеющего неба. В вышине парил орел. Воздух становился холоднее. Эверард спешил, скользя и спотыкаясь. В одном ему повезло: ручей извивался, как взбесившаяся змея, и вскоре патрульного уже нельзя было увидеть с того места, где он вошел в воду.
   «Пройду около мили, – подумал он, – а там, может быть, удастся ухватиться за низко свисающую ветку и выбраться, не оставив следов».
   Медленно тянулись минуты.
   «Ну, доберусь я до роллера, – размышлял Эверард, – вернусь к себе и попрошу у начальства помощи. Мне чертовски хорошо известно, что никакой помощи от них не дождешься. Почему бы не пожертвовать одним человеком, чтобы обеспечить их собственное существование и все, о чем они пекутся? Так что Кит завязнет здесь еще на тринадцать лет, пока варвары его не прикончат. Но Синтия и через тринадцать лет будет еще молода; после долгого кошмара жизни в изгнании с постоянной мыслью о приближающейся гибели мужа она окажется отрезанной от нас – чужая всем в этом запретном периоде, одна-одинешенька при запуганном дворе безумного Камбиза Второго… Нет, я должен скрыть от нее правду, удержать ее дома; пусть думает, что Кит мертв. Он бы и сам этого захотел. А через год-два она снова будет счастлива: я смогу научить ее быть счастливой».
   Он давно перестал замечать, что острые камни ранят его обутые в легкие сандалии ноги, что его колени дрожат и подгибаются, что вода громко шумит. И тут, обогнув излучину, он вдруг увидел персов.
   Их было двое. Они шли по ручью вниз по течению. Да, его поимке придавалось большое значение, раз уж они нарушили религиозный запрет на загрязнение рек. Еще двое шли поверху, прочесывая лес на обоих берегах. Одним из них был Гарпаг. Длинные сабли со свистом вылетели из ножен.
   – Ни с места! – закричал хилиарх. – Стой, грек! Сдавайся!
   Эверард замер как вкопанный. Вокруг его ног журчала вода. Двое шлепавших по ручью навстречу ему в этом колодце теней казались призраками – их смуглые лица растворились в сумраке, и Эверард видел только белые одежды да мерцающие лезвия сабель. Это был удар ниже пояса: преследователи поняли по следам, что он спустился к ручью; поэтому они разделились – половина туда, другая сюда. По твердой почве они могли передвигаться быстрее, чем он – по скользкому дну. Достигнув места, дальше которого он никак не успел бы уйти, они двинулись назад вдоль ручья, теперь уже медленнее – приходилось повторять все его извивы, – но в полной уверенности, что добыча у них в руках.
   – Взять живым, – напомнил Гарпаг. – Можете покалечить его, если надо, но возьмите живым.
   Эверард зарычал и повернул к берегу.
   – Ладно, красавчик, ты сам напросился, – сказал он по-английски.
   Двое, что были в воде, с воплями побежали к нему. Один споткнулся и упал. Воин с противоположного берега попросту уселся на глину и съехал со склона, как на санках.
   Берег был скользкий. Эверард воткнул нижний край своего щита в глину и, опираясь на него, кое-как вылез из воды. Гарпаг уже подошел к этому месту и спокойно поджидал его. Когда Эверард оказался рядом, клинок старого сановника со свистом обрушился на него. Эверард, вскинув голову, принял удар на шлем – аж в ушах зазвенело. Лезвие скользнуло по нащечной пластине и задело его правое плечо, правда несильно. Он словно почувствовал легкий укус, а потом ему стало уже не до этого.
   На победу Эверард не надеялся. Но он заставит себя убить да еще и заплатить за это удовольствие.
   Он выбрался на траву и успел поднять щит как раз вовремя, чтобы закрыть голову. Тогда Гарпаг попробовал достать его ноги, но Эверард отразил и этот выпад своим коротким мечом. Снова засвистела сабля мидянина. Однако, как докажет история двумя поколениями позже, в ближнем бою у легковооруженного азиата не было никаких шансов против гоплита.
   «Клянусь Господом, – подумал Эверард, – мне бы только панцирь и поножи, и я бы свалил всех четверых!»
   Он умело пользовался своим большим щитом, отражая им каждый удар, каждый выпад, и все время старался проскочить под длинным клинком Гарпага, чтобы дотянуться до его незащищенного живота.
   Хилиарх злобно ухмыльнулся сквозь всклокоченную седую бороду и отскочил. Конечно, он тянул время и своего добился. Трое воинов уже взобрались на берег, завопили и бросились к ним. Атака была беспорядочной. Персы, непревзойденные бойцы поодиночке, никогда не могли освоить европейской дисциплины, встретившись с которой они позднее сломают себе шеи при Марафоне и Гавгамелах. Но сейчас, один против четверых и без доспехов, он не мог рассчитывать на успех.
   Эверард прижался спиной к стволу дерева. Первый перс опрометчиво приблизился к нему, его сабля отскочила от греческого щита, и в это время из-за бронзового овала вылетел клинок Эверарда и вонзился во что-то мягкое. Патрульный давно знал это ощущение и, выдернув меч, быстро отступил в сторону. Перс медленно осел, обливаясь кровью. Застонав, он запрокинул лицо к небу.
   Его товарищи были уже рядом – по одному с каждой стороны. Низкие ветви не позволяли им воспользоваться арканами, поэтому они обнажили сабли. От левого нападавшего Эверард отбивался щитом. Правый бок при этом оставался открытым, но ведь его противники получили приказ не убивать – авось сойдет. Последовал удар справа – перс метил ему по ногам. Патрульный подпрыгнул, и клинок просвистел под ним. Внезапно левый атакующий тоже ткнул саблей вниз. Эверард почувствовал тупой удар и увидел вонзившееся в его икру лезвие. Одним рывком он высвободился. Сквозь густую хвою проглянуло заходящее солнце, и в его лучах кровь стала необыкновенно яркого алого цвета. Эверард почувствовал, что раненая нога подгибается.
   – Так, так! – приговаривал Гарпаг, возбужденно подпрыгивая футах в десяти от них. – Рубите его!
   И тогда Эверард, высунувшись из-за щита, выкрикнул:
   – Эй вы, ваш начальник – трусливый шакал, у него самого духу не хватило, он поджал хвост и удрал от меня!
   Это было хорошо рассчитано. На миг его даже перестали атаковать. Он качнулся вперед.
   – Персы, раз вам суждено быть собаками мидян, – прохрипел он, – почему вы не выберете себе начальником мужчину, а не этого выродка, который предал своего царя, а теперь бежит от одного-единственного грека?
   Даже по соседству с Европой и в такие давние времена ни один житель Востока не позволил бы себе «потерять лицо» в подобной ситуации. Гарпаг вряд ли хоть раз в жизни струсил – Эверард знал, как несправедливы его насмешки. Но хилиарх процедил проклятие и тут же ринулся на него. В этот миг патрульный успел заметить, каким бешенством вспыхнули глаза на сухом лице с крючковатым носом. Прихрамывая, Эверард тяжело двинулся вперед. Два перса на секунду замешкались. Этого вполне хватило, чтобы Эверард и Гарпаг встретились. Клинок мидянина взлетел и опустился; отскочив от греческого шлема, он, отбитый щитом, змеей скользнул вбок, норовя поразить здоровую ногу. Перед глазами Эверарда колыхалась широкая белая туника; наклонившись вперед и отведя назад локоть, он вонзил меч в тело противника.
   Извлекая его, он повернул клинок – жестокий профессиональный прием, гарантирующий, что рана будет смертельной. Развернувшись на правой пятке, Эверард парировал щитом следующий удар. С минуту он яростно сражался с одним из персов, краем глаза при этом заметив, что другой заходит ему в тыл.
   «Ладно, – подумал он отрешенно, – я убил единственного, кто был опасен Синтии…»
   – Стойте! Прекратите!
   Это слабое сотрясение воздуха почти потонуло в шуме горного потока, но воины, услышав приказ, отступили назад и опустили сабли. Даже умирающий перс повернул голову.
   Гарпаг, лежавший в луже собственной крови, силился приподняться. Его лицо посерело.
   – Нет… постойте, – прошептал он. – Подождите. Это… не просто так. Митра не дал бы меня поразить, если бы…
   Он поманил Эверарда пальцем. В этом жесте было что-то повелительное. Патрульный выронил меч, подошел, хромая, к Гарпагу и встал около него на колени. Мидянин откинулся назад, поддерживаемый Эверардом.
   – Ты с родины царя, – прохрипел он в окровавленную бороду. – Не отпирайся. Но знай… Аурвагош, сын Кшайявароша… не предатель. – Худое тело напряглось; в позе мидянина было что-то величественное, он словно приказывал смерти подождать. – Я понял: за пришествием царя стояли высшие силы – света или тьмы, не знаю. Я воспользовался ими, воспользовался царем – не для себя, но ради клятвы верности, которую я дал царю Астиагу. Ему был… нужен… Кир, чтобы царство не расползлось на лоскутья. Потом Астиаг жестоко со мной обошелся и этим освободил меня от клятвы. Но я оставался мидянином. Я видел в Кире единственную надежду – лучшую надежду – для Мидии. Ведь для нас он тоже был хорошим царем – в его владениях нас чтут вторыми после персов. Ты понимаешь… пришелец с родины царя? – Потускневшие глаза ощупывали лицо Эверарда, пытаясь встретиться с его взглядом, но сил даже на это у хилиарха уже не было. – Я хотел схватить тебя, выпытать, где повозка и как ею пользоваться, а потом убить… Да… Но не ради своей выгоды. Это было ради всего царства. Я боялся, что ты заберешь царя домой; он давно тоскует, я знаю. А что сталось бы тогда с нами? Будь милосерден, ведь милосердие понадобится и тебе!
   – Буду, – сказал Эверард. – Царь останется.
   – Это хорошо, – вздохнул Гарпаг. – Я верю, ты сказал правду… Я не смею думать иначе… Значит, я искупил вину? – с беспокойством спросил он еле слышным голосом. – За убийство, которое совершил по воле моего старого царя, – за то, что положил беспомощного ребенка на склоне горы и смотрел, как он умирает, – искупил ли я вину, человек из страны царя? Ведь смерть того царевича… чуть не принесла стране погибель… Но я нашел другого Кира! Я спас нас! Я искупил вину?
   – Искупил, – ответил Эверард, задумавшись о том, вправе ли он отпускать такие грехи.
   Гарпаг закрыл глаза.
   – Теперь оставь меня, – произнес он, и в его голосе прозвучало гаснущее эхо былых приказаний.
   Эверард опустил его на землю и заковылял прочь. Совершая положенные ритуалы, два перса встали на колени возле своего господина. Третий воин снова отрешился от всего, ожидая смерти.
   Эверард сел под деревом, отодрал полосу ткани от плаща и перевязал раны. С той, что на ноге, придется повозиться. Главное – добраться до роллера. Удовольствия от такой прогулки будет мало, но как-нибудь он доковыляет, а потом врачи Патруля с помощью медицины далекого будущего за несколько часов приведут его в порядок. Надо отправиться в какое-нибудь отделение, расположенное в неприметном периоде, потому что в двадцатом веке ему зададут слишком много вопросов.
   А на такой риск он пойти не мог. Если бы его начальство узнало, что он задумал, ему наверняка бы все запретили.
   Решение пришло к нему не в виде ослепительного озарения. Просто он наконец с трудом понял то, что уже давно вынашивал в подсознании. Он прислонился к дереву, переводя дух. Подошли еще четыре перса, им рассказали о том, что произошло. Они старались не смотреть в его сторону и лишь изредка бросали на него взгляды, в которых страх боролся с гордостью, и украдкой делали знаки против злых духов. Персы подняли своего мертвого командира и умирающего товарища и понесли их в лес. Тьма сгущалась. Где-то прокричала сова.

9

   Царица Кассандана шевельнулась в темноте, и тонкие пальцы коснулись его лица.
   – Что это, солнце моих небес? – спросила она.
   – Не знаю. – Он сунул руку под подушку, нащупывая всегда находившийся там меч. – Ничего особенного.
   По его груди скользнула ладонь.
   – Нет, что-то произошло, – прошептала она, внезапно вздрогнув. – Твое сердце стучит, как барабан войны.
   – Оставайся здесь. – Он поднялся и скрылся за пологом кровати.
   С темно-фиолетового неба через стрельчатое окно на пол лился лунный свет. Ослепительно блестело бронзовое зеркало. Воздух холодил голое тело.
   Какой-то темный металлический предмет, на котором, держась за поперечные рукоятки, верхом сидел человек, словно тень вплыл в окно и беззвучно опустился на ковер. Человек с него слез. Это был хорошо сложенный мужчина в греческой тунике и шлеме.
   – Кит, – выдохнул он.
   – Мэнс! – Денисон ступил в пятно лунного света. – Ты вернулся!
   – А как ты думал? – фыркнул Эверард. – Нас может кто-нибудь услышать? По-моему, меня не заметили. Я материализовался прямо на крыше и тихо опустился вниз на антиграве.
   – Сразу за этой дверью стражи, – ответил Денисон, – но они войдут, только если я ударю в гонг или закричу.
   – Отлично. Надень что-нибудь.
   Денисон выпустил из рук меч. На мгновение он застыл, потом у него вырвалось:
   – Ты нашел выход?
   – Может быть, может быть. – Эверард отвел взгляд, барабаня пальцами по пульту машины. – Послушай, Кит, – сказал он наконец, – у меня есть идея, которая может сработать, а может и нет. Чтобы ее осуществить, понадобится твоя помощь. Если она сработает, ты сможешь вернуться домой. Командование будет поставлено перед свершившимся фактом и закроет глаза на все нарушения устава. Но в случае неудачи тебе придется вернуться сюда в эту же ночь и дожить свой век Киром. Ты на это способен?
   Денисон вздрогнул – но не от холода. Очень тихо он произнес:
   – Думаю, да.
   – Я сильнее тебя, – без обиняков сказал Эверард, – и оружие будет только у меня. Если понадобится, я оттащу тебя силком. Пожалуйста, не принуждай меня к этому.
   Денисон глубоко вздохнул.
   – Не буду.
   – Тогда давай надеяться, что норны[6] нам помогут. Пошевеливайся, одевайся. По дороге все объясню. Попрощайся с этим годом, да смотри не скажи ему: «До встречи», – потому что, если мой план выгорит, таким это время больше никто не увидит.
   Денисон, повернувшийся было к сваленной в углу одежде, которую до рассвета должны были заменить рабы, застыл как вкопанный.
   – Что-о?
   – Мы попытаемся переписать историю, – сказал Эверард. – Или, может быть, восстановить тот ее вариант, который существовал первоначально. Я точно не знаю. Давай залезай!
   – Но…
   – Шевелись, шевелись! Разве до тебя не дошло, что я вернулся в тот же самый день, когда расстался с тобой? Сейчас я ковыляю по горам на раненой ноге – и все это для того, чтобы выгадать лишнее время. Давай двигайся!
   Денисон решился. Его лицо скрывала темнота, но голос прозвучал очень тихо и четко:
   – Мне нужно проститься с одним человеком.
   – Что?
   – С Кассанданой. Она была здесь моей женой целых… Господи, целых четырнадцать лет! Она родила мне троих детей, нянчилась со мной, когда я дважды болел лихорадкой, и сотни раз спасала от приступов отчаяния. А однажды, когда мидяне были у наших ворот, она вывела пасаргадских женщин на улицы, чтобы подбодрить нас, и мы победили… Дай мне пять минут, Мэнс.
   – Хорошо, хорошо. Хотя, чтобы послать за ней евнуха, потребуется куда больше времени…
   – Она здесь.
   Денисон исчез за пологом кровати.
   На мгновение пораженный Эверард замер.
   «Ты ждал меня сегодня, – подумал он, – и ты надеялся, что я смогу отвезти тебя к Синтии. Поэтому ты послал за Кассанданой».
   А потом у него онемели кончики пальцев – так сильно он сжимал рукоять меча.
   «Да заткнись ты! Самодовольный лицемер – вот ты кто!»
   Вскоре Денисон вернулся. Он не проронил ни слова, пока одевался и устраивался на заднем сиденье роллера. Эверард совершил мгновенный пространственный прыжок: комната пропала, и теперь далеко внизу лежали затопленные лунным светом горы. Задувал холодный пронизывающий ветер.
   – Теперь – в Экбатаны. – Эверард включил подсветку и стал колдовать над приборами, сверяясь с пометками в своем пилотском планшете.
   – Эк… а-а, ты про Хагматан? Древнюю столицу Мидии? – удивленно спросил Денисон. – Но ведь сейчас это всего лишь летняя резиденция.
   – Я имею в виду те Экбатаны, что были тридцать шесть лет назад, – сказал Эверард.
   – Что-что?
   – Послушай, все будущие ученые-историки убеждены, что рассказы о детстве Кира, приведенные Геродотом и персами, – это чистой воды басни. Так вот, может, они и правы. Возможно, твои здешние приключения – это только одна из причуд пространства-времени, которые и старается устранять Патруль.
   – Ясно, – медленно произнес Денисон.
   – Наверное, будучи еще вассалом Астиага, ты довольно часто бывал при его дворе. Будешь моим проводником. Старый босс нам нужен лично, желательно – один и ночью.
   – Шестнадцать лет – большой срок, – сказал Денисон.
   – А что?
   – Раз ты собрался изменять прошлое, зачем забирать меня именно из этого момента? Найди меня, когда я был Киром всего год; это достаточно долго, чтобы знать Экбатаны, и в то же время…
   – Прости, не могу. Мы и так балансируем на грани дозволенного. Один бог знает, к чему может привести вторичная петля на мировых линиях. Даже если мы после этого выкарабкаемся, за такую авантюру Патруль отправит нас обоих в ссылку на какую-нибудь дальнюю планету.
   – Пожалуй…
   – А кроме того, – продолжал Эверард, – ты что, самоубийца? Ты что, действительно хотел бы, чтобы твое нынешнее «я» перестало существовать? Подумай, что ты предлагаешь.
   Он закончил настройку аппаратуры. Человек за его спиной вздрогнул.
   – Митра! – воскликнул Денисон. – Ты прав. Не будем больше об этом.
   – Тогда поехали. – И Эверард надавил на клавишу главного переключателя.
   Они зависли над обнесенным стенами городом посреди незнакомой равнины. Хотя эта ночь тоже была лунной, город показался им всего лишь грудой черных камней. Эверард принялся рыться в седельных сумках.
   – Вот они, – сказал он. – Давай наденем эти костюмы. Я попросил ребят из отделения Мохенджодаро-Среднее подогнать их на наши фигуры. Там им самим частенько приходится так наряжаться.
   Роллер начал пикировать, и рассекаемый воздух засвистел в темноте. Денисон вытянул руку над плечом Эверарда, показывая:
   – Вот дворец. Царская спальня в восточном крыле…
   Это здание было приземистее и грубее дворца персидского царя в Пасаргадах. Эверард заметил двух крылатых быков, белевших на фоне осеннего сада, – они остались от ассирийцев. Он увидел, что окна здесь слишком узки, чтобы пропустить темпороллер, чертыхнулся и направился к ближайшему дверному проему. Два конных стража подняли головы и, разглядев, что` к ним приближается, пронзительно завопили. Лошади встали на дыбы, сбрасывая всадников. Машина Эверарда расколола дверь. Еще одно чудо не повредит ходу истории, особенно во времена, когда в чудеса верят так же истово, как в двадцатом веке – в витамины, и, возможно, с большими на то основаниями. Горящие светильники освещали путь в коридор, где раздавались крики перепуганных рабов и стражи. Перед дверями царской спальни Эверард вытащил меч и постучал рукояткой.
   – Твой черед, Кит, – сказал он. – Здесь нужен индийский диалект арийского.
   – Открывай, Астиаг! – зарычал Денисон. – Открывай вестникам Ахурамазды!
   К некоторому удивлению Эверарда, человек за дверью повиновался. Астиаг был не трусливее большинства своих подданных. Но когда царь – коренастый мужчина средних лет с жестким лицом – увидел двух существ в светящихся одеждах, с нимбами вокруг голов и взметающимися из-за спин крыльями света, которые сидели на железном троне, парящем в воздухе, он пал ниц.
   Эверард слышал, как Денисон гремит на плохо знакомом ему наречии, выражаясь в лучшем стиле уличных проповедников:
   – Гнусный сосуд порока, гнев Небес пал на тебя! Неужели ты думаешь, что даже самая ничтожная из твоих мыслей, хоть они и прячутся во тьме, их породившей, была когда-либо скрыта от Глаза Дня? Неужели ты думаешь, что всемогущий Ахурамазда допустит такое мерзкое деяние, какое ты задумал?…
   Эверард отвлекся. Он ушел в собственные мысли: Гарпаг, вероятно, где-то здесь, в этом городе; он сейчас в расцвете сил и еще не согнут тяжестью своей вины. Теперь ему никогда не придется взваливать на себя это бремя. Он никогда не положит ребенка на скалу, не будет, опершись о копье, смотреть, как тот кричит и бьется, а потом затихает. В будущем он поднимет восстание – на то у него будут причины – и станет хилиархом Кира; но он не умрет на руках у своего противника после схватки в лесу, а какой-то перс, чьего имени Эверард не знал, тоже избежит греческого клинка и медленного падения в пустоту.
   «Однако память о двух убитых мною людях запечатлелась в моем мозгу; на ноге у меня тонкий белый шрам; Киту Денисону сорок семь, и он привык вести себя как царь».
   – …Знай, Астиаг, что к этому младенцу благоволят Небеса, а Небеса милосердны. Тебя предупредили: если ты запятнаешь свою душу его безвинной кровью, этот грех тебе никогда не смыть! Позволь Киру вырасти в Аншане – или гореть тебе вечным огнем вместе с Ахриманом! Митра сказал!
   Астиаг лежал ничком и стучал лбом об пол.
   – Пошли, – сказал Денисон по-английски.
   Эверард перепрыгнул в горы Персии на тридцать шесть лет вперед. Луна освещала кедры, растущие между дорогой и ручьем. Было холодно, слышался волчий вой.
   Он посадил роллер, слез и стал освобождаться от костюма. Из-под маски показалось бородатое лицо Денисона, на котором застыло странное выражение.
   – Интересно… – сказал он наконец еле слышно. – Интересно, не перестарались ли мы, запугивая Астиага? История гласит, что он три года воевал с Киром, когда персы подняли восстание.
   – Мы всегда можем отправиться назад, к началу войны, и организовать видение, которое придаст ему уверенности, – сказал Эверард, изо всех сил старавшийся отделаться от ощущения, что его окружают призраки. – Но, по-моему, это не понадобится. Сейчас царевича он и пальцем не тронет, но стоит взбунтоваться вассалу, как обозленный Астиаг сразу позабудет о событии, которое будет к тому времени казаться ему только сном. Кроме того, его собственные сановники, мидийские богачи, вряд ли позволят ему уступить. Но давай проверим. На празднике зимнего солнцестояния царь возглавляет процессию?
   – Угу. Поехали. Быстрее.
   В одно мгновение они оказались высоко над Пасаргадами, и в глаза им ударили солнечные лучи. Они спрятали машину и пошли в город пешком – два странника среди множества людей, устремившихся на празднование рождества Митры. По дороге они расспрашивали о событиях в Персии, объясняя, что долго пробыли в заморских краях. Ответы их удовлетворили: даже незначительные детали, не упоминавшиеся в хрониках, совпадали с тем, что помнил Денисон.
   И наконец, стоя в многотысячной толпе под студено-голубым небом, они приветствовали великого царя Кира, проехавшего мимо них со своими приближенными – Кобадом, Крезом и Гарпагом; за ними следовали жрецы, а также те, кто являл собой гордость и великолепие Персии.
   – …Он моложе меня, – шептал Денисон, – но ему ведь и следует быть моложе. И немного ниже ростом… Совсем другое лицо, правда? Но он подойдет.
   – Хочешь здесь повеселиться? – спросил Эверард.
   Денисон поплотнее закутался в плащ. Воздух обжигал холодом.
   – Нет, – ответил он. – Давай возвращаться. Я и без того провел здесь слишком много времени. Даже если всего этого никогда не было.
   – Угу… – Для удачливого спасателя Эверард выглядел слишком мрачно. – Этого никогда не было.

10

   Дверь ему открыла Синтия.
   – Кит? – удивленно спросила она.
   Он растерялся и кое-как смог выговорить:
   – Мэнс предупредил насчет меня? Он обещал.
   – Да. Это не важно. Я просто не ожидала, что ты так изменишься внешне. Но это тоже не важно. Милый!
   Она втащила его внутрь, прикрыла дверь и повисла у него на шее.
   Он разглядывал квартиру. Как здесь тесно! И ему никогда не нравилось, как она обставила комнаты, хотя он и не стал с ней тогда спорить.
   Уступать женщине, даже просто спрашивать о ее мнении – ему придется учиться этому заново, с самого начала. Будет нелегко.
   Она подставила свое мокрое лицо, чтобы он ее поцеловал. Разве так она выглядит? Он не помнил – совсем не помнил. После всех этих лет в памяти осталось только, что она маленькая и светловолосая. С ней он прожил всего несколько месяцев. Кассандана звала его утренней звездой, родила ему троих детей и все четырнадцать лет выполняла любые его желания.
   – Кит, добро пожаловать домой, – произнес высокий слабый голосок.
   «Домой! – подумал он. – Господи!»

Гибралтарский водопад

   Оказавшись за пять с половиной миллионов лет до своего рождения на южной оконечности Иберии, Том Номура обнаружил, что рельеф местности тут даже сложнее, чем ему запомнилось. Поднимавшиеся к северу холмы переходили в четко выделявшуюся на фоне неба горную гряду, прорезанную глубокими ущельями, в которых прятались синие тени. Климат был засушливый: зимой выпадали ливни, летом же речки съеживались в ручейки или пересыхали совсем, а трава выгорала до желтизны. Деревья и кустарники росли редко – терновник, мимоза, акация и алоэ, а вокруг родников – пальмы, папоротники и орхидеи.
   Тем не менее жизнь здесь била ключом. В безоблачном небе постоянно парили стервятники и ястребы. Миллионы травоядных паслись одним гигантским стадом: и полосатые, как зебры, низкорослые лошади, и первобытные носороги, и похожие на окапи предки жирафа. Иногда встречались покрытые редкой рыжей шерстью мастодонты с гигантскими бивнями и не очень похожие на своих потомков слоны. Были здесь и хищники: саблезубые тигры, древние виды крупных кошек, гиены, а также стаи обезьян, которые жили на земле, иногда вставая на задние лапы. Муравейники достигали шести футов в высоту. На лугах свистели сурки.
   В воздухе пахло сухой травой, выжженной землей, навозом и свежей кровью. Когда поднимался ветер, он гремел, хлестал, обдавал пылью и жаром. Земля гудела от топота копыт, гомонили птичьи стаи, ревели звери. Ночь приносила холод, и в ясном небе горело такое множество звезд, что никто не замечал непривычных созвездий.
   Так было вплоть до последнего времени. И пока больших изменений еще не произошло. Но теперь наступало Столетие Грома. И когда оно кончится, уже ничто не будет таким, как прежде.
   – Нет, спасибо. Сегодня я просто похожу, посмотрю. А вы развлекайтесь. – Мэнс Эверард искоса поглядел на Тома Номуру и Филис-Рэч и улыбнулся им.
   Номуре даже почудилось, что этот плечистый, слегка поседевший мужчина с рублеными чертами лица подмигнул ему. Они были из одного временного интервала и даже из одной и той же страны. Разница совсем невелика: Эверарда завербовали в Нью-Йорке 1954 года, а Номуру – в Сан-Франциско 1972-го; все перипетии, выпавшие на долю этого поколения, были просто россыпью пузырьков на глади реки времени по сравнению с тем, что было и что будет потом. Но выпускник Академии Том Номура разменял только двадцать пятый биологический год, Эверард же не говорил, сколько десятилетий добавили к его возрасту странствия по векам и эпохам, а, учитывая омолаживающие процедуры, которым регулярно подвергались сотрудники Патруля, догадаться об этом было невозможно. Номуре казалось, что агент-оперативник испробовал в своей жизни столько существований, что стал ему более чужим, чем Филис, которая родилась через два тысячелетия после двадцатого века.
   – Давай пошли, – бросила она Номуре, и он подумал, что даже эта грубоватая фраза на темпоральном языке в ее устах прозвучала нежно и мелодично.
   Спустившись с веранды, они направились через двор. С ними поздоровались двое коллег, обращаясь в основном к девушке. Номура их хорошо понимал. Филис была высокой и стройной, ее лицо с орлиным носом дышало силой, но его суровость смягчали ярко-зеленые глаза и большой подвижный рот; обрезанные над ушами каштановые волосы отливали золотом. Обычный серый комбинезон и крепкие сапоги не портили ни ее фигуру, ни грациозную походку. Номура знал, что и сам выглядит неплохо – коренастое гибкое тело, скуластое лицо с правильными чертами, смуглая кожа, но рядом с Филис он чувствовал себя бесцветным.
   «А также незаметным, – подумал он. – Ну как свежеиспеченному патрульному – и даже не офицеру, а всего лишь научному сотруднику, – как ему сказать аристократке Первого Матриархата, что он в нее влюблен?»
   До водопадов оставалось еще несколько миль, но в воздухе уже стоял несмолкающий грохот. Номуре казалось, что он звучал словно хор. Плод воображения это или он действительно ощущает передающуюся по земле непрерывную вибрацию?
   Филис распахнула дверь гаража. Внутри стояло несколько темпороллеров, напоминавших двухместные мотоциклы без колес. Снабженные антигравитатором, эти машины были способны совершать прыжки через несколько тысяч лет. (Роллеры и их пилотов доставили сюда грузовые темпомобили.) Темпороллер Филис был весь обвешан записывающей аппаратурой. Том так и не сумел убедить ее, что нагрузка чересчур велика, а доложить об этом он не мог – она ему никогда не простила бы этого. И Эверарда – старшего по званию офицера, хотя и находившегося в отпуске, – он пригласил присоединиться к ним сегодня в слабой надежде, что тот заметит перегрузку роллера и прикажет Филис передать часть оборудования ее помощнику.
   – Поехали! – крикнула она, прыгнув в седло. – Утро скоро состарится.
   Том уселся на свой темпороллер, включил привод, и вместе с Филис они выскользнули из гаража и ринулись вверх. Набрав высоту, они перешли в горизонтальный полет и понеслись на юг, где река Океан вливалась в Середину Мира.
   Южный горизонт всегда тонул в клубах тумана, серебристой дымкой уходившего в лазурь. По мере приближения туман поднимался все выше, нависал над головой. Еще дальше Вселенная закручивалась серым вихрем и, содрогаясь от рева, горечью оседала на человеческих губах, а по скалам стекали ручейки, промывая русло в земле. Таким плотным был этот холодный соленый туман, что долго дышать им было опасно.
   Вид, открывавшийся сверху, был еще более грозным – зримый конец геологической эпохи. Полтора миллиона лет чаша Средиземного моря была пустой. Теперь Геркулесовы Врата распахнулись, и в них рвалась Атлантика.
   Рассекая воздух, Номура смотрел на запад, на беспокойное, многоцветное, причудливо расчерченное полосами пены безбрежное пространство. Он видел, как воды океана устремляются в недавно возникший разрыв между Европой и Африкой. Течения сталкивались и закручивались, теряясь в бело-зеленом хаосе, бесновавшемся между землей и небом. Стихия крушила утесы, смывала долины, на много миль забрызгивала пеной берега. Снежно-белый в своей ярости поток, сверкая то тут, то там изумрудным блеском, восьмимильной стеной стоял между континентами и ревел. Брызги взлетали вверх, окутывая Врата туманом, и море с грохотом врывалось внутрь.
   В тучах этих брызг висели радуги. Здесь, на большой высоте, шум казался всего лишь скрежетом чудовищных жерновов, и Номура четко расслышал в наушниках голос Филис, которая остановила свою машину и подняла руку:
   – Подожди. Я хочу сделать еще несколько дублей, прежде чем мы двинемся дальше.
   – Но ведь их у тебя уже много, – сказал он.
   Ее голос смягчился:
   – Где чудо, там не бывает слишком много.
   Его сердце подпрыгнуло.
   «Она вовсе не воин в юбке, рожденная, чтобы повелевать всеми, кто стоит ниже ее. Несмотря на свое происхождение и привычки, она не такая. Ей знакомы благоговейный ужас и красота, и… да-да, ощущение Бога за работой…»
   Усмешка в свой адрес: «Должны бы быть…»
   В конце концов, ее задача и состоит в том, чтобы сделать аудио-визуальную вседиапазонную запись События – от его начала и до того дня, когда, сотню лет спустя, чаша наполнится и волны заплещутся там, где позднее предстоит плавать Одиссею. На это уйдет несколько месяцев ее жизни. («И моей, моей, ну пожалуйста!») Каждому сотруднику хотелось увидеть и ощутить эту грандиозность: тех, кого не влекли приключения, в Патруль не брали. Но отправиться так далеко в прошлое могли далеко не все, иначе в довольно узком временном отрезке стало бы слишком тесно. Большинству предстояло узнать все это из вторых рук. Конечно, их руководители могли поручить такое дело только настоящему художнику, который увидел бы и воспринял Событие и принес им его изображение.
   Номура помнил свое удивление, когда его назначили помощником к Филис. Неужели страдающий от нехватки рабочих рук Патруль может позволить себе держать художников?
   После того как он ответил на загадочное объявление, прошел несколько непонятных тестов и узнал кое-что о темпоральных путешествиях, Номура задумался, возможно ли в Патруле найти применение полицейским и спасателям, и оказалось, что да. Он понимал необходимость административных и канцелярских работников, агентов-резидентов, историографов, антропологов, ну и, естественно, научных сотрудников вроде него. Несколько недель работы с Филис убедили его в том, что художники не менее необходимы Патрулю. Не хлебом единым жив человек, не оружием, не бумагами, не диссертациями, не только практическими делами…
   Перезарядив свою аппаратуру, Филис крикнула:
   – Вперед!
   Когда она повернула на восток, на ее волосы упал солнечный луч, и они засверкали, как расплавленное золото. Том покорно последовал за ней.
   Дно Средиземного моря на десять тысяч футов ниже уровня Мирового океана. Этот перепад вода преодолевала через узкий пролив протяженностью всего пятьдесят миль. Десять тысяч кубических миль воды в год – сто водопадов Виктория, тысяча Ниагар.
   Но это статистика. А реальность была ревом белой от пены воды, окутанной брызгами, разрывавшей землю и сотрясавшей горы. Люди видели и слышали это чудо, чувствовали его вкус и запах. Но постичь его они не могли.
   Ниже пролив расширялся, и течение становилось спокойнее, а вода обретала темно-зеленый цвет. Туман редел, в его просветах появлялись острова, точно корабли, зарывшиеся носами в волны и вздымавшие огромные буруны. На берега тут постепенно приходила жизнь. Но уже через столетие большинство этих островов будет съедено эрозией, а большая часть растений и животных не выдержит резкой перемены климата. Ибо Событие переместит Землю из миоцена в плиоцен.
   Они летели все дальше, но шум не ослабевал, а, напротив, усиливался. Поток здесь уже не бушевал, но впереди нарастал басовый рокот, – казалось, само небо гудит, как огромный медный колокол. Он узнал мыс, жалкий огрызок которого в грядущем получит название Гибралтар. А дальше, водопадом шириной в двадцать миль, вода низвергалась в пропасть глубиной еще в пять тысяч футов.
   С ужасающей легкостью поток срывался с обрыва. На фоне темных утесов и охристой травы континентов вода выглядела бутылочно-зеленой. Вверху она ослепительно блестела на солнце. Внизу колыхалось еще одно густое белое облако, кружившееся в нескончаемом вихре. Дальше вода растекалась голубым озером и, разбиваясь на реки, промывала каньоны и неслась все дальше и дальше среди блеска солончаков, пылевых смерчей и дрожащего марева над этой раскаленной землей, которую ей предстояло превратить в дно моря.
   Вода гремела, ревела и клокотала.
   Филис снова остановила роллер. Номура повис рядом с ней. Они находились очень высоко, и воздух был довольно холодным.
   – Сегодня, – объявила она, – я попробую передать масштаб. Пройду над потоком до самого обрыва, а затем спикирую.
   – Не опускайся слишком низко, – предупредил он.
   – Это мое дело, – отрезала она.
   – Но я же вовсе не собираюсь командовать. – («Действительно, кто я такой? Плебей! Мужчина!») – Просто сделай мне одолжение. – Номура даже вздрогнул от этой дурацкой фразы. – Будь поосторожнее, хорошо? Ты очень дорога мне.
   Ее лицо сверкнуло улыбкой. Она почти повисла на ремнях безопасности, чтобы дотянуться до его руки.
   – Спасибо, Том. – Помолчав, она мрачно добавила: – Такие мужчины, как ты, помогают мне понять, что неправильно в эпохе, из которой я родом.
   С ним она почти всегда говорила мягко. Будь она агрессивнее, то даже ее красота не помешала бы ему спокойно спать по ночам. А может, он и влюбился-то в нее, только когда понял, какие усилия она прилагает, чтобы относиться к нему как к равному. Ей это давалось нелегко (в Патруле она была таким же новичком, как и он) – но не труднее, чем мужчинам из других стран и эпох признать, что она обладает такими же способностями, как и они, и прекрасно ими пользуется.
   Ее настроение изменилось.
   – Давай! – крикнула она. – Скорей! А то еще лет двадцать – и от водопада ничего не останется.
   Ее машина прыгнула вперед. Номура опустил лицевой щиток шлема и устремился за ней следом, нагруженный лентами, аккумуляторами и прочим.
   «Осторожнее, – мысленно молил он, – ну пожалуйста, осторожнее, моя милая!»
   Филис вырвалась далеко вперед. Ему казалось, что это комета, стрекоза – что-то стремительное и яркое, несущееся наискосок над отвесным морем в милю высотой. Грохот оглушил Номуру, в мире для него не осталось ничего, кроме этого светопреставления.
   Всего в нескольких ярдах над поверхностью воды она направила роллер к пропасти. Ее голова скрылась под нарамником пульта, руки забегали по кнопкам и клавишам – машиной она управляла только коленями. Соленые брызги оседали на лицевом щитке, и Номура включил автоматическую очистку. Турбулентные потоки сотрясали и раскачивали его роллер. Уши были защищены от шума, но не от перепада давления, и барабанные перепонки пронзала острая боль.
   Он почти нагнал Филис, и вдруг ее машина словно обезумела. Он увидел, как роллер закружился волчком, ударился о зеленую толщу и исчез в ней вместе с девушкой. Своего вопля он в этом громе не расслышал.
   Ударив по переключателю скорости, Том устремился за ней. Бешеный поток чуть было не увлек его, но в последнее мгновение слепой инстинкт заставил его повернуть машину. Филис исчезла. Перед ним были только стена воды, клубящиеся облака внизу и равнодушная синева вверху, шум, зажавший его в своей пасти, чтобы разорвать на мелкие куски, холод, сырость и влага на губах – соленая, как слезы.
   Он помчался за помощью.
   Снаружи пылал полдень. Выгоревшая равнина казалась совершенно безжизненной, и только в небе парил одинокий стервятник. Все молчало – кроме далекого водопада.
   …Стук в дверь сорвал Номуру с постели. Сквозь шум в ушах он еле услышал свой хриплый голос:
   – Да входите же!
   Вошел Эверард. Несмотря на создаваемую кондиционером прохладу, на его одежде темнели пятна пота. Сутулясь, он грыз незажженную трубку.
   – Ну что? – умоляюще спросил Номура.
   – Как я и опасался. Ничего. Она так и не вернулась к себе.
   Номура рухнул в кресло и уставился в пространство.
   – Это точно?
   Эверард сел на кровать, заскрипевшую под его тяжестью.
   – Угу. Только что прибыла хронокапсула. В ответ на мой запрос сообщают, что «агент Филис-Рэч не вернулась на базу своего регионально-временного интервала из командировки в Гибралтар»; никаких других сведений о ней у них нет.
   – Ни в одной эпохе?
   – Агенты же так крутятся в пространстве и времени, что если досье на них и есть, то, наверное, лишь у данеллиан.
   – Запросите их!
   – По-твоему, они ответят? – оборвал его Эверард, стиснув широкой рукой колено. («Данеллиане, супермены далекого будущего, основатели и истинные руководители Патруля…») – И не говори мне, что мы, простые смертные, можем, если захотим, узнать, что нас всех ждет. Ты же не заглядывал в свое будущее, сынок? Мы не хотим, вот и все.
   Жесткость исчезла из его голоса. Вертя в руках трубку, он сказал совсем уже мягко:
   – Если мы живем достаточно долго, то переживаем тех, кто нам дорог. Обычный удел человека, и Патруль здесь не исключение. Но мне жаль, что ты столкнулся с этим таким молодым.
   – Не надо обо мне! – воскликнул Номура. – Давайте о ней.
   – Да… Я думал о твоем отчете. Мне кажется, вокруг этого водопада воздушные потоки вытворяют черт знает что. Это, впрочем, естественно. Из-за перегрузки ее роллер плохо слушался рулей. Воздушная яма, вихрь – в общем, что-то неожиданно засосало ее и швырнуло в воду.
   Номура хрустнул пальцами.
   – А я должен был ее подстраховывать…
   Эверард покачал головой.
   – Не терзайся так. Ты был просто ее помощником. Ей следовало быть осторожнее.
   – Но черт побери, мы еще можем ее спасти, а вы не разрешаете! – крикнул Номура.
   – Прекрати! – оборвал его Эверард. – Сейчас же замолчи!
   «Не говори, что патрульные могли бы вернуться назад во времени, подхватить ее силовыми лучами и вытащить из бездны. Или что я мог бы предупредить ее и тогдашнего самого себя. Но этого не произошло, следовательно, это не произойдет.
   Это не должно произойти.
   Потому что прошлое сразу становится изменяемым, едва мы на своих машинах превращаем его в настоящее. И если смертный хоть раз позволит себе применить такую власть, то где этому конец? Сначала мы спасаем девушку, потом – Линкольна, а кто-нибудь другой тем временем попробует помочь южанам… Нет, только Богу можно доверить власть над временем. Патруль существует, чтобы охранять то, что уже есть. И надругаться над этой заповедью для его сотрудника – все равно что надругаться над матерью».
   – Простите, – пробормотал Номура.
   – Все в порядке, Том.
   – Нет, я… я думал… когда я заметил ее исчезновение, моей первой мыслью было, что спасательный отряд мог бы вернуться в это самое мгновение и подхватить ее…
   – Вполне естественный ход мысли для новичка. Умственные стереотипы живучи. Но мы этого не сделали. Да и вряд ли бы кто-нибудь разрешил это. Слишком опасно. Мы не имеем права рисковать людьми. И уж конечно, мы не могли себе позволить этого, если хроники говорят, что попытка была заранее обречена на неудачу.
   – И нет способа это обойти?
   Эверард вздохнул.
   – Я его не знаю. Смирись с судьбой, Том. – Он помялся. – Могу я… можем мы что-нибудь для тебя сделать?
   – Нет, – хрипло вырвалось у Номуры. – Оставьте меня одного.
   – Конечно. – Эверард поднялся. – Но ты не единственный, кому будет ее не хватать, – напомнил он и вышел.
   Когда за ним закрылась дверь, Номуре показалось, что шум водопада приближается, размалывая, размалывая… Он уставился в пустоту. Солнце уже прошло зенит и начало медленно клониться к закату.
   «Мне следовало броситься за ней, сразу же.
   И рискнуть жизнью.
   Но почему бы не последовать за ней и в смерть?
   Нет. Это бессмысленно. Из двух смертей жизни не сделаешь. Я не мог спасти ее. У меня не было ни снаряжения, ни… И самым правильным было отправиться за помощью.
   Только в помощи было отказано (человеком ли, судьбой – не важно), и она погибла. Поток швырнул ее в пропасть. Она успела испугаться – за мгновение до того, как потеряла сознание, а затем удар о дно убил ее, растерзал на кусочки, разбросал их по дну моря, которое я в молодости буду бороздить во время отпуска, не зная, что есть Патруль Времени и что когда-то была Филис. Господи, пусть мой прах смешается с ее – пять с половиной миллионов лет спустя!»
   Воздух сотрясла отдаленная канонада, пол задрожал. Должно быть, поток подмыл еще часть берега. С какой радостью она запечатлела бы это на пленке!
   – Запечатлела бы? – выкрикнул Номура и вскочил с кресла. Земля продолжала дрожать.
   – Запечатлеет!..
   Ему следовало бы посоветоваться с Эверардом, но он боялся (возможно, зря: горе и неопытность – плохие советчики), что получит отказ и сразу же будет отозван.
   Ему следовало бы отдохнуть несколько дней, но он боялся чем-нибудь выдать себя. Таблетка стимулятора заменит отдых.
   Ему следовало бы проверить генератор силового поля, а не сразу устанавливать его тайком на своем роллере.
   Когда он вывел роллер из гаража, встречный патрульный спросил его, куда он собрался. «Покататься», – ответил Номура. Тот сочувственно кивнул. Пусть он не догадывался о его любви, но потеря товарища – всегда горе. Номура предусмотрительно направился на север и, только когда база скрылась за горизонтом, свернул к водопаду.
   Ни справа, ни слева берегов потока он не видел. Здесь, почти на половине высоты стены из зеленого стекла, кривизна планеты скрывала от него ее края. Затем он достиг облака брызг, и его окутала мутная жалящая белизна.
   Лицевой щиток оставался прозрачным, но взгляд тонул в тумане, сквозь разрывы которого виднелась только гигантская стена воды. Шлем защищал уши, но не мог защитить от вибрации, которая пронизывала все тело: зубы, кости, сердце. Вихри непрерывно сотрясали роллер, и ему приходилось бороться изо всех сил, чтобы машина не вышла из-под контроля.
   И чтобы нащупать нужное мгновение…
   Он прыгал во времени назад и вперед, уточнял настройку и снова включал стартер, замечал в тумане смутные очертания самого себя и глядел сквозь него в небо, еще и еще… И вдруг он оказался тогда.
   Два светлых пятнышка высоко вверху… Он увидел, как одно из них ударилось о воду и исчезло, утонуло, а другое несколько секунд металось вокруг, а потом умчалось прочь. Холодный соленый туман спрятал его от самого себя – ведь его присутствие не зафиксировано в проклятых хрониках!
   Том рванулся вперед. Но терпение он сохранял. Если понадобится, он будет рыскать здесь хоть всю биологическую жизнь, дожидаясь того самого мгновения. Страх смерти, мысль о том, что, когда он ее найдет, она может быть уже мертва, отошли куда-то далеко. Им владели стихийные силы. Он превратился в летящую волю.
   Том парил в ярде от водяной стены. Вихри, швырнувшие в нее Филис, пытались схватить и его. Но он был наготове и, уворачиваясь, снова и снова возвращался – не только в пространстве, но и во времени, чтобы на протяжении тех нескольких секунд, когда Филис могла быть еще жива, держать в поле зрения весь этот участок водопада. В воздухе кружило почти два десятка роллеров.
   Он не обращал на них внимания. Это были просто следы его прошлых и будущих прыжков во времени.
   Вот!
   Мимо него, в глубине потока, пронесся неясный темный силуэт – на пути к гибели. Он повернул ручку. Силовой луч замкнулся на другой машине. Его роллер потащило к воде: генератору не хватало мощности, чтобы вырвать машину Филис из хватки бушующей стихии.
   Вода уже почти поглотила его, когда пришла помощь. Два роллера, три, четыре… Напрягая свои поля, они вытащили машину Филис. Тело девушки висело на ремнях безопасности. Но он не бросился к ней. Сначала он несколько раз прыгнул назад во времени – чтобы спасти ее и самого себя.
   Когда наконец они остались одни среди несущихся клочьев тумана, он высвободил девушку, подхватил на руки и уже собирался мчаться к берегу, чтобы привести ее в чувство. Но она зашевелилась, веки дрогнули, и мгновение спустя на губах появилась улыбка. И тут он заплакал.
   Совсем рядом с ревом рушился вниз океан.
   Закат, навстречу которому прыгнул Номура, тоже не запечатлели никакие хроники. Все вокруг стало золотым. Должно быть, водопад тоже сейчас пылал. Его песнь разносилась под вечерней звездой.
   Филис подложила подушку себе под спину, откинулась на нее и заявила Эверарду:
   – Если вы обвините его в нарушении устава или еще какой-нибудь глупости, придуманной мужчинами, я тоже брошу ваш проклятый Патруль.
   – Нет-нет. – Эверард поднял руку, как бы защищаясь от нападения. – Вы меня неправильно поняли. Я хотел только сказать, что мы оказались в довольно щекотливом положении.
   – Почему? – с вызовом спросил Номура, который сидел на стуле и держал Филис за руку. – Мне никто не запрещал эту попытку. Агентам положено беречь свою жизнь, если это возможно, поскольку она представляет ценность для Патруля. Разве отсюда не следует, что спасение чужой жизни тоже оправдано?
   – Да, конечно. – Эверард прошелся по комнате. Пол загремел под его ногами, заглушая барабанный грохот водопада. – Победителей не судят даже в более строгих организациях, чем наша. Собственно говоря, Том, инициатива, которую ты проявил сегодня, сулит тебе хорошее будущее, можешь мне поверить. – Он усмехнулся уголком рта, не вынимая трубки. – Такому старому солдату, как я, некоторая поспешность простительна. Слишком много я видел случаев, когда спасение было невозможно, – добавил он, помрачнев. Остановившись, он повернулся к ним обоим. – Но нельзя ничего оставлять незавершенным. Суть в том, что Филис-Рэч, согласно хроникам ее отдела, из командировки не вернулась.
   Их пальцы переплелись еще крепче.
   Эверард улыбнулся ему и ей (грустной, но все-таки улыбкой), а потом продолжил:
   – Нет, не пугайтесь. Том, помнится, ты спрашивал, почему мы, обычные люди, не следим за каждым шагом своих товарищей. Теперь ты понял?… Филис-Рэч больше никогда не регистрировалась в своем управлении. Может быть, она и посещала родной дом, но мы никогда не спрашиваем, чем занимаются агенты во время отпуска. – Он вздохнул. – Что касается дальнейшего, если она пожелает перевестись в другое управление и принять новое имя, то ради бога. Любой офицер достаточно высокого ранга может это утвердить. Например, я… У нас, в Патруле, все очень просто. Мы гаек не затягиваем. Иначе просто нельзя.
   Номура понял и вздрогнул.
   Филис вернула его к реальности.
   – Но кем я могу стать? – спросила она.
   Том воспользовался удобным случаем.
   – Ну, – сказал он со смехом, пряча под ним глубокую серьезность, – почему бы тебе не стать миссис Томас Номура?

Единственная игра в городе

1

   – Ну ладно, – сказал он. – Америку открыли китайцы. Факт занятный, но почему он требует моего вмешательства?
   – Я и сам хотел бы это знать, – ответил Сандоваль.
   Он встал на шкуру белого медведя, которую Эверарду подарил Бьярни Херьюлфсон[7], и повернулся к окну. Силуэты небоскребов четко вырисовывались на ясном небе, шум уличного движения сюда, наверх, едва доносился. Заложив руки за спину, Сандоваль сжимал и разжимал пальцы.
   – Мне приказано взять какого-нибудь агента-оперативника, вернуться с ним на место и принять меры, которые окажутся необходимыми, – заговорил он немного погодя. – Тебя я знаю лучше других, вот и… – Он умолк.
   – А может, стоит взять еще одного индейца? – спросил Эверард. – Ведь в Америке тринадцатого века я буду слишком выделяться…
   – Тем лучше. Произведешь впечатление, поразишь… Задача-то вряд ли окажется слишком трудной.
   – Ну конечно, – согласился Эверард. – Что бы там ни произошло.
   Из кармана потрепанной домашней куртки он вытащил кисет с табаком, трубку и стал быстро и нервно набивать ее. Один из первых и важнейших уроков, преподанных ему в Патруле Времени, заключался в том, что не всякая задача, даже очень важная, требует для своего выполнения множества людей. Огромные организации стали характерной особенностью двадцатого века, а ранние цивилизации, такие как эллинская времен расцвета Афин или японская периода Камакура[8](да и более поздние тоже), ставили во главу угла индивидуальные качества. Поэтому один выпускник Академии Патруля (разумеется, со снаряжением и оружием будущего) мог заменить собой целую бригаду.
   Но причина заключалась не столько в эстетике, сколько в обычном расчете: патрульных было слишком мало для наблюдения за таким количеством тысячелетий.
   – Насколько я понимаю, – медленно начал Эверард, – вмешательства из другого времени там не было и речь идет не об обычном устранении экстратемпоральной интерференции.
   – Верно, – ответил Сандоваль. – Когда я доложил о том, что обнаружил, отдел периода Юань провел тщательное расследование. Темпоральные путешественники в этом не замешаны. Хубилай[9] додумался до этого совершенно самостоятельно. Возможно, его вдохновили рассказы Марко Поло о морских плаваниях арабов и венецианцев, но, так или иначе, мы имеем дело с подлинным историческим фактом, даже если в книге Поло об этом не сказано ни слова.
   – Китайцы ведь тоже были мореплавателями, и довольно неплохими, – заметил Эверард. – Так что все совершенно естественно. Зачем же понадобились мы?
   Он раскурил трубку и глубоко затянулся. Сандоваль все еще молчал, поэтому Эверард продолжил:
   – Ну а ты каким образом наткнулся на эту экспедицию? Разве они появились в землях навахо?
   – Черт возьми, я ведь занимаюсь не только собственным племенем! Американских индейцев в Патруле и без того мало, а гримировать кого-то другого слишком сложно. Вообще-то, я следил за миграциями атабасков.
   Как и Кит Денисон, Сандоваль был специалистом-этнологом: он восстанавливал историю тех народов, которые сами никогда не вели письменных хроник. Благодаря этой работе Патруль мог наконец узнать, какие же именно события он оберегает от постороннего вмешательства.
   – Я работал на восточных склонах Каскадных гор, неподалеку от Кратерного озера, – продолжал Сандоваль. – Это земли племени лутуами, но у меня были причины предполагать, что потерянное мной племя атабасков прошло именно здесь. Местные жители упоминали о таинственных незнакомцах, идущих с севера. Я отправился взглянуть на них и обнаружил целую экспедицию монголов верхом на лошадях. Тогда я двинулся по их следам на север и набрел на лагерь в устье реки Чиалис, где несколько монголов помогали китайским морякам охранять корабли. Я как ошпаренный помчался назад и доложил обо всем начальству.
   Эверард сел на диван и пристально посмотрел на своего сослуживца.
   – Насколько тщательно было проведено расследование в Китае? – спросил он. – Ты абсолютно уверен, что это не экстратемпоральная интерференция? Сам знаешь, бывают ведь такие просчеты, последствия которых всплывают лишь лет через десять-двадцать.
   – Я и сам об этом подумал, когда получил задание, – кивнул Сандоваль, – и сразу же отправился в штаб-квартиру периода Юань в Хан-Бали, то есть в Ханбалыке или, по-нашему, Пекине. Они сказали, что тщательно проследили эту линию назад во времени аж до Чингисхана, а в пространстве – до Индонезии. И все оказалось в полном порядке, как у норвежцев с их Винландом. Просто китайская экспедиция менее известна. При дворе знали только то, что путешественники вышли в море, но так и не вернулись, и поэтому Хубилай решил, что другую экспедицию посылать не стоит. Запись об этом находилась в имперских архивах, но потом пропала во время Миньского восстания, когда изгнали монголов. Ну а летописцы об экспедиции позабыли.
   Эверард все еще раздумывал. Его работа ему нравилась, но с этим заданием что-то было нечисто.
   – Ясно, что с экспедицией случилось какое-то несчастье, – заговорил он. – Хорошо бы узнать какое. Но почему все же для слежки за ними потребовался еще и агент-оперативник?
   Сандоваль отодвинулся от окна. В голове Эверарда снова мелькнула мысль, насколько неестественно выглядит здесь этот индеец навахо. Он родился в 1930 году, до прихода в Патруль успел повоевать в Корее и окончить колледж за казенный счет, но в каком-то смысле он так до конца и не вписался в двадцатый век.
   «А мы что, другие? Разве кто-нибудь из нас может смириться с ходом истории, зная о том, что ждет его народ?»
   – Но речь идет не о слежке! – воскликнул Сандоваль. – Когда я доложил об увиденном, то получил распоряжение непосредственно из штаба данеллиан. Никаких объяснений или оправданий, только приказ: организовать провал экспедиции. Исправить историю своей рукой!

2

   Anno Domini 1280. Слово хана Хубилая распространялось от параллели к параллели и от меридиана к меридиану; он мечтал о владычестве над миром, и при его дворе с почетом встречали каждого, кто приносил свежие новости и новые философские идеи. Особенно полюбился Хубилаю молодой венецианский купец Марко Поло. Но не все народы смирились с монгольским господством. Тайные общества повстанцев зарождались во всех концах покоренных монголами государств, известных под общим названием «Катай». Япония, где реальная власть принадлежала стоящему за спиной императора дому Ходзе, уже отразила одно вторжение. Да и среди самих монголов не было подлинного единства: русские князья превратились в сборщиков дани для независимой Золотой Орды, Багдадом правил Абага-иль-хан.
   Что же до остальных земель, то Каир стал последним прибежищем некогда грозного Аббасидского халифата, мусульманская династия Слейвов властвовала в Дели, на престоле Святого Петра находился папа Николай Третий, гвельфы и гибеллины рвали на части Италию, германским императором был Рудольф Габсбург, королем Франции – Филипп Смелый, а Англией правил Эдуард I Длинноногий. В это время жили Данте Алигьери, Иоанн Дунс Скотт, Роджер Бэкон и Томас Стихотворец[10].
   А в Северной Америке Мэнс Эверард и Джон Сандоваль осадили коней на вершине пологого холма.
   – На прошлой неделе – вот когда я увидел их в первый раз, – сказал индеец. – Здорово они продвинулись с тех пор. Впереди дорога будет похуже, но все равно при таких темпах они месяца через два будут в Мексике.
   – По монгольским меркам это еще довольно медленно, – отозвался Эверард.
   Он поднес к глазам бинокль. Вокруг них повсюду полыхала апрельская зелень. Даже на самых высоких и старых буках весело шумела молодая листва. Скрипели сосны – их раскачивал холодный ветер, несущий с гор запах талого снега. Небо было темным от возвращавшихся в родные края птичьих стай. Величественные бело-голубые вершины Каскадных гор словно парили в воздухе далеко на западе. Поросшие лесом предгорья уходили на восток и круто спадали в долину, а дальше, за горизонтом, простиралась гудевшая под копытами бизоньих стад прерия.
   Эверард навел бинокль на монголов. Они двигались по открытым местам, повторяя изгибы текущей на юг речушки. Всего их было около семидесяти человек на косматых серовато-коричневых азиатских лошадях, коротконогих и большеголовых. Каждый вел в поводу несколько вьючных и запасных животных. По лицам и одежде, а также по неуверенной посадке Эверард сразу выделил в общей массе нескольких проводников из местных жителей, но гораздо больше его заинтересовали иноземцы.
   – Среди вьючных многовато жеребых кобыл, – пробормотал он себе под нос. – Видимо, они взяли столько лошадей, сколько поместилось на кораблях, и выпускали их размяться и попастись на всех стоянках, а теперь прямо в пути увеличивают поголовье. Лошадки этой породы достаточно выносливы, и такое обращение им нипочем.
   – Те, кто сторожит корабли, тоже разводят лошадей, – сообщил Сандоваль. – Сам видел.
   – Что еще ты знаешь об этой компании?
   – Да я уже все рассказал. Кроме того, что видно отсюда, – почти ничего. Есть, конечно, отчет из архивов Хубилая, но ты же помнишь, там лишь кратко сообщается, что четыре корабля под командованием нойона Тохтая и ученого мужа Ли Тайцзуна были посланы исследовать острова, лежащие за Японией.
   Эверард рассеянно кивнул. Нет смысла сидеть здесь и в сотый раз пережевывать одно и то же. Хватит тянуть, пора приступать к делу.
   Сандоваль откашлялся.
   – Я все думаю, стоит ли идти нам обоим, – сказал он. – Может, останешься на всякий случай здесь?
   – Комплекс героя? – пошутил Эверард. – Нет, лучше идти вместе. Ничего плохого я от них не жду. Пока, во всяком случае. У этих ребят хватает ума не затевать беспричинных ссор. И с индейцами они неплохо поладили. А мы им вообще покажемся загадкой… Но все-таки я не прочь предварительно чего-нибудь хлебнуть.
   – И я. Да и потом тоже.
   Порывшись в седельных сумках, они вытащили свои двухлитровые фляги и сделали по глотку. Шотландское виски обожгло Эверарду горло и огнем растеклось по жилам. Он прикрикнул на лошадь, и оба поскакали вниз по склону.
   Воздух прорезал свист. Их увидели. Сохраняя спокойствие, Эверард и Сандоваль двинулись навстречу монгольской колонне. Держа наготове короткие тугие луки, двое передовых всадников обошли их с флангов, но останавливать не стали.
   «Должно быть, наш вид не внушает опасений», – подумал Эверард.
   На нем, как и на Сандовале, была одежда двадцатого века: охотничья куртка-ветровка и непромокаемая шляпа. Но его экипировке было далеко до элегантного индейского костюма Сандоваля, сшитого на заказ у Эберкромби и Фитча. Оба для вида нацепили кинжалы, а для дела у них были маузеры и ультразвуковые парализаторы тридцатого века.
   Дисциплинированные монголы остановились одновременно, все как один. Подъезжая, Эверард внимательно их рассмотрел. Перед отправкой он около часа провел под гипноизлучателем, прослушав довольно полный курс о монголах, китайцах и даже о местных индейских племенах – об их языках, истории, материальной культуре, обычаях и нравах. Но видеть этих людей вблизи ему пока не доводилось.
   Особой красотой они не блистали: коренастые, кривоногие, с жидкими бороденками; смазанные жиром широкие плоские лица блестели на солнце. Все были хорошо экипированы: на каждом сапоги, штаны, кожаный панцирь, покрытый металлическими пластинками с лаковым орнаментом, и конический стальной шлем с шипом или перьями на макушке. Вооружены они были кривыми саблями, ножами, копьями и луками. Всадник в голове колонны вез бунчук – несколько хвостов яка, оплетенных золотой нитью. Монголы внимательно наблюдали за приближением патрульных, но их темные узкие глаза оставались невозмутимыми.
   Узнать начальника не составляло труда. Он ехал в авангарде, за его плечами развевался изодранный шелковый плащ. Он был гораздо выше своих воинов и еще суровее лицом; портрет довершали рыжеватая борода и почти римский нос. Ехавший около него проводник-индеец с открытым ртом жался позади, но нойон Тохтай остался на месте, не сводя с Эверарда спокойного хищного взгляда.
   – Привет вам, – прокричал монгол, когда незнакомцы оказались поблизости. – Какой дух привел вас?
   Он говорил на диалекте лутуами, будущем кламатском языке, но с неприятным акцентом.
   В ответ Эверард пролаял на безупречном монгольском:
   – Привет тебе, Тохтай, сын Бату. Да будет на то воля Тенгри[11], мы пришли с миром.
   Это был удачный ход. Эверард заметил, что монголы потянулись за амулетами и стали делать знаки от дурного глаза. Но человек, ехавший слева от Тохтая, быстро овладел собой.
   – Ах вот оно что! – сказал он. – Значит, люди Запада уже добрались до этой страны? Мы не знали об этом.
   Эверард взглянул на него. Ростом этот человек превосходил любого из монголов, а его лицо и руки выделялись своими изяществом и белизной. Одет он был как и все остальные, но не носил никакого оружия. Выглядел он старше нойона – ему можно было дать лет пятьдесят. Не сходя с лошади, Эверард поклонился и заговорил на северокитайском:
   – Достопочтенный Ли Тайцзун, как ни печально, что мне, недостойному, приходится противоречить вашей учености, но мы родом из великого царства, лежащего далеко на юге.
   – До нас доходили слухи о нем, – сказал ученый, который так и не смог скрыть своего удивления. – Даже здесь, на Севере, можно услышать рассказы об этой богатой и чудесной стране. Мы ищем ее, чтобы передать вашему хану приветствие кагана Хубилая, сына Тули, сына Чингиса – весь свет припадает к его стопам.
   – Мы знаем о великом хане, – ответил Эверард, – но мы знаем и о калифе, и о папе, и об императоре, а также о прочих нe столь могущественных владыках. – Он тщательно подбирал слова, чтобы, не оскорбляя правителя Катая открыто, тем не менее деликатно указать ему его истинное место. – О нас же, напротив, известно немногим, ибо наш государь ничего не ищет во внешнем мире и не хочет, чтобы другие искали что-либо в его царстве. Позвольте мне, недостойному, представиться. Имя мое Эверард, и, хотя мой облик может ввести вас в заблуждение, я вовсе не русич и не из земель Запада. Я принадлежу к стражам границы.
   Пусть погадают, что это означает.
   – Ты пришел без большого отряда, – вступил в разговор Тохтай.
   – А он нам и не понадобился, – вкрадчиво ответил Эверард.
   – И вы далеко от дома, – добавил Ли.
   – Не дальше, чем были бы вы, досточтимые господа, в степях Киргизии.
   Тохтай взялся за рукоять сабли. В его глазах застыло подозрение.
   – Пойдемте, – сказал он. – Посол всегда желанный гость. Разобьем лагерь и выслушаем слово вашего царя.

3

   Монголы были явно выбиты из колеи и появлением незнакомцев, и столь ранним привалом. Их лица оставались непроницаемыми, но они то и дело косились на Эверарда с Сандовалем и принимались шептать молитвы – в основном языческие, но слышались и буддийские, и мусульманские, и несторианские. Тем не менее это не мешало им с обычной сноровкой разбить лагерь, расставить сторожевые посты, осмотреть лошадей, приготовить ужин. И все же Эверарду показалось, что они ведут себя сдержанней обычного. Под гипнозом он усвоил, что монголы, как правило, люди веселые и разговорчивые.
   Он сидел в шатре, скрестив ноги. Рядом с ним полукругом расположились Сандоваль, Тохтай и Ли. Пол устилали ковры, на жаровне стоял котелок с горячим чаем. В лагере это был единственный шатер – возможно, у монголов он был всего один и возили его с собой для таких торжественных событий, как сегодняшнее. Тохтай собственноручно налил кумыс в чашу и протянул ее Эверарду; тот шумно отхлебнул из нее (так требовал этикет) и передал чашу соседу. Ему доводилось пробовать напитки и похуже, чем перебродившее кобылье молоко, но он обрадовался, когда по окончании ритуала все стали пить чай.
   Заговорил начальник монголов. В отличие от китайца-советника он не умел сдерживаться, и в его голосе непроизвольно прорывалось раздражение: что это за чужеземцы, которые посмели не пасть ниц перед слугой великого хана? Но слова оставались вежливыми:
   – А теперь пусть наши гости расскажут о поручении своего царя. Не назовете ли вы нам сначала его имя?
   – Его имя произносить нельзя, – ответил Эверард, – а о его царстве до вас дошли лишь смутные слухи. Ты можешь судить о его могуществе, нойон, по тому, что в такой дальний путь он отправил только нас двоих и что проделали этот путь мы без запасных лошадей.
   Тохтай ухмыльнулся:
   – Кони, на которых вы приехали, красивы, но еще неизвестно, как они побегут по степи. И долго вы добирались сюда?
   – Меньше дня, нойон. Мы многое умеем.
   Эверард полез в карман куртки и достал два небольших свертка в яркой упаковке.
   – Наш господин повелел преподнести высокочтимым гостям из Катая эти знаки его расположения.
   Пока разворачивались обертки, Сандоваль наклонился к Эверарду и шепнул по-английски:
   – Понаблюдай за их реакцией, Мэнс. Мы сваляли дурака.
   – Почему?
   – Этим пестрым целлофаном и прочими штучками можно поразить варвара вроде Тохтая. Но взгляни на Ли. Его цивилизация уже создала искусство каллиграфии, когда предки Бонуита Теллера еще разрисовывали себя голубой краской. Теперь его мнение о нашем вкусе резко упало.
   Эверард еле заметно пожал плечами.
   – Что ж, он прав.
   Их разговор не остался незамеченным. Тохтай взглянул на них с подозрением, но затем снова вернулся к своему подарку – электрическому фонарику; демонстрация его действия сопровождалась почтительными восклицаниями. Вначале нойон отнесся к дару с опаской и даже пробормотал заклинание, но, вспомнив, что монголу непозволительно бояться чего-либо, кроме грома, он овладел собой и вскоре радовался фонарику как ребенок. Патрульные посчитали, что лучшим подарком для такого ученого конфуцианца, как Ли, будет книга – альбом «Человеческий род», который мог произвести на него впечатление разнообразием содержания и незнакомой изобразительной техникой. Китаец рассыпался в благодарностях, но Эверард усомнился в искренности его восторгов. В Патруле быстро узнаёшь, что изощренное мастерство существует при любом уровне технического развития.
   По обычаю были преподнесены ответные подарки: изящный китайский меч и связка шкурок калана. Прошло довольно много времени, прежде чем прерванный разговор возобновился. Сандоваль ловко перевел его на путешествие их хозяев.
   – Раз вы так много знаете, – начал Тохтай, – то вам должно быть известно, что наше вторжение в Японию потерпело неудачу.
   – Такова была воля Неба, – по-придворному учтиво сказал Ли.
   – Бред сивой кобылы! – рявкнул Тохтай. – Такова была людская тупость, хочешь ты сказать. Мы были слишком малочисленны, слишком мало знали, а море было слишком бурным, да и забрались мы слишком далеко. Ну так что же? Когда-нибудь мы туда вернемся.
   Эверард с грустью подумал о том, что они действительно вернутся к берегам Японии, но их флот потопит буря, погубив бог знает сколько молодых воинов. Он не стал перебивать Тохтая, который продолжал свой рассказ.
   – Великий хан решил, что мы должны больше узнать об островах. Возможно, стоит создать базу где-нибудь севернее Хоккайдо. Кроме того, до нас давно доходили слухи о далекой западной земле. Иногда ее видят издалека рыбаки, по воле случая занесенные в те края, а купцы из Сибири рассказывают о проливе и о стране, лежащей за ним. Великий хан снарядил четыре корабля с китайскими командами и повелел мне отправиться с сотней монгольских воинов на разведку.
   Эверард ничуть не удивился. Китайцы уже сотни лет плавали на своих джонках, вмещавших до тысячи пассажиров. Правда, эти суда еще не обладали теми высокими мореходными качествами, которые они обретут позднее (скажется опыт, перенятый у португальцев), а их капитанов никогда не тянуло в океан, не говоря уж о холодных северных водах. Однако некоторые китайские мореплаватели могли кое-что разузнать у попадавших в Китай корейцев и жителей Формозы[12] то, чего не знали их отцы. По крайней мере, о Курильских островах какое-то представление они должны были иметь.
   – Мы миновали две цепочки островов, одну за другой, – продолжал Тохтай. – Там почти ничего не растет, но мы хотя бы могли время от времени делать остановки, выпуская лошадей размяться, и расспрашивать местных жителей. Одному Тенгри известно, чего нам стоило узнать у них хоть что-нибудь. Пришлось изъясняться на шести языках! Нам сказали, что есть две большие земли, Сибирь и другая, и что на севере они сходятся так близко, что человек может переплыть с одной на другую в кожаной лодке, а зимой – перейти по льду. В конце концов мы добрались до этой новой земли. Большая страна: леса, много дичи и тюленей. Однако слишком много дождей. Нашим кораблям словно не хотелось останавливаться, и поэтому мы поплыли вдоль берега дальше.
   Эверард мысленно взглянул на карту. Если двигаться сначала вдоль Курильских, а потом вдоль Алеутских островов, то земля всегда будет поблизости. Случись шторм, джонки, благодаря своей малой осадке, могут встать на якорь даже у этих скалистых берегов и избежать опасности. К тому же им помогало течение, которое само вывело их практически на дугу большого круга, то есть на кратчайшую дорогу к Америке. Открыв Аляску, Тохтай не сразу осознал, что же именно произошло. Чем дальше он продвигался на юг, тем гостеприимнее становилась местность. Он миновал залив Пьюджет и вошел в устье реки Чиалис. Возможно, индейцы предупредили его, что плыть через расположенный южнее залив, в который впадает река Колумбия, опасно, и они же потом помогли его всадникам переправиться через широкий поток на плотах.
   – Мы разбили лагерь, когда год пошел на убыль, – рассказывал монгол. – Племена в тех местах отсталые, но дружелюбные. Они дали нам столько еды и женщин, сколько мы попросили, и помогали во всем. Взамен наши моряки научили их строить лодки и показали кое-какие способы рыбной ловли. Там мы перезимовали, научились здешним языкам, съездили несколько раз вглубь страны. И повсюду мы слышали рассказы о бескрайних лесах и равнинах, где черным-черно от стад диких быков. Теперь мы увидели достаточно, чтобы в это поверить. Я никогда не бывал в таком богатом краю. – Глаза Тохтая вспыхнули, как у тигра. – А людей здесь совсем мало, да и те не знают даже, что такое железо.
   – Нойон! – предостерегающе прошептал Ли, едва заметно кивнув в сторону патрульных. Тохтай тут же захлопнул рот.
   Ли повернулся к Эверарду:
   – До нас дошли слухи о золотом царстве, находящемся далеко на юге. Мы посчитали своим долгом проверить эти слухи, а заодно исследовать земли, лежащие на нашем пути. Мы никак не ожидали, что наши высокочтимые гости окажут нам такую честь, встретив нас лично.
   – Это и для нас самих великая честь, – льстиво ответил Эверард и сразу придал своему лицу серьезное выражение. – Наш повелитель, государь Золотой империи, имя его да пребудет в тайне, послал нас сюда, движимый дружескими чувствами. Он будет опечален, если вы попадете в беду. Мы пришли предостеречь вас.
   – Что-о? – Тохтай выпрямился. Его мускулистая рука потянулась за саблей, которую он перед этим из вежливости снял. – Что ты там несешь?
   – То, что ты слышал, нойон. Прекрасной кажется эта страна, но на ней лежит проклятие. Расскажи ему, брат мой.
   Сандоваль, у которого язык был подвешен лучше, взялся за дело. Его байка была состряпана так, чтобы произвести впечатление на суеверного, полудикого монгола и одновременно не возбудить подозрений у скептика-китайца. Он объяснил, что на самом деле на юге два великих царства. Они прибыли из того, что расположено дальше к югу. К северо-востоку от него лежат земли их соперников; там, на равнине, стоит их крепость. Оба государства располагают могущественным оружием – называйте его как хотите: колдовскими чарами или хитроумной техникой. Северная империя, «плохие ребята», считает всю эту территорию своей собственностью и не потерпит присутствия на ней чужеземной экспедиции. Ее разведчики наверняка вскоре обнаружат монголов и уничтожат их ударами молнии. Доброжелательная южная страна «хороших ребят» не сможет этому помешать, но она выслала вестников, чтобы предупредить монголов и посоветовать им вернуться.
   – Почему же местные жители не рассказали нам об этих великих государствах? – проницательно спросил Ли.
   – А разве каждый охотник в джунглях Бирмы слышал о великом хане? – парировал Сандоваль.
   – Я только невежественный чужеземец, – продолжил Ли. – Простите меня, но я не понял, о каком неотразимом оружии вы говорите.
   «Меня еще никогда не обзывали лжецом в таких вежливых выражениях», – подумал Эверард. А вслух произнес:
   – Я покажу его силу, если у нойона есть животное, которое не жаль убить.
   Тохтай задумался. Если бы не выступившая испарина, его невозмутимое лицо могло показаться высеченным из камня. Наконец он хлопнул в ладоши и пролаял распоряжение заглянувшему в шатер караульному. Чтобы заполнить наступившую после этого паузу, они повели разговор о каких-то пустяках.
   Казалось, ожиданию не будет конца, но не прошло и часа, как воин вернулся. Он доложил, что два всадника поймали арканом оленя. Подойдет ли он нойону? Подойдет. Тохтай вышел из шатра первым, проталкиваясь через плотную гудящую толпу. Заранее сожалея о том, что предстоит сделать, Эверард двинулся за ним. Он присоединил к маузеру приклад.
   – Займешься этим? – спросил он Сандоваля.
   – Боже упаси.
   Оленя, точнее, олениху, уже привели в лагерь. Дрожащее животное с веревками из конского волоса на шее стояло у реки. В лучах заходящего солнца, которое уже коснулось западных вершин, олениха казалась бронзовой. Она смотрела на Эверарда с какой-то слепой покорностью. Он махнул людям, стоявшим возле нее, и прицелился.
   Животное было убито первым же выстрелом, но Эверард продолжал стрелять, пока пули не изуродовали тушу.
   Опуская пистолет, он почувствовал разлившееся в воздухе напряжение. Он окинул взглядом этих коренастых кривоногих людей, их плоские сдержанно-суровые лица. Их запах – чистый запах пота, лошадей и дыма – ударил ему в ноздри. И тогда патрульный подумал, что в их глазах он выглядит сейчас сверхъестественным существом.
   – Это слабейшее оружие из того, что используется здесь, – сказал он. – Душа, вырванная им из тела, не найдет дороги домой.
   Отвернувшись, он пошел прочь, Сандоваль двинулся следом. Их лошади были привязаны в стороне, вещи сложены рядом. Они молча оседлали лошадей и поскакали вглубь леса.

4

   Эверарда это не огорчило. Повертев в руках трубку, он сжал ее покрепче в зубах и глубоко затянулся, но легче ему не стало. Где-то вверху, в ночной темноте, неумолчно шумели деревья, и, когда он заговорил, его голос был еле слышен, но и это его не беспокоило.
   Рядом находились их спальные мешки, лошади и темпороллер – снабженный антигравитационной установкой аппарат для перемещений в пространстве и времени, на котором они и прибыли сюда. На многие мили вокруг не было ни души: крохотные огоньки зажженных людьми костров одиноко мерцали, словно звезды во Вселенной. Откуда-то доносился волчий вой.
   – Наверное, – заговорил Эверард, – каждый полицейский хоть раз в жизни чувствует себя последним подлецом. До сих пор, парень, ты был только наблюдателем. С такими заданиями, как у меня, порой бывает трудно смириться…
   – Да…
   Сандоваль вел себя сегодня еще сдержанней, чем его друг. За все время после ужина он даже не сдвинулся с места.
   – А теперь это! Когда приходится устранять последствия вмешательства из другого времени, ты по крайней мере можешь считать, что восстанавливаешь изначальную линию развития. – Эверард выпустил клуб дыма. – Я, конечно, и сам знаю, что в данном контексте слово «изначальная» не имеет никакого смысла. Зато оно утешает.
   – Угу.
   – Но когда наши боссы, эти дражайшие данеллианские супермены, приказывают вмешаться нам самим… Мы ведь знаем, что люди Тохтая так и не вернулись в Катай. Для чего же прикладывать к этому руку? Если они наткнулись на враждебно настроенных индейцев и были истреблены или что-нибудь в этом роде, я ничуть не возражаю. По крайней мере, не больше, чем против любого похожего случая в той проклятой бойне, которую именуют человеческой историей.
   – Ты же знаешь, нам не нужно их убивать. Нужно только заставить их повернуть обратно. Может, для этого окажется достаточно твоей сегодняшней показательной стрельбы.
   – Ну да! Повернут они назад, а что дальше?… Погибнут в море, скорее всего. Возвращаться домой им будет нелегко: эти примитивные суденышки рассчитаны на плавание по рекам, а их ждут штормы, туманы, встречные течения, скалы… А мы отправляем их обратно именно сейчас! Если бы не наше вмешательство, они бы вышли в море позже, когда условия совсем другие… Зачем нас заставляют брать грех на душу?
   – Есть большая вероятность, что они смогут вернуться домой, – пробормотал Сандоваль.
   Эверард вздрогнул:
   – Что-о?
   – Судя по тому, что говорил Тохтай, он планирует возвращаться верхом, а не на кораблях. Как он правильно догадался, Берингов пролив перейти легко: алеуты делают это постоянно. Боюсь, Мэнс, сохранить им жизнь будет не так просто.
   – Но они же не собираются возвращаться сушей! Мы-то это знаем!
   – Предположим, что они это сделают. – Слегка повысив голос, Сандоваль заговорил быстрее, и его слова подхватил ночной ветер. – Давай пофантазируем. Предположим, что Тохтай двинется на юго-восток. Вряд ли что-то его остановит. Его люди могут найти пропитание повсюду, даже в пустыне, причем гораздо успешнее, чем индейцы коронадо или кто-нибудь другой из местных. Отсюда рукой подать до земель пуэбло – земледельческих племен, стоящих на уровне верхнего неолита. Это еще больше обнадежит Тохтая. К началу августа он будет в Мексике. Мексика сейчас – такая же великолепная добыча, какой была – вернее, будет – при Кортесе. И даже еще соблазнительнее: пока ацтеки и тольтеки выясняют между собой, кто здесь хозяин, многие обитающие по соседству племена готовы помочь прибывшим разделаться и с теми и с другими… Наличие у испанцев огнестрельного оружия на деле оказалось несущественным. Окажется то есть. Сам помнишь, если читал Диаса. А монгольский воин ничем не уступит испанцу… Я не думаю, что Тохтай сразу бросится в бой. Наверняка он будет держаться очень учтиво, перезимует, разузнает все, что сможет. На следующий год он вернется на север и отправится домой; там он доложит Хубилаю, что богатейшую страну на свете, битком набитую золотом, ничего не стоит завоевать.
   – А как дела у остальных индейцев? – спросил Эверард. – Я о них почти ничего не знаю.
   – Новая империя майя переживает расцвет. Крепкий орешек, зато весьма многообещающий. Мне кажется, стоит монголам закрепиться в Мексике, как их уже не остановишь. В Перу сейчас культура выше, а порядка еще меньше по сравнению с тем, что увидел Писарро: в данный момент на власть там претендуют множество племен, а не только кечуа-аймара, то есть инки… А кроме того, земли! Представляешь, во что монголы превратят Великие Равнины?
   – Вряд ли они будут эмигрировать сюда целыми ордами, – возразил Эверард. Что-то в интонации Сандоваля его встревожило. – Слишком далеко: Сибирь, Аляска…
   – Преодолевались и не такие препятствия. Я не думаю, что они устремятся сюда все разом. До начала массовой иммиграции пройдет несколько веков, как у европейцев. Могу представить, как в течение нескольких лет вереница кланов и племен расселяется по всему западу Северной Америки. Захватят и Мексику с Юкатаном – они, скорее всего, станут ханствами. По мере роста населения и прибытия новых иммигрантов скотоводческие племена будут двигаться на восток. Вспомни, меньше чем через сто лет династия Юань будет свергнута. Это послужит для монголов дополнительной причиной, чтобы убраться из Азии. А потом сюда придут и китайцы – за землей и за своей долей золота.
   – Ты только пойми меня правильно, – мягко перебил его Эверард, – мне кажется, что кому-кому, а тебе не следует торопить завоевание Америки.
   – Это было бы другое завоевание, – возразил Сандоваль. – Я не беспокоюсь об ацтеках: если ты их изучал, то согласишься, что Кортес сделал для Мексики доброе дело. Другим, ни в чем не повинным племенам тоже придется несладко – но лишь на первых порах. Монголы не такие уж дьяволы во плоти. Просто над нами тяготеет предубеждение западной цивилизации против них. Мы забываем, что в Европе тогда тоже с большим удовольствием пытали и убивали – и ничуть не меньше… В действительности монголы во многом напоминают древних римлян. Действуют они точно так же: истребляют население регионов, которые сопротивляются, и уважают права тех, кто подчиняется. Этим они дают компетентное правительство и защиту. Тот же самый национальный характер: отсутствие воображения, неспособность к творчеству и в то же время смутное благоговение перед истинной цивилизацией, зависть к ней. Pax Mongolica[13] на данный момент объединяет огромную территорию, способствуя взаимовыгодным контактам между множеством различных народов; чепуховой Римской империи такое и не снилось. А индейцы… Не забывай, что монголы – скотоводы. Здесь не будет ничего похожего на то неразрешимое противоречие между охотником и земледельцем, которое и толкнуло белых на уничтожение индейцев. Расовых предрассудков у монголов тоже нет. Поэтому, немного повоевав, рядовой навахо, чироки, семинол, алгонкин, чиппева, дакота будет рад подчиниться, став союзником монголов. Еще бы! Они получат лошадей и овец, научатся ткать и выплавлять металлы. Они будут превосходить этих захватчиков числом, да и оставаться на равных с монголами им будет куда проще, чем с белыми фермерами и машинным производством. А потом, я уже говорил об этом, сюда придут китайцы. Они будут влиять на всю эту пеструю компанию, приучать их к цивилизации, изощрять их ум… Господи, Мэнс! Когда сюда приплывет Колумб, он найдет свою Индию! Величайшего хана сильнейшего государства на свете!
   Сандоваль замолчал. Эверард вслушивался в зловещий скрип ветвей и долго смотрел в ночную тьму. Наконец он заговорил:
   – Это могло бы произойти. Значит, нам необходимо остаться в этом веке, пока критическая точка не будет пройдена. Иначе нашего собственного мира не станет. Будто его никогда и не было.
   – В любом случае этот наш мир не так уж и хорош, – как во сне отозвался Сандоваль.
   – Подумай о твоих… ну, о родителях. Они бы никогда не появились на свет.
   – Они жили в дырявой развалюхе. Однажды я увидел своего отца плачущим – он не мог купить нам обувь на зиму. Мать умерла от туберкулеза.
   Эверард сидел неподвижно. Сандоваль первым стряхнул с себя оцепенение и с деланым смехом вскочил на ноги.
   – Что я тут наболтал? Это же обычный треп, Мэнс. Давай ложиться. Я первый покараулю, ладно?
   Эверард согласился, но еще долго не мог уснуть.

5

   Эверард обернулся к своему спутнику:
   – Ну и что теперь делать?
   Широкое лицо Сандоваля осталось непроницаемым.
   – Значит, твоя стрельба не сработала…
   – Это уж точно! Клянусь, они движутся раза в два быстрее, чем прежде! Но почему?
   – Чтобы правильно ответить, Мэнс, мне нужно познакомиться с этими людьми поближе и лучше узнать их. Но дело, видимо, в том, что мы бросили вызов их мужеству. Ведь единственные непреложные добродетели военизированной культуры – это выдержка и отвага. Поэтому у них не было другого выбора – только вперед… Если бы они отступили перед угрозой, то просто не смогли бы жить после этого в ладу с собой.
   – Но монголы же не идиоты! Они никогда не идут напролом, едва завидев неприятеля, а добиваются победы за счет превосходства в военном искусстве. Тохтаю следовало бы отступить, доложить императору обо всем увиденном и организовать экспедицию побольше.
   – С этим могут справиться и люди с кораблей, – напомнил Сандоваль. – Теперь-то, поразмыслив, я вижу, насколько мы недооценили Тохтая. Он наверняка приказал, чтобы корабли отправлялись домой без него, если экспедиция не вернется к определенному сроку – скорее всего, в течение года. А встретив в пути что-нибудь интересное вроде нас, он может послать в базовый лагерь индейца с письмом.
   Эверард кивнул. Ему пришло в голову, что в этом деле его слишком торопили: у него даже не было времени, чтобы как следует спланировать операцию. Вот и наломали дров. Но сыграло ли какую-то роль в этой неудаче бессознательное сопротивление Джона Сандоваля? Немного поразмыслив, он сказал:
   – Они вполне могли заподозрить нас во вранье. Монголы всегда знали толк в психологической войне.
   – Может быть. Но что нам делать дальше?
   «Спикировать на них сверху, выпустить несколько зарядов из установленной на роллере энергетической пушки сорок первого века, вот и все… Боже упаси, меня могут сослать на отдаленную планету раньше, чем я сделаю что-либо подобное. Существуют ведь какие-то границы дозволенного…»
   – Устроим более впечатляющее представление, – заявил Эверард.
   – А если и оно сорвется?
   – Не каркай! Надо сначала попробовать.
   – Мне просто любопытно. – Слова Сандоваля тонули в шуме ветра. – Почему бы вместо этого просто не отменить саму экспедицию? Прыгнуть в прошлое года на два назад и убедить Хубилая, что на восток никого посылать не стоит. Тогда всего этого никогда бы не случилось.
   – Ты же знаешь, устав Патруля запрещает нам производить изменения в истории.
   – А как называется то, что мы сейчас делаем?
   – Выполнением специального приказа высшего командования. Может, это понадобилось для исправления вмешательства, происшедшего где-то и когда-то еще. Откуда мне знать? Я ведь только ступенька в лестнице эволюции. За миллион лет они ушли от нас так далеко, что их возможности мы просто не и силах вообразить!..
   – Папе лучше знать, – процедил Сандоваль.
   Эверард скрипнул зубами.
   – Ситуация такова, – начал он, – что любое происшествие при дворе Хубилая, могущественнейшего человека на земле, гораздо важнее и значительнее для истории, чем что бы то ни было здесь, в Америке. Нет уж, раз ты меня втравил в это гиблое дело, будешь теперь, если надо, стоять по струнке… Нам приказано вынудить этих людей к отказу от дальнейшего исследования. Что случится потом – не наше дело. Ну не вернутся они домой. Непосредственной причиной будем не мы. Это все равно что считать человека убийцей только потому, что он пригласил кого-то на обед, а приглашенный по дороге погиб в аварии.
   – Ладно, хватит, давай займемся делом, – оборвал его Сандоваль.
   Эверард направил роллер по плавной траектории вниз.
   – Видишь тот холм? – спросил он через несколько минут. – Он находится на пути следования Тохтая. По-моему, сегодня монголы разобьют лагерь в нескольких милях от него, вот на этой лужайке у реки. Однако холм будет им прекрасно виден. Давай откроем там нашу лавочку…
   – И устроим фейерверк? Это должно быть что-то совершенно необыкновенное. Ведь в Катае знают о порохе. У них даже боевые ракеты есть.
   – Да, небольшие. Я знаю. Но когда я собирал чемодан в дорогу, то на случай провала первой попытки прихватил с собой кое-какое оборудование.
   Холм, словно короной, был увенчан редкой сосновой рощей. Эверард посадил роллер среди деревьев и начал выгружать из просторного багажника какие-то ящики. Сандоваль молча помогал ему. Лошади, специально подготовленные для Патруля, спокойно выбрались из закрытого отсека, в котором их перевозили, и принялись щипать траву на склоне.
   Спустя какое-то время индеец нарушил молчание:
   – Не люблю я так работать. Что ты сооружаешь?
   Эверард похлопал по корпусу небольшого устройства, которое он уже наполовину собрал.
   – Переделано из системы управления погодой, которой пользуются в будущем, в Холодных столетиях. Распределитель потенциалов. Он может генерировать такие ужасающие молнии, каких ты никогда не видел, – и с громом в придачу.
   – Хм… самое слабое место монголов. – Не удержавшись, Сандоваль ухмыльнулся. – Ты выиграл. Мы, пожалуй, сможем расслабиться и полюбоваться представлением.
   – Ладно, займись пока ужином, а я доделаю нашу пугалку. Только не разводи огонь. Вульгарный дым нам не нужен. Кстати, у меня есть проектор миражей. Если ты переоденешься и, скажем, накинешь капюшон, чтобы тебя не узнали, я намалюю твой портрет с милю вышиной и слегка его приукрашу.
   – А как насчет ретранслятора звука? Тот, кто не слышал ритуального клича вождей навахо, может здорово перепугаться.
   – Годится!
   День был на исходе. Под соснами сгущался сумрак, воздух посвежел. Эверард, расправившись наконец с сэндвичем, стал с помощью бинокля следить за тем, как авангард монгольского отряда выбирает место для лагеря – именно там, где он и предсказал. Прискакали еще несколько всадников с добытой за день дичью и стали готовить ужин. На закате показался и сам отряд; монголы выставили караул и принялись за еду. Тохтай действительно не терял ни минуты, стараясь использовать все светлое время суток. Пока не стемнело, Эверард то и дело поглядывал на охранявших лагерь всадников с натянутыми луками. Ему никак не удавалось справиться с волнением – ведь он встал на пути воинов, от поступи которых дрожала земля.
   Над снежными вершинами замерцали первые звезды. Пора было браться за работу.
   – Привязал лошадей, Джо? Они могут перепугаться. Монгольские перепугаются, я уверен. Ладно, поехали!
   Эверард щелкнул главным тумблером и присел на корточки перед тускло освещенным пультом управления своего аппарата.
   Вначале между небом и землей появилось еле заметное голубое мерцание. Затем сверкнули молнии, разносившие одним ударом деревья в щепки; по небу зазмеились языки огня, от грохота задрожали склоны гор. Эверард бросил в бой шаровые молнии: оставляя за собой шлейф искр, эти сгустки пламени, крутясь и кувыркаясь, понеслись к лагерю и стали взрываться над ним, раскалив небо добела.
   Оглохший и наполовину ослепший, Эверард кое-как справился с управлением, и теперь над холмом появился флюоресцирующий слой ионизированного воздуха. Словно северное сияние, заколыхались громадные кроваво-красные и мертвенно-белые полотнища; в паузах между ударами грома было слышно исходившее от них шипение. Вперед выступил Сандоваль. Раздевшись до пояса, он с помощью глины разрисовал себя древними индейскими узорами; ничем не прикрытое лицо было вымазано землей и до неузнаваемости искажено гримасой. Просканировав это изображение, машина внесла в него дополнительные изменения. Перед монголами на фоне светового занавеса предстала громадная, выше гор, фигура. Скользя в странном танце, она моталась между линией горизонта и небом, издавая громоподобные завывания и взвизгивания.
   Эверард скорчился, пальцы словно примерзли к пульту. Им овладел первобытный ужас, разбуженный в глубинах его существа этим танцем.
   «Черт побери! Если им и этого будет недостаточно…»
   К нему вернулась способность рассуждать, и он даже взглянул на часы. Полчаса… Дать им еще минут пятнадцать, чтобы все постепенно затихло?… Они наверняка останутся в лагере до рассвета, а не разбегутся в темноте кто куда – на это дисциплины у них хватит… Следовательно, нужно затаиться еще на несколько часов, а затем нанести последний удар по их нервам, спалив электрическим разрядом дерево прямо посреди лагеря… Эверард махнул Сандовалю рукой. Индеец, по-видимому, устал сильнее, чем можно было предположить; тяжело дыша, он тут же сел на землю.
   – Отличное шоу, Джонни! – сказал Эверард, когда грохот затих. Собственный голос показался ему каким-то дребезжащим и чужим.
   – Я, наверное, целую вечность не проделывал ничего подобного, – пробормотал Сандоваль.
   Он чиркнул спичкой – в наступившей тишине этот звук заставил обоих вздрогнуть. Пламя на мгновение осветило его поджатые губы. Спичку он сразу же отбросил, и теперь в темноте виднелся только огонек сигареты.
   – В резервации никто из нас не воспринимал все это всерьез, – продолжил он немного погодя. – Некоторые старики заставляли нас, мальчишек, разучивать ритуальные танцы, чтобы мы сохраняли древний обычай и не забывали о том, кто мы такие. А мы хотели только заработать немного мелочи, танцуя для туристов.
   – Для туристов! – повторил он и через несколько минут продолжил: – Сегодня я танцевал не просто так, а с определенной целью. Я никогда раньше не вкладывал в танец этого смысла.
   Эверард молчал.
   Внезапно одна из лошадей, забившаяся на привязи во время «представления» и до сих пор не успокоившаяся, тихо заржала.
   Эверард вскинул голову. Вокруг царил непроницаемый мрак.
   – Ты что-нибудь слышал, Джо?
   В глаза ему ударил луч фонарика.
   Ослепленный, он на какое-то мгновение застыл, а затем с проклятием вскочил на ноги, выхватывая свой парализующий пистолет. Из-за дерева к нему метнулась тень, и он тут же получил удар по ребрам. Эверард отшатнулся, но парализатор оказался наконец у него в руке, и он выстрелил наугад.
   Луч фонарика снова зашарил вокруг. Эверард краем глаза увидел Сандоваля. Оружие навахо так и осталось в его одежде, поэтому он просто увернулся от удара монгольского клинка. Нападавший снова взмахнул саблей, и тогда Сандоваль воспользовался приемом дзюдо. Он упал на колено, неповоротливый монгол промахнулся и налетел животом прямо на подставленное плечо. Сандоваль тут же выпрямился, ударив противника снизу ребром ладони в подбородок, а когда голова в шлеме откинулась назад, рубанул монгола еще раз, по кадыку; выхватив у него саблю, он повернулся и парировал удар сзади.
   Лающие выкрики монголов перекрыл чей-то голос, отдававший приказы. Эверард попятился. Одного из нападавших он оглушил, но на пути к роллеру встали другие. Он повернулся к ним, и в этот момент ему на плечи набросили аркан, затянув его одним умелым движением. Эверард упал, и на него тут же навалились четверо. Он успел увидеть, что с полдюжины монголов бьют Сандоваля древками копий по голове, но тут ему самому стало не до наблюдений. Ему дважды удавалось подняться, но к этому времени он потерял парализатор, маузер из кобуры вытащили, а низкорослые воины и сами неплохо владели приемами борьбы явара[15]. Его поволокли по земле, избивая на ходу кулаками, сапогами и рукоятками кинжалов. Сознания он так и не потерял, но в какой-то момент ему все стало безразлично.

6

   Монгольские лошадки неутомимо бежали вперед – стучали копыта, скрипела и побрякивала сбруя. Колонна, когда Эверард на нее оглядывался, сливалась у него в глазах в единое целое: поднимались и опускались копья, ниже колыхались бунчуки, перья и плащи, под шлемами виднелись смуглые узкоглазые лица, тут и там мелькали причудливо разрисованные панцири. Никто не разговаривал, а по выражению этих лиц он ничего прочесть не мог.
   Голова у него до сих пор кружилась. Руки ему оставили свободными, но привязали к стременам ноги, и веревка натирала кожу. Кроме того, его раздели догола (разумная предусмотрительность: кто знает, что зашито у него в одежде?), а выданное взамен монгольское обмундирование оказалось смехотворно мало. Пришлось распороть швы, прежде чем он смог с горем пополам натянуть на себя куртку.
   Проектор и роллер остались на холме. Тохтай не рискнул взять с собой эти могущественные орудия. Ему даже пришлось наорать на своих перепуганных воинов, прежде чем они согласились увести странных лошадей, которые бежали теперь среди вьючных кобыл – с седлами и скатками на спинах, но без всадников.
   Послышался частый стук копыт. Один из лучников, охранявших Эверарда, что-то проворчал и направил своего коня чуть в сторону. Его место занял Ли Тайцзун.
   Патрульный хмуро посмотрел на него.
   – Ну что? – спросил он.
   – Боюсь, твой друг больше не проснется, – ответил китаец. – Я устроил его немного поудобнее.
   «…Привязав его, так и не пришедшего в сознание, ремнями к самодельным носилкам между двумя лошадьми. Конечно, это сотрясение мозга от ударов, полученных вчерашней ночью. В госпитале Патруля его быстро поставили бы на ноги. Но наша ближайшая база в Ханбалыке, и мне как-то не верится, что Тохтай позволит вернуться к роллеру и воспользоваться рацией. Джон Сандоваль умрет здесь, за шестьсот пятьдесят лет до своего рождения».
   Эверард посмотрел в холодные карие глаза, заинтересованные, глядящие даже с некоторым сочувствием, но чужие. Он понимал, что все бесполезно: доводы, которые в его время сочли бы разумными, покажутся здесь тарабарщиной, но попробовать следовало.
   – Неужели ты не можешь хотя бы объяснить Тохтаю, какую беду он навлекает на себя и на всех своих людей?
   Ли погладил раздвоенную бородку.
   – Мне совершенно ясно, досточтимый, что твой народ владеет неизвестными нам искусствами, – сказал он. – Но что с того? Варвары, – он быстро оглянулся на карауливших Эверарда монголов, но те, очевидно, не понимали диалекта сун, на котором он говорил, – захватили множество царств, превосходивших их во всем, кроме умения воевать. Теперь нам уже известно, что вы, э-э, кое-что выдумали, когда говорили о враждебной империи поблизости от этих земель. Зачем ваш царь пытался запугать нас обманом, если у него нет оснований бояться нас?
   Эверард осторожно возразил:
   – Наш славный император не любит кровопролития. Но если вы вынудите его нанести удар…
   – Прошу тебя! – Ли поморщился и махнул своей изящной рукой, будто отгоняя какое-то насекомое. – Рассказывай Тохтаю все, что угодно, я не стану вмешиваться. Возвращение домой меня не опечалит – я ведь отправился сюда только по приказу императора. Но когда мы говорим с глазу на глаз, не стоит считать собеседника глупцом. Господин, разве ты не понимаешь, что нет такой угрозы, которая испугала бы этих людей? Смерть они презирают; любая, даже самая длительная пытка рано или поздно убьет их, а самое постыдное увечье не страшно человеку, способному прокусить свой язык и умереть. Тохтай сознает, что если он сейчас повернет назад, то покроет себя вечным позором, а продолжив путь, может стяжать бессмертную славу и несметные богатства.
   Эверард вздохнул. Его собственное унизительное пленение действительно оказалось поворотным пунктом. Шоу с молниями едва не заставило монголов удрать без оглядки. Многие с воплями попадали на землю (после этого все они будут вести себя еще агрессивнее, чтобы стереть воспоминания о своем малодушии). Тохтай пошел в атаку на источник грозы скорее с перепугу, а также из вызова: лишь горстка людей и лошадей была способна сопровождать его. Да и сам Ли приложил к этому руку: скептичный ученый муж, знакомый с уловками фокусников и чудесами пиротехники, уговорил Тохтая напасть первым, пока их не прикончило ударом молнии.
   «Истина, сынок, заключается в том, что мы недооценили этих людей. Нам следовало взять с собой специалиста, нутром чувствующего все тонкости их культуры. Так нет же, мы решили, что нам хватит собственных знаний. А теперь что? Спасательная экспедиция Патруля в конце концов обязательно появится, но Джо умрет через день-два… – Эверард взглянул на каменное лицо воина, ехавшего слева. – Вполне вероятно, что и меня к тому времени не будет в живых. Они все еще нервничают и охотно свернут мне шею».
   И даже если другая группа Патруля выручит его из этой передряги (что маловероятно), то как потом смотреть в глаза товарищам? От агента-оперативника, учитывая особые привилегии этого статуса, ожидают умения овладеть любой ситуацией без посторонней помощи… не ставя при этом под угрозу жизнь других, не менее ценных сотрудников.
   – Так что я со всей искренностью советую тебе больше не пытаться обмануть нас.
   – Что? – Эверард обернулся к Ли.
   – Ты что, не понимаешь? – удивился китаец. – Ведь наши местные проводники сбежали. Но мы рассчитываем вскоре встретить другие племена, завязать с ними знакомство…
   Эверард кивнул раскалывающейся от боли головой. Солнечный свет резал ему глаза. Его не удивляло успешное продвижение монголов через десятки разноязыких областей. Если не забивать ум грамматическими тонкостями, за несколько часов можно выучить необходимый минимум слов и жестов, а потом днями и неделями практиковаться, разговаривая с нанятыми провожатыми.
   – …и брать проводников от одного племени до другого, как мы делали раньше, – продолжал Ли. – Если ты поведешь нас в неправильном направлении, это быстро обнаружится и Тохтай накажет тебя самым нецивилизованным образом. С другой стороны, верная служба будет вознаграждена. Ты сможешь рассчитывать на высокое положение при здешнем дворе – когда мы завоюем эти земли.
   Эверард не шелохнулся. Брошенная невзначай похвальба словно контузила его.
   Он предполагал, что Патруль пришлет другую группу. Ведь что-то должно помешать возвращению Тохтая. Но так ли уж это очевидно? Разве стали бы приказывать им вмешаться в ход истории, если бы в этой самой точке континуума – каким-то парадоксальным, непостижимым для логики двадцатого века образом – не возникла неопределенность, какое-то нарушение…
   Тысяча чертей! Монгольская экспедиция может увенчаться успехом! Возможно, будущее Американское ханство, о котором Сандоваль даже не смел мечтать, окажется реальностью…
   В пространстве-времени бывают изгибы и разрывы. Мировые линии могут раздваиваться и стягиваться в петли, в результате чего внезапно возникают предметы и происходят ничем не обусловленные события. Но эти бессмысленные перебивы быстро исчезают и забываются. Так случится и с Мэнсом Эверардом, застрявшим в прошлом вместе с мертвым Джоном Сандовалем, – с Мэнсом Эверардом, прибывшим из будущего, которого никогда не будет, в качестве агента Патруля Времени, которого никогда не было.

7

   Эверард помог уложить Сандоваля на землю. Глаза навахо были закрыты, осунувшееся лицо горело от жара. Иногда он начинал беспокойно метаться, что-то бормоча. Намочив тряпку, Эверард выжал немного воды на его потрескавшиеся губы, но больше ничего сделать не мог.
   На этот раз монголы держались гораздо раскованнее. Они одолели двух великих колдунов и теперь не опасались возможного нападения; скрытый смысл происшедшего стал понемногу до них доходить. Оживленно переговариваясь, они занимались обычной работой по лагерю, а после своей скромной трапезы развязали кожаные бурдюки с кумысом.
   Эверард остался рядом с Сандовалем. Они находились почти в середине лагеря. К ним приставили двух караульных, которые молча сидели в нескольких ярдах с луками наготове. Время от времени один из них вставал подбросить веток в маленький костер. Вскоре разговоры затихли. Даже этих железных людей сморила усталость: заснули все, кроме объезжавших лагерь дозорных, у которых тоже слипались глаза. От костров остались только тлеющие угли, а на небе тем временем загорелись звезды. Где-то вдалеке завыл койот. Эверард потеплее закутал товарища – в слабом свете костра было видно, что листья полыни блестят от инея. Сам он завернулся в плащ, мечтая о том, чтобы монголы вернули ему хотя бы трубку.
   Сухая земля заскрипела под ногами. Караульные выхватили из колчанов стрелы. В свете костра показался Тохтай – в накидке, с непокрытой головой. Воины низко поклонились и отодвинулись в тень.
   Тохтай остановился. Эверард взглянул на него и снова опустил глаза. Некоторое время нойон разглядывал Сандоваля.
   – Не думаю, что твой друг доживет до следующего заката, – необычайно мягко сказал наконец он.
   Эверард неопределенно хмыкнул.
   – Есть ли у вас лекарства, которые могут помочь? – спросил Тохтай. – В ваших седельных сумках много странных вещей.
   – Есть средство от воспаления, есть – от боли, – машинально ответил Эверард. – Но у него пробита голова, ему может помочь лишь умелый врач.
   Тохтай присел и протянул руки к огню.
   – Жаль, но у нас нет костоправа.
   – Ты мог бы отпустить нас, – сказал Эверард, не надеясь на успех. – Моя колесница осталась на месте вчерашнего привала. Она успела бы доставить нас туда, где его вылечат.
   – Ты же знаешь, я не могу этого сделать. – Тохтай усмехнулся. Жалости к умирающему как не бывало. – В конце концов, Эбурар, вы сами навлекли на себя беду.
   Он был прав, и патрульный промолчал.
   – Я тебе это в вину не ставлю, – продолжал Тохтай, – даже хочу, чтобы мы были друзьями. Не то бы я остался здесь на несколько дней и вытянул из тебя все, что ты знаешь.
   – Ты уверен? – вспыхнул Эверард.
   – Уверен! Если от боли тебе нужно лекарство… – Тохтай по-волчьи оскалил зубы. – Однако ты можешь пригодиться как заложник или еще зачем-нибудь. А твоя дерзость мне по душе. Я даже расскажу тебе о своей догадке. Я подумал: а что, если ты совсем не из той богатой южной страны? По-моему, ты просто странствующий шаман и вас не так много. Вы уже взяли власть над южным царем или пытаетесь и не хотите, чтобы вам кто-то помешал. – Тохтай сплюнул в костер. – Все как в старых преданиях, но там герой всегда одолевает колдуна. Почему бы и мне не попробовать?
   – Ты узнаешь, почему это невозможно, нойон.
   «Так ли уж это теперь невозможно?» Эверард вздохнул.
   – Ну-ну! – Тохтай хлопнул его по спине. – Может, ты мне хоть что-нибудь расскажешь? Ведь кровной вражды между нами нет. Будем друзьями.
   Эверард указал на Сандоваля.
   – Жаль, конечно, – сказал Тохтай, – но он же сопротивлялся слуге великого хана. Брось, Эбурар, давай лучше выпьем. Я пошлю за бурдюком.
   Патрульный поморщился.
   – Так у нас мир не заключают.
   – А-а, твой народ не любит кумыс? Боюсь, у нас ничего другого нет. Вино мы уже давно выпили.
   – Ну а мое виски? – Эверард посмотрел на Сандоваля и снова уставился в темноту. Холод все сильнее пробирал его. – Вот что мне сейчас нужно!
   – Что-что?
   – Наше питье. У нас фляги в седельных сумках.
   – Ну… – заколебался Тохтай. – Хорошо. Пойдем принесем его сюда.
   Караульные пошли следом за своим начальником и его пленником – через кустарник, мимо спящих воинов, к куче снаряжения, которое тоже охранялось. Один из часовых зажег от своего костра ветку, чтобы посветить Эверарду.
   Мускулы у патрульного напряглись: он спиной почувствовал, что монголы, натянув луки, взяли его на прицел; стараясь не делать резких движений, он присел на корточки и стал рыться в вещах. Найдя обе фляги с шотландским виски, он вернулся на прежнее место.
   Тохтай сел возле костра и стал наблюдать за Эверардом. Тот плеснул в колпачок фляги немного виски и одним махом опрокинул его в рот.
   – Странно пахнет, – сказал монгол.
   Патрульный протянул ему флягу.
   – Попробуй.
   Он поддался чувству одиночества. Да и Тохтай был не таким уж плохим парнем – конечно, по меркам его эпохи. А когда рядом умирает напарник, можно выпить хоть с самим Сатаной, лишь бы забыться. Монгол подозрительно потянул воздух носом, снова взглянул на Эверарда, помедлил, а потом, явно рисуясь, поднес флягу к губам и запрокинул голову.
   – Ву-у-у-у!
   Эверард едва успел поймать флягу, не дав вылиться ее содержимому. Тохтай хватал ртом воздух и плевался. Один караульный натянул лук, а другой, подскочив к Эверарду, вцепился ему в плечо. Блеснула занесенная сабля.
   – Это не яд! – воскликнул патрульный. – Просто для него питье слишком крепкое. Смотрите, я сейчас выпью еще.
   Тохтай взмахом руки отослал караульных и уставился на Эверарда слезящимися глазами.
   – Из чего вы это делаете? – кое-как выдавил из себя он. – Из драконьей крови?
   – Из ячменя. – Эверард не собирался излагать ему принципы перегонки спирта. Он налил себе еще немного виски. – Ладно, пей свое кобылье молоко.
   Тохтай причмокнул.
   – И впрямь согревает. Как перец. – Он протянул грязную руку. – Дай еще.
   Эверард заколебался.
   – Ну же! – прорычал Тохтай.
   Патрульный покачал головой.
   – Я же говорил, для монголов это питье слишком крепкое.
   – Что? Смотри у меня, бледнорожее турецкое отродье…
   – Ладно, ты сам этого хотел. Я честно предупредил, твои люди свидетели, завтра тебе будет плохо.
   Тохтай жадно отхлебнул из фляги, рыгнул и вернул ее обратно.
   – Ерунда! Это я просто с непривычки… Пей!
   Эверард не торопился, и Тохтай стал терять терпение:
   – Поскорей там! Нет, давай сюда другую фляжку.
   – Ну ладно. Ты здесь начальник. Но я прошу, не тягайся со мной. Ты не выдержишь.
   – Это я-то не выдержу? Да я в Каракоруме перепил двадцатерых! И не каких-нибудь там китаез, а истинных монголов… – Тохтай влил в себя еще пару унций.
   Эверард осторожно потягивал виски. Слегка жгло в горле, но голова оставалась ясной – слишком велико было нервное напряжение. Внезапно его осенило.
   – Холодная сегодня ночь, – сказал он, протягивая флягу ближнему караульному. – Выпейте по глотку, ребята, согрейтесь.
   Слегка опьяневший Тохтай поднял голову.
   – Это ведь хорошее питье, – возразил он. – Слишком хорошее для… – Опомнившись, он проглотил конец фразы. Какой бы деспотичной и жестокой ни была Монгольская империя, ее командиры всегда делились добычей со своими подчиненными.
   Обиженно покосившись на нойона, караульный схватил флягу и поднес ее к губам.
   – Эй, поосторожнее, – предупредил Эверард. – Оно крепкое.
   – Кому крепкое, мне? – Тохтай сделал еще несколько глотков и погрозил пальцем. – Трезв как бонза. Плохо быть монголом. Сколько ни пей, все равно не опьянеешь.
   – Ты это жалуешься или хвастаешь? – спросил Эверард.
   Отдышавшись, первый караульный передал виски своему товарищу и, вернувшись на место, вытянулся по стойке «смирно». Тохтай тем временем снова приложился к фляге.
   – А-а-а-а-х! – выдохнул он, вытаращив глаза. – Хорошо! Ну ладно, пора спать. Эй, вы там, отдайте ему питье!
   Кое-как справившись с волнением, Эверард насмешливо бросил:
   – Спасибо, я, пожалуй, выпью еще. А тебе больше нельзя – хорошо, что ты это понял.
   – Ч-чего? – уставился на него Тохтай. – Да я… Для монгола все это – тьфу! – И он шумно забулькал.
   Другой флягой снова завладел первый караульный: воспользовавшись моментом, он еще раз торопливо отхлебнул из нее.
   Эверард перевел дух. Его идея могла сработать. Могла.
   Тохтай привык к попойкам. И ему, и его людям наверняка были нипочем и кумыс, и вино, и эль, и медовуха, и квас, и то кислое пиво, которое здесь называли рисовым вином, – в общем, любые напитки того времени. Они прекрасно знали, когда им нужно остановиться, пожелать остальным доброй ночи и направиться прямиком в постель. А дело в том, что простым сбраживанием невозможно получить напиток крепче двадцати четырех градусов, – продукты брожения останавливают процесс. В большинстве же напитков тринадцатого века содержание алкоголя едва ли превышало пять процентов, и вдобавок все они изобиловали питательными веществами.
   Шотландское виски – совсем другое дело. Если пить его как пиво (и даже как вино), жди неприятностей. Сначала, незаметно для себя, перестаешь что-либо соображать, а вскоре вообще лишаешься сознания.
   Эверард потянулся к караульному за флягой.
   – Отдай! А то все выпьешь!
   Воин ухмыльнулся, глотнул еще разок и передал флягу товарищу. Эверард поднялся на ноги и стал униженно выпрашивать ее. Караульный пихнул его в живот, и патрульный упал навзничь. Монголы так и повалились друг на друга от хохота. Такую удачную шутку стоило отметить.
   Только Эверард увидел, как отключился Тохтай. Сидевший с поджатыми ногами нойон просто откинулся назад. В этот момент костер вспыхнул ярче и осветил его глупую ухмылку. Эверард припал к земле.
   Через несколько минут свалился один из караульных. Он зашатался, опустился на четвереньки и изверг из себя обед. Другой повернулся к нему и заморгал, нашаривая саблю.
   – Ч-что такое? – выдохнул он. – Ч-что ты дал нам? Яд?
   Эверард вскочил.
   Он перепрыгнул через костер и, прежде чем монгол успел среагировать, бросился к Тохтаю. С громким криком караульный заковылял к нему. Эверард нашарил саблю Тохтая и выхватил ее из ножен. Воин замахнулся на него своим клинком, но Эверард не хотел убивать практически беспомощного человека. Подскочив вплотную к нему, он выбил саблю у него из рук и ударил монгола кулаком в живот. Тот упал на колени, его вырвало, и он тут же заснул.
   Эверард бросился прочь. В темноте, окликая друг друга, зашевелились монголы. Он услышал стук копыт – один из дозорных спешил узнать, в чем дело. Кто-то выхватил из едва теплившегося костра ветку и принялся размахивать ею, пока она не вспыхнула. Эверард распростерся на земле. Мимо куста, за которым он спрятался, пробежал воин. Патрульный скользнул в темноту. Позади раздался пронзительный вопль, а затем – пулеметная очередь проклятий: кто-то обнаружил нойона.
   Эверард вскочил и пустился бежать туда, где под охраной паслись стреноженные лошади. На раскинувшейся под колючими звездами серо-белой равнине они выглядели темным пятном. Навстречу Эверарду галопом понесся один из дозорных.
   – В чем дело? – раздался его крик.
   – Нападение на лагерь! – гаркнул в ответ патрульный. Ему нужно было выиграть время, чтобы всадник не выстрелил, а подъехал поближе. Он пригнулся, и монгол увидел только какую-то сгорбленную, закутанную в плащ фигуру. Подняв облако пыли, он осадил лошадь. Эверард прыгнул вперед.
   Прежде чем его узнали, он успел схватить лошадь под уздцы. Дозорный вскрикнул и, выхватив саблю, рубанул сверху вниз. Но Эверард находился слева от него и легко отразил неуклюжий удар. Его ответный выпад достиг цели – он почувствовал, как лезвие вошло в мышцу. Испуганная лошадь встала на дыбы. Вылетев из седла, всадник покатился по земле, но все-таки поднялся, пошатываясь и рыча от боли. Эверард тем временем успел вдеть ногу в круглое стремя. Монгол заковылял к нему. Кровь, струившаяся из раны в ноге, при свете звезд казалась черной. Эверард вскочил на лошадь, ударил ее саблей плашмя по крупу и направился к табуну. Наперерез ему устремился другой всадник. Эверард пригнулся – мгновение спустя над ним прожужжала стрела. Угнанная лошадь забилась под незнакомым седоком, и на то, чтобы справиться с ней, у Эверарда ушла почти минута. Догнав его и схватившись врукопашную, лучник запросто мог бы взять над ним верх, но он, стреляя на ходу, по привычке проскакал мимо, так ни разу и не попав из-за темноты. Прежде чем монгол смог развернуться, Эверард скрылся в ночи.
   Размотав с седельной луки аркан, патрульный ворвался в испуганный табун. Он набросил веревку на ближайшую лошадь, которая, на его счастье, оказалась смирной; наклонившись, Эверард саблей разрубил путы и поскакал прочь, ведя ее в поводу. Проехав через табун, он двинулся на север.
   «Конная погоня, долгая погоня, – ни с того ни с сего забормотал он про себя. – Если не сбить их со следа, меня обязательно догонят. Что ж, насколько я помню географию, к северо-западу отсюда должны быть отложения застывшей лавы».
   Он оглянулся. Пока его никто не преследовал. Конечно, им понадобится какое-то время, чтобы организоваться. Однако…
   Над ним сверкнули узкие молнии. Позади загремел расколотый ими воздух. Его забил озноб – но не от ночного холода. Погонять лошадь он перестал: теперь можно было не торопиться. Все это означало, что Мэнс Эверард…
   …вернулся к темпороллеру и отправился на юг в пространстве и назад во времени – именно в эту точку.
   «Чисто сработано», – подумал он.
   Правда, в Патруле подобная помощь самому себе не приветствовалась. Слишком большой риск возникновения замкнутой причинно-следственной цепи, когда прошлое и будущее меняются местами.
   «Но сейчас все сойдет мне с рук. Даже выговора не объявят. Потому что я спасаю Джо Сандоваля, а не себя. Я уже освободился. От погони я могу отделаться в горах, которые я знаю, а монголы – нет. Прыжок во времени – только для спасения друга. А кроме того (к сердцу подступила горечь), все наше задание – не что иное, как попытка будущего вернуться назад и сотворить собственное прошлое. Если бы не мы, монголы вполне могли завладеть Америкой, и тогда никого из нас никогда бы не существовало».
   Огромное черное небо было ясным: редко увидишь столько звезд. Над заиндевевшей землей сверкала Большая Медведица, в тишине звонко стучали копыта. Никогда еще Эверарду не было так одиноко.
   – А что я делаю там, в лагере? – спросил он вслух. Ответ пришел к нему тут же, и он немного успокоился.
   Подчинившись ритму скачки, он одолевал милю за милей. Он хотел поскорее покончить с этим делом. Но то, что ему предстояло, оказалось не таким отвратительным, как он опасался.
   Тохтай и Ли Тайцзун никогда не вернулись домой. Но не потому, что погибли в море или в лесах. Просто с небес спустился колдун и перебил молниями всех лошадей, а потом разбил и сжег корабли в устье реки. Ни один китайский моряк не осмелится плавать в этих коварных морях на неуклюжих судах, которые можно построить здесь. Ни один монгол и не подумает возвращаться домой пешком. Вероятно, так все и было. Экспедиция осталась в Америке, ее участники взяли себе в жены индианок и прожили здесь до конца своих дней. Племена чинуков, тлинкитов, нутка (весь здешний потлач[16]) с их большими морскими каноэ, вигвамами и медными изделиями, мехами и одеждой, а также с их высокомерием… Что ж, и монгольский нойон, и даже ученый-конфуцианец могли прожить куда менее счастливую и полезную жизнь, чем та, что привела к появлению такого народа.
   Эверард кивнул – об этом хватит. С крушением кровожадных замыслов Тохтая смириться было куда легче, чем с истинным обликом Патруля, который был для него семьей, родиной и смыслом жизни. А далекие супермены оказались в конце концов не такими уж идеалистами. Они вовсе не охраняли «божественно упорядоченный» ход событий, который породил их самих. Тут и там они вмешивались в историю, создавая собственное прошлое… Можешь не спрашивать, существовала ли хоть когда-нибудь «изначальная» картина исторических событий. И не задумывайся об этом. Взгляни на извилистую дорогу, которой пришлось идти человечеству, и скажи себе, что если кое-где она и оставляет желать лучшего, то некоторые ее участки могли быть гораздо хуже.
   – Пусть крупье – мошенник, – сказал Эверард вслух, – но это единственная игра в городе.
   В тишине белой от инея гигантской равнины его голос прозвучал так громко, что он не произнес больше ни слова. Он прикрикнул на лошадь, и та помчала его на север.

Delenda est[17]

   Перевод Н. Науменко

1

   Мэнс Эверард стоял на застекленной веранде и смотрел на север, туда, где за ледяными вершинами гор и полосой лесов тянулась болотистая тундра. Широкоплечий патрульный был облачен в свободные зеленые брюки и куртку из термосинта двадцать третьего века, обут в сапожки, сшитые во Французской Канаде девятнадцатого века, а в зубах сжимал старую вересковую трубку неизвестного происхождения. Им владело какое-то смутное беспокойство, и он не обращал внимания на шум, доносившийся сюда из домика, где полдюжины агентов Патруля пили, болтали и бренчали на рояле.
   Заснеженный двор пересек проводник-кроманьонец – высокий ладный парень с раскрашенным лицом; его одежда напоминала эскимосскую (бытует странное представление, что первобытный человек, живший в ледниковом периоде, не додумался до куртки, штанов и обуви). За поясом у него торчал стальной нож – проводники предпочитали такую плату. Здесь, в далеком прошлом, Патруль мог действовать достаточно свободно, не опасаясь исказить ход истории: металл съест ржавчина, а странных пришельцев забудут через век-другой. Главной бедой были сотрудницы Патруля из эпох, отличавшихся свободой нравов: они то и дело заводили романчики с местными охотниками.
   Питер ван Саравак (венерианин голландско-индонезийского происхождения, из начала двадцать четвертого века), гибкий темноволосый юноша, благодаря своей внешности и манерам успешно конкурировавший с кроманьонцами, присоединился к Эверарду. С минуту они стояли молча. Они понимали друг друга без слов – Питер тоже был агентом-оперативником, которого в любой момент могли отправить с заданием в любую эпоху. Ему уже доводилось сотрудничать с американцем, и отдыхать они поехали вместе.
   Саравак заговорил первым – на темпоральном:
   – Говорят, под Тулузой выследили парочку-другую мамонтов.
   Возникнуть Тулузе предстояло еще очень не скоро, но от привычных оборотов речи отвыкнуть не так-то просто.
   – Я уже одного подстрелил, – пробурчал Эверард. – И на лыжах катался, и по скалам лазал, и на пляски аборигенов насмотрелся…
   Ван Саравак кивнул, достал сигарету и щелкнул зажигалкой. Он затянулся, и на его тонком смуглом лице отчетливо выступили скулы.
   – Конечно, побездельничать приятно, – согласился он, – но жизнь на природе все-таки приедается.
   Им оставалось отдыхать еще две недели. Теоретически, отпуск не был ограничен, поскольку всегда можно вернуться почти сразу после отбытия, но никто так не делал: какую-то вполне определенную часть своей жизни патрульный должен был посвятить работе. (Тебе никогда не говорили, когда ты умрешь, а здравый смысл подсказывал, что не стоит выяснять это самому. К тому же ничто не определено раз и навсегда – время изменчиво, а Патруль давал своим сотрудникам возможность пройти омоложение с помощью техники данеллиан.)
   – Вот бы сейчас махнуть туда, – продолжал ван Саравак, – где много света, музыка и девочки, которые слыхом не слыхивали о темпоральных путешествиях…
   – Идет! – согласился Эверард.
   – Рим времен Августа? – выпалил венерианин. – Ни разу там не был. Язык и обычаи можно выучить под гипнозом прямо здесь…
   Эверард покачал головой.
   – Ты переоцениваешь Рим. Если не забираться слишком далеко в будущее, то самая подходящая обстановка для разложения – в моем времени. Скажем, Нью-Йорк… То есть если знаешь нужные телефонные номера. Вот как я.
   Ван Саравак ухмыльнулся.
   – И в моем секторе кое-что есть. Но, по правде говоря, пионерские цивилизации не слишком поощряют изящное искусство развлечений. Ну ладно, давай смотаемся в Нью-Йорк, в… какой год?
   – Давай в тысяча девятьсот шестидесятый. В последний раз в моем официальном обличье я был именно там.
   Обменявшись улыбками, они пошли собирать вещи. Эверард предусмотрительно запасся для своего друга костюмом двадцатого века.
   Укладывая одежду и бритвенный прибор в чемоданчик, американец мельком подумал, сможет ли он угнаться за ван Сараваком. Он никогда не был забубенным гулякой, а идея попойки в каком-нибудь закоулке пространства-времени просто не приходила ему в голову. Хорошая книга, дружеская беседа за кружкой пива – для него этого было вполне достаточно. Но даже самому положительному трезвеннику нужно иногда встряхнуться.
   А то и не просто встряхнуться. Если ты агент-оперативник Патруля Времени, если твоя работа в «Компании прикладных исследований» – только ширма для странствий и сражений во всех эпохах человеческой истории, если ты видишь, как эту историю, пусть в мелочах, переписывают заново – и делает это не Бог, с чем еще можно смириться, а простые смертные, которым свойственно ошибаться, потому что даже данеллианам довольно далеко до Бога, если тебя постоянно преследует страх перед таким изменением, после которого окажется, что ни тебя, ни твоего мира нет и никогда не было… Иссеченное шрамами лицо Эверарда сморщилось. Он провел рукой по жестким каштановым волосам, словно отгоняя непрошеные мысли. Что толку? Язык и логика бессильны перед лицом парадокса. В такие моменты лучше просто расслабиться – что он и делал.
   Он взял чемоданчик и пошел за Питером ван Сараваком в гараж, где стоял их маленький двухместный антигравитационный роллер с лыжным шасси. Глядя на эту машину, никто бы не подумал, что ее приборы могут быть настроены на любую точку Земли и любой момент ее истории. Но ведь и самолет не менее удивительное явление. И корабль. И костер.
С моей блондинкой рядом
Приятно погулять,
С моей блондинкой рядом
Приятно рядом спать.

   Усаживаясь на заднее сиденье роллера, ван Саравак запел эту французскую песенку, и пар от его дыхания заклубился в морозном воздухе. Песню он выучил в армии Людовика XIV, которую однажды сопровождал. Эверард засмеялся.
   – Цыц!
   – Ну что ты привязался? – защебетал юноша. – Как прекрасны пространство и время, как великолепен космос! Эй, давай жми на все кнопки!
   Эверард не разделял этих восторгов: во всех эпохах он насмотрелся на человеческие страдания. Со временем к этому привыкаешь и черствеешь, но все равно… Когда крестьянин смотрит на тебя глазами измученного животного, или кричит пронзаемый пикой солдат, или город исчезает в пламени ядерного взрыва, внутри что-то рвется. Он понимал фанатиков, пытающихся вмешаться в ход истории. Беда только в том, что они не могли изменить ее к лучшему – даже в мелочах…
   Он набрал координаты склада «Прикладных исследований» – удобного и укрытого от посторонних глаз места. Оттуда они отправятся к нему на квартиру, а оттуда уже двинутся развлекаться. Эверард хмыкнул.
   – Надеюсь, ты попрощался со своими здешними подружками?
   – И очень любезно, уверяю тебя. Хватит копаться! Патока на Плутоне и та быстрее. К твоему сведению, эта машина ходит не на веслах.
   Эверард пожал плечами и нажал на стартер. Гараж тут же исчез.

2

   Мало-помалу окружающее прояснилось. Роллер материализовался в нескольких дюймах над поверхностью земли (точка выхода не могла оказаться внутри твердого тела – за этим следило специальное устройство), и от неожиданной встряски у патрульных лязгнули зубы. Машина стояла на какой-то площади. Рядом, из чаши, которую обвивали каменные виноградные лозы, бил фонтан. Расходившиеся от площади улицы с аляповато раскрашенными домами-коробками из кирпича и бетона высотой от шести до десяти этажей были заполнены людьми, по мостовой катили автомобили странного вида – какие-то неуклюжие колымаги.
   – Что за чертовщина? – Эверард взглянул на приборы. Темпороллер доставил их в заданную точку: 23 октября 1960 года, 11.30 утра, Манхэттен, координаты склада… Но налетевший ветер запорошил ему глаза пылью пополам с сажей, пахло печным дымом и…
   В руке у ван Саравака тут же оказался акустический парализатор. Люди, окружавшие темпороллер, попятились, выкрикивая какие-то непонятные слова. Какие они все были разные! Рослые блондины с круглыми головами (многие были просто рыжими), индейцы, метисы всех сортов… Мужчины – в свободных цветных блузах, клетчатых юбочках-килтах, шапках, похожих на шотландские, ботинках и гетрах. Волосы по плечи, у многих – висячие усы. Женщины были в длинных, до щиколоток, юбках, а волосы прятали под капюшонами плащей. И мужчины, и женщины носили украшения – массивные браслеты и ожерелья.
   – Что произошло? – прошептал венерианин. – Где мы?
   Эверард, застыв, лихорадочно перебирал в уме все эпохи, известные ему по путешествиям и книгам. Эти автомобили похожи на паровые – значит, культура индустриальная, но почему радиаторы машин сделаны в виде корабельных носов? Топят углем, – может, период Реконструкции после ядерного века? Нет, килты тогда не носили, да и говорили по-английски…
   Ничего похожего он вспомнить не мог. Такой эпохи никогда не было!
   – Удираем отсюда!
   Его руки уже лежали на пульте, когда на него прыгнул какой-то здоровяк. Сцепившись, они покатились по мостовой. Ван Саравак выстрелил, парализовав одного из нападавших, но тут и его схватили сзади. На них навалились сверху, перед глазами у патрульных поплыли круги…
   Эверард смутно увидел каких-то людей в сверкающих медных нагрудниках и шлемах, которые дубинками прокладывали себе дорогу сквозь бушующую толпу. Его извлекли из-под кучи малы и, крепко держа с обеих сторон, надели на него наручники. Затем их обоих обыскали и потащили к большой закрытой машине. «Черный ворон» выглядит одинаково в любой эпохе.
   Очнулся он в сырой и холодной камере с железной решетчатой дверью.
   – Ради всего святого! – Венерианин рухнул на деревянную койку и закрыл лицо руками.
   Эверард стоял у двери, выглядывая наружу. Ему были видны только узкий коридор с цементным полом и камера напротив. Оттуда, через решетку, на них уставился человек с типично ирландской физиономией, выкрикивавший что-то совершенно непонятное.
   – Что произошло? – Ван Саравака била дрожь.
   – Не знаю, – с расстановкой сказал Эверард. – Просто не знаю. Этим роллером может управлять даже идиот, но, по-видимому, на таких дураков, как мы с тобой, он не рассчитан.
   – Такого места не существует, – в отчаянии сказал ван Саравак. – Сон? – Он ущипнул себя и попытался улыбнуться. Губа у него была рассечена и опухла, подбитый глаз начал заплывать. – Рассуждая логически, друг мой, щипок не может служить доказательством реальности происходящего, но определенное успокаивающее действие он оказывает.
   – Лучше бы не оказывал! – бросил Эверард.
   Он схватился за решетку и с силой тряхнул ее.
   – Может, мы все-таки напутали с настройкой? Есть ли где-нибудь на Земле такой город? В том, что это Земля, черт побери, я уверен! Есть ли какой-нибудь город, хоть отдаленно похожий на этот?
   – Насколько я знаю, нет.
   Эверард взял себя в руки и, вспомнив уроки психотренинга в Академии, сосредоточился. В таком состоянии он мог вспомнить все, что когда-то знал, а его познаний в истории (даже тех эпох, в которых он сам никогда не бывал) с избытком хватило бы на несколько докторских диссертаций.
   – Нет, – сказал он наконец. – Никогда не существовало носивших килты брахицефалов, которые бы перемешались с индейцами и использовали паровые автомобили…
   – Координатор Стантель Пятый, – пробормотал ван Саравак. – Из тридцать восьмого столетия. Ну, тот великий экспериментатор с его колониями, воспроизводившими культуры прошлого.
   – Таких культур никогда не было, – сказал Эверард.
   Он уже начал догадываться, что случилось, и сейчас готов был заложить душу, лишь бы эта догадка оказалась неверной. Ему пришлось собрать всю свою волю, чтобы не закричать и не заколотиться головой об стену.
   – Нужно подождать, – уныло сказал он.
   Полицейский (Эверард полагал, что они находятся в руках закона), который принес им поесть, попробовал заговорить с ними. Ван Сараваку язык напомнил кельтский, но разобрал он всего лишь несколько слов. Еда оказалась неплохой.
   Ближе к вечеру их отвели в уборную, а потом позволили умыться, держа все время на мушке. Эверард сумел рассмотреть оружие – восьмизарядные револьверы и длинноствольные винтовки. Помещения освещались газовыми рожками, выполненными в виде все тех же переплетающихся лоз и змей. Обстановка и оружие, как, впрочем, и запахи, соответствовали уровню развития техники начала девятнадцатого века.
   На обратном пути он заметил пару надписей на стенах. Шрифт, несомненно, был семитическим, но ван Саравак, который бывал на Венере в израильских поселениях и немного знал иврит, не смог ничего прочесть.
   Снова оказавшись взаперти, они увидели, как ведут мыться других заключенных – толпу на удивление веселых оборванцев и пьяниц.
   – Кажется, нас удостоили особым вниманием, – заметил ван Саравак.
   – Ничего удивительного, – ответил Эверард. – А ты бы что стал делать с таинственными незнакомцами, которые появились из воздуха и применили невиданное оружие?
   Ван Саравак повернулся к нему: выглядел он непривычно угрюмым.
   – Ты думаешь о том же, о чем и я?
   – Вероятно.
   Губы венерианина дрогнули, в его голосе послышался ужас.
   – Другая мировая линия! Кто-то ухитрился изменить историю.
   Эверард кивнул.
   Ночь они провели плохо. Сон был бы для них благодеянием, но в других камерах слишком шумели – с дисциплиной здесь, видимо, было неважно. Кроме того, не давали покоя клопы.
   Толком не проснувшись, Эверард и ван Саравак позавтракали и умылись; потом им разрешили побриться безопасными бритвами, похожими на те, к которым они привыкли. После этого десять охранников отвели их в какой-то кабинет и выстроились там вдоль стен.
   Патрульные уселись за стол и стали ждать. Как и все остальное, мебель здесь была одновременно знакомой и чужой. Через некоторое время показались начальники. Их было двое: совершенно седой краснолицый мужчина в зеленом мундире и кирасе – видимо, шеф полиции – и худощавый метис с суровым лицом; в волосах у него пробивалась седина, но усы были черными. Он носил голубой китель и самый настоящий шотландский берет. Слева на груди у него красовалась золотая бычья голова – видимо, воинский знак различия. В его внешности было что-то орлиное, но общее впечатление портили тонкие волосатые ноги, выглядывавшие из-под килта. Его сопровождали двое вооруженных молодых людей, одетых в такие же мундиры; когда он сел, они встали позади него.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →