Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В английском выступающее адамово яблоко называется «петушиный кадык».

Еще   [X]

 0 

Косовский одуванчик (Джорджевич Пуриша)

Июнь 1999 года. Войска НАТО заняли Косово. Главная героиня – косовская сербка Мария Лепич, – несмотря на опасность, остается в Косове. Зачем? В силу случайности? Чтобы быть пристрастным свидетелем происходящего? Потому что ее родители похищены албанцами? Из любви к британскому офицеру? Или к американскому сержанту? Может ли она сама ответить на этот вопрос? Знает ли хоть один герой правду о происходящем с миром и с ним самим? Остаются ли хоть какие-то надежные вещи, и не хрупки ли они, как одуванчик? Смотри, не растопчи!

Год издания: 2008

Цена: 19.99 руб.



С книгой «Косовский одуванчик» также читают:

Предпросмотр книги «Косовский одуванчик»

Косовский одуванчик

   Июнь 1999 года. Войска НАТО заняли Косово. Главная героиня – косовская сербка Мария Лепич, – несмотря на опасность, остается в Косове. Зачем? В силу случайности? Чтобы быть пристрастным свидетелем происходящего? Потому что ее родители похищены албанцами? Из любви к британскому офицеру? Или к американскому сержанту? Может ли она сама ответить на этот вопрос? Знает ли хоть один герой правду о происходящем с миром и с ним самим? Остаются ли хоть какие-то надежные вещи, и не хрупки ли они, как одуванчик? Смотри, не растопчи!


Пуриша Джорджевич Косовский одуванчик

   Я, Младомир Джорджевич
   Роман «Косовский одуванчик» я писал на высоте тысячи метров, на Златиборе, в декабре 1999 года.
   В декабре 1941 года, будучи учеником седьмого класса гимназии и бойцом партизанского отряда из Чачака, я под бомбежкой отступал через Златибор в село Мачкат, и в это время нас окружали немецкие танки.
   В декабре 1941 года Верховный штаб во главе с Тито исчез в снегу и метели в направлении Боснии. Я остался.
   Меня взяли в плен в Новый, 1942 год.
   Под Вышеградом меня поджидала немецкая 313-я дивизия СС.
   Меня препроводили в Чачак, мой родной город, где отец Яня и мать Милица родили меня в 1924 году, в день святого Георгия Победоносца.
   В Чачаке я предстал перед чрезвычайным трибуналом и был осужден как партизанский бандит. Председательствовал в чрезвычайном трибунале капитан Флике. Я разговаривал с ним на его языке.
   Потому что мое поколение очень хорошо знало немецкий.
   В гимназии, в Чачаке, немецкий язык нам преподавала учительница, девица Нада Мамузич. Она была красивая, мы ее любили и учились старательно.
   Капитан Флике после вежливого обсуждения немецкого фильма «Кора Тери» с Марикой Рёкк в главной роли приговорил меня к смертной казни.
   Сейчас я боюсь, что из-за романа «Косовский одуванчик» опять предстану перед «чрезвычайным трибуналом».
   В Европейском сообществе что-то сильно напоминает чрезвычайный трибунал. Оно публикует в сербских газетах имена мужчин и женщин, которых считает преступниками. Надеюсь, что и я со своим романом «Косовский одуванчик» войду в эти списки, и это меня почти радует, и мне больше не будут выдавать визы для участия с моими фильмами в Международных фестивалях. Но мне плевать, осудит ли чрезвычайный трибунал Европейского сообщества мои фильмы, которые хранятся в Музее современного искусства в Нью-Йорке, или те мои фильмы, что хранятся в кинотеках Парижа, Праги, Рима…
   А от романа «Косовский одуванчик» я не могу отказаться, что бы о нем ни говорили и ни писали, как не могу отказаться от Косово и своего деда.

КОСОВСКИЙ ОДУВАНЧИК
Младомир (Пуриша) Джорджевич

* * *

   – Смотри, одуванчик не раздави!
   – Простите, не расслышал, – произнес парашютист по-английски.
   Я обрадовалась. Поболтать немножко – сердцу не помеха. С улыбкой произнесла:
   – Я сказала: не раздавите одуванчик.
   – А что случится, если я наступлю на одуванчик? – спросил парашютист.
   Его сильно удивило, что девушка с овцами правильно выговаривает английские слова.
   Точно. Мы приглядывались друг к другу. Смотрю, парашютист – мужик, не мальчишка. Видно, прыжки из летательных аппаратов помогли ему сохранить фигуру, а на длинных ногах легче приземляться. Лицо, солнцем обожженное, а может, оно такое от употребления моего любимого «Л'Ореаля» – крема для лица: нос, щеки, шея, точно.
   Над нами кружит черный вертолет «апачи», будто нас фотографирует; наверняка и наш разговор записывает.
   Овцы расхрабрились, обнюхивают белый шелк парашюта, размышляют. Сразу заметно, что для парашютиста все это странно – я, овцы, запах травы и воздух, который он глубоко вдыхает и выдыхает вот в эту самую фразу:
   – А что бы было, если бы я растоптал одуванчик?
   – Мы, сербы, – говорю, – косовские сербы, верим, что у того, кто одуванчик растопчет, мать умрет.
   – Сербка? – удивляется парашютист.
   – Да, сербка. Вы что-то имеете против? Парашютист остановился и вежливо произнес:
   – Не знаю, что и сказать вам… Но, впрочем, вы и сами знаете, весь мир говорит… Много чего плохого говорят про сербов.
   Ага, так, значит, думаю я, сейчас я тебе покажу, что такое сербы значат, и, как будто стыдно мне стало, беру ягненочка на руки, глажу его, а левой ногой что-то на траве рисую, а голову ягненка от правой груди отнимаю и говорю так: сю-сю да сю-сю, что у сербских девчонок мне ужас как не нравится, но с самого ранья тут, на лугу, ничего не поделаешь, начинается утренняя разминка перед вечной войной между мужчиной и женщиной. В ритме рэпа, бедрами вот так вот покачивая, декламирую с акцентом негра из Бруклина:
   – Я очень счастлива, что целый мир про нас говорит… Вы представить не можете даже себе, на что пошли бы чехи и болгары, чтоб каждый вечер появляться на ти-ви экранах мира, быть главной новостью для всех…
   Парашютист вроде как сразу врубился и принял правила игры (но не рэпа):
   – Ударные новости на телевидении сербы заслужили изгнанием албанцев из их отечества…
   Ага, значит, так. И я ему потихоньку, теперь уже чуть обозлившись, на хорошем английском:
   – Верно, албанцы побежали из Косова, когда девятнадцать демократических государств начали бомбить Югославию, страну, в которой, помимо прочих национальностей, проживают еще и албанцы. Да, это правда, господин с парашютом, вы победили, не так ли? И с помощью ваших самолетов и танков, вместе с вами победили и албанцы – вернулись в Косово, и теперь вы гаранты того, что они отомстят нам…
   – Вы ошибаетесь, мисс, – говорит он, – мы принесли сюда мир… Да, нас было девятнадцать против одной Югославии, но в Косове было два миллиона албанцев под властью нескольких тысяч сербов…
   Я улыбнулась… И я умею прыгать с парашютом, но только с приличными словами на устах, которые, как и вся правда, легко приземляются. И весело ответила:
   – И эти два миллиона албанцев и две-три тысячи сербов вы увидели, прыгая с парашютом? А истина вот в чем – в Косово вернулись миллион албанцев, но трехсот тысяч сербов вы здесь уже не найдете. Посмотрите на вон тот город в тумане, это Приштина. В ней жило сорок тысяч сербов, а сейчас – сорок наберется?
   Парашютист рассмеялся в ответ на мою злость и вежливо спросил:
   – Вы уверены, что эти цифры правильные?
   – Конечно же нет! С каждой минутой сербов все меньше…
   Я выпустила ягненка, и он подбежал к парашютисту. Смотрю, мужик разнежился, и не только из-за ягненка, видно: еще со мной поговорить хочет. Спрашивает:
   – Вы очень хорошо говорите по-английски… Где вы его учили?
   – Готовилась к вашему прыжку еще в университете. Изучала литературу, английский как иностранный. Ваш язык и спас меня во время бомбардировок.
   – Вы скрывались? – спросил он.
   – Напротив. Не скрыла в Приштине знания английского, и одна гуманитарная организация, «Кер» из Австралии, взяла меня переводчицей… Тем более что я и албанский знаю. Так что мистер Уэлс из Сиднея, с большим значком Красного креста, водил меня по тем местам, куда бомбы – он это точно знал – не упадут. Правда, не каждый раз. Однажды мы сопровождали поезд с албанцами, и ваша бомба разнесла его. В результате я призналась мистеру Уэлсу, что у меня есть укрытие получше. Видите дом на краю луга? Это мой дом. До самого конца бомбардировок я в нем овец спасала, а вот гараж не уберегла – небольшая кассетная бомбочка разнесла и его, и мою машину марки «Юго». Как только мистер НАТО вошел в Приштину, мистер Уэлс на одном коктейле познакомил меня с генералом Кларком. Через два часа меня уволили… И знаете, за что?
   – Понятия не имею, – ответил парашютист.
   – Хорошо, не понимаете. А что бы вы сказали обо мне теперь, глядя вот на такую, с овцами: месяц июнь, год 1999, недалеко от При-штины… Ну, что бы сказали?
   – Ну, что хорошо говорите по-английски, что красивая.
   – Где-то так, – сказала я. – Генерал Кларк сказал мистеру Уэлсу примерно то же, добавив к «красивая»: «Слишком красивая для переводчицы, и к тому же сербка». Генерал Кларк начитался литературы о прекрасных шпионках и насмотрелся фильмов о Джеймсе Бонде и, по правде говоря, не так уж и ошибся – это не мой луг… Я шпионю на своих овец, отыскиваю, где трава получше, посочнее. Так что вот, это не мой луг, точно так же, как и Косово никогда вашим не будет, и только с вашей помощью – албанским…
   – Боюсь, и сербским ему не бывать, – осторожно заметил парашютист.
   – Ну, это мы еще посмотрим, – бросила я.
   Парашютист сам теперь принялся играть в мою игру:
   – Что касается травы, то для ваших овец ее будет вполне достаточно, но я не уверен, что пищи хватит для вас… Я разговаривал с возвращающимися албанцами, они говорят, что и воду вашу отравят.
   Я рассмеялась и сказала:
   – Сливовицу станем пить вместо воды!
   – Сливовицу? А что это такое?
   – Сербский национальный напиток.
   – Никогда не слышал о таком, – признался он.
   – Мистера Уэлса я научила пить сливовицу, с заедочками. Знаете, что такое заедочки? Не знаете. Это означает, что мы к этой нашей ракии подаем квашеную капусту, сыр, каймак. Не знаю, сколько вы здесь пробудете, успеете ли вкусить волшебство нашей кухни или наших женщин… Мистер Уэлс по мне с ума сходил, и по сливовице тоже. Очень ему хотелось посмотреть, как я выгляжу в купальнике, так что во время бомбардировок в гостинице «Гранд», в Приштине, организовал шоу «Мисс Война». Я на этом шоу выступала в бикини… и победила! По CNN сказали, что победила знаменитая Раймонда Бакали, албанка, и в это время я своим лицом крупным планом улыбалась в камеру. Простите, вы что-то сказали?
   Про «Мисс Война» я придумала, чтобы прочитать по его глазам, хотел бы он меня увидеть в бикини. Да я и сама почти захотела показаться ему в таком виде… Парашютиста не стоило сбрасывать сюда с вертолета – он весь такой земной, вроде одуванчика, красивый, как дерево. Я лично березы люблю.
   Луг рядом с Приштиной, а в Белграде мои папашка с мамашкой как сыр в масле катаются.
   – Пора идти, – прервал меня парашютист. А я все еще играла с ним и потому сказала:
   – Вы очень хорошо говорите по-английски. Правда, есть маленький акцент. Кокни? Вы не из Лондона, случайно?
   – Точно, – ответил он.
   – Еще точнее… Вертолет в воздухе… Вы прыгаете… Но почему первым? Вы сержант? Нет, что-то выше… Вы, парашютист, прыгаете первым, значит, вы – офицер, командир роты десантников. Красный берет? А это значит… Красные береты… Погодите… Насколько я знаю, красные береты… Кажется, об этом много писали. Ах вот оно что! Красные береты ненавидят во многих странах не меньше, чем сербов.
   – Вы недалеки от истины, – улыбнувшись, ответил парашютист.
   В ответ на «истину» я раскланялась, вот мы впервые и нашли общий язык. Я ему назвалась – Мария Лепич. Красный берет тоже слегка поклонился, сказал:
   – Гарольд, с вашего разрешения. Я крикнула:
   – Неужели вы тот самый Гарольд Пинтер, тот самый ваш писатель, который выступил против бомбардировок, он еще очень плохо отзывался о Блэре и Куке?
   – Я бы не хотел быть Пинтером, я – Кин.
   – Назовите по буквам, пожалуйста.
   – Ка-и-эн, – медленно произнес парашютист по имени Гарольд с тремя буквами в фамилии. – Кин…
   Назовите по буквам
   – Кин… Ой, а вы не родственник знаменитого футболиста из лондонского «Арсенала»?
   Тут меня Гарольд Кин подколол:
   – Кин играет не в «Арсенале», а в «Манчестер Юнайтед»!
   Браво, Гарольд, теперь имя «Гарольд» приклеилось к моей нижней губе, и это меня несколько смутило: эй, девчонка, эй, сердце мое, ты смотри, для кого стучишь!
   В огороде бузина, а на лугу – оккупант!
   Мария Лепич, Гарольд Кин. Овцы почуяли, что наш разговор не туда завел… Да нет, овцы этого почуять не могли, они вертолета напугались. Я за овцами побежала, не то чтобы очень уж надо было, просто захотелось, чтобы парашютист на меня с тыла глянул – задницу и бедра оценил…
   Спасаю вроде как овец, а вертолет мягко так приземляется, и я не то что крикнула – заорала прямо-таки, чтоб он одуванчик не помял. Ветер от винта вертолета лупил одуванчик, а тот только головкой встряхивал, совсем как женщина, которая волосы со лба отбрасывает… Но только я больше не на одуванчик смотрела, а на дверь открытую в вертолете, который взлетать начал, что меня, как ни странно, не обрадовало: из вертолета Гарольд Кин, не писатель и не футболист, махал мне красным беретом.
   Снял берет при выполнении воинского долга, это ведь кое-что значит, уважаемая госпожа Лепич. Вертолет, не прекращая ругаться с воздухом, взлетел, овцы вернулись. «Что вы думаете о Гарольде Кине, – спросила я старшую овцу. Та взблеяла, и я спросила строже: – Так что же вы думаете?» Старшая овца изогнулась всем телом, словно хотела просить пардону за то, что не смогла ничего толкового сказать. А тот ягненок, майский ягненок, сопливое дитя нынешнего июня, обнял меня и мордочкой написал на ладони – не дай нас съесть.
   Ел нас взглядом Скендер Бакали, пока я гнала к своему дому белое облако стада. Еще один парашютист, подумала я, здороваясь со Скендером на албанском. Скендер был из тех албанцев, что одинаково выглядят и в сто лет, и в двадцать семь. Он затягивался словами, сбивая пепел стоимости моего дома.
   – Не продается, господин Скендер!
   – Мария, дитя мое сербское, так ведь лучше мне дом продать, а то ведь спалят его вместе с тобой! А то закончишь как твои отец с матерью. Пока тебе везло, потому что работала на Красный крест господина Уэлса.
   – Найди мне отца с матерью, и я тебе дом задаром отдам.
   – Мария, детка, НАТО переводчиков ищет, ты там генеральшей станешь с английским и албанским!
   – Что дадите, господин Скендери?
   – Десять тысяч марок!
   – Дом стоит не меньше ста тысяч.
   – Стоил, Мария, стоил. – И указал рукой на пару албанцев, которые подошли к овцам и принялись поднимать каждую на руки, словно желая заглянуть им в глаза, а на деле прикидывая вес. Тому самому ягненку и мне продемонстрировали нож и зубы. Ягненок сам полез на нож, будто ему кусок соли протянули… Нож лизнул шею ягненка… Шея ягненка и нож сошлись в кровавом поцелуе. Голова ягненка осталась в траве – отдыхать от жизни.
   Скендер отсчитал мне десять тысяч марок крупными купюрами. Я погладила грязными бумажками подбородок – так издавна поступают сербы, получая в этот день первые деньги. И еще, тоже по сербскому обычаю, поцеловала порог дома. Скендер глубоко мне поклонился и сказал:
   – Мария, у меня в Приштине есть кафе, приводи клиентов, получишь процент.

* * *

   Гусеницы спели под тормоза. Прыгай, Мария, в танк.
   – Давай, гони, – крикнула я по-албански.
   В танке молодой парень в гражданском, рубаха черная, воротничок белый, волосы кучерявые, на запястьях махровые теннисные напульсники.
   – Хелло, – говорит парень.
   – О'кей, – спрашиваю, – говорите ли по-английски?
   – С рождения, – отвечает парень.
   – Вы в танке родились? – начала я, включив свою красоту на все сто.
   – Почти, – говорит он.
   – Что же это за танк? – продолжаю я.
   – Я из него выбросил все ненужное – пушки и снаряды, – объясняет мне парень.
   – И кровать есть? – спрашиваю.
   – А я издалека еду, – говорит парень.
   – Откуда? – спрашиваю.
   – Стамбул, я там был. – Это он мне.
   – На отдыхе? – интересуюсь.
   – Нет, – говорит парень, – на пробах. Больше я спрашивать не решилась. Парень спросил меня:
   – Вы в Приштину?
   – Да, – говорю.
   – На пробы? – Теперь уже он расспрашивает.
   – Почти что, – отвечаю.
   – Албанка? – спрашивает он.
   – Да, албанка.
   – А что за пробы?
   – Переводчица, работу ищу.
   – Может, мне поможете? – спрашивает парень. – Мне переводчик нужен и связи с албанцами.
   – Сколько положите, – спрашиваю я, чтобы он от моих услуг сразу отказался.
   – Смотря сколько продадим, – говорит он.
   – Продадим? А чем торгуете, – спрашиваю, – танковыми кроватями?
   – Ими тоже, и еще такими вот танками, турки от них отказались.
   Спрашиваю:
   – А на кой албанцам танки, если мы уже победили и вернулись в свои дома?
   – Так точно, танк этот, – вежливо так объясняет, – теперь уже на службе мира, а не войны. Почва здесь болотистая. А потом, разве крестьянам танк не пригодится, чтобы разрушить до основания то, что уже порушили из домов, или осенью, если воз с дровами в лесном болоте застрянет?
   – Боюсь, – говорю, – албанцы опять поставят на ваш танк пушки и снарядами его загрузят.
   – Ничуть не сомневаюсь, – говорит парень.
   – А Стамбул? – спрашиваю.
   – Да это я, чтобы разговор поддержать.
   – Вот мы и в Приштине, мне вон на том перекрестке выходить.
   – Вы уверены, что вам именно здесь выходить?
   – Не очень.
   – Перебирайтесь на кровать и постарайтесь точно ответить на мои вопросы.
   – Психолог?
   – Психиатр.
   Молодой психиатр нажал кнопку, и в танке засветился скрытый экран. Появилась его фотография и текст:
   Доктор психиатрии Пол Дил
   Вашингтон, аллея Мира, контакт О1 956-0 96520
   E-mail Alexandria 4./O/VASDIL.SAD
   Пол Дил повернулся ко мне, лицо его светилось от радости, как будто он не очень верил в то, что эта его штучка сработает с первого раза. Я спросила, нет ли тут у него и моего имени.
   – У меня есть ваше лицо. А вдруг мне ваше имя не понравилось бы, и наше маленькое представление не принесло бы мне такой радости и удовольствия… Люблю демонстрировать свой танк, потому что люди так радуются, когда узнают, на что он способен.
   Пол Дил, кто тебя знает, может, ты в душе немножко Пол Пот, мать твою ети, подумала я. Продолжит меня гипнотизировать этими своими экранами, а потом, может, и ебать примется… Случалось со мной такое на заднем сиденье крохотного «фиата», едва сбежала, а потом, когда влезла в «Ладу-1600», – собственность Мило Индюка, – пришлось рукой дверцу придерживать, чтобы успеть вовремя смыться. Со своим парнем Иорданом ездила на велосипеде, и ветер мне юбку по самое не балуйся задирал, поцелуй нас в речку свалил, и смотрел на нас только месяц, в воде отразившийся. Больно не было, но и сладости обещанной тоже не было. Потом все приятнее становилось, а когда стало всего слаще, Иордан от меня сбежал…
   Пол Дил? Хороший парень, но в танке – нет, Мария, пошел он на хуй.
   Пол Дил. Новая кнопка и длинные пальцы. Крыша железного танка поднялась, совсем как ворота гаража в доме 5, улица Джуры Салая, поселок Штрпци.
   – Танк-кабриолет, – говорю я со смехом. Потому что над нами открылось прекрасное июньское лето, в высоте которого беспорядочно, не соблюдая правил движения, неслись облака.
   – Знаете ли вы, – сказал он, – что сегодня по дорогам Косово передвигается свыше шестисот тысяч автомобилей?
   – А на небе, – спрашиваю? Он говорит:
   – Скоро наших «апапчей» будет больше, чем облаков.
   Я подошла к кровати.
   – Прилягте, – почти приказал мне Пол Дил.
   – Хорошо, – говорю, – хватит этих игрушек со мной и с танком-кроватью.
   – Прилягте, прошу вас, – опять принялся Пол Дил.
   Я ему уже серьезно:
   – Знаете что, мистер Пол Дил, нет у меня желания участвовать в ваших экспериментах.
   Он спокойно отвечает:
   – Без труда не вынешь и рыбку из пруда…
   – Мы тоже так говорим! – воскликнула я. – Кто – мы?
   – Мы, сербы.
   – Не вздумайте стесняться этого.
   – Что я сербка?
   – Нет, слабости своей воли, от нее страдает весь мир и многие народы. И чтобы перейти к вашим проблемам, уважаемая госпожа, я готовился к этой поездке. Ваш ученый Иован Цвий-ич, говоря о силе воли, написал, что самые умные сербские интеллигенты, люди искусства, настолько ленивы и слабовольны, что не могут толком даже одно дело как следует закончить.
   – Вы это говорите, чтобы я собрала волю в кулак и легла в кровать, а если у меня ее не хватит, то вы получите лишнее доказательство правоты Цвийича.
   – Поймите, что я – доктор психиатрии и прибыл сюда, чтобы помогать не только сербам, но и солдатам и генералам КФОРа. Потому танк и оборудован как «скорая помощь», в первую очередь для сербов, албанцев, цыган, турок, горанцев…
   – А вы и про горанцев слышали?
   – Я даже психолога Пайолу могу процитировать, только не обижайтесь. «Нецивилизованные безвольные народы абсолютно не приспособлены к длительному труду».
   – Но, – с улыбкой возразила я, – безволие вовсе не лень, а длительный процесс, мистер Пол Дил. Можно ли назвать лентяем Гёте, который двадцать лет готовился приступить к написанию «Фауста»? Разве можно назвать лентяем Эйнштейна, который «лениво» размышлял над своими будущими открытиями еще в студенческие годы.
   – Я запишу это…
   – Настоящим доктором вы станете только тогда, когда научитесь правильно ставить диагноз «нецивилизованный народ», а также…
   – Прошу вас, продолжайте!
   – Вы знаете Джона Дьюи?
   – Джон Дьюи… Из штаба генерала Кларка?
   – Хуй тебе, а не из штаба! И мы, сербы, готовились к вашему прибытию. Джон Дьюи – ваш американский философ, который сказал, что НАТО присуще тупое упрямство, а не сильная воля. Упрямство НАТО – скотское равнодушие. Вот это определение точно вам подходит. Вы принялись за дело, не накопив достаточных знаний, начали, но никакой осмысленной цели не преследуете. Кого вы можете научить, вылечить вашим танком-кабриолетом? Теперь-то я понимаю, что вы тоже, прошу прощения, человек-кабриолет.
   Пол Дил испуганно смотрел на меня. А я, студентка филологического факультета, специалист по художественной литературе и отличница по английскому, я ему изо всей силы своей воли крикнула:
   – Ложись в кровать! Пол Дил улегся и сказал:
   – Я вас боюсь.
   – Ебать тебя не стану, Пол Дил, а только покажу тебе свои сиськи. Знаешь, сколько в них силы воли и молока? Узнаешь, если только вы в копродукции с албанцами побьете нас, Пол Дил.
   – Простите? – услужливо переспросил он, лежа на кровати.
   – Поменяй имя, – велела я ему.
   – Зачем, простите?
   – Пол Дил слишком похож на Пол Пота.
   – А кто это? – спросил он.
   – Тот, кто тебя выеб, – объяснила я нежно.
   – Простите, не понял…
   – Сейчас я тебе скажу, кто ты… Хуй овечий, или, чтобы перейти к вашим проблемам: твой танк и все танки НАТО, и «апачи» в небе – все это всего лишь гиперактивность твоя и тебе подобных людей на Западе, которые сами не знают, в чем состоят их истинные желания и потребности. Ты и тебе подобные делаете только то, чего от вас ожидает НАТО, и вы бессознательно работаете под давлением CNN, ваше «я» заперто в мрачной темнице лжи, и вы сами становитесь беспомощными жертвами. Все люди, в том числе и сербы, подвержены ложным мотивировкам. А чтобы не стать их жертвами, надо меньше лгать. Вот вам и образец жизненного идеала, соответствующего этапу формирования личности.
   Пол Дил попытался встать.
   – Я сказала – лежи, сейчас я тебе покажу, как я врать умею.
   Наклонилась над Полом Дилом и нежно поцеловала его в губы.
   Долго, не запуская язык ему в рот.
   Оторвала губы. Посмотрела на него на все сто своей красоты. Он хотел ответить на поцелуй, но я спокойно сказала:
   – Первый поцелуй не означает, что второй будет обязательно, мистер Пол Дил.
   – Буду ждать, – серьезно отозвался доктор Пол, – потому что другие тоже ждут.
   Перед танком-кабриолетом в шеренгу выстроились с десяток мужчин в разных униформах. Доктор Пол выскочил из танка, протянул руку, чтобы помочь мне приземлиться.
   – Это мои пациенты, – объяснил доктор Пол. – Разрешите, полковник Майснер.
   Майснер, полковник, легко поклонился, несмотря на то что его тело укутывала длинная белая рубаха.
   – Как дела, полковник? – спросил Пол.
   – После ваших лекарств сегодня утром мне удалось спеть небольшую арию из оперы Моцарта «Cosi fan tutti».
   Полковник Майснер повернулся к строю и подал знак. Те начали арию из «Cosi fan tutti» … Перед ним стояли финн, грек, кениец, итальянец, испанец, француз, русский, болгарин, турок… Разные униформы были теперь вторыми тенорами и баритонами, итальянец – сопрано. Все дружно начали главную арию, не спуская взгляда с дирижера доктора Пола. Это была прекрасная ария, и пели они так здорово, как могут петь только сумасшедшие. Ария Вольфганга Амадея Моцарта растравила мне душу. Потому что я вспомнила фильм Милоша Формана «Амадей». Реквием в конце фильма. Моцарт, закутанный в мешковину, падает в братскую могилу, и рука бросает на него нафталин, чтобы мертвый Моцарт не заразил других покойников в этой могиле. Доктор Пол дирижировал словно под воздействием наркотиков, но очень точно поднимал правую руку, чтобы итальянец вовремя взял высокое «до»… И эхом отозвалась сирена воздушной тревоги. Нет, это было не высокое «до», а просто в сторону кабриолет-танка завывала сирена полицейского патруля на голубой машине. А за ней автобус. Трое полицейских с повязками Militer Police загоняли короткими дубинками хор в разномастных униформах в автобус, но ни доктор Пол не прекращал дирижировать, ни хор не прекращал петь. Я подумала: эта сцена куда больше подошла бы Форману для «Амадея»… Автобус быстренько завопил второй скоростью. Мотор, как орган, подытожил хор из оперы Моцарта «Cosi fan tutti» …
   – Так поступают все, – сказала я трем полицейским из Militer Police.
   Полицейский сержант отозвался:
   – Да нам просто пришлось так поступить, эта группа солдат состоит на излечении у психиатра…
   – Да нет. «Так поступают все», – сказала я сержанту, – так переводится название оперы Моцарта с итальянского на английский!
   – А вы что тут делаете? – спросил сержант.
   – Приехала в Приштину и застала здесь этот танк-кабриолет, и Моцарта с оперой «Cosi fan tutti».
   – Что вы делаете в Приштине?
   – Я переводчик.
   – У кого?
   – У командира парашютно-десантного полка английской королевской армии господина капитана Гарольда Кина.
   Сержант с сомнением посмотрел на меня, сказал «пардон», вернулся к джипу, смотрю, вертит ото рта к уху наушник величиной со сливу… Тоже мне, новый доктор нашелся… Я поставила на капитана последний динар своего вранья, точнее говоря, поставила на берет, которым он мне махал из вертолета.
   Не знаю, кто и чем махнул сержанту Militer Police в его сливу. Вернулся он такой хорошенький, расхристанным шагом, как будто хотел предстать передо мной в наилучшем голливудском виде, почти как Джон Уэйн.
   – О'кей, – сказал сержант. – Капитан Кин просил вас срочно прибыть в канцелярию.
   Я растяпила рот.
   – Хотите жвачку? – спросил сержант Militer Police.
   – Нет, спасибо, у меня на нее аллергия.
   – Вас подвезти?
   – Боюсь, в этом случае я опоздаю на работу, – скокетничала я.
   – Меня бы это расстроило, – улыбнулся сержант.
   – Спасибо, – говорю, – и до свидания. Сержант вернулся к джипу. Задница у него была ничего.

* * *

   ПРИШТИНА ночью, в конце июня 1999 года, светится и верещит в пламени небоскребов. Дым как стяг победителя. Я знаю При-штину как свои пять пальцев. Смотри, новая кафана, называется «Мать Тереза»! Рядом с «Матерью Терезой» вижу, как мой школьный приятель Фарук Маличи на скаку сбивает камнями буквы с вывески над лавкой «Милош Обилич». Годами скакал Фарук, пока в грязи не наступил на нечто, что было, как я теперь понимаю, опасной штучкой. Ни сербской, ни албанской. Зовется она «кассетная бомба». Фарук наступил на бомбу, а она, разозлившись, что ее разбудили, забросила его, будто спортивный диск, прямо на фамилию «Оби-лич». Пожалуйста, не принимайте за намек.
   Косово в конце июня 1999 напоминает Лас-Вегас в огне и дыму, в победном настроении девятнадцати наций НАТО и взволнованных албанцев. Косово теперь для НАТО как казино – за доллар получают тридцать пять. Албанцы на любой выпавший номер военной рулетки выигрывают столько, сколько поместится в охапку. И первым делом укрепили буквы над кафаной «Тирана»…
   Скольжу по улицам, как управляемый снаряд, чтобы не убить и не быть убитой. Знаю, куда мне надо, но не знаю, что там увижу, и замираю, потому что вижу: фирма пока существует – кафана «Весна», хозяин Иован Ми-рич, основано в 1934 году. Вместо светящейся рекламы горят входные двери кафаны – дедовские, дубовые.
   Кафана «Весна» находится посреди При-штины, рядом с канцелярией ООН. Пока я училась, это была наша любимая кафана. Ио-ван отпускал еду и напитки в кредит. Ночами в кафане «Весна» вживую играли лучшие оркестры из всей Югославии. В этой кафане впервые прозвучала шиптарская песня «Ай, шукария». И сразу она стала культовой во всех аранжировках – от частушки до рэпа. Горан Брегович исполнял «Шукарию» в Афинах с симфоническим оркестром и болгарским женским квартетом. Иован со своей кока-колой и виски благословил и – ей-богу! – вовсю помогал многим любовникам, которых сводила его длинная стойка.
   Он и студентам покупал пеленки для их новорожденных. Потому что албанцы в Косово рожали в десять раз чаще сербов. Кафана «Весна» первая установила компьютеры наряду с обязательным бильярдом и новостями на плазменной панели, Интернет стал первым нашим учителем в обмене письмами с неизвестными людьми в Токио и Верхнем Мила-новце.
   – Кто поджег двери? – спросила я Иована.
   – Скендер. Принес деньги, а когда я сказал, что не продаю кафану, попросил у меня зажигалку и кивнул двум ребятам у дверей, они тут же полили их бензином из канистры. Скен-дер попробовал зажигалку, она сработала сразу. Двери вспыхнули. Они ушли, чтобы вернуться…
   – С гранатами! – кричала жена Иована, вытаскивая во двор троих детишек. – Я еду, Иован, не хочу, чтобы дети сгорели!
   Иован держал в руках ключи от кафаны. Здоровую такую связку, про которую только Иован знал – какой ключ открывает кассу, а какой погреб с квашеной капустой, бутылками красного вина с косовских виноградников, красное вино, известное под названием «Бур-гундец Черный», изумительное вино «географического происхождения, произведено, выдержано, розлито в подвалах Косово Вино ОО Мала Круша, Призрен».
   Иован нянчил связку в ладони, и в ней виднелся тот маленький ключ, который оставил ему отец еще в 1934 году, ключ от хибары, в которой Иован еще ребенком продавал рассол, а потом к нему прибавился новый ключ величиной с парабеллум, которым отпирался купленный им цыганский подвал, где он открыл мелкооптовую торговлю вином и ракией. В связке, словно золотой перстень, кругленький ключ, открывший первую кафану, чтобы почти пятьдесят лет не закрывать ее. Когда Иован уходил спать, кафану открывали сами посетители. Дневные и ночные ключи с годами менялись, ключи Второй мировой войны Иован делил с немцами и итальянцами, эти оккупационные ключи спасли его от албанских солдат из дивизии «Скендербег». Эта албанская дивизия прославилась отвагой в Сталинградской битве. В мае 1945 года, когда весь мир праздновал победу над фашизмом, остатки дивизии «Скен-дербег» подняли в Косово бунт против войск Тито. Ключ победы достался танкам Тито. Герои дивизии «Скендербег» разбежались по домам, начали сеять кукурузу и делать детей, получили паспорта, студентов, кино, телевидение, презирали Тирану и Энвера Ходжу, ездили к Тито, водили его на охоту и ждали, когда опять разрешат стрелять по сербам.
   Ключи мести свалились на них с неба.
   Ключ мира отдыхал в Косово вместе со знаменитым вином «Бургундец Черный». С помощью немцев «Бургундец» стал привычным за столом. Ключи косовских албанцев начали открывать все двери в Европе и Америке – бережно выращивали наркоту… Албанцы стали лучшими пекарями и самыми суровыми мафиози в Америке. Ключи богатства росли и процветали в Косово. В Приштине только психологи, политики, историки и сербы не понимали, что это значит, когда вечером в городе по одной улице гуляют только албанцы, а по другой – только сербы. Одна река с волнами албанского языка, и другой поток с бормотанием сербов. Не только улицы, но и рестораны были поделены. И единственный ключ, который могли взять в руки студенты – албанцы и сербы – была кафана «Весна». Хозяин Иован Мирич держал в руках ключ улыбки, одинаковый для всех, иной раз и в кредит. Каким ключом будет открывать новую жизнь Иован Мирич – определили жена и трое детей.
   – Иован, я бегу… Поехали к моим, в Сербию!
   Иован смотрел на связку ключей, словно из нее должен был вывалиться тот самый, настоящий: что теперь делать, какие двери в Сербии теперь откроются перед ним, но Иован знал, какие хрупкие крылья у свободы… Он боялся, он был почти уверен, что совсем скоро ключи НАТО откроют двери не только Сербии, но и России.
   Ключи пока еще были у него. Он знал, что завтра они будут уже в руках у Скендера, а у него самого в спине – пуля из ствола с глушителем… Пропал рассол, вино пропало, пропала длинная стойка, которую Иован делал по образцу своего любимого фильма «Моя дорогая Клементина». Стойка, за которой Генри Фонда спрашивает официанта: «Вы когда-нибудь влюблялись?» А официант говорит: «Я всегда был барменом».
   Иован взвесил на руке связку и бросил ее легким движением в мою сторону. Ключи, описывая дугу, позвякивали в танце, словно плясали национальный танец коло. Музыкой звона каждый ключ рассказывал о своей судьбе, это был хор ключей, звучащих в размере одиннадцать восьмых, словно они хотят продолжить полет и исчезнуть, чтобы не попасть больше никому в руки… Упали, но не в мои…
   Два солдата КФОРа – один высокий, второй низкорослый – прекрасная парочка. И вот этот высокий просто поднял руку, и стальные цыплята упали в его широкую ладонь, будто в ней жратва какая-то была, которую поклевать можно. Полет над дымом горящих дверей. Высокий бросил ключи коротышке – тот выставил только безымянный палец, будто повенчаться с ними желает.
   Иован засмеялся:
   – Мария, отстегни ему выигрыш в нашей народной игре – кто подставит, тот точно вставит! Я когда-то тоже, в давние времена, одним пальцем всех уделывал – пальцем вино для кафаны зарабатывал!
   – Иован, – кричали жена и трое детей, – папа! Давай скорей, мы поехали, а то вдруг отстанешь!
   – Береги кафану, Мария… Внизу, в подвале, добавь в бочку с капустой немножко воды.
   Высокий попросил меня перевести.
   – Подожди, Иован, – сказал высокий, – на машине с женой из Приштины сейчас опасно, – комендантский час. Подожди, Иован, – продолжил высокий, – я вас провожу до границы с Сербией.
   Ключи надежды заговорили прекрасными словами высокого из КФОРа. Но ключи на его лице были совсем не такими, которые обычно открываются под нашими взглядами. Лицом высокий из КФОРа не был похож ни на белого, ни на негра, ни на китайца. Это была непонятная география лица, на котором сияли толстые губы, как будто он только что наелся паприкой из Лесковца, а глаза светились, как объективы каких-то секретных фотоаппаратов.
   – Ладно, хорошо, – сказал Иован. – Ночь в Приштине, баба пизду чешет, и ничуть не ебёт ее, что дом горит!
   – Это я переводить не буду, с Богом, Иован!
   – Гуд бай, – говорит Иован кафане «Весна».
   Непрерывным взглядом, совсем как пулеметной очередью, Иован оглядывает потолок, пол, стойку и, совсем как солдат, отдает честь высокому из КФОРа, с улыбкой произнося любимые слова из любимого фильма «Моя дорогая Клементина»:
   – Let's go… Я уже не мачо в своей кафа-не. Прощай, «Весна», до свидания в сентябре… Баба пизду чешет! – кричит мне Иован, отправляясь во внутренний двор, откуда раздается скрежет: переключение на первую скорость в отечественной автомашине марки «Юго-45».
   С улицы донесся звук джипа, заскрипел на скорости.
   Два мотора жизни исчезли в ночи…
   – Я бы выпила чего-нибудь, – говорю коротышке из КФОРа.
   Солдат КФОРа перепрыгнул через стойку, аккуратно перебрал бутылки и молча, взглядом спросил меня: чего бы вы сейчас? И, словно угадав ответ, говорит:
   – Двенадцатилетнего?
   – Со льдом, – попросила я.
   – Виски со льдом – не годится, мисс.
   – Ладно.
   – К сожалению, нет настоящих бокалов для виски, но в целом, можно сказать, кафе оборудовано прекрасно. О, шампанское девяностого, это был прекрасный урожай!
   – За ваше здоровье, – сказала я, чокаясь с солдатом, который налил себе кружку пива.
   – Вы здесь работаете? – спросил солдат.
   – Да, я здесь работала, этой… Этой…
   Запнулась я на слове «этой». Бывают слова, которые тормозятся, и еще труднее выговариваются. Э, Т, О, И – четыре прекрасные буквы, даже на кириллице. Слово «этой» звучит совсем как по-гречески, совсем приличное слово… За ним будто тысячи поэтов или простых людей, которые хотят убедить нас в том, что война не сравнима с ЭТОИ, которая в войне, в мире, в городке каком-нибудь, в женщине или в мужчине прячется, как загадка какая-то… ЭТОИ. ЭТОИ, которой даже инструмент в оркестре доверить нельзя, но хоть как-то продолжить надо… Я точно знаю, что композиторы ЭТОИ много хорошей музыки посвящают, и после ЭТОИ ноты наступает минор, а когда она исчезает, под бой барабанов возникает мажор… Потому я и запнулась на слове «этой», чтобы не врать больше.
   – Значит, вы переводчицей работали, – говорит коротышка из КФОРа. – Что, трудная работенка?
   – Я, мистер, начала работать переводчицей во время бомбардировок. Я обслуживала полковника Уэлса из гуманитарной организации «Кер» из Австралии. Сначала я не очень понимала… Полковник Уэлс объяснял мне, почему необходимо было бомбить, а поскольку он сам не знал действительную причину, мы с ним, отвешивая понемногу ложь сербам и албанцам, которые здесь живут, пришли к согласному заключению, что никто из нас не знает истинного значения слов!
   – Для этого существует кухня, – ответил коротышка из КФОРа, – приходите. Меня зовут Рекс.
   Кухня в бывшей кафане «Весна» была просторная, почти как баскетбольная площадка.
   Стены пестрые, будто фрески, расписаны красным яблоком, желтой айвой, зеленым перцем. Холодильники, совсем как бункеры, трясутся от электричества, которое так их бьет, что кажется, будто в каждом из них по кошке спряталось. Рекс с наслаждением оглядел кухню, пощупал приборы всяческие. В том числе и плиту большую.
   Коротышка Рекс из КФОРа скинул с себя верхнюю одежду, каску бросил в помойное ведро, автомат повесил на вешалку, на лету напялил белый поварской фартук, примерил и поварской колпак, но, глянув на себя в окно, сбросил его, схватил по дороге с кухонного стола зеленый салат, помидорку, обнюхал морковку, высыпал из мешка сквозь пальцы немного муки, схватил тарелку, взял масло, включил плиту…
   – Кухня избавляет от стресса, мисс. Возьмите пестрый фартук, подойдите ко мне… Посмотрите, как здесь все прекрасно и спокойно… К сожалению, мы живем в безумном мире. Пришла пора вернуться к основам мироздания, таким, как пища и любовь… Будьте добры, передайте мне соль!
   Передаю и спрашиваю:
   – Что вы будете готовить?
   – Приготовление пищи – искусство, у меня есть идея – я начинаю, но не знаю, чем она завершится. Посмотрите, какое это мясо жилистое! Оно просто рвется из рук, значит, оно не хочет, чтобы я его резал. В кулинарии, как и на войне, иной раз мясо, как и противника, стоит оставить в живых.
   Нет, это уже чересчур, всего за день и половину ночи, подумала я. Мир в Косово становится опаснее бомбардировок. В одно мгновение передо мной пронеслось мясо Гарольда Кина, овечья кровь, поездка в танке, двери кафаны «Весна» в дыму, живое мясо Скенде-ра, заставившего меня продать дом, Иован, трое детей, весело глядящих на горящие двери, Коротышка КФОР, Высокий КФОР, и вот теперь на кухне соль, словно крохотные снежинки, тающие на белой тарелке фирмы Zepter. Стихи в прозе рядового Рекса – мясо или человек, резать или убивать…
   Рекс носился вокруг стола, контролировал запах из кастрюльки, заодно и мои глаза, словно ожидая дальнейших расспросов.
   Ну, я и спрашиваю. Рекс отвечает:
   – Я этому в Непале научился, я там родился. Родной дом научил меня любви к кухне, но лучше я вам вот так скажу. Знаете, вот вы пришли к друзьям в гости. Они вам показывают три спальни, террасы, старинную мебель, но гостям веселее всего на кухне, – только там настоящий разговор начинается, счастье преломления хлеба и неспешного попива-ния домашней…
   Воспоминание о родном доме расцвело на лице у Рекса, словно на кухне кафаны «Весна» он услышал частицу того кухонного разговора, и он запрыгал вокруг плиты, развеселился, пропуская сквозь пальцы тонкую муку…. «Отличная мука в Косово… Снимай воду, не видишь, что ли, закипела давно… Тряпкой, тряпкой, мисс!.. Берегись, не обварись… Мука, мука теперь! Мешаем… Сыр, сыр где? Ах, беленький как снег, совсем как у нас в Непале!»
   Вода, мука, половник – танец коло начинается. Рекс к этому танцу кухонному добавляет кусочки сыра, которые исчезают в казанке и несутся, словно кометы небесные, по орбите своей прямо к земле.
   – Пробуйте, – велит Рекс.
   – Да это совсем как наша мамалыга.
   – А это и есть мамалыга. Вы что думаете, мы к вам в Косово на прогулку пришли, что ли? Нет, КФОР готовился к прибытию в вашу страну. Сербский я не успел выучить, но почти все мы прошли курсы поведения с местным населением. Вам сколько ложек?
   – Две, – говорю я.
   – Попробуйте. Ну и как?
   – Прекрасно, я просто поверить не могу.
   – Просто надо смотреть телевизор. Мы всему этому научились, пока смотрели наш канал в Лондоне, по которому весь день только о пище, готовке, сервировке.
   – У нас таких передач нет.
   – А у нас они популярнее футбола. А женщины, которые ведут эти передачи. Их на первых страницах журналов печатают чаще, чем киноартисток. Я уж и не говорю про Америку, где две толстые бабы стали идолом для миллионов мужчин.
   – Вы могли бы начать на нашем телевидении…
   – Что вы! Я не толстый, не красивый. Наверное, это вам бы лучше подошло. Вы отлично говорите по-английски!
   Рекс подошел к телевизору и быстро настроился на нужную волну: две толстые бабы демонстрируют поварское искусство.
   В окне, совсем как в телевизоре, появилась тень.
   В руке у нее – револьвер.
   Я едва успела окликнуть Рекса. Маленький толстенький рядовой Рекс, совсем как кошка, бросился к двери и распахнул ее… Тень из окна исчезла. Мамалыга дымилась, и за дверьми – короткий вскрик… Потом коротко взвизгнула полицейская сирена, и звук мотора растаял.
   Рекс вернулся на кухню. В руке у него был нож, он походя взял салфетку, вытер ею кровь с лезвия.
   – Ну что же вы, мамалыга остынет, мисс. Ох, извините. Я слишком разговорился, рядовой Рекс из британско-непальского отряда ГУРК. Мой нож называется кукри. Нож кук-ри. Наши воинские традиции требуют, чтобы нож, вынутый из ножен, возвращался в них только окровавленным.
   – А что за человек был за окном?
   – Он не был знаком с нашими традициями.
   Нож кукри осторожно погрузился в ножны, словно боясь кого-нибудь разбудить.
   – Чуточку каймака бы не помешало, – сказал Рекс как бы между прочим.
   Зовут Рекс, повар, сыр с мамалыгой, знает и про каймак. Несмотря на окровавленный нож, мне пришлось рассмеяться, чтобы не выпадать из его стиля, хотя каймак-то у нас разный.
   – Самый лучший в Кралево, – решительно заявил Рекс.
   – Вы и это знаете?
   – А мне, что вы мне на ужин оставили?
   С этими словами в кухню ввалился высокий КФОР. Пахло мамалыгой. Высокий где-то по дороге ухватил сыра, салями, пару ломтей хлеба, зубы его скрипели, перемалывая пищу. Высоченный, длинный нос, длинные голенища у сапог, длинная антенна в кармане.
   Привет, – чавкая говорит. – Привет, Рекс, вот и сбылась наша мечта. Я был в штабе, дали нам эту кафану, чтобы мы ее переделали в кабак для наших офицеров и солдат. Я продуктами займусь, а ты будешь шеф-поваром. Мисс, выбор за вами.

* * *

   ОБОЖАЮ свитера – лучшей одежки для меня не было в тот холодный день, когда первые бомбы упали на Приштину и страх был горячим. Свитер на мне был из Сырогойны, длинный, почти до пяток, пестрый, как географическая карта, так что мне даже показалось, будто летчик в «торнадо» стрелял в меня, приняв мой свитер за маскировочную сеть для танка, или же этот летчик тоже любил свитера и старался пристрелить меня, но я знала, что эти невидимые самолеты сами все видят и слышат, а рядом со мной был полковник Уэллс – вот что меня спасло от войны и мартовского холода: полковник Уэллс и свитер из Сыро-гойны. У меня никогда не было кашемирового свитера, такого как у Сони Савич в фильме «Сахарная водичка», но я запросто определяла, у кого из чего свитер, определяла, откуда родом его хозяин и даже, что он за человек, и еще нравились мне вязаные жилетки у стариков. Как-то раз я такую дедушкину на факультет надела и спросила препода, как она по-английски называется, а тот не знал, хотя уже в возрасте был, начал из себя идиота изображать и говорит: «Точно так же как жилет». Нравилась я старичкам всегда, но я дураков даже на сербском не любила. Я в английском большой спец была, с ходу, с колес что угодно, даже «вдруг откуда ни возьмись появился в рот ебись» я запросто перетолмачивала, с листа, но сейчас рассказ о другом уже – я видела, как в «Бар Кукри» вошел человек в кашемировом свитере. Был полдень, после минувшей ночи с мамалыгой, в бывшей кафане «Весна» на втором этаже были спальни, там я прямо купалась во сне, выспалась здорово, красоту свою на все сто подняла, почти радовалась, ожидая, что еще случится, двери открыты, и вот тебе первое действие, когда в «Бар Кукри» вошел кашемировый свитер и, обходя «Бар Кукри», залопотал: «Гут, гут» и другие немецкие слова. «Гут, гут, кухня отличная, прекрасно, стойка длинная, давай на ней покатаемся, фрой-ляйн Мария» – это он мне говорит.
   Откуда он, мать его ети, знает, как меня зовут?
   – Фройляйн Мария, как жизнь? – продолжил кашемировый свитер по-сербски. – Как дела? Позвольте представиться, майор Карл Шустер, я культуртрегер из КФОРа. Здесь будет кафе-бар, кафе-театр а ля Брехт.
   Так говорил майор Шустер. Фрайер ничего себе. Тридцать лет, конечно блондин, но, похоже, крашеный, и свитер этот…
   – Кашемировый… – бросает он мне на ходу. – Но в Кашмире нет больше мира, скоро все мы будем носить свитера из Сырогой-ны. Я там был, фройляйн Мария, этносело. Это село своими свитерами весь мир завалило… Да, да, Сырогойно, и знаете, как я эти трудные сербские слова на кусочки разламывал, как лепешку, и вот в один прекрасный момент СЫРОГОИНО, когда я его разломал, превратилось в СЫР-УГОЕН,[1] Сыро-гойно. А ваши стихи вашего Вука,[2] Гете их любил и переводил, и вот там я от души наговорился по-сербски, честно, я знаю, что албанцы говорят по-сербски, но – молчок, – представьте себе, пока я шел в кафану – пардон, в «Бар Кукри», – увидел киоск на главной улице и попросил по-сербски: «Пожалуйста, пачку „Дрины“». Одет я в гражданское, как сейчас, и на мой сербский вопрос из киоска выскочил молодой человек, почти мальчик, и с револьвером в руке. Я кричу: «Хальт! Я майор немецкой армии», – по-немецки, естественно. И ребенок отступил. Я разволновался из-за мальчишки с револьвером и вообще впервые в жизни оказался под прицелом, знаете, дуло пистолета показалось мне больше пушечного жерла, а ведь я почти десять лет в армии! Как вам мой сербский?
   – Словно вешние воды, – вздохнула я.
   – Тургенев, – поддел меня майор. – Кроме сербского языка, я изучал русскую литературу. Она мне здесь тоже пригодится. Собственно говоря, я – культуртрегер и для русских солдат из КФОРа. Русские любят поэзию, но больше под гитару. Я привез кассеты с этим… Ну, маленький такой, актер?
   – Высоцкий?
   – Да, Высоцкий. Мне нравится его стихотворение, которое он под гитару поет про солдата, ну, что «он вчера не вернулся из боя».
   – Его лучшая песня, наверное, «Физкультура», – здорово подходит для утренних маршей.
   – А знаете, о чем я еще здесь мечтаю?
   – Надеюсь, о том же, что и я – чтобы вы как можно скорее убрались из Косово.
   – Конечно… Но сначала я хотел бы, чтобы моя мечта исполнилась. КФОР добился серьезных результатов в войне и мире, но, знаете, чего у него нет? Нет песни, которую могли бы петь все вместе, мы, из всех девятнадцати стран.
   – Объявите конкурс на гимн победителей.
   – Нет, нет, фройляйн Мария, такая песня должна родиться сама. Американцы часто поют «Розамунду», но это была их песня времен Второй мировой, и, что интересно, и мы ее пели. Я имею в виду – наши солдаты на русском фронте, а у русских была песня «Широка страна моя родная», мне смешно сейчас об этом говорить, но англичане начинали свои радиопередачи против Гитлера со знаменитых тактов нашего Бетховена – та-та-та-та-а…
   – У вас была песня получше, чем у американцев и англичан.
   – Что вы имеете в виду?
   – «Лили Марлен».
   – «Лили Марлен»?
   – Вы знаете, откуда взялась эта песня?
   

notes

Примечания

1

2

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →