Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Zinzulation — сущ., звук мотопилы.

Еще   [X]

 0 

Протестантам о православии (Кураев Андрей)

Проблема “протестантизм и православие” отнюдь не есть просто проблема соотношения двух групп граждан России. Это и не проблема взаимоотношений двух христианских конфессий. Православие — это внутренняя проблема русского протестантизма. Это внутренняя боль (иногда осознаваемая, иногда лишь заглушаемая) практически каждого русского протестанта.

Самим фактом своей жизни в России он понуждается все время возвращаться к оправданию своего отказа от православия. Для этого он должен возобновлять в своем уме некоторый образ право-славия, достаточно негативный, чтобы внушать ему отталкивание.

Об авторе: Андрей Вячеславович Кураев (род. 15 февраля 1963) — диакон Русской Православной Церкви (Московского Патриархата), профессор Московской духовной академии, известный писатель, богослов и публицист, светский и церковный учёный, проповедник и миссионер. еще…



С книгой «Протестантам о православии» также читают:

Предпросмотр книги «Протестантам о православии»

протестантам о православии. наследие христа

ПРЕДИСЛОВИЕ
КОНФЛИКТ ИНТЕРПРЕТАЦИЙ
ХРИСТИАНСКИЕ КОНФЕССИИ И ИСТОРИЧЕСКИЕ ЭПОХИ
“ХРИСТОС — СПАСИТЕЛЬ”: ВЗГЛЯД С ВОСТОКА И С ЗАПАДА
МОЖНО ЛИ КРЕСТИТЬ ДЕТЕЙ?
ИКОНА В БИБЛИИ
ПОЧЕМУ СВЯЩЕННИКА ЗОВУТ “БАТЮШКОЙ”
ЧЕМ ПРАВОСЛАВИЕ ХУЖЕ ПРОТЕСТАНТИЗМА?
ИСТОРИЯ ПОСЛЕ ХРИСТА: РАСТРАТА ИЛИ НАКОПЛЕНИЕ?
ХРИСТОС ЦЕРКОВНОГО ПРЕДАНИЯ
ЧТО ЗНАЧИТ ВОЗНЕСЕНИЕ?
ПРАВОСЛАВИЕ И ПРОТЕСТАНТИЗМ: СПОР О МАТЕРИИ И ЭНЕРГИИ
ТАЙНОЕ ПРЕДАНИЕ ТАИНСТВ
ПРИЧАСТИЕ: РАДОСТНАЯ ВЕСТЬ ДЛЯ ПЛОТИ
БЫЛА ЛИ ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ ПОСЛЕДНЕЙ?
ЧЕЛОВЕК РОДИЛСЯ В МИР
КТО АВТОР НОВОГО ЗАВЕТА?
ЧЕМУ УПОДОБЛЮ ЦАРСТВО БОЖИЕ?
ТРИ ОТВЕТА О ПРЕДАНИИ
ОБРАЩЕНИЕ К АДВЕНТИСТАМ
МЕТОДИКА ДИСПУТА С ПРОТЕСТАНТАМИ
ВЕРА ПО-АМЕРИКАНСКИ: ТОВАР НА ЭКСПОРТ?
РОССИЯ НА ПОРОГЕ КОНТРРЕФОРМАЦИИ
ПОСЛЕСЛОВИЕ ДЛЯ КУЛЬТУРОЛОГОВ

ПРЕДИСЛОВИЕ
Со студентом Свято-Тихоновского Православного Богословского института, где я преподаю, однажды произошел случай и смешной, и характерный. Как и к любому молодому москвичу, к нему уже многократно приставали уличные проповедники. Обычно они завязывают разговор с приглашения: “А не хотите ли Вы придти к нам на вечеринку (собрание, студенческий кружок, семинар и т. п.)?”. Он уже издалека научился распознавать своих не в меру общительных сверстников из сект, и поэтому, когда на станции метро к нему направилась очередная улыбчивая пара, он внутренне приготовился сразу дать им отпор, чтобы не тратить время на прения.
Но ответ-то он заготовил на один вопрос, а задали ему другой. В результате диалог состоялся такой: “Скажите, а Вы верите в Бога?” — “Нет, я православный!”.
Конечно, уходить от вызовов протестантов, от объяснений с ними полезно не всегда и не всем. Так что, несмотря на то, что эта книга названа “Протестантам о православии”, она предназначена не только для протестантов. Она и для тех православных, которые намерены не уклоняться от приглашений и вызовов протестантских проповедников, но, вступая с ними в дискуссию, защищать свою Церковь. Кроме того, она может оказаться полезной и для тех православных людей, которые просто хотят знать свою духовную традицию.
На закате советской эпохи людям Церкви казалось, что вот кончится ледниково-атеистический период, души людей начнут отмерзать от пошлости материализма и неверия, и постепенно народ вернется к своей духовной истории, к своим традициям, к Православию. Без шумных акций, без пропагандистской навязчивости, но путем постепенного отогревания сердец в России начнут возрождаться и каменные соборы, и храмы человеческих душ.
За годы неслыханных в истории гонений Русская Церковь потеряла только убитыми более 200 000 священнослужителей. Более полумиллиона священнослужителей были репрессированы. В России никогда не было такого числа служителей Церкви одновременно. Огромность этой цифры означает, что было выбито несколько поколений священников, — не “естественных” поколений, а скорее воинских “призывов”, когда на место арестованного служителя алтаря тотчас же становился другой.
Со мной в семинарии учился юноша из села, в котором никогда за годы советской власти не закрывалась церковь. Но в середине 20-х у храма замаячили чекисты — и арестовали священника, диакона, старосту, церковных певчих, пономаря и сторожа. Но храм не закрыли. Люди походили вокруг, повздыхали и решили: что ж храму без дела стоять, — надо в нем служить. И пошли ходоки к епископу, и попросили дать им нового батюшку или посвятить во священника и диакона кого-нибудь из самих сельчан. Новое духовенство прослужило четыре года. И приехал черный воронок. Снова арестовали всех “церковников”. И снова храм не закрыли. И снова нашлись люди, бросившие тихий вызов власти и взявшие на себя крест священства… Пять раз повторялся этот сюжет. И каждый раз находились люди, ради Христа готовые идти на плаху. Их выбивали. Александр Солженицын называет это “искусственным отбором”, совершавшимся над русским народом: выбивание лучших, выживание худших…
И вот искалеченная Церковь обратилась к искалеченному народу. Тихо, полуслышно, без блеска шоу и без мишуры лозунговой риторики... Слишком тихо. Мегафоны потребительского культа, поддержанные динамиками зарубежных сект, заглушили голос Русской Церкви. Слабостью Церкви и невежеством людей решили воспользоваться зарубежные секты, в числе которых оказались и христиане-протестанты. Они не знают Православия, не любят его, и потому полны решимости его добить. То, что не успели сделать коммунисты, стараются довести до конца американские миссионеры. Только вместо ссылок на Маркса и Ленина они в своей критике Православия ссылаются на Ветхий Завет: иконы, мол, вопреки Моисею пишете и субботу не соблюдаете…
Вслед за коммунистами американско-корейские протестанты взращивают в русских людях отторжение от той духовной традиции, что тысячелетие вдохновляла все лучшее, что было в русской культуре и в русской истории. Протестанты учат русских православных, что молиться за упокоение наших отцов и предков не нужно. Протестанты учат нас, что крестить наших детей ни к чему. Жителей России они учат дружно скандировать: “Спасибо тебе, Америка, за то, что ты есть”.
И при этом их проповедники способны лишь к заочной критике православия. Оглушить прихожанку, действительно не знающую ни Библии, ни православия, они еще могут. А вот оправдать свои нападки на православие перед лицом действительно православного богословия — нет. А, значит, люди, которым дорого Православие, которым дорога Россия, должны освоить сокровище православной мысли, — не издалека знать о нем и отстраненно им любоваться, а самим войти в него.
Проблема “протестантизм и православие” отнюдь не есть просто проблема соотношения двух групп граждан России. Это и не проблема взаимоотношений двух христианских конфессий. Православие — это внутренняя проблема русского протестантизма. Это внутренняя боль (иногда осознаваемая, иногда лишь заглушаемая) практически каждого русского протестанта. Самим фактом своей жизни в России он понуждается все время возвращаться к оправданию своего отказа от православия. Для этого он должен возобновлять в своем уме некоторый образ православия, достаточно негативный, чтобы внушать ему отталкивание. Но иногда в поле его зрения попадет некий осколочек православного мира, который не вполне вписывается в этот имидж: то глубокая мысль какого-нибудь святого Отца или православного богослова, с которой даже протестант не может не согласиться, то свидетельство о православном мученике, то глаза живого верующего человека, молящегося, однако, перед православными иконами. А то и просто вдруг взорвет внутренний мир острое ощущение того, что по своей родной стране ты теперь ходишь как чужой, и на ее вековые святыни смотришь холодным взглядом даже не иностранца, а — недруга… И человек начинает думать. В этом труде мысли я и хотел бы помочь моим соотечественникам, предложив им некоторые сведения о православии, которых не знают или не рассказывают иностранные проповедники и лекторы.
Итак — действительно ли православие хуже протестантизма? Действительно ли православие держится лишь инерцией традиции и само не сознает своей жизни и своей практики? Действительно ли православные (как говорят протестанты) Евангелие лишь целуют, но не читают? Чтобы человек мог сделать действительно свободный выбор — он должен знать не только критику православия сектами (от толстовцев и рериховцев до пятидесятников), но и обоснование православной мыслью (да, мыслью, мыслью, а не просто “традицией”) особенностей православного мировоззрения и практики.

+ + +
Под “протестантами” в этой книге понимаются не наследники Реформации, не немецкие лютеране, не кальвинисты и не англикане. Речь идет о тех гораздо более поздних (и, соответственно, весьма недавних) неопротестантских образованиях, которые, как правило, возникли уже в Америке и оттуда сейчас рванулись к нам в Россию. Соответственно слово “протестант” в этой книге означает именно тех людей, которые под этим именем чаще всего встречаются жителю современной России: это баптисты, адвентисты, пятидесятники, различные харизматические (“неопятидесятнические”) группы, “церковь Христа”, а также многообразные “просто христиане” (на деле — баптисты и харизматики, прячущие свою конфессиональную принадлежность ради того, чтобы было легче привлекать к себе людей, симпатизирующих православию). То есть речь будет вестись о богословски неразвитых направлениях протестантизма, чьи проповедники нередко со странной гордостью заявляют, что богословия они не знают, что оно не не интересно и не нужно - ибо есть Библия, и им этого вполне достаточно.

КОНФЛИКТ ИНТЕРПРЕТАЦИЙ
В семинарском фольклоре давно (может, уже не первое столетие) ходит предание о нерадивом ученике, которому на экзамене по латыни предложили перевести с латыни слова Христа: “Дух бодр, плоть же немощна” (spiritus quidem promptus est, caro autem infirma). Ученик, который, очевидно, грамматику знал лучше, чем богословие, предложил следующий перевод: “Спирт хорош, а мясо протухло”… Перевод, а уж тем более истолкование всегда зависят от духовного опыта человека.
Сколько существует прочтений Пушкина или Гете! Даже газета-однодневка — и та может быть воспринята по-разному. Любой текст живет в сотворчестве автора и читателя. Читатель не просто потребляет текст, он его заново оживляет, по-своему творит. Поистине “нам не дано предугадать, как слово наше отзовется”.
Но тем более неизбежны разнопрочтения, когда речь идет о Библии — книге, от которой мы отстоим столь далеко и по своему духовному уровню, и по историко-культурному окружению. Поэтому кто бы ни говорил о Писании, его речь не менее говорит нам о нем самом, чем о Евангелии. Выбор комментируемых мест и сам комментарий, интонация разговора и конечные выводы — все это зависит от опыта и культуры человека. И тот факт, что у нас есть не одно Евангелие, а четыре, и называются они — “Евангелие по…” — уже само это говорит о том, что любой пересказ Благой Вести Христа неизбежно интерпретативен. Можно даже сказать с большим усилением: если бы кто-то мог ежедневно прочитывать Евангелие целиком, то он каждый день читал бы другую книгу, ибо сам он меняется — в том числе и под воздействием чтения Богодухновенного текста (на этом основано церковное требование регулярного чтения Писания).
Но люди доверчиво внимают проповедникам, заявляющим: “Мы проповедуем только Евангелие. Мы несем простое и истинное понимание Евангелия. Мы живем только и строго по Евангелию. Откройте глаза, возьмите в руки Евангелие, которое мы вам подарим, и читайте. Мы будем давать вам очевидные комментарии, и вы увидите, что православные просто исказили евангельские слова…”.
Эти проповедники зовутся протестантами. А так как при недавнем господстве “теории отражения” сложнейшие философско-методологические исследования, вскрывающие отношения между субъектом познания и его объектом, были названы “идеалистическими выдумками” и запрещены, то человеку, который не наслышан о Витгенштейне, Поппере и Гуссерле, трудно понять, что любой текст существует только в интерпретации, или, усилив акцент: текст вообще не существует без читающего. Все, чего ни коснется человек, он делает “своим”, на все он налагает неизбежный отпечаток своего жизненного и духовного опыта, все понимает в свою меру.
Как восприятие мира человеком неизбежно субъективно - так неизбежно субъективно и восприятие человеком библейского текста. Однако лишь философски невоспитанный ум увидит в этом обстоятельстве повод для радикального скептицизма и релятивизма. Да, мы познаем внечеловеческий мир по-человечески. Но все же - познаем. Да, мы воспринимаем Слово Божие по человечески - но все же воспринимаем именно его. Богословие знает способы, позволяющие гасить фоновые шумы наших слишком человеческих интерпретаций ради того, чтобы очистить от них тот Замысел, который в Свое слово влагал Сам Открывающийся.
Поскольку я не пишу учебник по герменевтике (искусству толкования Писания) - укажу лишь на самые очевидные способы защиты Текста от человеческой предвзятости.
Первый из них - помнить о том, что работаем мы с книгами, которые дошли до нас во множестве разноречащих друг другу рукописей. Это очень важно и очень радостно: Бог вверил Свое послание рекам человеческой истории. Он не сбросил к нам книгу, вырезанную на алмазе. Он позволил, чтобы Его слово разносилось по земле и по векам человеческими руками. Вроде бы все, что вручено людям - ненадежно. Но Евангелие все же не потерялось.
И все же отличия неизбежны и неустранимы при рукописной передаче текста). Конечно, в основном это описки или непроизвольные изменения текста (введение в текст языковых особенностей, характерных для данной местности и века). Но есть некоторые разночтения, которые меняют богословский смысл целой фразы, и в этих случаях выбор между разными рукописями является смысловой интерпретацией. Например, в некоторых рукописях Евр. 2, 9 читается как “Дабы Ему, по благодати (??????) Божией, вкусить смерть за всех”. В других же вместо ?????? стоит ?????: “вдали”. И тогда получается, что Христос вкусил смерть “вдали от Бога”, “вне Бога” (и этот апостольский стих воскрешает в памяти крик Спасителя на Голгофе: “Боже Мой, почему Ты Меня оставил?!”). Он, Иисус, один оставлен Богом — чтобы более никто из нас не оставался со смертью один на один…
Еще пример разночтения — молитва Христа на Тайной Вечере: “Отче Святый! соблюди их во имя Твое, тех, которых Ты Мне дал!” (Ин. 17, 11, ср. 17, 12). В синодальном русском переводе эти слова поняты переводчиками как передача апостолов Отцом Сыну. Однако ряд рукописей, на которые опираются некоторые современные переводы Евангелия, содержат чтение не “данные” (??????0????0?; действительно могущее в этой фразе относиться только к ученикам), но “данное” (????????????, то есть единственное число среднего рода), и при таком написании Христос говорит именно о том, что Отец дал Сыну Свое имя: “Отче Святый! соблюди же их во имя Твое, которое Ты Мне дал!”. Контекстуально логичнее тот перевод, который говорит о передаче имени Отца Сыну: ведь в Флп. 2, 9-11 апостол говорит, что “Бог <...> дал Ему имя выше всякого имени, дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедал, что Господь Иисус Христос в славу Бога Отца”. Сын “славнейшее наследовал имя” (см. Евр. 1, 4). Такое чтение разрушает все построения “свидетелей Иеговы”, ибо оказывается, что именно Имя Свое, то есть имя Иеговы Отец даровал Сыну.
В древнейших рукописях Писания нет ни разбиений между словами, ни знаков препинания, ни заглавных букв. Например, как прочитать: “Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу” (Мф. 3, 3) или “Глас вопиющего: в пустыне приготовьте путь Господу” (Ис. 40, 3)? В первом случае мы слышим человека, который из пустыни, вдали от городов кричит горожанам: “ Эй вы, там, в городах! Готовьтесь: Господь грядет!”. Во втором случае это голос, раздающийся на городской площади и призывающий выйти из городов, из вместилищ греха и пошлости, и в пустыне, обнаженными от обветшавших одежд культуры, встретить Творца миров. От расположения знака препинания смысл меняется довольно значительно…
Где написать заглавную букву? Ставить или нет прописную букву в павловом стихе: “благовествование наше <...> закрыто <...> для неверующих, у которых бог века сего ослепил умы” (2 Кор. 4, 3-4)? Синодальный перевод полагает, что “бог века сего” — это сатана. (И делает это к вящей радости иеговистов, которые тем самым получают пример применения слова “бог” к существу, которое богом не является, и делают свой вывод: раз падший ангел называется богом, то тем более именование Христа богом никак не означает, что Он действительно есть Бог). А в конце II столетия св. Ириней Лионский читал так: “У неверующих века сего Бог ослепил умы” (Против ересей. 3, 7, 1).
Во-вторых, не стоит забывать и того, что работаем мы по большей части с переводами Библии. Протестанты, как и все остальные христиане, проповедуют Евангелие не по-древнегречески и не древним грекам. Значит, они опираются на некие переводы.
Переводчики могли иметь дело с разными рукописями, то есть с разными вариантами первоисточника (что особенно важно для изучения истории ветхозаветного текста): "Если бы издание Семидесяти (Септуагинта) осталось чистым и в том виде, как оно переведено на греческий язык, то излишне было бы переводить еврейские книги на латинский язык. Но так как теперь в различных странах находятся в обращении различные списки, и тот подлинный и древний перевод испорчен и поврежден,.. иудеи смеются над нами" (Иероним. Апология против Руфина. 2,28).
Но главное - любой перевод есть уже толкование. Любое слово чужого языка может быть переведено несколькими словами языка переводчика. Какое из веера значений данного слова было использовано именно в данном случае? - Об этом должен догадаться (и свою догадку обосновать) переводчик. К сожалению.не всегда его догадки бесспорны, не всегда они верны.
Вот пример такого перевода, что скорее порождает недоумения, а не разрешает их. В русском переводе Кол. 2,13-14 говорится: "Вас, которые были мертвы, оживил вместе с Ним, простив нам все грехи, истребив учением бывшее о нас рукописание, которое было против нас". При таком переводе получается чисто теософская, гностическая мысль: учение оживляет нас, учение Христа очищает нас от рукописания греха. Не жертва Христа спасает - но Его проповеди (или наше согласие с Его учением - что граничит уже с самоочищением и самоспасением). На самом деле вернее перевод: истребив рукописание с утвержденным (dogmasin) на нем. "Учение" (????????) относится не к нам и не ко Христу, а к рукописанию: рукописание как собственноручная долговая расписка "было составлено в форме определенных точных постановлений; ????????????? по русски переведено неточно". Современные переводы на европейские языки подтверждают справедливость такого подхода.
Труд переводчика — творческий труд. И компьютерный перевод именно потому, что он автоматичен, до сих пор уступает труду человека-переводчика. Стремление сделать кальку, буквально-подстрочный перевод порой делает текст не просто непонятным, но даже и придает ему совершенно ложный смысл. До сих пор замешательство многих православных вызывает церковно-славянский перевод притчи о сеятеле: “Потом же приходит диавол и вземлет слово от сердца их, да не веровавше спасутся” (Лк. 8, 12). Прочитает батюшка по-славянски этот евангельский отрывок, начинает тут же проповедь... И порой рождаются весьма “диалектические” толкования: мол, если бы человек веровал, но грешил, то он не мог бы спастись, а если он не будет веровать, то он не будет судим так строго, и потому сможет быть спасен как язычник. И даже то, что вообще-то эти слова выражают желание искусителя, как-то не принимается во внимание… Славянский перевод лишь буквально передает греческую конструкцию. Синодальный русский перевод дает как будто противоположный текст: “чтобы они не уверовали и не спаслись”; греческая же конструкция имеет тот же смысл, но использует имеющуюся в греческой грамматике возможность, при которой одна отрицательная частица относится сразу к двум глаголам, точнее, к каждому из них. Славянский переводчик знал эту конструкцию, хотел ее привить и к славянскому языку, но она здесь не прижилась, и в результате текст этого стиха стал кощунственно-непонятен.
Но не только грамматика таит сюрпризы для переводчика. Богослов-переводчик не может не учитывать, что любое слово многозначно, а значит, перевод есть выбор между значениями. Например, еврейское слово аман означает одновременно и знание, и веру. В каком случае как его переводить? Еврейское слово алма “молодица” может означать и девушку, и молодую замужнюю женщину. Когда пророк Исайя возвещает “Се, Дева (алма) во чреве приимет и родит Сына” (Ис. 7, 14), имеет ли он в виду обычные роды обычной молодой женой, или перемену в судьбах мира и Израиля он связывает с чудом Девственной матери? Еврейский журналист из Москвы предлагает правильный, с его точки зрения, перевод: “Смотрите, эта молодка беременна”. Непонятно только, зачем пророку надо было возвещать факт, столь обыденный, как нечто важное и обнадеживающее. Так что дело в выборе общего смысла и соответствующего ему значения отдельного слова.
А как переводить так, чтобы это было понятно людям другой культуры? Например, в Библии слово “плоть” далеко не всегда антоним “души”; чаще всего оно означает просто конкретное живое существо. Отсюда выражения вроде: “Я Господь, Бог всякой плоти” (Иер. 32, 27); “Всякая плоть узнает, что Я Господь” (Ис. 49, 26); “Будет приходить всякая плоть пред лице Мое на поклонение” (Ис. 66, 23). Но в языке греческой философии слово “плоть” имело четко определенные антонимы: “дух”, “душа”, “ум”. Не заметив этого различия, талантливый православный богослов середины IV века Аполлинарий попал в ловушку: выражение апостола Иоанна “и Слово стало плотью” он воспринял как утверждение о том, что у Христа не было человеческой души… И оказался еретиком.
Еще пример влияния разницы уже не просто культур, а эпох на перевод и восприятие библейского текста: ап. Павел пишет, что сейчас мы созерцаем тайны Царствия Христова “как в зеркале” (славянский перевод здесь опять же буквально точен: “якоже зерцалом”). А русский синодальный перевод говорит — “как бы сквозь тусклое стекло” (1 Кор. 13, 12). В восприятии современного человека это ровно противоположные вещи. Сказать я вижу как в зеркале, отражается как в зеркале значит признать высшую достоверность наблюдения. А “как сквозь тусклое стекло” означает как раз гадательность, предположительность, неточность видимой картины. Контекст апостольского послания склоняет ко второму чтению: “видим как бы в гадании, как сквозь тусклое стекло”. Но в греческом тексте все же стоит — зеркало. Все становится понятно, лишь если мы вспомним, что в древности зеркала были не нашими, “венецианскими”, а металлическими, передающими весьма приблизительное и довольно искаженное изображение. Поэтому тогда выражение “отражается как в зеркале” означало как раз — с неизбежными искажениями. Русский переводчик верно передал смысл этого выражения, ради этого пожертвовав буквальной филологической точностью.
И совсем уже за рамки работы со словарем выходит труд по переводу Евангелия на языки других, небиблейских и неевропейских культур. Переводчики Евангелия на китайский язык, например, пришли к выводу, что единственный способ перевести знаменитый стих Евангелия от Иоанна “В начале было Слово” — это написать “В начале было Дао”, употребив название, принятое в даосизме для жизненного принципа, управляющего миром.
А как перевести “Я — Хлеб Жизни” для народов, которые не едят пшеничного хлеба и живут только рисом? Хлеб там подается только в ресторанах для европейцев, и потому для китайца буквально переведенное “Я хлеб жизни” звучит так же, как для русского “Я — гамбургер жизни”. Пришлось переводить по смыслу, а не словарю: “Я — Рис Жизни”.
Еще одна показательная сложность: в 1 Кор. 3, 6 Павел так рассказывает о росте Церкви под совместным влиянием двух проповедников: “Я насадил, Аполлос поливал, но возрастил Бог”. Для нас — понятно. Для засушливого Ближнего Востока — понятно. А для вьетнамцев? Рис и так растет в воде. Зачем его поливать? Пришлось изучать их способ ведения полевых работ и выделить в нем вторую после посадки необходимую земледельческую операцию: “Я насадил, Аполлос привязывал ростки к палочкам”.
Пробема не только в переводе на языки экзотических культур, но и в переводе на язык культуры нашей.
Например, в Евангелии есть слова о том, что учение Христово будет проповедано его учениками “с кровлей крыш”. Можно ли это понять как призыв проповедовать Евангелие по телевизору?
В-третьих, не следует забывать правило герменевтики, которое предупреждает нас о том, что нельзя принимать к рассмотрению библейский текст в отрыве от его контекста.
Например, поклонники уринотерапии любят заявлять, что они следуют библейскому совету "пей из своего колодца". Действительно, в Библии есть такие слова. Но произносит их языческий ассирийский царь Сеннахерим, уговаривая иудеев капитулировать перед ним и войти в состав его империи ("Примиритесь со мною и выйдете ко мне, и пусть каждый пьет воду из своего колодца... Да не обольщает вас Езекия, говоря: Господь спасет нас

  • (Ис. 36,16 и 4 Цар 18,31). Вряд ли это обещание можно понимать как призыв к уринотерапии. Хорошо было бы обещание со стороны захватчика: "Подчинитесь мне, и вы будете жить столь хорошо, что будет пить собственную мочу!". Если же оккультные целители будут настаивать на том, что они верно истолковали этот библейский текст и что в нем речь идет именно об уринотерапии - то пусть дочитают этот сюжет до конца и увидят, чем кончилась для Сеннахерима проповедь "уринотерапии": "И вышел Ангел Господень и поразил в стане ассирийском сто восемьдесят пять тысяч человек. И отступил Сеннахерим, и жил в Ниневии. И когда поклонялся он в доме Нисроха, бога своего, сыновья его убили его мечем" (Ис. 37,36-37)...
    Пример насилия над Евангелием знаком каждому, кто хоть раз дискутировал с протестантами. Если наш собеседник настроен "экуменично", если он при всех своих претензиях к православию все же готов считать нас "тоже христианами", он и от нас ждет аналогичной ответной любезности. Чтобы православные побыстрее согласились признать протестантские собрания христианскими церквами, он напоминает: "Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них" (Мф. 18,20). И тут же дает свое толкование этим евангельским словам: "Мы же ведь тоже собираемся во имя Христа - значит, и Он несомненно посреди нас! И неважно - где именно собираются эти "двое или трое". Да, мы собираемся не в православном храме, но поскольку наши собрания ради Христа - Христос приходит и к нам". Получается, что эти слова Христа оправдывают любые церковные расколы и внутрихристианские размежевания...
    Что ж, давайте сопоставим так понятый смысл этого стиха с целокупным библейским контекстом. Приветствует ли Писание обособление от народа Божия, от Церкви? Христос призывает своих учеником к миру и единству или к анархизму? Ну, нет: как только нашлись такие люди, что попробовали и в самом деле создавать двухместные и трехместные церкви-купе, как они услышали гневное: "Разве разделился Христос?" (1 Кор. 1,13). "Умоляю вас поступать достойно,.. стараясь сохранять единство духа в союзе мира" (Еф. 4,1-3).
    Да и сама беседа Христа, в которой звучат эти его слова, столь любимые всевозможными раскольниками, не позволяет принять их как оправдание раскола. Смотрим всю 18-ю главу. Это поучение о пастырстве. Не возноситесь над людьми, но умейте любить их и служить им. "Кто умалится как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном... Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих" (Мф. 18,4 и 10). Затем идет притча о заблудшей овце и добром пастыре. Но пастырство не может быть только всепрощающим и всемилующим. "Горе миру от соблазнов" (Мф. 18,7). Ту самую овцу, которую пастырь несет на своих же плечах - он должен уметь и защитить. "Если же согрешит против тебя брат твой, пойди и обличи его между тобою и им одним... Если не послушает, возьми с собою еще одного или двух... Если же не послушает их, скажи церкви; а если и церкви не послушает, то да будет он тебе, как язычник и мытарь" (Мф. 18,15-17). Если же в вас будет пастырская мудрость и кротость, если вы будете не как тираны распоряжаться в стаде Христовом, но как дети, умаляясь и любя всех - то тогда и дастся вам самая великая и самая страшная власть. Только в детских руках она относительно безопасна. Почему? - Потому что дети умеют быстро прощать не помнят обид. Слезы легко просыхают на их лицах. И потому такого "духовного ребенка" можно поставить хранителем высшей власти: "Истинно говорю: что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то будет разрешено на небе" (Мф. 18,18).
    Как видим, вся глава посвящена вопросам церковной дисциплине, церковного пастырства и единства. И тут-то и звучит: "Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них" (Мф. 18,20). Главный призыв всей главы, становящийся очевидным, если дочитать ее до конца (притча о царе и должнике): умейте прощать, и только этим умением вы сможете сохранить единство друг с другом и с паствой. Лишь самая крайняя нужда может позволить вам порвать общение с согрешившим. Но, отвергая его, помните, что вы отвергаете его не только от себя, но и от Меня. Я, - как бы говорит Христос, буду с вами. Но если вы отторгнете человека от общения с вами, вы тем самым сделаете его чужим и для Меня. Он станет чужим для Вечной Жизни, он наследует погибель. Желаете ли вы ему этого? У него может быть скверный характер, он может быть пленен немалыми грехами, он может досаждать вам и быть неприятен вам. Но не смейте его по своей иницитативе отталкивать в геенну. Я даю вам страшную власть. Но не используйте ее для того, чтобы губить тех людей, ради которых Я взойду на Крест. Лишь крайнее упорство и открытое противостояние и противоречие вам, соблазняющее остальных людей, может быть мотивом к тому, чтобы отторгнуть его от общения...
    Эти слова поощряют не раздробленность христиан, а их единство. Эти слова не означают, будто там, где любые двое или трое неофитов решились собраться во имя Христа, Он сразу заново создаст Свою Церковь. Напротив - условием присутствия Христа является единомыслие христиан.
    Впрочем, зачем я здесь от себя пробую востановить смысл речения Христова? Вот изъяснение этого места св. Киприаном Карфагенским: "“Многое представляется не многочисленности, но единомыслию молящихся. Господь заповедал сперва единодушие, указал на согласие и научил верно и решительно соглашаться между собою. Как же согласится с кем-либо тот, кто не согласен с телом самой Церкви и со всем братством? Как могут собираться во имя Христово двое или трое, о которых известно, что они отделяются от Христа и от Евангелия Его? Ведь не мы отошли от них, а они от нас. После того как через учреждение ими различных сборищ произошли у них ереси и расколы, они оставили главу и начало истины. А Господь говорит о Своей Церкви, говорит к находящимся в Церкви, что если они будут согласны, если, сообразно с Его напоминанием и наставлением, собравшись двое или трое, единодушно помолятся, то несмотря на то, что их только двое или трое, они смогут получить просимое от величия Божия. (Этими словами) создавший Церковь не отделяет людей от Церкви, но показывает, что Он охотнее бывает с двумя или тремя единодушно молящимися, нежели с большим числом разномыслящих, и что более может быть испрошено согласной молитвой немногих, нежели несогласным молением многих... Кто не соблюл братской любви, тот не может быть мучеником " (О церковном единстве, 12-13).
    Бог-Троица, Который есть Любовь, отдает Себя не обособленному человеку, не раскольнику, но сообществу людей. Тот, Кто в Своем бытии таинственно превышает Единичность, просит и людей стермиться а такому же единству. Подобное познается подобным. Любовь не дает себя безлюбовности иил ненависти. Прими человека, соединись с людьми - и тогда к вам придет Троичное Единство. Потому "Учитель мира и Наставник единства не хотел, чтобы молитва была совершаема врозь и частно, так, чтобы молящийся молился только за себя. В самом деле, мы не говорим "Отче мой, иже еси на небесех, хлеб мой даждь ми днесь!" (О воскресной молитве, 8).
    Итак, один библейский стих можно заставить служить обслугой своей страсти к расколу и обособлению. Но всю Библию превратить в средство для оправдания расколов нельзя. В целостном библейском констексте стих может иметь смысл совсем не похожий на тот, который кажется очевидным, если он цитируется отдельно. Не страшно заметить себя противоречащим одному, поверхностно понятому библейскому стиху. Но не стоит идти наперекор всему Писанию.
    Четвертый принцип герменевтики - найти, собрать вместе и сопоставить все библейские высказывания на интересующую тему. Например, при обсуждении вопроса о допустимости воинской службы для христианина недостаточно процитировать ветхозаветную заповедь "не убий". Нужно будет вспомнить и многочисленные войны, к которым прямо призывает Бог в Ветхом Завете. Нужно будет также вспомнить, что на грани Ветхого и Нового Заветов Иоанн Предтеча не призывает приходящих к нему воинов бросать оружие, но лишь увещевает их: "никого не обижайте, не клевещите и довольствуйтесь своим жалованьем" (Лк. 3,14). Нужно будет вспомнить и то, что апостолы носили оружие (Ин. 18,10).
    Пятый принцип герменевтики я бы сформулировал словами Карла Маркса: "Эволюция человека - ключ к анатомии обезьяны". В переводе с дарвинистского языка на богословский: Библию надо читать "по-еврейски", то есть - с конца. Библию нельзя читать с первой ее страницы, с первых ее книг. Не книга Бытия должна стать первым знакомством с Писанием, а Евангелие от Матфея (причем желательно советовать людям сразу начать читать ее со второй главы - пропустив ничего не говорящие начинающему читателю списки предков Христа). Сколько людей оказывались вне Церкви потому, что поддались привычному читательскому рефлексу и начали читать Библию с первой страницы. После нескольких пролистанных глав Библия в лучшем случае представлялась им сборником сказок и мифов, в худшем - чудовищным руководством по погромам и резням. Именно Евангелие - ключ к ветхозаветной истории. И поэтому лучше взять вершинный, самый ясный ее плод, и лишь затем приступать к изучению тех глубин, из которых он долго и трудно прорастал. Не зная итога исторического процесса - трудно понять его логику, трудно заметить даже его возникновение. Ну кто бы мог подумать, что самое важное событие в жизни Российской империи за 1893 г. - это собрание двух десятков разночинцев на окраине провинциального Минска? Даже если бы об этом собрании появилось сообщение в прессе - смог бы какой-нибудь читатель угадать в заметке о создании "Союза борьбы за освобождение рабочего класса" тревожную тень, под которой пройдет кровавая судьба России в ХХ веке? Лишь зная, что произошло в Петрограде осенью 1917-го, можно оценить минскую вечеринку 1893-го... Так то, что произошло в Иерусалиме в евангельские времена делает понятным весь предшествующий ход библейской истории.
    Новый Завет - ключ к Ветхому Завету. Это означает, что прочтение ветхозаветных повествований должно быть подчинено поиску в них тех смыслов, которые вполне проросли в "последние времена" - во времена евангельские. Ветхий Завет не равен самому себе, он стремится излиться за свои пределы - в Завет Новый. Ветхий Завет не имеет ни смысла, ни оправдания в самом себе - лишь то, что придет ему на смену, придаст ему смысл и оправдает его. Он существовал ради того, чтобы однажды стать ненужным - в Евангелии.
    И потому христианин не может удовлетвориться просто цитатничеством из Писания, он обречен на мысль просто потому, что Библия - не Коран. В Коране суры (главы) расположены не по сюжету, не по времени их написания, не по хронологии описываемых в них событий, не по значимости. Они расположены просто по своему размеру - в сторону постепенного уменьшения объема. Такое расположение подчеркивает, что весь текст "изоморфно" сакрален: в нем нельзя выделить более важное, оттенив его менее важным. Все равно значимо.
    Но христианская Библия - это не Книга (??????). Это - книги (??????). Это сборник, состоящий из книг двух Заветов. И книги Ветхого Завета отнюдь не равноценны книгам Завета Нового. Педагог и учитель - не одно и то же.
    Сама двуприродность Библии настойчиво понуждает к работе ума и духа.
    Мы не можем принять Ветхий завет вполне и буквально — иначе мы стали бы иудеями. Мы не можем отвергнуть его вполне и всецело — иначе мы были бы гностиками. В итоге в отличие от гностиков, христиане приняли книги Ветхого Завета. Но в отличие от иудеев, дополнили их Евангелием.
    И это не просто механическое совмещение. Евангельский свет был брошен в ветхозаветную библейскую историю, которая стала предисторией. И как было совместить книги, в которых нередко говорится "иди и убей!" (см. Числ. 25,5 и 31,17), с книгой, в которой главный призыв - "иди и примирись!" (см. Мф. 5,24)?
    Без Ветхого Завета Евангелие непонятно. Непонятно оно становится прежде всего оттого, что в отрыве от предыдущей истории оно становится случайной импровизацией далекого Бога, который оставил сотворенное Им человечество после первой же случившейся неприятности. Люди остались в руках и на воспитании у бандитов. Но затем, когда дети позрослели и выросли, Бог вдруг вспомнил о них и пришел их навестить. Уместно ли этом случае молитвенное обращение к Нему - "Отец!"?
    Итак, христиане приняли Ветхий Завет, но “обезопасили” его новозаветным переосмыслением ветхозаветных текстов. Это означает, что необходимость воцерковления Ветхого Завета потребовала подвергнуть его напряженнейшей и изощреннейшей экзегетике. Но вот вопросы, который встал тут же и который не исчезает по сей день: что именно в Ветхом Завете сохраняет свою обязательность для сынов Завета Нового? Что есть такого среди предписаний Ветхого Завета, которые для христианина исполнять уже никак невозможно? Какие из мест Ветхого Завета благочестивое чувство может неосудительно использовать для собственного выражения, воспитания и подражания - так, что некий человек или община имеют право следовать этим установлениям, другие же имеют право проходить мимо них, но никто не может осуждать другого за соблюдение или несоблюдение этих норм благочестивой жизни ветхозаветного происхождения?
    Спор не затих до сих пор.
    Например, копты (египетские христиане) разуваются, идя к Причастию. В этом они видят подражание Моисею, который подходил к Купине неопалимой, "иззув сапоги". Скорее всего, правда, эта традиция у коптов появилась под влиянием мусульманского окружения (мусульмане, - впрочем, также опираясь на этот библейский эпизод, вошедший и в кораническую традицию, - входят в свои меяети босыми). Мы же не подражаем Моисею столь буквально. При возникновении дискуссии на эту тему копты имеют полное право сослаться на Писание. Сочтем ли мы эту ссылку для себя убедительной и обязательной (в смысле - обязывающей и нас поступать таким же образом)?
    Аналогично и адвентисты настаивают на ветхозаветных ограничениях в еде, на исключительном праздновании субботы. Протестанты в целом ветхозаветный запрет на изображения переносят в наш мир, и при этом как будто не видят проблемы, заключающейся в том, насколько допустимо ветхозаветные запреты на изображения чужих богов считать относящимися и к изображениям Христа. И в православной же среде до сих пор идут споры о том, можно ли есть продукты, содержащие кровь животных.
    Необходимость выяснить отношение к Завету, ставшему Ветхим, понудила христианских мыслителей выработать сложное, пронизанное историзмом отношение к Библии. Было необходимо признать, что Божественные заповеди меняются в зависимости от духовного роста людей. И оказалось, что именно реальная, исторически конкретная община людей (Церковь) была поставлена перед необходимостью провести своего рода “инвентаризацию” библиотеки Писания: что любовно и благодарно поцеловать — и все же оставить в прошлом или в аллегорических толкованиях, а что взять с собою и не расставаться с ним до скончания века.
    На подобные вопросы нельзя ответить только с помощью библейских цитат. Ведь вопрос в том, насколько вообще оправданно обращение именно к этому, ветхозаветному, источнику цитат. Поэтому сначала нужно провести различение: что именно в Ветхом Завете было педагогического, а что - онтологического? Без чего не смог бы израильский народ дожить до дней Иисуса Христа - а без чего вообще никакому человеку не приблизиться к Богу? Все в Писании – от Бога. Но что Бог прописал как лекарство именно для этого человека и его дома, а что для жителей совсем другого континента и другой эпохи? Что было лишь исторически необходимым и потому осталось на той древней странице истории и было перелистнуто вместе с нею, а что надисторично, потому что просто человечно. Ветхозаветная заповедь "чти отца твоего и матерь твою" может ли остаться лишь в прошлом? А предписание об убийстве неверной жены через побиение ее камнями?
    Легко отвечать на эти вопросы, если о них есть прямое упоминание в книгах Нового Завета. Чтить ли родителей? - Так Христос и на кресте заботится о Матери и молится к Отцу (Ин. 19,26-27 и Лк. 23,46). Убивать ли блудницу? - "Кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень".
    Но каким должно быть наше отношение к тем ветхозаветным предписаниям, которые прямо не подтверждаются, но и не отвергаются текстами Нового Завета?
    Вообще я бы посоветовал обращать особое внимание на то, приводит ли ваш собеседник в подтверждение своей позиции цитаты только из Ветхого Завета, или же он опирается прежде всего на Завет Новый. Например, адвентисты и "свидетели Иеговы", настаивая на том, что душа человека умирает со смертью тела, приводят соответствующие библейские цитаты. Но все они - родом из ветхозаветной, то есть до-евангельской эпохи. И здесь уместно спросить: а точно ли в посмертных судьбах человека ничего не изменилось с приходом Спасителя? И почему эти проповедники смерти не обращают внимание на то, что видит тайнозритель Иоанн при снятии "пятой печати"? "Я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели. И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу? И даны были каждому из них одежды белые. И сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники и братья их, которые будут убиты, как и они, не войдут в их число" (Откр. 6,9-11). Это никак не разговор душ воскресших людей после всеобщего воскресения мертвых (ибо после всеобщего Воскресения уже не будет гонений на христиан, а здесь говорится о мучениках, которые еще будут убиты). Это явно еще промежуток между двумя пришестиями Господа, то есть время нашей истории, "нашей эры". Мы видим, что души людей: а) живы; б) они осознают самих себя; в) они помнят, что с ними произошло на земле; г) они видят, что происходит и сейчас на земле - видят, что их палачи благоденствуют; д) это видение вызывает в них самую живую реакцию, не оставляет их равнодушными; е) у них есть право обращения к Богу, и, наконец, ж) Бог слышит их просьбы (хотя в данном случае и не исполняет - ибо в них все же было не вполне нравственно доброкачественное пожелание отмщения). И, значит, православная традиция обращения к усопших святым как к живым и могущим ходатайствовать о нас, оставшихся на земле, пред Небесным престолом, библейски оправданна.
    Если некий автор или проповедник в обоснование своей концепции приводит лишь цитаты из Ветхого Завета - это уже призыв к настороженности. Почему такая центрированность на "ветхом"? Нет текстов на эту тему в Новом Завете? А может - само молчание Евангелия об этом предмете гораздо важнее всех ветхозаветных слов о нем?
    Так, преп. Иосиф Волоцкий доказывает возможность и даже необходимость казнить еретиков ссылками на Ветхий Завет (Просветитель, 13). Но в Евангелии-то нет призыва казнить своих оппонентов! В Новом Завете есть описания духовной брани - когда по молитвам апостолов Господь, Владыка жизни и смерти, защищал рождающуюся Церковь и прикасался смертью к ее врагам. Но ведь апостолы никого не сжигали и не убивали мечом... Преп. Иосиф не замечает этой разницы, смешивает воедино физические убийства древнего Израиля и духовную брань апостолов, выводя отсюда допустимость инквизиции. Заволжские старцы вполне справедливо отвечают на примеры строгости, приведенные Иосифом из ветхозаветной истории: "Аще ж ветхий закон тогда бысть, нам же в новей благодати яви владыко христолюбивый союз, еже не осудити брат брата: не судите и не осуждени будете... Аще ты повелеваешь, о Иосифе, брату брата согрешивша убити, то скорее суботство будет и вся ветхаго закона, их же Бог ненавидит". Примеры же апостольских молитв, избавлявших церковь от еретиков, приведенные Иосифом, понуждают старцев вполне метко заметить: что ж, вот ты сам и помолись так! А зачем же звать палача? Если мы будем ссылаться на Ветхий Завет для оправдания инквизиции – то давайте уж сразу дадим каждому священнику по медведице. Чтобы она убивала всех еретиков, что встретятся на его пути – как это было с Елисеем…
    Помимо работы с цитатами есть еще и ощущение духа Евангелия. И его точнее передал все же Владимир Соловьев: "Из двух религиозных обществ которое более соответствует духу Христову и евангельским заповедям: гонящее или гонимое? Если такая постановка вопроса ошибочна, то лишь наполовину, а соблазн его остается во всей силе. Ибо хотя не все гонимые страдают за правду, но все гонители несомненно заставляют страдать высшую правду в самих себе. Нельзя же православному христианину отрицать того факта, что Христос в Евангелии неоднократно говорил Своим ученикам "вас будут гнать за имя Мое", но ни разу не сказал: "вы будете гнать других во имя Мое
  • . Если кому-то Соловьев кажется еретиком - эту же мысль можно подтвердить словами Хомякова: "Бог не требует ни крови, ни гонений за веру: мечом не доказывают истины. Бог слова покоряет словом". Впрочем, и библейскую цитату здесь привести можно: "Все, взявшие меч, мечом погибнут" (Мф 26,52). В этой фразе Христа нет исключения. Не сказано: "Все, кроме преп. Иосифа Волоцкого и последующих ему православных инквизиторов...". И потому нет у нас нравственного права возмущаться чекистскими гонениями. Они лишь выхватили меч из наших рук. И пока руки православных богословов, публицистов и даже монахов (из "Жизни Вечной" и "Земщины") будут тянуться к мечу - будут оправданны и удары по этим рукам, и новые гонения на нас...
    Итак, тем, кому кажется, что христианин может обойтись без усилия мысли, просто перебором цитат из Писания, стоит помнить, что от обязанности думать они никак не смогут быть освобождены хотя бы в силу того обстоятельства, что само наше Писание синтетично, разнородно и разноценно.
    Еще один вид неизбежных интерпретаций — это выбор акцентов: что чаще цитируют, что реже. У каждого проповедника есть любимые цитаты. В Библии нет подчеркиваний, нет ясных обозначений: “этот стих важнее предшествующих”. Поэтому выбор того или иного места в качестве более важного, постоянно напоминаемого, есть все та же работа интерпретации.
    Даже если проповедник будет говорить исключительно библейскими цитатами - то все равно это будет проповедь, порожденная его произвольным толкованием. Ведь от человека зависит - какое библейское высказывание он выбрал в своей сегодняшней ситуации, с каким другим библейским местом его сопряг.
    Льюисовский Баламут, рекомендуя, как удержать человека от действительного воцерковления, советует направить его на приход к некоему священнику, чей метод служения он находит восхитительным: “Чтобы избавить мирян от трудностей, он многое вычеркнул и теперь, сам того не замечая, все крутится и крутится по малому кругу своих любимых пятнадцати песнопений и двадцати чтений, а мы можем не бояться, что какая-нибудь истина, доселе незаметная ему и его приходу, дойдет до них через Писание. Но, возможно, твой пациент недостаточно глуп для этой церкви или пока еще недостаточно глуп”.
    Искусство переиначивания смысла текста через тенденциозный подбор и расположение цитат из него известно давно. В эпоху поздней античности появился даже особый жанр “гомероцентонов”: желающие выдергивали из поэм Гомера отдельные строки и с их помощью составляли вполне негомеровские сюжеты. Из Вергилия некий Осидий Гета смастерил собственную трагедию “Медея”. Соорудить внешне эффектный самодел из Библии тоже не составляет труда. Уже св. Ириней сравнивает еретиков с создателями гомероцентонов или с людьми, которые составляют образ собаки или лисы из кусочков мозаики, которая представляет царя (Против ересей, 1-9-4 и 1-8-1).
    Так что подбор цитат (и, соответственно, круг неизбежных умолчаний о каких-то библейских текстах, которые проповедник счел не относящимися к интересующей его теме) есть тоже интерпретация. Интерпретационен и ответ на вопрос — для разрешения каких именно конкретных жизненных и церковных ситуаций надо вспоминать то или иное место Писания? Должен ли я вспоминать слова Христа “Будьте как птицы небесные”, принимаясь за обед? Птицы небесные, как известно, не пользуются ножом и вилкой. Должен ли христианин клевать свой обед? Или же мне надо найти духовный, символический смысл этих слов?
    Это и есть основной вопрос библейского богословия: к какой именно жизненной, конкретной, современной ситуации надо прилагать тот или иной текст Библии, в каком именно библейском месте человек узнает самого себя, какие именно библейские слова он считает за вызов, обращенный лично к нему сегодняшнему.
    И ничего в Писании не сказано на самую важную для меня тему – что должен делать я, Иван Иванович Иванов, сегодня, в один из вторников две тысячи нашего года.
    Признаюсь, что есть в Евангелии заповедь, которую я нарушаю постоянно. Пожалуй, даже регулярно. Это заповедь «не судите». Причем у меня сезонные обострения: в январе и в июне. Как только время сессии в МГУ – так сразу я не могу удержаться. Студенты пробуют меня вразумить, остановить. И когда я ставлю кому-нибудь двойку, то они обличают меня: «отец Андрей, не по христиански это. Сказано ведь «не судите, прощайте». Ну хотя бы четверочку поставьте!». Знаю, наю я этот текст. Но знаю, что в Новом Завете сказано и иное: “начальник <...> не напрасно носит меч” (Рим. 13, 4). Мой меч – это право росписи в зачетках студентов.
    Аналогичные вопросы стоят перед любым руководителем и судьей. Чем должен руководствоваться судья-христианин в своей работе? Должен ли он помнить благословение ап. Павла о мече “начальник» или же именно в своей рабочей сфере он должен буквально руководствоваться призывом Христа прощать до седмижды семидесяти раз (Мф. 18, 22), и потому приговор выносить только суперрецидивистам, а тем, кто убил или изнасиловал только в первый или в сотый раз всего лишь выдавать приглашения на воскресные собрания?
    Лично про нас в Писании ничего не сказано. И все же&heip;
  • комментариев нет  

    Отпишись
    Ваш лимит — 2000 букв

    Включите отображение картинок в браузере  →