Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Средний американец, придя на прием к врачу, высказывает свои жалобы за 23 секунды.

Еще   [X]

 0 

Рассказы (Соловьев Л.В.)

автор: Соловьев Л.В. категория: РазноеУчения

Новый дом
Трагик
Сто двенадцатый опыт
Девяносто шестая женщина
Цепи
Солнечный мастер

Об авторе: Леонид Васильевич Соловьёв (19 августа 1906 Триполь, Ливан — 9 апреля 1962) — советский писатель, сценарист, известный как автор дилогии о Ходже Насреддине. Леонид Соловьёвродился в семье помощника инспектора северо-сирийских школ Императорского Православного Палестинского общества. В… еще…



С книгой «Рассказы» также читают:

Предпросмотр книги «Рассказы»

Рассказы

   Читателя этой книги, всегда забавной и страшной, ждет масса удовольствия, потому что главное читательское удовольствие ведь в узнавании. Все мы это видели, все понимали, а Сегал взял да и сказал. Думаю, что все эти рассказы и повесть сочинялись главным образом не ради будущих экранизаций и даже не для литературной славы, и уж подавно не для заработка, а в порядке самолечения. Если бы Сегал не написал все это, он бы сошел с ума. И тому, кто тоже не хочет сойти с ума, полезно прочитать и перечитать эту небольшую книжку, возможно, самую неожиданную за последние лет десять.

   Дмитрий Быков


Михаил Сегал Рассказы (сборник)

Предисловие

   Иногда мне жаль, что Михаил Сегал занимается главным образом режиссурой. По-моему, он из тех кинематографистов, которым, как Шукшину, Наталье Рязанцевой или Валерию Фриду, лучше бы писать прозу, только ее, в крайнем случае изредка сценарии. Но Сегал – режиссер, ему больше нравится творить реальность, чем описывать ее. И потому русская литература только смотрит на кино с понятной завистью: у них там появился замечательный талант, а к нам он заходит изредка, когда нет денег на фильм или появляется чисто стилистическая идея, которую никак не экранизируешь.
   Русская кинематография всегда была литературна, как, впрочем, и все русское. Нигде не принимали и не понимали так буквально фразу Хичкока о том, что для хорошего фильма нужны три вещи: сценарий, сценарий и еще раз сценарий. Но штука в том, что Сегал-то как раз не литературный режиссер, он, наоборот, кинематографичный писатель. Смена оптики, ракурса, цвета, напряженная фабула, репризность диалогов – это у него от кино. Все, что он пишет, очень зло (а злоба режиссеру необходима, без этого едва ли заставишь группу работать), смешно, ядовито до издевательства, и везде присутствует неожиданный – всегда непредсказуемый, я проверял, – фабульный поворот. Атмосфера, пейзаж, портрет – все двумя штрихами.
   Кинематограф Сегала удивительным образом сочетает абсурд и человечность – это мало кому удавалось, но только так и можно снимать сейчас, когда сама человечность выглядит абсурдной и обреченной. Вывихнутый мир, в котором заправляют пластмассовые куклы, мир победившего штампа и тотальной трусости, всеобщего вранья, панического ужаса перед реальностью – вот мир Сегала, и только авторский голос в этом мире еще напоминает о простых вещах вроде земного притяжения и таблицы умножения. То есть о норме.
   Читателя этой книги, всегда забавной и страшной, ждет масса удовольствия, потому что главное читательское удовольствие ведь в узнавании. Все мы это видели, все понимали, а Сегал взял да и сказал. Думаю, что все эти рассказы и повесть сочинялись главным образом не ради будущих экранизаций и даже не для литературной славы, и уж подавно не для заработка, а в порядке самолечения. Если бы Сегал не написал все это, он бы сошел с ума. И тому, кто тоже не хочет сойти с ума, полезно прочитать и перечитать эту небольшую книжку, возможно, самую неожиданную за последние лет десять.
   В русскую литературу пришел настоящий писатель. Жаль, что он при первой возможности опять убежит снимать.

   Дмитрий Быков

Новые живые

1
   Или путешествуешь с экскурсией по Великой России и вдруг въезжаешь в новый город. Все незнакомое: улицы, люди. Главная дорога проходит через двухэтажные дома с магазинами и шиномонтажами, а в стороны тянутся запыленные переулки. За переулками – палисадники, простыни или иногда просто ничего не видно. Ни одного знакомого человека. Но не нужно чувствовать себя потерянным, ведь в каждом городе, в любой Колумбии или Канаде, Японии или Великой России есть одна вещь, которая их объединяет: нечто, в чем ты можешь быть уверен. Даже если пока не знаешь, сколько там жителей, где река, где парк. Там точно, абсолютно точно есть рок-группы.
   Невидимые для глаза в своих квартирах, солисты стоят у зеркала, басисты курят на балконе, барабанщики работают в магазинах электроники. Ты идешь по незнакомому городу, а в эту минуту где-то точно идет репетиция. Солисты пьют пиво, басисты сидят на диване с девушками, барабанщики опаздывают.
   Конечно, они неоднозначные, все эти рок-музыканты, но с другой стороны – они разрешены законом «Об увеселительных мероприятиях и гуляниях» от 30.08.2024, их можно упоминать в Письменной и Устной речи согласно положению «О Письменной и Устной речи» от 04.06.2022. Так что мои размышления ни из чего такого не выбиваются.
   Наш город маленький, но все же не такой маленький, как кажется с улицы Единства. Например, едет человек, видит знак «Колыч», а через минуту он уже перечеркнут косой линией. И кажется человеку, что эти двадцать домов – Колыч и есть. Но это не так.
   Просто за домами растут тополя, а за ними по обе стороны дороги уходят улицы и переулки. Есть стадион, восемь школ, столовые. Короче, много всего есть, и в хорошем состоянии. Война шестнадцатого года до нас не докатилась, но об этом лучше не говорить, потому что хоть я и не письменно излагаю, но упоминание о войне не рекомендовано к упоминанию в Устной речи.
   Я в этих всех законах и положениях спец, сам юрист, хотя последние два года на службе. Перешел из адвокатов сначала в ДОКОП[1], потом через полгода в КИООООООП[2], а потом последовал целый ряд повышений. По тому, как быстро тебя повышают, всегда можно понять, что ВСООГР[3] кого-то снимает наверху, но разве будешь отказываться, если карьера хорошо идет? После КИООООООПа я буквально месяц задержался консультантом в ГОООПе[4], а потом получил хорошее место в ОПНРПП[5]. Но понимал, что все равно даже ОПНРПП подконтролен ФСОЗОПу[6], и когда меня позвали в ФСОЗОП – сразу выдохнул.
   Должность была непростая, но работа – интересная. Меня сразу поставили Исполнителем при Пунктах по Приведению. С тех пор как в двадцатом году по просьбам ПНЛ[7] вернули смертную казнь, общество вздохнуло свободно. На улицах перестали хулиганить, в магазинах – воровать, из газет пропали ОНЧБВ[8].
   Веками творимое народом беззаконие исчезло, и, напротив, уважение к закону выросло, а возможно, даже превысило хваленый европейский. Секрет был даже не в самом факте возврата казни, а в комплексном подходе. УУСРЗ[9] разбивал деятельность граждан на простые и понятные три вида: БГЖД[10], НННТЖГ[11] и конечно же ЗННТЖГ[12]. Закон стал суров, но предельно понятен: никто слова тебе не скажет по поводу БГЖД, и ты отделаешься Универсальным Фиксированным Тюремным Сроком за НННТЖГ. Ну, я не знаю: за переход улицы на красный, сидение на газоне, ПИДРДОНЧ[13] на улице и так далее. Выйдешь через пять лет на свободу и уже задумаешься, совершать следующий НННТЖГ или нет. Очень хорошо, кстати, что в законе был прописан единый срок за любое НННТЖГ, потому что раньше суды были завалены делами, адвокаты и прокуроры теряли драгоценное время, споря о том, какой срок нужно дать преступнику. Теперь же все стало просто: если поступок квалифицировался как НННТЖГ, преступника сажали ровно на пять лет. А если налицо ЗННТЖГ – убийство, воровство, взяточничество, супружеская измена, неуплата налогов, НИПЖП[14], НОНТЧ[15] – тогда автоматически смертная казнь.
   Я, когда учился, очень подробно читал работы академика Охтовского на эту тему. Оказалось, что не случайно в Древней Греции, например, дефективных младенцев и немощных стариков сбрасывали в пропасть, а в средневековой Европе массово сжигали ведьм, то есть – красивых девушек. В конкретный исторический период и у конкретных людей это, может быть, и вызывает недовольство, но руководители государства должны мыслить в долговременной перспективе. Все эти непопулярные меры ведут в результате к улучшению генетического фонда нации. Так, например, избавляясь от больных детей, древние люди улучшали «гены здоровья», а когда от ведьм, источника соблазна для мужчин, – нравственный уровень, «ген чистоты» – по Охтовскому Так же и с преступниками. С их уничтожением повышается ген добропорядочности. Хотя, конечно, не нужно строить иллюзий: это вопрос не одного поколения.
   Вспомните ситуацию девятнадцатого и двадцатого годов. Вседозволенность и развращенность достигли апогея, Россия, как сто лет до этого, стояла на пороге гражданской войны. Количество преступников впервые за долгий период превысило количество НЛ[16].
   И только благодаря принятию УУСРЗ правительству удалось нанести знаменитый УУП[17] двадцатого года и предотвратить войну. Сразу после принятия закона, примерно в течение месяца, по статье о ЗННТЖГ были расстреляны самые опасные преступники, и в основном, конечно, по НОНТЧ.
   За неполный год преступления в России прекратились. Люди, склонные к взяточничеству, сами ушли с государственной службы, налоги стали использоваться по назначению. Я это видел даже здесь, в Колыче. Построили новую художественную школу, покрасили палисадники, дорога в область стала широкой и ровной. Я тогда был еще молодой, не читал Охтовского и, может быть, не понимал фундаментально, в какой исторический момент мне посчастливилось родиться. Но, конечно, чувствовал все интуитивно. Возрождение страны происходило стремительно, и мне очень хотелось быть ей полезным.
   В том, что случилось, я не исключаю, большую роль сыграл ЧФ[18]. Мой личный. Это был первый день на новой должности в ФСОЗОПе. То есть назначили меня раньше, но тут же отпустили в отпуск с семьей. А вот когда я вернулся, все и произошло. В первый день. Еще раз говорю, я официально штатский, моего звания не знает даже жена, а если честно – не знаю я сам. Знаю, что оно есть, и этого достаточно. Ведь если сотрудник в курсе своего или чужого звания, у него есть повод к нездоровым амбициям, например: желать повышения или завидовать вышестоящему коллеге. Когда же ты не в курсе, мозг свободен для продуктивной работы, полезной обществу. Если повышают, приятен сам факт повышения, все равно ты не знаешь – как высоко. Это помогает не успокаиваться на достигнутом. Так или иначе, я хожу все время в штатском, привык: последние три года курировал Колычский рок-клуб.
   Видимо, сработал эффект того, что я еще весь был в делах клуба и предстоящего открытия фестиваля на холме Единства. Я просил дать мне нормально провести фестиваль, а потом уже переходить на новую работу, но так по-идиотски наслоилось, что фестиваль и казнь оказались назначены на один день, а менять день казни нельзя по закону о Своевременности и Неотвратимости Наказаний от 17.06.2020. ФСОЗОП и ОПНРПП друг с другом почти не контактируют, планы не сверяют. И естественно, я был единственный Исполнитель из ФСОЗОПа по нашему округу, кто должен был все контролировать.

   Стояло утро первого апреля, но год выдался теплый, так что уже повсюду зеленела трава. Ночью, как положено, в 02.00 я перевел часы. Приятно было, что наступает весна, и хоть жалко, что спать на час меньше, положительные факторы перевешивали. Я упал обратно в кровать и обнял жену.
   Проснулся совсем рано, до будильника. Полежал. В окошко лезли лучи, было тихо, первое апреля пришлось на воскресенье. Как в детско-юношеском возрасте, так и не получилось определить, чем пахнет весна, кроме самой весны. Запах просто был и рождал легкомысленные, слабопонятные желания. Хотелось то ли влюбиться, то ли костер пожечь.
   Мы выехали из города на синем ФСОЗОПовском микроавтобусе, лихо взлетели на подъеме у холма Единства. Когда говорю «мы», то имею в виду себя и водителя: так-то я сидел в салоне один. Слегка дремал, уткнувшись в собранную занавеску. Иногда открывал глаза и видел красоту нашей Великой России: лес, реку в низине, голубое небо. Даже старые коровники колхоза им. Охтовского казались не просто частью пейзажа, а именно частью природы: так прекрасно было утро, так много было в нем Бога, нельзя было отличить живое от неживого.
   Приехали, прошли все контроли. Не скрою, было лестно, что сотрудники тюрьмы относились ко мне с уважением и делали все быстро. На старое ОПНРППовское удостоверение так бы не реагировали. Прошли двор и узкие коридоры, настолько узкие, что в некоторых местах нужно было слегка поворачиваться боком. Вошли в камеру.
   Я до этого лично не видел приговоренных, а тем более – в день приведения в исполнение. Боялся неадекватной реакции: истерики или еще чего-то. Но Узник оказался вполне вменяемым. Молодой, невысокий, вроде моих студентов или ребят из рок-клуба.
   Встал, выпрямился, цепь на его шее натянулась. Я старался побороть волнение и казаться бывалым «исполнителем».
   – Вася, – сказал Узник.
   Я знал, как его зовут по документам, и не считал нужным со своей стороны представляться.
   – Вам нужен священник, психолог? Из Колыча готовы выехать батюшка или мулла. Раввина нет, но есть кастанедовец.
   – Не надо кастанедовца, – ответил Узник.
   Немного постояли, потому что все ждали действий от меня, а я впал в какой-то ступор. Я подумал о том, что цепь очень органично смотрится на узниках, когда они в течение подготовительного месяца ждут Приведения в своих оранжевых балахонах. Но сейчас Вася был одет в костюм, серый с холодным оттенком, а ошейник чернел поверх свежего воротничка и галстука. Это обычная практика, это разрешается перед Приведением, но все равно – выглядело не очень.
   Возвращались уже другими коридорами и поднялись по крутой лестнице. Из некоего подобия бетонного бункера вышли на воздух, почти в поле.
   – Я думал, уже светло совсем, – сказал офицер.
   – Часы перевели? – спросил я строго.
   И потом тысячу раз пожалел. Узник, шедший рядом, все слышал. Уже в автобусе, когда ехали, я спросил еще раз:
   – Или записку передать? Завещание само собой, но записку тоже можно.
   И тут он сказал:
   – А что, сегодня время перевели?
   – Да, перевели.
   – Тогда у меня жалоба.
   Офицер ухмыльнулся, но я пресек его солдафонские настроения.
   – Говорите.
   – Где этот час? – спросил Узник. Я не понял, и он пояснил: – Было два часа ночи. Стало – три. Перевели стрелки, как будто час прошел. Но его же не было.
   Непонятно было, к чему он клонит.
   – Это же мой час, – сказал Узник, – я же, получается, меньше проживу.
   Я ответил:
   – Страна с сегодняшней ночи живет по летнему времени, и все законы должны исполняться из расчета на сегодня.
   Мне очень понравился этот аргумент, против него нечего было возразить. Вообще, когда точно следуешь законам, жить гораздо проще, не нужно тратить время на размышления о том, как лучше поступить, его можно потратить на что-то действительно нужное.
   – Приговор был назначен на прошлый понедельник, – сказал Узник, – если бы не потеряли бумаги, действовало бы зимнее время и меня расстреляли бы не как бы в восемь, а в восемь.
   Офицер засмеялся ему в лицо.
   – Если бы не потеряли бумаги, расстреляли бы на неделю раньше! У тебя появилась лишняя неделя, а ноешь из-за какого-то часа!
   Узник не мог отстраниться, ошейник не давал двигаться.
   – Это мой час, – спокойно сказал он, – хочу в девять.
   – Исключается, – подытожил я, – на девять назначено кому-то другому, они же не будут ждать.
   – Не знаю, – сказал Узник, – это их жизнь.
   Мы въехали в Самохинский район, потому что в Колычском нет своего Пункта Приведения в Исполнение: у нас бюджет небольшой, мы только развиваемся. Я задернул занавески, ни к чему было мучить Узника картинами просыпающейся жизни: дети играли у дороги, женщины ходили взад-вперед.
   Вдруг, уже недалеко от цели, после поворота на самохинское картофельное хозяйство водитель остановился, мы вышли из автобуса. Недавнее наводнение снесло мост через Прощайку. Видимо, с прошлой недели здесь никто не ездил и люди не знали, что с мостом такая беда. Мы попытались проехать вброд там, где видно дно, но только увязли в иле.
   Стали выталкивать. Старались наравне, никто не отлынивал. Даже Узника привлекли. Он дышал рядом со мной, куда-то в щеку.
   Автобус так и не вытащили, стало очевидно, что ехать не можем.
   – Надо что-то решать, – сказал офицер, – меня самого расстреляют в образном смысле, если опоздаем.
   – Да, – сказал я, – пять километров дороги.
   Эти слова ничего не значили и ничему не помогали, но я был главный, я был из ФСОЗОПа, просто промолчать было нельзя. Я сказал про пять километров, и теперь была очередь офицера.
   – Может, мы его сами? При попытке к бегству? – сказал он.
   – С ума сошли? Думайте, что говорите в Устной Речи. Это незаконно.
   Ошейник Узника привязать было некуда, один из конвоиров держал цепь в руке. Я повернулся к Узнику.
   – Ну не везет, – сказал я в сердцах, как бы извиняясь, но тут же понял, что это очень глупо.
   – Вот что, – сказал офицер, – вы тут ждите техпомощи, а мы пойдем вброд, а потом через поле. Открытое пространство, конвой – никуда не денется.
   Это было похоже на решение. Все подошли к самому краю воды и стали смотреть вдаль, как будто могли разглядеть Пункт за пять километров. Было тихо, цепь немного звенела.
   – Ну наверное, да, – сказал я офицеру, – а как еще?
   – Никак, – сказал он, – мы живем в материальном мире, и это – тупо речка.
   – Только я прошу довести нормально.
   – Естественно. Это я в порядке юмора пошутил. Я же не идиот.
   Узник спросил:
   – А долго туда идти?
   – Средняя скорость человека – пять километров в час, – сказал офицер, – мы пойдем средней.
   Внутренне я даже обрадовался, что не нужно будет присутствовать на Исполнении до конца, раз такое ЧП произошло. Подписал бумаги и сказал Узнику:
   – Видите, все строго по закону, и даже ваша жалоба будет удовлетворена. Час вы получаете, никто его не украдет. Просто будете в пути.
   И чтобы еще больше разрядить обстановку, пошутил остроумной русской пословицей:
   – Не было бы счастья, да несчастье помогло.
   – Я боюсь его, – прошептал Узник, глядя на офицера, – слышали, что сказал? Убить грозился. Такому – раз плюнуть. Только за лес зайдем…
   – Потерпите часик, – успокоил я его, – ничего с вами не случится. Просто юмор у него такой дурацкий.
   – Ну, дай Бог, дай Бог…
   Офицер надел автомат на плечо, проверил ошейник, прикрепил цепь к своему ремню.
   – Пошли! – сказал он Узнику, – это будет твой личный переход на летнее время.
   Они вошли в воду. Сначала было мелко, и казалось, что глубина максимум по бедра, но потом, в середине реки, погрузились по пояс, по грудь. Шли осторожно, цепь и автоматы держали над головами. Тяжело вытаскивая ноги из ила, перевалили за середину, вышли. Я боялся, что Узник посмотрит на меня, но он не посмотрел. Мы стояли с водителем и смотрели им вслед, хотя не знаю, что хотели таким образом высмотреть. Они ушли далеко, завернули за лес.
   И тут я понял, что поступаю неправильно, что мой Человеческий Фактор берет верх над долгом и следованием закону. Да, мне непросто первый раз принимать участие в Исполнении; да, я думал о фестивале, на который и так успевал еле-еле, но ведь по закону я должен был проследить за Приведением в Исполнение до конца, соблюсти все формальности. Государство оплачивает мне работу, и эти деньги взяты из налогов Нормальных Людей. Они живут в Великой России, встают каждый день на работу, воспитывают детей, влюбляются, занимаются наукой и техникой. И потому и работают легко и свободно, потому и увеличивают благосостояние Родины, что знают: государство на их стороне, государство их защищает. На границах – от врагов, внутри России – от террористов и ИНООНЧей[19].
   Люди не знают, как именно работает система защиты, они просто живут. И вот я – как раз тот самый неизвестный никому винтик машины, который сейчас на передовой, который отвечает за спокойствие каждого старика, каждого ребенка, каждого Нормального Человека. Они не должны знать, кто я, как я не должен знать своего звания.
   – Жди техпомощи, – сказал я водителю и снял обувь. Пошел вперед. Ледяная вода резанула кожу, я стал увязать, чувствуя одушевленность и даже разумность ила. Как будто десяток водяных тянули меня вниз, передавая из рук в руки, желая погубить, но раздумывая сделать это прямо сейчас.
   Я вышел на другой берег. Обулся, побежал тихо, экономя силы. Тратить дыхание на крик не имело смысла. То, что я не кричал, меня и спасло. Послышались выстрелы. Я остановился.
   Я не мог поверить, что офицер не сдержал слово и расстрелял Узника. Он, конечно, шутил по-идиотски, но был вполне вменяемым Нормальным Человеком. Да и зачем это было устраивать, если им оставалось идти меньше часа через поле?
   Я лег в пыль, потому что травы там, где я остановился, не было. Дополз до травы, спрятался. Опять стали стрелять, как будто начался бой. Потом все стихло. Я вдруг подумал, что так нелепо и страшно провалить самое первое задание на должности Исполнителя. Кто вспомнит объективно сломанный мост, а вот то, что я их отпустил одних, – вспомнят все…
   «По поручению ГОП[20] и в связи с классификацией данных действий как ЗННТЖГ я сообщаю о своевременном и неотвратимом наказании, которое будет осуществлено путем Приведения в Исполнение данного приговора номер…» – в голове крутилась речь, которую я должен был произнести в Пункте Приведения. Я повторял ее со вчерашнего вечера, желая выглядеть бывалым Исполнителем.
   Итак… Мост был сломан стихией, мы живем в материальном мире, перед нами была тупо речка… Мы обязаны были найти решение проблемы. Сама стрельба офицера – на его совести, но тот факт, что я отпустил их одних, – на моей. Это было совершенно незаконно. И теперь мне нужно было сделать что-то очень законное, правильное, переломить ситуацию. Позвонить и сообщить. Но вместо этого я поддался Человеческому Фактору – пополз к лесу.
   Никогда после раннего детства я не был так близко к земле. Задышал, впустил в себя ароматы тонких и толстых стеблей, подземной воды и насекомых. Уже давно было тихо, и поэтому как только я достиг леса, встал на ноги, побежал. Вышел к просвету на другую сторону поля. Сначала показалось, что там пусто, но потом увидел лежащие тела. Подошел. Солдаты и офицер были застрелены, оружие похищено. Узника не было.
2
   Я уже говорил, что если ехать по Единства, то город за минуту заканчивается и его толком не видно. Но стоит заглянуть за деревья, как начинаются живописные переулки, где все очень здорово устроено для Нормальных Людей, там хорошо гулять. А после переулков – сквер Единства, в сквере тоже хорошо. Потом идет спуск к реке, где имеется известный родник, кинотеатр «Молодость», дом культуры и за вторым изгибом реки поднимается холм. На нем стоит очень древний собор.
   Или церковь. Я не очень религиозно и культурно образован, не знаю, чем они отличаются. Но он отремонтированный и большой, так что, думаю, – собор. Все туда ходят, всем нравится. Конечно, когда я был маленький, мы посещали его раз в неделю от школы со звеном ЮДД[21]. Но и потом тоже случалось. Там было спокойно, красиво. От собора видно полгорода, иногда просто здорово прийти и посмотреть на Колыч сверху.
   В 10.00 мы въехали во двор собора. Наша машина осталась чуть позади, автобус с ОПСВНСП[22] подъехал ближе. Бойцы за считаные секунды выгрузились, заняли позиции. Не знаю почему, но прихожане не обратили на нас никакого внимания. Видимо, здесь собралось некое сочетание высокодуховных верующих и Нормальных Людей. А среди Нормальных Людей уже как-то повелось, что иногда ОПСВНСП появляется на улицах, и в этих случаях все реагируют нормально: просто не мешают работать, отворачиваются и продолжают заниматься своими делами.
   С другой стороны, это спокойствие означало, что террорист действительно заперся в кабинете батюшки Степана Алексеевича и никак себя пока не проявил: никого не убил, не обидел. Сам Степан Алексеевич стоял рядом со входом и разговаривал с молодым человеком. Я вышел, встал неподалеку. Молодой человек опустил голову, почти не шевелился. Я услышал краем уха:
   – Мне говорили… А я не верил… Думал, выдурится.
   – Да прости ты ее, Сережа. Легче станет.
   – Тогда, получается, всех нужно прощать?
   Я подошел и вежливо попросил Степана Алексеевича отойти. Он узнал меня.
   – Все-таки решил душегуб исповедаться? Ехать нужно?
   – Нет, – сказал я, – вы не видите, что происходит? ОПСВНСП приехал!
   Подошел начальник отряда, майор Нагорный.
   – Вы давно у себя в кабинете не были? – спросил он.
   – С утра, – сказал Степан Алексеевич, – видите, людей сколько.
   Тогда я наклонился и прошептал ему на ухо:
   – У вас там БОПТ[23] с заложником.
3
   Я, наверное, не по порядку рассказываю, поэтому не все понятно. В 8.00 я обнаружил мертвых охранников в поле. Узника не было, но убийцы оставили свой знак – мертвого голубя. Нас инструктировали на эту тему, это был знак БОПТов.
   Они себя так, конечно, не называли, им это название присвоил ГОП. Кроме Нормальных Людей, государственных работников и даже ИНООНЧей, существовали они – Богом Проклятые Террористы. Их тактика была проста: захватывать государственных работников и Нормальных Людей, требовать освобождения своих соратников, а в случае чего – убивать заложников и создавать тем самым страх в обществе, неверие людей в то, что государство может их защитить. Знак БОПТов, мертвый голубь, означал убитую свободу (конечно же это просто цитата, информация с закрытой лекции, которую нам читали в Высшей Школе ФСОЗОП. Я не хотел бы, чтобы кто-то воспринимал это как мою личную Устную Речь). Количество же голубей, оставленных на месте преступления, означало количество взятых заложников. Все мы помним случай двадцать шестого года в Иркутске со ста пятьюдесятью шестью голубями. Дрожь пробирает, когда вспоминаешь об этом.
   Под убитой свободой они понимали события двадцатого года, когда государство нанесло известный теперь всем школьникам Упреждающий Удар, когда за две недели было расстреляно большинство ИНООНЧей и количественно в стране наконец-то стали преобладать Нормальные Люди.
   Последний раз БОПТы напоминали о себе пару лет назад во Владивостоке (тоже с жертвами), а потом вроде как все затихло. Появлялись они всегда неожиданно, исчезали – тоже, как будто проваливались сквозь землю. Методы борьбы с ними не были выработаны, закон о запрете голубятен толком ничего не дал: голубятен не стало, а террористы оставались.
   Мозг работает быстро в экстремальной ситуации. А уж экстремальнее этой представить было сложно. Два часа назад я был успешным молодым человеком, счастливым, женатым, сделавшим за несколько лет отличную карьеру по системе ГоПКРНЛ[24], дошедшим до ФСОЗОПа. И все рухнуло в один момент. Никто бы не ругал меня за историю с рекой, за попытку пойти пешком, если бы я сейчас лежал мертвый рядом с офицером.
   Но я не должен был их отпускать. Теперь же – полностью проваленное дело, трупы, а я… почему-то жив. Что это? Преступная халатность? Или… Меня могут посчитать сообщником.
   В общем, можете себе представить, что было в моей голове в тот момент. С другой стороны, факт террористического акта налицо. Вскоре террористы должны были заявить о себе, вступить в переговоры, что-то потребовать. Почему они взяли в заложники именно Узника, было непонятно. Куда логичнее и весомее захватить офицера как представителя власти. Может, они освободили Васю в заранее подготовленной засаде, может, они его сообщники? Но как они могли знать, когда и где ждать нас? Нет, это невозможно. Или просто решили, что раз кого-то так серьезно конвоируют, то он – важная шишка и за него можно что-то вытребовать?
   В любом случае, чего гадать? Я не Бог и не СКУНС[25], меня там не было, в чужую голову залезть не могу. Но я должен был любой ценой очень быстро все исправить и произвести Приведение в Исполнение. В конце концов, именно это было моей обязанностью. А теперь стало еще и шансом. Я должен был найти и освободить Васю!
   Я забрал из офицерского планшета бумаги, оттащил трупы в лес, прикрыл, как мог, ветками. Добежал до реки. Будучи, видимо, в состоянии аффекта, не почувствовал холода апрельской воды. Выбрался на берег, ничего не сказал водителю и побежал к основной трассе. Запыхался, устал, вышел на дорогу. Поднял две руки, развернув большие пальцы внутрь – это всем известный знак, что голосует представитель власти и штатский должен остановиться. Темная точка вдали замедлила ход, но деваться было некуда – я уже их заметил. Почтительно, медленнее разрешенных на междугородке 70 км/ч, подъехала и остановилась новая оранжевая «Лада-Барклай».

   Я показал удостоверение и вежливо сказал:
   – Добрый день. Будьте любезны, отвезите меня на Единства, сорок три к центральному управлению ФСОЗОП.
   Молодой парень в шортах и майке побледнел, девушка рядом с ним опустила голову. Я сел сзади. Поехали.
   – Вы, пожалуйста, извините, что я мокрый. Салон вам могу испортить.
   Парень молчал, только кивнул головой. Проехали Самохино, развернулись. Я вдруг понял, что оставил в микроавтобусе свой служебный ИПСС[26].
   – Остановите на заправке, пожалуйста.
   Остановились. Я зашел внутрь, спросил сотрудника:
   – Телефон работает?
   – Конечно. Вам «птичку»[27] или по руке?
   – По руке.
   Положил в кабинке руку на панель, снял трубку.
   – Положите трубку, – сказала машина, – дождитесь окончания идентификации.
   Это была старая система, очень долго соображала. Их тогда, в двадцатом, массово устанавливали после запрета мобильной связи. Конечно, было не очень удобно, но все же спокойнее для самих граждан: ведь если тебе нечего скрывать, то идентифицируйся согласно закону и разговаривай. А если ты маньяк, ИНООНЧ или БОПТ, то уж извини. Загорелся зеленый огонек, я набрал номер. Ответил Аркадий Игоревич, мой начальник.
   – Аркадий Игоревич, добрый день… Плохо слышно… Я с обычного телефона, тут проблема со связью… Да… Просто, чтобы не выпадать, решил позвонить… Чтобы в курсе вас держать… Сейчас по плану на фестиваль собирался.
   Я так хитро построил фразу, чтобы он меня не спрашивал, как прошло Приведение. Мол, раз уже на фестиваль еду, то, значит, нормально прошло. Тем более – связь плохая, тем более – не все по общественному телефону.
   – Слушай, хорошо, что позвонил, – ответил начальник, – тут не до фестиваля. Приезжай скорее, есть информация.
   На ФСОЗОПовском языке «есть информация» означало нечто совсем серьезное. Чаще всего – терроризм.
   Я вернулся в машину, поехали.
   – Будьте так любезны, – сказал я, – прибавьте скорость под мою ответственность.
   Парню было очень страшно. Он разогнался.
   – Как «Барклай» тянет? – спросил я. – Говорят, подвеска жестковата?
   Сам я машину не водил и в них не разбирался: просто знал, что так обычно спрашивают, когда хотят поговорить об автомобилях.
   Мне было очень страшно.

   В штабе собрались все: и ОПСВНСП[28], и ОПИПУЛ[29], и даже представитель ГИВТ[30], а они вообще серьезные ребята: никто толком не знает, как это расшифровывается.
   Информация, о которой намекал по телефону Аркадий Игоревич, была следующей: какой-то БОПТ позвонил по чужому или фальшивому ПТИЧу сообщил о захвате заложника. Где он, что он – неизвестно. Обещал выйти на связь. Требований пока не выдвигал, но следует думать, что потребует освобождения соратников. Необходимо срочно отменять фестиваль, чтобы не допустить массовых жертв и массовой паники.
   Я уже несколько раз за сегодня поступил нелепо, но останавливаться было смерти подобно. Я только держал в голове, что должен найти Узника и до вечера отвезти в Пункт. Это был мой шанс, а в конечном счете – следование закону о Своевременности и Неотвратимости Наказаний от 17.06.2020, который гласил, что смертная казнь должна производиться точно в день, указанный в решении суда. В день! Про часы в законе сказано не было…
   БОПТ снова вышел на связь и металлическим голосом (говорил через ПИГ[31]) сообщил, что тайно проник в «Михаила Архангела», забаррикадировался в кабинете батюшки и убьет заложника при первой попытке прервать нормальное течение церковной жизни, эвакуации людей и прочее. Тут дело попахивало религиозной мотивацией довольно экстремального ответвления БОПТов, которое они сами называли СВБП[32].
   Я понимал, что, если кто-то, кроме меня, будет вести переговоры, сразу выяснится, что заложник – Вася и мне конец.
   Я поднял руку. Встал.
   Ни когда поднимал руку, ни когда вставал, ни когда открывал рот, еще совершенно не знал, что буду говорить.
   – Товарищи, есть совершенно другое предложение…
   Только если в утреннем случае с офицером, когда я сказал про пять километров, мне важно было начать, а дальше переложить ответственность за ведение мысли на него, если в машине с несчастным пареньком я мог сказать про подвеску, не разбираясь в автомобилях, то сейчас надежды не было ни на кого. Даже хуже. Надежды не было ни на что.
   – И вот какого рода, – сказал я.
   Все ждали.
   Вот она, смерть. Будничная, страшная. Потому страшная, что вместе с тобой никакой «весь мир» не умирает. Умираешь только ты, а солнце светит для оставшихся в живых, молодежь влюбляется, женщины ходят взад-вперед. Я уставился на желтую безвкусную штору, как будто она могла мне что-то подсказать. Я подумал о том, что она безвкусная, потому что сам недавно в отсутствие жены купил похожие, а жена, вернувшись от мамы, сказала, что они безвкусные. Не верьте, если говорят, что в экстремальной ситуации мозг работает быстрее. Вообще не работает. В голове не было ни одной мысли, кроме той, что мне очень нужна мысль, что я должен как-то перестать думать о шторе.
   – А вот фестиваль отменять не надо, – сказал я.
   Все внимательно слушали.
   – Во-первых, он уже начался. Если попытаемся разогнать людей без объяснения причин – вот тогда получим панику. Колычане год ждали этого мероприятия.
   Все опять внимательно слушали. Не шевелились. Только холодноватой внешности мужчина в полицейской форме беззвучно барабанил по столу пальцами.
   – Тем более что публика сконцентрирована как раз далеко от церкви, на другой стороне реки. Это даже плюс.
   Это был бред, а не плюс, но другого плюса у меня не было. Все в третий раз внимательно слушали.
   – И мы должны подумать: почему террорист выбрал именно этот день для своего гнусного замысла? Случайность?
   Я зацепился за мысль, желтая штора отступила прочь, куда-то в темноту, в ад, откуда и пришла.
   – Может быть, это как-то связано с фестивалем? Может, он как-то хочет повредить рок-движению, которое официально входит в ГосРазДух[33] решением от 18.06.2024? Так или иначе, это может быть связано. Очень важно понимать мотивацию и психологию данного террориста, и поэтому… как сотрудник ОПНРПП, куратор рок-клуба и офицер ФСОЗОП, хочу предложить свою кандидатуру, чтобы возглавить операцию по переговорам.
   Молчали все, а особенно – представитель ГИВТа. Он как будто ждал, чтобы решение было принято без него, чтобы потом вынести оценку уже не ситуации, а решению.
   – А что, – сказал Аркадий Игоревич, – это ход.
   Никто не шелохнулся, потому что это было еще не совсем похоже на решение.
   – Это ход… Давайте так и сделаем… Лучшего переговорщика, знакомого с рок-реалиями, нам не найти. А от силовых структур будет работать майор Нагорный, личность проверенная.
   Холодноватой внешности мужчина в форме перестал барабанить, привстал, кивнул. Мне показалось, что я его где-то видел.
4
   Батюшка Степан Алексеевич все выслушал, посмотрел мне в глаза и сказал:
   – Верю.
   Мы сели в автобус и позвонили БОПТу на телефон в кабинете. У меня и у Нагорного были спаренные трубки: это правило подобных операций. БОПТ сказал своим металлическим голосом:
   – Я же просил не афишировать.
   «Странная лексика для террориста», – подумал я, составляя его психологический портрет… «Афишировать»…
   – Уверяю вас, что прихожане не в курсе, мы никого не эвакуируем, церковь живет своей обычной жизнью.
   – Верю, – прохрипел он, – посадите солдат обратно в автобусы.
   Нагорному это не понравилось, но он приказал бойцам вернуться.
   – Теперь, – сказал БОПТ, – уберите снайперов… Развели детский сад.
   Мы переглянулись.
   – Да-да. С крыши, с дерева и из этой дурацкой исповедальни.
   Складывалось ощущение, что, сидя в кабинете, он видит через стены, будто он Бог или СКУНС.
   Нагорный занервничал:
   – Откуда он знает про всех наших?
   Я тоже немного сорвался и излишне эмоционально спросил батюшку:
   – Какого черта там делает эта дурацкая исповедальня?
   – Без чертей, – сказал Степан Алексеевич, и это меня отрезвило, так как я сейчас только что в Устной Речи практически нарушил закон о БУРС[34], – и не пригибайтесь вы так: окна моего кабинета сюда не выходят.
   – А куда выходят? – спросил Нагорный.
   – Никуда не выходят. Он видит нас по мониторам, здесь двенадцать камер. Вы же в прошлом году и устанавливали.
   – Простите, – сказал я, – нервы. Сами понимаете, речь идет о жизни заложника. Просто я хотел спросить, что делает католическая исповедальня у вас в храме. Просто чтобы в курсе быть.
   – Ничего не делает, – ответил батюшка, – в костеле ремонт, на время поставили… Кошмар какой-то, у меня сейчас похороны.
   Показалось, что он вспомнил о предстоящих похоронах, но, может, уже и увидел: во двор въехало несколько ритуальных автобусов. Они загородили вход в храм, и буквально за минуту двор наполнили люди в черных и серых костюмах: не красивых траурных, как в кино про мафию, а разношерстных, наскоро подобранных. Никто же не держит у себя дома специально красивый костюм для похорон, зачем он? Платки и лысины запестрели во дворе. Вытащили гроб и крышку, понесли на руках. Я разглядел, что хоронили молодую девушку лет двадцати пяти.
   БОПТ позвонил и сказал, что все видит, что отпевание должно пройти без эксцессов, а после он выдвинет свои требования и все расскажет. Батюшка попрощался с нами и пошел в церковь.
   – Вот, – радостно сообщил Нагорный, – подключился.
   На большом экране в нашем специально оборудованном автобусе стало видно изображение с одиннадцати камер из двенадцати. Они показывали разные участки двора и внутри церкви, не было видно только последней, двенадцатой – самого кабинета. Датчики показывали, что доступ к ней заблокирован. Вдруг пошли помехи, и изображение стало нестабильным. Мы с Нагорным вышли во двор, смешались с толпой. Медленно затопали ко входу, чтобы хоть как-то понимать, что происходит.
   Меня трясло. Я понимал, что у любого отпевания есть конец и, когда закончится это, БОПТ начнет говорить. Сразу откроется, кто заложник. Я решился:
   – Послушай, Нагорный, что ты думаешь о законах? О законах Великой России?
   – Это мы сейчас Устно Разговариваем? – уточнил он. Было видно, что подкован майор хорошо.
   – Конечно, – ответил я.
   – Тогда ничего отдельного не думаю, их просто нужно исполнять. А что?
   – А если не Устно?
   – Как это – не Устно? У нас же сейчас, по-любому Устная Речь.
   – Ну, просто так, между нами.
   Нагорному не было никакого резона доверять мне, незнакомому человеку из ФСОЗОПа.
   – То же самое, – сказал он, – на безусловном исполнении всех без исключения законов, на равенстве перед ними всех Нормальных Людей и Государственных Работников зиждется благополучие и процветание Великой России.

   Мы стояли в толпе у самого входа и через головы видели происходящее. Степан Алексеевич совершал отпевание, ближайшие родственники целовали девушку в лоб. Печальный молодой человек, видимо, друг или жених, стоял рядом. Не подходил, не целовал. Боялся или брезговал. Шутка ли: поцеловать мертвую, даже в лоб.
   – Спаси меня, – сказал я, наклонился к удивленному Нагорному и рассказал все как было. Без его помощи я бы все равно ничего не смог сделать. Нагорный слушал с замершим лицом, потом на глазах показались слезы: Сергеев, убитый офицер из тюрьмы, оказался его старым товарищем.
   – Он сам решил идти, – повторил я несколько раз, но, конечно, это мало могло утешить Нагорного. Услышанная информация пробудила в нем Человеческий Фактор.
   – Что ты предлагаешь? – наконец спросил он.
   Я рассказал свой план. Мы должны инкогнито освободить заложника, отвезти в Пункт Приведения в Исполнение до вечера и расстрелять сегодняшним числом.
   – Мы же нарушим закон, – сказал Нагорный.
   – А квартиру в новом доме возле «Молодости» я тебе гарантирую, – почему-то сказал я.
   Нагорный помолчал.
   – Вы что, и квартиры распределяете? – спросил он через несколько секунд. Я не ответил, а он спросил еще: – А кого мы предъявим начальству?
   Недостаток логического мышления всегда был моей проблемой. Я понял, что погиб. Истерически думая о том, как освободить Васю и доставить в Пункт, я совершенно не подумал о том, что освобожденного заложника нужно предъявить начальству. Эти две задачи противоречили друг другу. Получается, что я проваливаю либо свое первое задание по Приведению в Исполнение, либо второе – по освобождению заложника, которое зачем-то сам взвалил на себя. Мне захотелось попросить у Нагорного пистолет и умереть на месте.
   Церковные пения (или песнопения) закончились. Я, честно говоря, не очень понимаю разницу между ними. Нам рассказывали что-то на обязательных занятиях в ЮДЦ, но это было очень давно. В наступившей тишине стало слышно, как один из рабочих спросил молодого человека, стоящего у гроба:
   – Сейчас заколачивать или на кладбище?
   – Сейчас, – ответил молодой человек, быстро подошел к девушке и поцеловал в губы. Рабочий заколотил крышку, стараясь стучать аккуратно, потому что звук от молотка раздавался гулко, улетал под купол и мог нарушить БУРС.
   – Давай рассудим логически, – сказал Нагорный Устной Речью, – ведь он приговорен к смерти?
   – Да, – ответил я тоже Устной.
   Мы оба понимали про Устную и старались говорить взвешенно.
   – Значит, если мы сейчас осуществим штурм и их обоих положим, ничего не изменится для Великой России? По закону – один БОПТ, другой – приговоренный? Наши действия не коснутся Нормальных Людей.
   – Да, но это только мы знаем, что он приговоренный. А для всех получится, что вы зачем-то убили заложника. Это конец твоей карьеры. Ты же, наоборот, должен его освободить.
   Процессия двинулась назад, вынося нас из церкви. Выхода не было ни с логическим мышлением, ни без. Я смотрел почему-то на полноватого пятидесятилетнего дядьку, который нес за ножку табуретку. Табуретка была темная, рассохшаяся, видавшая не одну крышку от гроба, пережившая не одну зиму на балконе. Нужно было срочно что-то ответить, сейчас должен был позвонить БОПТ. Но я смотрел как завороженный на табуретку и думал, что вот у меня на балконе стоит такая же, а я не замечаю, какая она ужасная. А чужую – замечаю.
   – Главное, – сказал я, – предъявить начальству заложника.
   Я действовал как обычно: говорил только полмысли, чтобы собеседник ее развил и нашел решение. Но Нагорный на такие вещи не велся. Молчал. Ждал.
   Табуретку закинули в автобус, люди стали рассаживаться. Наши спаренные телефоны не звонили, но уже казалось, что звонили, трубка жгла руку.
   – Ну кто сказал сюда класть? – затараторила какая-то женщина в толпе. – Кто сказал сюда садиться?
   – Кто сказал, что это должен быть Вася? – спросил я вдруг Нагорного.
   Он посмотрел на меня, и сначала показалось, что это взгляд ненависти или змеи, смотрящей на жертву. Но Нагорный просто думал. Я чувствовал, что он понимает меня и просчитывает вариант, при котором мы должны предъявить начальству какого-то другого заложника, а моего Узника втихую освободить и отвезти до вечера в Пункт. Тогда все законы будут соблюдены, я спасен, а сам Нагорный – с жилплощадью. Я чувствовал, что он борется с Человеческим Фактором.
   – Кандидатуры есть? – наконец спросил он.
5
   Гул от направленного в монитор микрофона взлетел над берегом. Слился с ветром. Рома Шилдиков, солист «Дряхлеющей плоти», закончил песню, мутным глазом посмотрел на публику, словно хотел что-то добавить. Все замерли, и Рома медленно, как только можно медленно говорить одно слово, сказал:
   – Спасибо.
   Захлопали, но не активно. «Дряхлеющая плоть» играла старую программу, удивить народ было нечем, а хит «Корабли с моря» уже не работал. Всем, однако, было хорошо, погода стояла отличная. Студенты и престарелые хиппи расположились на живописном холме. Я забежал на бэкстэйдж, переключился на молодежный стиль общения, хлопнул по рукам ребят из организации, кивнул музыкантам.
   – Как оно? – спросил я главного координатора Лешу Козина.
   – Да, блин, тебя ждали, официально не открыли еще, вон Рома всех разогревал.
   Я снял пиджак, накинул болоньевую куртку с символикой фестиваля. Открывать должен был я и главная звезда Колычского рока Вова Русин из «Мистического Путешествия».
   – Где Русин? – спросил я.
   Леша опустил глаза.
   – Короче, такая фигня… Нет Русина.
   – Что?!! – Я думал совсем о другом, мне по фигу был Русин, но я задал этот вопрос так, как будто фестиваль был целью моей жизни, а отсутствие Русина – ножом в сердце.
   – Вчера, короче, сидели, обсуждали. Мы ему: ок, ты хэдлайнер, но двадцать песен – это ту мач, это же не твой концерт. Он сперва вроде даже согласился, но с учетом, что споет эту свою новую, которую я тебе ставил.
   – А ты?
   – А я не дурак, это же под Устную подпадает, оно мне надо? Ну и, короче, его с утра не было, не знаю, где он.
   – Кто вместо него?
   – «Совращенные заживо», но ты сам понимаешь: фестиваль без Русина – это…
   И он произнес слово, которое я не могу привести в Письменной Речи.
   Все время неподалеку от нас крутилась Алина, репортерша с телевидения. Я ее недолюбливал, потому что она вечно терлась рядом, как бы по своим делам, но было видно, что подслушивает. Ей почему-то казалось, что журналист – это что-то вроде шпиона, что информацию надо вынюхивать. Новости, добытые без шпионской романтики, ее не возбуждали.
   Мы вышли на сцену с Антошей, солистом «Совращенных». Публика не ликовала и не свистела: в общем, встретила нас никак. Все понимали, что сейчас будут официальные слова, приготовились потерпеть. Ну а Антоша никогда не был особо популярен. Вернее, как – был, но в очень узком кругу у нас в Колыче металл сейчас не на подъеме.
   Антоша прилип губами к микрофону, помолчал и еще медленнее, чем Рома Шилдиков, говорил «спасибо», сказал:
   – Здравствуйте.
   Народ захлопал, я бойко продолжил:
   – От лица администрации я рад открыть уже шестой по счету фестиваль «Эхо Вудстока», хотя непосредственно в этом году было бы логично назвать его не Вудстоком, а Водостоком, потому что проблемы экологии…
   Слава богу, текст был выучен давно. Я придумал его еще зимой, и хоть он был простой (его и учить-то было необязательно, можно было просто сказать все своими словами), я все же любил почему-то повторять его в течение последних месяцев, представляя себя на сцене. Говорил автоматически, а сам неотрывно глядел на почти лысого старого рокера в первых рядах. Когда он поворачивался, видно было жиденький хвост волос за плечами. Я подумал, что десять лет назад сам носил такой и что хорошо, что постриг, а то с моей начинающейся лысиной это выглядело бы совсем некрасиво… Кандидатура…

   …Вовка Русин, христосоподобный поэт, сволочь, любимец девушек. Одним взглядом гипнотизирующий зал, одним словом влюбляющий в себя, ведущий за собой. Я перестал играть на гитаре 10 лет назад, когда услышал его. Это было такой же ранней весной, в актовом зале «Молодости». Я простоял и молча прослушал весь концерт «Мистического Путешествия». Русин светился. Пел без футболки, вспотел, ребра ходили под полупрозрачной кожей, сердце поэта стучало громче барабанов.
   Он пел лучше меня, писал лучше, девушки отдавались ему без счета. Сначала недели две у меня была депрессия, а потом я записался на первую ступень ГоПКРНЛ и стал делать карьеру. С самим Вовкой не был близко знаком. Уже потом встречались в гостях несколько раз, даже были представлены, но не думаю, что он меня помнил. Разве что позже, когда я стал курировать рок-клуб, и то не факт – Русин не ходил на официальные собрания, ему это разрешалось, потому что Колычский рок – это Русин.
   Он был прекрасен во всем, хотя имел один недостаток.
   Русин был дурак. При всем своем таланте он почему-то имел примитивнейшие представления о серьезных вещах, поэтизировал мир, который не понимал или понимал мозгом шестнадцатилетнего подростка. А продолжением этого недостатка был второй, вернее, вытекающий из первого «поднедостаток»: с ним невозможно было договориться. Видимо, потому, что ему ничего не было нужно. Он знал, что он гений, ему этого хватало, и он не шел никогда на компромиссы, потому что никто в материальном мире все равно не мог ему дать большего.
   Помню, однажды на вечеринке у каких-то художников, глядя сквозь сигаретный дым на репродукцию Глазунова «Сто веков», Вова сказал:
   – Столько людей… Не смогли спасти Россию… А ведь нужен-то всего один… Кто он?.. Где он?..
   Тусившие по углам парочки сгруппировались вокруг. Русин продолжил:
   – Вот я… Тоже… Пишу тонны текстов, а ведь если пишешь тонны, значит, не можешь сказать просто и коротко… Хочу написать хокку.
   Певица Ленка, по прозвищу Челка, из «Косого пробора», прильнула к нему, как будто само слово «хокку» могло возбуждать.
   – Одно только хокку, – продолжил Русин, – в котором было бы все… Одна мысль, но такая, после которой можно не писать.
   – Так в чем проблема? – спросили его. – Напиши.
   Русин помолчал, потянул жилы и ответил:
   – У меня есть один образ. Но там три с половиной строчки. А нужно – три… Пока не получается.
   – Ну, пусть будет четверостишие, – сказали ему.
   – Я сказал: три с половиной. Не три и не четыре. Я между Европой и Азией, между двумя менталитетами. Я не могу договориться ни с одним из них.
   В общем, Русин был дурак, с которым невозможно договориться.

   Я вернулся к церкви. Первое, что увидел, – аккуратно припаркованную репортерскую машину с антенной на крыше. Водитель курил рядом. Я почему-то в первый раз вспомнил о своем водителе, который так и ждет техпомощи у реки. Ко мне кинулась Алина с оператором:
   – Скажите, что здесь происходит? Как вы можете прокомментировать происходящее? И что может произойти в ближайшее время?

   Нет таких слов в Письменной и Устной Речи, которые бы я мог здесь привести, чтобы выразить свои чувства в тот момент. Выследила…
   – Как вы считаете, есть ли связь между происходящим и отсутствием Владимира Русина на фестивале?
   Я едва сдержался и, нарушив закон об общении государственных работников с прессой, молча прошел к Нагорному. Было видно, что его до этого Алина уже достала.
   – Теперь сложнее будет, – сказал он.
   Да уж… Они с этой своей антенной уже могли выйти в прямой эфир и что-то сказать. Так просто их не выгонишь. Закон нарушим.
   – Есть кандидатура, – сказал я Нагорному. Зашептал на ухо, что и как.
   Вдруг позвонил БОПТ. Мы приникли к трубкам.
   – Вы нарушили слово, – сказал он, – здесь пресса. Готовьтесь. Сейчас я убью заложника.
   Мы переглянулись с Нагорным и вошли в церковь. Встали так, чтобы БОПТ мог нас видеть через камеру. Было тихо, толстые свечки, оставленные после отпевания, горели хорошо.
   – Убивай, – сказал Нагорный, – только поможешь обществу.
   БОПТ замолчал, он не был готов к такому повороту.
   – Ошибочка у тебя вышла – не того захватил.
   И Нагорный рассказал БОПТу все про Васю, что его и так государство должно расстрелять сегодня. БОПТ замолчал. Понял, что у него нет козырей и сейчас его уничтожат.
   – Блефуете, – сказал он.
   – Так не блефуют, когда разговаривают с такими психами, как ты, когда на кону жизнь человека. Давай кончай его скорее, если тебе еще одно убийство в суде нужно, а потом уже мы тебя возьмем. Или сам себя можешь грохнуть. Сахар, как говорится, по вкусу.
   Бросил трубку. Слегка улыбнулся и нажал синюю кнопочку на рации. В церковь вошли человек двадцать экипированных бойцов с автоматами. Мы понимали, что БОПТ все видит. Нагорный не обращал внимания на мой истерический взгляд, ждал. Потом позвонил БОПТу сам.
   – Просрался? – сказал он. – А теперь слушай, если хочешь остаться в живых.
6
   Нагорный выделил двух самых умных бойцов: Гаврилина и Михайлова. По моим данным, Русин мог быть либо дома, либо у своей девушки. Дома его не оказалось, а поехать к девушке было затруднительно, потому что, по тем же данным, их было несколько. У флейтистки из «Rain station» его не оказалось, поехали к Ане, фотографу городской газеты. Были, конечно, в штатском. Я и Гаврилин в масках, Михайлов – без, но в изменяющих внешность роговых очках.
   – Кто? – спросил женский голос.
   – Здравствуйте, – сказал Михайлов, – а можно поговорить с Володей Русиным?
   Наступила тишина, потом зашуршали шлепки и нервный мужской голос сказал:
   – Без меня никак?
   Конечно, я сразу узнал его. Двадцать альбомов «Путешествия» были заслушаны до дыр.
   – Никак, – ответил Михайлов.
   – Представляю себе, – раздалось из-за двери, – сейчас отпел «Слепой дантист», потом «Заморозки на почве», потом опять что-то невнятное споет «Диск Ц»… «Семейству куньих» дадут Гран-при и – фейерверки! Никто не спросит: «А где «Мистическое Путешествие»?
   – Мы за вами, – сказал Михайлов.
   – Пять тысяч зрителей! Я представляю себе эту гору, эти лица, бессмысленные и холодные, как на картине Глазунова!
   Стало окончательно понятно, что Русин думал, что мы от фестиваля и пришли его уговаривать. Это было хорошо.
   – Откройте, пожалуйста, мы к вам.
   Я и Гаврилин натянули маски плотнее, приготовились.
   – А мне хорошо и здесь! Мне достаточно любви, воплощенной в слове, мне не нужно зрителей, чтобы слышать образы, не нужно зеркала, чтобы поверить в то, что я существую!.. Ладно, подождите…
   Он ушел одеваться, и через несколько секунд раздался крик Ани:
   – Ты относишься ко мне, как к пустому месту!
   – Я к тебе отношусь хорошо! – закричал Русин.
   – Как к пустому месту, ты ко мне относишься хорошо!
   Русин оделся, подошел к двери и приник к глазку Михайлову даже в очках, даже через глазок стало не по себе от гипнотической русинской энергетики.
   – Вы знаете, сколько строк в хокку? – спросил Русин.
   Я показал Михайлову три пальца.
   – Три, – сказал он.
   – Ну ладно, уболтали, – раздалось из-за двери.

   Потом, в машине, связанный, с надетым на голову пакетом, он сидел спокойный и даже немного счастливый, крутил головой, как бы смотря на нас, как на орудие в руках судьбы или даже в руках его самого – Русина.
   – Во все века люди боялись живого слова, ибо оно крепче стали и дороже золота. Певцам отрезали языки и изгоняли прочь, – раздалось из-под пакета.
   Да… Надо было рот заклеить. Мы никак не реагировали, чтобы не выдать себя.
   – Прогнил режимчик, – опять раздалось, – это я вам Устно заявляю!
   Стало ясно, что теперь Русин подумал, будто арестован за свои песни, а вовсе не захвачен террористами. Это могло стать проблемой, но и объяснять ему все прямо сейчас не хотелось, он мог запомнить мой голос. Я приложил палец к губам и приказал бойцам помалкивать.
   Доехали, умудрились пройти садом и забрались в церковь с черного хода. Посадили Русина в католическую исповедальню, зияющую, как большое обугленное пианино среди светлых стен. Я снял дурацкую шапку, переоделся, просочился к Нагорному. Репортеры и люди из администрации собрались у автобуса. Аркадий Игоревич строго смотрел на меня из окна машины. Как будто я пригласил этих телевизионщиков!
   – Мы ведем репортаж прямо от церкви Михаила Архангела, – сказала репортерша, – что же тут происходит, что с Володей?
   «Значит, все-таки – церковь, не собор», – подумалось мне.
   – Я ничего не могу рассказывать, – сказал Нагорный, – но вы можете снимать, согласно закону, естественно, с приличного расстояния. Сейчас свяжемся с захватчиками. Алло! – он взял свой телефон и стал изображать, будто разговаривает с террористом. – Говорит майор Нагорный!.. Да… Миллион… Вертолет… Слово офицера… Да… Чемодан… В будке… Без оружия… Слово офицера, – и широко улыбнулся репортерше: – Мы надеемся, что все закончится благополучно, а возмутительное похищение в день фестиваля только прибавит популярности нашему рок-движению.
   Бойцы ОПСВНСП, конечно, строго проинструктированные, в полной боевой амуниции подошли к церкви. У Нагорного хорошо получалось, он нес набитый пустыми коробками чемодан, держался красиво. Мы встали у входа, солнце светило нам в спины. Вошли внутрь.
   – Я без оружия, не стреляйте! – крикнул Нагорный.
   – Чемодан оставь, как договорились, и подойди сюда! – ответил Гаврилин из исповедальни.
   Нагорный поставил чемодан, сказал Русину:
   – Мы вас забираем, на этом для вас все закончится.
   – В этом не сомневаюсь!!! – ответила голова в полиэтиленовом пакете. – Не переживайте, вы ведь только выполняете приказ.
   Русин по-прежнему считал себя арестованным спецслужбами.
   – Да, это мой долг, – ответил Нагорный. – Вы в порядке?
   – Вашими молитвами.
   – Вас не били?
   – Пока нет.
   – Сейчас вы встанете и медленно пойдете к выходу. Медленно, иначе в вас могут стрелять.
   – Нисколько не сомневаюсь… Днем раньше, днем позже.
   Гаврилин и Михайлов вывели Русина в центр церкви. Нагорный поставил чемодан. Гаврилин подошел, чтобы взять его, и тут в церковь ворвался ОПСВНСП, их повалили, связали, надели типовые оранжевые МеСТО[35], уволокли в автобус. По закону от 08.08.2022 до выяснения обстоятельств никто не должен видеть лиц террористов.
   Русина бойцы стремительно вывели наружу, прикрыли телами, сняли пакет. Первое, что он увидел, был микрофон репортерши.
   – Как вы, Володя?
   – Нормально.
   Он ничего не понимал, но перед микрофоном чувствовал себя хорошо. Отдышался.
   – Вас били?
   – Нет.
   – Появитесь на «Вудстоке»?
   – Посмотрим…
   Репортерша повернулась к камере:
   – Только что ОПСВНСП освободил рок-певца Владимира Русина, и сейчас с ним вместе мы отправимся на «Эхо Вудстока». Владимир, когда-то назвавший свою группу «Мистическое путешествие», вряд ли мог представить, что это путешествие приключится с ним самим. Следующее наше включение – на фестивале.
   Его посадили в телевизионую машину, с боков втиснулись репортерша и оператор. Он иронично смотрел на них, как полчаса назад – на нас, своих похитителей. Взгляд его был холоден. Русин все время смотрел внутрь себя, поэтому не имело значения: кто рядом, день или ночь на дворе, надет ли мешок на голову.
   Я заглянул в окошко машины и спросил:
   – Володя, в порядке?
   Он вспомнил меня.
   – В нем.
   – БОПТы вообще обнаглели, – сказал я, – до Колыча добрались.
   В принципе, я рисковал, но Русин, как я уже говорил, был дурак и мог не догадаться, что был захвачен террористами. Нужно было вложить ему в голову правильную версию произошедшего. Потом добавил, чтобы не акцентировать на этом внимания:
   – Пишешь что-то новое сейчас?
   Русин коротко взглянул на меня.
   – Хокку.
   Машина увезла его на фестиваль.
   Подошел Аркадий Игоревич, пожал мне руку.
   – Ну что же, – сказал он, – с прессой не очень хорошо получилось, но победителей не судят. Давай оформляй БОПТа и дуй на свой фестиваль. Молодец…
   Я боялся, что он спросит про Приведение. Он спросил:
   – А что с Приведением? С почином?
   Я соврал, как вру обычно, чтобы формально это не было ложью:
   – С Приведением все хорошо… Сегодняшним числом.
   Он уехал. Мы остались одни. Нагорный набрал БОПТа.
   – Ну что, посмотрел киношку? А теперь спокойно выходите оба с поднятыми руками.
   – Я не выйду, – ответил БОПТ.
   Это было очень плохо.
   – Мне терять нечего. Меня все равно расстреляют.
   – Суд учтет… – начал я.
   – Знаю я ваш суд, – сказал БОПТ, – сам десять лет отработал.
   Ну тогда конечно, если отработал…
   – У меня граната, – сказал он, – даже две. Как только начнете освобождать – всех взорву.
   – Ясно, – сказал Нагорный, – сахар по вкусу.
   Он отдал какие-то команды, и уже без лишней показухи бойцы собрались у входа. Двое держали гранатометы. Степан Алексеевич подошел к нам и прошептал:
   – Вы не имеете права, если хоть одна пуля…
   – Не одна, Степан Алексеевич, а много-много пуль, – ответил Нагорный, – он же террорист.
   Батюшка подошел ко мне:
   – Ну хотя бы вы…
   – А что – я? Я штатский, я не командую.
   – Вы не штатский, вы «в штатском»… Вы командуете… Я не позволю убить человека в храме. Тем более у себя в кабинете.
   Я постарался объяснить:
   – Он – смертник, понимаете? ИНООНЧ! Ни ангел, ни жертва!
   – Это неважно, – сказал Степан Алексеевич, – разве можно убивать человека в храме? Это незаконно. Даже для вас, «в штатском».
   – Вот я и хочу остаться «в штатском», а не штатским без зарплаты.
   – Вы не понимаете… Чему учит нас Христос?
   – Да поймите, что он должен был умереть сегодня в восемь, он живет по недоразумению. Его уже как бы нет по бумагам. Это не я, это государство решило.
   – Слава Богу, я отделен от государства.
   – А я, слава Богу, прикреплен!
   – Но существуют шансы, что он останется жив?
   – Существуют, – ответил я.
   Дурацкий разговор получался. И главное, опять непонятно было, насколько мои действия законны.
   – Какие шансы? – спросил батюшка.
   – Всякие. В том числе – никаких.
   Нагорный подошел, весь на нервах.
   – Вы решили что-то? Я не могу по сто раз давать команды туда-обратно.
   – Давайте поговорим спокойно, – сказал батюшка, – одну минуту.
   – Я спокоен, – сказали мы с Нагорным одновременно.
   – Как же так, – сказал Степан Алексеевич, – убивать человека в церкви?! Это незаконно!
   Черт. По ходу, правда незаконно.
   Нагорный тоже не был стопроцентно уверен, тем более что он был из ОПСВНСП, а не из ОПИПУЛ. Мы не знали, что делать.
   – Смотрите, – вступил я, – давайте логически и по закону: один из них террорист, значит, его можно убить во время захвата, а второй – приговоренный к смертный казни, которого все равно надо убить. Значит, убить можно обоих.
   – Но не в церкви же, – сказал батюшка, – для этого существуют специально оборудованные Пункты.
   – И что вы предлагаете?
   – Приговоренный он был до того, как его захватил террорист, – рассудительно произнес Степан Алексеевич, – а сейчас он по закону заложник, и его нужно освобождать. А вот когда освободите, он снова станет по закону приговоренный, тогда можно убивать, но, опять же, строго по закону и в специально отведенном месте.
   Нищие на паперти притихли. Бойцы ждали, Нагорный пока не смотрел на них.
   – У нас, по ходу, нормальное православное государство, а не компьютерная стрелялка, где каждый может спасать Вселенную как ему хочется, – завершил батюшка.
   – Я не против, – сказал я, – я же не говорю, что прямо обязательно надо убить здесь. Давайте так и сделаем, строго по закону: освободим, а потом отвезем в Пункт. Главное – сегодня до двадцати одного.
   Нагорный молча развернулся, ушел к своим бойцам, перекинулся парой слов с Гаврилиным и Михайловым. Вернулись втроем.
   – Вы извините, но освобождать его мы не будем, – сказал Нагорный, – риск очень большой для личного состава. У него там может граната быть или, например, две гранаты. Могут погибнуть бойцы.
   – Пардон, что вмешиваемся, – тихо сказал Гаврилин, – но правда: если бы он настоящий заложник был… Нормальный Человек… Ребенок… да тот же Русин – тогда понятно.
   – А так, – продолжил мысль Михайлов, – получается, люди должны идти на смерть ради человека, которого надо освободить и через час расстрелять. Где тут гуманизм?
   – А как вы тогда видите? – спросил Степан Алексеевич.
   – Ну, боевыми методами: гранатой взрываем дверь и туда еще потом гранату… Или, например, две гранаты.
   – Там иконы, – сказал Степан Алексеевич, – и евроремонт. Ваши действия подпадут под БУРС.
   Ситуация была неоднозначная, а аргументы временно закончились. Большая стая воробьев сорвалась с земли и пронеслась мимо нас. Стало слышно все, даже ненужное, например, как нищие шептались вдалеке.
   – Дорого у вас все. В Еропкино хлеб дешевле, – сказал один другому.
   – Ну не хлебом же единым жив человек. Мясо у вас сколько стоит?
   Вдруг словно из-под земли появился ксендз из костела – того, что за городом, за заводом кафельной плитки.
   – Я дико извиняюсь, – сказал ксендз батюшке, – но у меня уже все высохло.
   Я воспринимал все как во сне, но все равно понял, что речь идет об исповедальной будке, которую тот на время ремонта оставлял Степану Алексеевичу.

   И тут то ли с того берега, то ли из-за далеких бессчетных изгибов Прощайки раздался шум. Показалось, будто гром прогремел или табун лошадей проснулся, попробовал копытами землю. Тогда я не мог знать, что происходит, узнал потом, просмотрев видеоматериалы.
   Ксендз вежливо ждал в стороне. Нищие вежливо сидели на паперти. Все прихожане удалились в не контролируемый мной момент. Вечерело. Страхом веяло от каждого из нас, от недалеких кладбищенских крестов, от тех, кто заперся наверху. Я потянул Нагорного за рукав и отвел к небольшому садику в стороне от главного входа. Запахло корой и прошлогодней известью.
   – Времени нет, – сказал я, – я так в Пункт опоздаю. Давайте штурмуйте.
   – Ты шкура, – ответил он, – хочешь моих ребят на смерть послать? Понимаешь, какой это риск?
   – Рисковать – ваша профессия, – сказал я и добавил: – Ты ведь будешь рисковать не за заложника, а за двухкомнатную на площади… Или парься в общаге до старости.
   Нагорный потупил взгляд.
   Шум нарастал, мы оглянулись. С не контролируемой пока стороны к церкви приближалась неведомая сила. Ее еще не было видно, но было уже очень хорошо слышно. Мы вышли за ограду, рядом стали батюшка, нищие и бойцы ОПСВНСП. Тысячи человек шли по Новому мосту с той стороны Прощай ки. Те, кто не попал на мост, плыли на лодках.
   – Что это, сыночки, крестный ход? – спросила выросшая из-под земли согбенная старушка. Под тяжестью горба она даже не могла поднять голову и взглянуть вперед. – Рано же еще.
   – Рано, – сказал нищий.
   – А кто это, сыночки?
   Нищий всмотрелся вдаль:
   – Это Русин.
7
   Что происходило незадолго до этого на холме Единства, можно узнать по видеозаписям: и основным, которые писались для эфира, и с бэкстэйджа – для хроники. Взволнованная похищением Русина публика ждала, выступления остановились. Усилия Леши Козина развеселить людей ни к чему не привели. Ни ребят из «Быстрых углеводов», ни девчонок из «Имитации оргазма» не приняли. Все остановилось. Более того, пришлось вывести на большой экран прямую трансляцию новостей о захвате заложника. Так что освобождение Русина видел весь фестиваль: как с него срывали пакет, брали интервью. Улыбка Русина сияла шесть на девять метров.
   Ждать его пришлось недолго. Как только телевизионная машина стартовала с церковного двора, колычане развернулись от экрана к реке. Еще через полминуты они увидели машину на холме, потом на мосту. Встали. Закричали. Заплакали.
   Русин вышел, публика расступилась, и, словно посуху, Володя прошел к сцене, где уже стояли музыканты «Мистического путешествия». Люди могли молчать долго и готовы были слушать вместе с Русиным тишину ровно столько, сколько понадобится ему. Потому что он понимал в ней больше, потому что от Колыча до Старовятска это была его, Русина, тишина и ее нельзя было нарушать. Ее можно было только составлять и, если повезет, слушать вместе с ним.
   – Как вы думаете, – сказал Русин, – почему я не ношу черные очки?
   Последнее закатное солнце озарило его лицо.
   – Потому что они мне не идут? Нет. Не поэтому… Может быть, они вредят зрению? Нет, не вредят… Где же разгадка?
   Никто не знал разгадки. Река плескалась о берега, слезы подступали к глазам.
   – Дело в том, что в очках я вижу мир не таким, какой он есть на самом деле.
   Люди еще не понимали смысла аллегории, но понимали, что нужно следовать словам Русина, движению его и своей души. Тысячи рук сняли тысячи очков и, стараясь не шуметь, спрятали их в сумочки и карманы. Звукорежиссер за пультом за неимением очков снял бейсболку.
   – По той же причине, – сказал Русин, – я не ношу плеер.
   Уже не дожидаясь толкований, все сняли с шеи наушники, звукооператор снял свои большие, профессиональные.
   – Конечно, – продолжил Володя, – приятно слушать музыку, гуляя на природе и по городу. Конечно, музыка приятнее, чем шум машин и лесопилок… Но ведь именно шум машин и лесопилок и есть звук города на самом деле. Так же как слепящий, а не приятно приглушенный свет – это свет на самом деле. Так почему же мы ради сиюминутных ощущений не хотим открыть себя реальности, жить и любить на самом деле?
   Кто-то не выдержал. Раздался стон, истерика преданности.
   – Самоубийство – не выход, – сказал Русин, – ведь это не будет смерть на самом деле.
   Музыканты стояли молча, понимая, что тут уже не до песен. Козин ушел со сцены, понимая, что тут уже не до фестиваля. Русин уткнулся губами в микрофон.
   – Вы собрались здесь, чтобы слушать музыку… Вы любите искусство… Но ведь искусство не имеет никакого отношения к жизни… Сказать по правде, и жизнь не имеет никакого отношения к жизни.
   Те, кто еще сидел, встали. Подошли совсем близко к сцене.
   – К жизни имеет отношение только то, что у вас за спиной, на том берегу!
   Все обернулись и посмотрели на золотые купола церкви или собора.
   – Вот оно… стоит веками… А люди живут, умирают… И каждое время спрашивает у своих живых: «А что ты сделал, чтобы защитить вековые устои веры и духовности?» Что мы ответим на этот вопрос куполов, оставляя их нашим детям и внукам, оставляя мир живых новым живым?
   Нужно сказать, что не все были очарованы речью Русина. Музыканты других групп, которым так и не удалось сыграть сегодня, в отчаянии стояли за сценой. Гитарист Заночкин из «Музыки на ощупь» не выдержал:
   – Блин, я знал, что Русин опять всех уберет!
   – Потому что нужно меньше амбиций и больше профессионализма, – ответил Серега Матвеев из «Секса в носках».
   – Это у кого это амбиции? – чуть не полез в драку Заночкин.
   – А у кого профессионализм? – холодно сказал Серега.
   Русин тем временем стал еще светлее.
   – Вы бы видели, что там творится, в чьих руках находятся наши святыни! Посреди православного храма стоит католическая будка. А в ней в своих грязных сапогах сидят то ли бандиты, то ли полиция и сводят счеты друг с другом. Священника не пускают в храм, а за молящимися втайне наблюдают видеокамеры. И все это в то время, когда мы здесь поем об истинной вере и любви! Нам кажется, что это поступок. Но это – книжничество, фарисейство и… – он замер, вспоминая нужное слово, – и витийство… Мы должны остановить зло и вернуть себе храм.

   Они пошли сразу, тихо, с каждым шагом набирая силу, не очень понимая, что им нужно будет делать, когда окажутся на том берегу, у церкви. Но слова Русина и свет куполов вели вперед. Слившись в толпу, люди больше, чем когда-либо, были сами собой, лицо каждого четко отделялось от пустоты и небытия – куда больше, чем если бы он стоял где-нибудь один на площади.
   Пошли по мосту, и мост задрожал под тяжелыми рокерскими ботинками. Поплыли на лодках. Вступили на противоположный берег.
   – Это Русин, – сказал нищий.
   Закончив грузить исповедальню на принадлежащий костелу грузовичок, ксендз подошел к стоящим над рекой. Он еще не видел лиц идущих, только слышал поступь, чувствовал дуновение пыльного ветра. Замер, поднес пальцы к губам, почти запер рот на замок.
   – Матка Бозка, – сказал он, – Русин.
   Мы скрылись за церковной оградой. Я стал искать глаза Нагорного, но он опустил их, словно виня меня во всем, что произошло сегодня, будто я специально это придумал. Я посмотрел на батюшку, но тот вместе с Гаврилиным и Михайловым сложили руки на груди и не были склонны к сентиментальности. В отчаянии я посмотрел на небо. Вдали громыхнуло. Я обернулся и увидел во дворе несколько тысяч человек. Те, кто не вместился, сидели на ограде и яблонях.
   – Вы позволите войти в храм? – спросил Русин тихо, я даже не сразу понял, где он.
   – К сожалению, это невозможно, – сказал я.
   Русин повернулся к толпе и сожалеюще развел руками. Повернулся, вцепился в меня взглядом.
   – А что здесь делает эта католическая будка?
   – Ремонт в костеле, – тихо ответил я, но Русин не обратил на мои слова никакого внимания. Посмотрел на Нагорного:
   – Вы, кажется, заходили в храм в головном уборе?
   Нагорный снял шлем. Заморосило. Русин сказал громко:
   – В старину под сенью куполов люди спасались от набегов степных варваров. Вот стоят православные люди, ваши соотечественники… Вы позволите им укрыться от дождя?
   Перекрестился и пошел вперед. Я кинулся наперерез.
   – Дело в том, что входить туда небезопасно.
   – В чем же опасность? Ведь террорист уже захвачен.
   – Да, но понимаете, у него могут быть сообщники!
   Он остановился.
   – Что значит: «могут быть»? Вы что, стоите и гадаете?
   – Нет, конечно, не гадаем, – уверенно ответил я, – данный террорист, к сожалению, оказался далеко не один.
   – Насколько далеко?
   – Понимаю вопрос, – сказал я опять уверенно, но замолчал, потому что мне больше нечего было говорить.
   Русин спросил:
   – Если он там, почему вы его не арестуете или не застрелите, чтобы люди могли попасть в храм? Ведь заложника уже нет?
   – К сожалению, выяснилось, что есть.
   – И кто же он?
   Он посмотрел на меня, как будто догадывался или даже знал мою тайну. Как назло, опять рядом оказалась Алина с камерой. И тут на помощь пришел Нагорный:
   – Мы ведем переговоры с данным террористом, пытаемся выяснить данный вопрос. Но сможем это сделать, когда вы отойдете немного назад… Сможете?
   – Сможем, – ответил Русин и остался стоять на месте.
   Помолчали.
   – Когда? – спросил Нагорный.
   Русин сузил взгляд:
   – Когда вы вместо «данный» начнете говорить «этот».

   Отряд Полиции, Сметающий Все На Своем Пути и несколько тысяч человек стояли напротив друг друга. Решение пойти на конфликт могло исходить только от меня, но я словно забыл, что я из ФСОЗОПа, и чувствовал себя как тогда, много лет назад на концерте, одним из сонма частиц, вращающихся вокруг сияния Русина. Да и бойцы отряда сейчас чувствовали себя больше частью народа, чем частью отряда, многие из них в свое время играли в группах.
   Вдруг я вспомнил, откуда мне знакомо лицо Нагорного. Тогда же, десять лет назад, во время большого осеннего концерта в «Молодости» сорвалось выступление «Детского акцента» – ударник слажал, сбился, публика засвистела. Он весь сжался и словно исчез, слился с черным задником. Так вот сейчас мне почудилось, что сверлящие глаза Нагорного – это глаза того самого ударника.
   Он оторвал взгляд от Русина и спросил меня шепотом:
   – Скажи, по поводу квартиры – это серьезно?
   – Абсолютно, – сказал я.
   – А ребятам?
   – И ребятам… Тоже… Что-нибудь. Материальное.
   – Это хорошо. Ведь мы живем в материальном мире.
   Вошли в церковь, зная, что нас видит БОПТ, но это было лучше, чем оставаться под взглядом рок-фанатов.
   – Что делать, Нагорный? Если даже вы его возьмете, его же надо будет показать людям.
   Решения не было. И времени не было. Мирная женщина беззвучно повисла над нами, распустив одежды, как парус.
   – Спаси меня… – прошептал я, глядя вверх, и добавил: – Нагорный.
   Он затушил еле теплящуюся свечу.
   – Давай логически. Чего нам надо?
   Барабанщики – они всегда очень конкретные. Даже слабые, даже те, которые лажают и проваливают концерты… Что нам надо…
   – Не показывать Васю?
   – Так… А что им надо?
   – Посмотреть его.
   – Так… Только не Васю конкретно, а заложника.
   Женщина пошевелилась, взмахнула одеждами.
   – Опять? Как с Русиным?
   – А что, – сказал Нагорный, – первый раз ведь получилось?
   – Но освобождать-то надо из церкви. А мы сюда уже никого не проведем. Да и кто согласится? Второго Русина нет. Все друг друга знают.
   Перешли к самому большому подсвечнику. Так было мирно, но это было обманчивое спокойствие. Несколько тысяч человек стояли во дворе и ждали наших действий. Нагорный стал смотреть в одну точку и отстукивать пальцами ритм по бронзе.
   – Давай логически… Вывести мы можем только изнутри.
   – Так.
   – А провести внутрь уже никого не можем.
   – Нет.
   Нагорный остановился.
   – Значит, надо выводить того, кто уже внутри.
   Да… Логичность ударников компенсируется их тупостью. То, что он сказал, было абсолютно верно и абсолютно бесполезно.
   – Но внутри никого нет! Там только Вася и БОПТ!
   – Не части! Давай логически. Там только Вася…
   – И БОПТ!
   – Васю мы выводить не можем.
   – Ну ясно!
   – Значит, логически получается, что выводить будем…
   – БОПТа?!! – закончил я мысль, но это была мысль не моя, а тупого, логичного ударника Нагорного.
   – Да, – подытожил он. Посмотрел пристально, размышляя уже как бы вместе со мной, щедро делясь своей мыслью, – его кто-нибудь видел?
   – Нет.
   – Кто он вообще такой?
   – Не знаю, – сказал я, – никто не знает.
   – Значит, он вполне может быть заложником.
   – А он согласится?
   – Для него это – единственный шанс уцелеть и даже стать немного героем.
   Мы пожали друг другу руки и направились к выходу. Уже увидели в просвете толпу. Нагорный остановился.
   – Стой! А кто же тогда террорист?
   Мы вернулись назад. И тут я тоже смог логически:
   – Получается, что раз там больше никого нет, а заложником будет этот, то террорист у нас… Вася?
   – Да… А он согласится?
   Откуда я знал.
   – Надо ему что-нибудь пообещать, – сказал Нагорный.
   – Что ему можно пообещать?
   – Не знаю, льготы какие-нибудь… Что-нибудь материальное.
   Глупо все это было. Какие, к черту, льготы! Я схватил Нагорного за грудки и закричал шепотом:
   – Чем быстрее у нас все закончится, тем быстрее Вася окажется в Пункте!
   Нагорный тоже схватил меня за куртку:
   – Тянуть в его интересах!
   – Но это не в наших интересах!!! – прокричали мы вместе.
   Толпа за дверьми стала приближаться.
   – Подожди, – прохрипел Нагорный, – если Васю узнают и он все расскажет – это плохо… Но если не узнают и не расскажет – тогда хорошо.
   Я уже не понимал ничего. И тут лицо Нагорного засветилось.
   – Значит, террориста можно убить, а лицо обезобразить до неузнаваемости!
   Они приближались. Мы кинулись к двери и заперли ее на засов. Уперлись спинами.
   – Да!.. Но как это сделать? Как мы вообще туда войдем? У него же граната или две!!!
   Постучали. Потом еще. Мы не знали, что происходило за дверью, что с батюшкой, с ксендзом, с Гаврилиным и Михайловым. И вдруг впервые за сегодняшний день спасительная идея пришла в голову мне, а не Нагорному.
   – Слушай… А мы входить туда не будем… Смотри: мы этому БОПТу такой подарок делаем: превращаем в пострадавшего, на свободу отпускаем… Пусть сам все сделает.
   Нагорный впервые посмотрел на меня как на равного.
   – Теперь все сложилось, – сказал он, и мы пожали друг другу руки.
   В дверь ударили еще раз.
   – Пустите русских людей в церковь!
   – Проводится операция! – громогласно объявил Нагорный. – Не препятствуйте работе ОПСВНСП!
   Никто не ответил. Забурчали между собой. Я набрал БОПТа.
   Смотрел прямо перед собой и немного вверх – туда, где камера. Знал, что он видит меня. И вдруг услышал голос Васи.
   – Алло, – сказал он так просто, как будто был почти живым, а не почти мертвым, не ждал страшного конца каждое мгновение прошедшего года и сегодняшнего дня. Я не был готов услышать его.
   – Вася… Привет… Передай трубочку, пожалуйста.
   Ответил БОПТ. Выслушал меня.
   – Ну да… Хорошо… А гарантии?
   – То, что я тебе рассказал, и есть гарантия. А вот если будешь тянуть, нам ничего другого не останется… Не дури, сегодня же не твой расстрел.
   – Не мой, – прошептал он.
   – Тогда запоминай, что делать. Убитый БОПТ должен быть в черной маске. Есть или дать?
   – Есть.
   – Надеваешь маску на Васю и потом его, значит… того. Только большая просьба: стреляй точно в лоб.
   – Зачем?
   Я не обратил внимания на то, что в процессе постановки задачи рассматриваю рисунки под потолком. Там было много бородатых мужчин и женщина в одеждах, которые развевались как парус.
   – Дело в том, что нам его по спискам проводить: типа, мы, как положено в Пункте, по приговору… А у них – свой фирменный стиль, прямо в лоб, и поэтому если тебе не трудно… Спасибо.
   Нагорный взял у меня трубку и добавил:
   – Через пять минут, когда все готово будет, позвони. Сам открой дверь и не дергайся. Мы немного постреляем и освободим тебя. Время пошло.
   Я заглянул в будку охранника, там было пусто, работали мониторы. Большинство из них показывало опустевшую церковь с догорающими свечами, а одна – происходящее во дворе. Там начиналось импровизированное выступление. Я мог его видеть и даже немного слышать через зарешеченную форточку. Кто-то быстро организовал микрофон, так что Русин вещал красиво, как на выступлении:
   – Свободная любовь – есть великое зло, но самое главное – великий абсурд! Как может быть свободной любовь – субстанция, которая по определению – плен, безусловная привязанность морскими узлами? Это все равно что сказать: «свободная тюрьма».
   Парни и девушки прижались друг к другу. Кто-то крикнул:
   – А какая же тогда любовь?
   – Плененная!!! «Плен» и «любовь» – синонимы, просто подобный плен не отрицает свободу, в то время как свобода «свободной любви» и есть главная тюрьма для… жизни… человеческого духа!
   У меня за спиной усмехнулся Нагорный:
   – Если бы он думал о жизни и о человеческом духе, то у скрипачки из «Совращенных заживо» сын в этом году пошел бы в школу.
   – Нет, – сказал я, – у флейтистки из «Санрайз кроссворда», и не в школу, а в детский сад.
   И тут показались уже почти родные лица Гаврилина и Михайлова: воспользовавшись замешательством толпы и профессиональными навыками, они проникли в церковь.
   – Во-первых, – сказал Гаврилин, – она вообще не из тусовки, а потом ему сейчас было бы… Ну, четыре максимум!
   – Запутаемся, – подытожил Нагорный и увел бойцов в сторону, зашептался, договариваясь о подробностях предстоящего «штурма». Я повернул голову к мониторам, и… последний из них, двенадцатый, замигал красным, зеленым, белым. Вспышкой, на мгновение, возникло два силуэта. Пропали и снова появились. Камера работала!
   Избитый, весь в крови, на полу сидел Вася, рядом стоял БОПТ. Он протягивал ему черную шапку с прорезями для глаз. Я схватил наушники, почти наугад покрутил какие-то ручки на пульте. Получилось. Я мог их видеть и слышать.
   – Зачем это? – тихо спросил Вася. – Ты меня убить хочешь?
   Я не видел Васю с утра и даже обрадовался. Тогда у реки, когда он не обернулся, я испытал действие Человеческого Фактора, мне даже стало грустно, я и не хотел и хотел, чтобы он посмотрел на меня. Вася смотрел в глаза БОПТу.
   – Я с утра ждал, что они тебе это предложат…
   Тот направил на него пистолет.
   – Наденешь или нет?
   Вася ничего не делал и ничего не говорил. БОПТ взвел курок:
   – Давай логически. Ты сейчас был бы пеплом.
   – Почему пеплом? Я по закону имею право быть целиком похороненным.
   – Кто будет соблюдать права покойников? Ты был бы пеплом. А я дал тебе пожить до вечера. Ты на меня молиться должен.
   – Да, – сказал Вася, но не двинулся с места, не взял маску.
   – Тебе все равно, – сказал БОПТ, – а мне еще жить.
   – Как это: все равно? Мне тоже еще жить.
   – Тебя все равно убьют. Либо я – сейчас, либо через час – они. Уж лучше – я. Или тебе все равно, кто тебя застрелит?
   Вася надел маску.
   – Ну вот… Все. – БОПТ отошел в сторону, взял телефон.
   – А как же… – прошептал Вася. – Мне же надо с кем-нибудь поговорить.
   БОПТ уже набирал номер.
   – Здесь нет никого, – сказал БОПТ.
   – Но там-то внизу столько народа… Там может быть один человек.
   В больших прорезях показались слезы.
   – Времени нет!!! – крикнул БОПТ и ударил Васю. – Не реви!
   Вася приподнялся.
   – И без исповеди нельзя.
   – Ты что, крещеный?
   – Все равно нельзя, – повторил Вася.
   – Скажи мне, я передам.
   – Кому?
   Вася упал. Я вздрогнул – так неожиданно все произошло. Может быть, испортился звук и я не услышал выстрела? Но Вася потерял сознание. Бопт кинулся к нему, стал примеряться, как выстрелить точно в лоб: Вася упал так неудобно, что до лба было не добраться. БОПТ положил пистолет на пол, засуетился. Зачерпнул из аквариума и плеснул на Васину голову стакан воды. Вася не очнулся, БОПТ обернулся к аквариуму зачерпнуть еще.
   – Что за фигня! – заорал Нагорный. Он тоже увидел изображение.
   Раздался выстрел. Я повернулся к мониторам, но двенадцатый снова погас, как будто кто-то свыше привел меня сюда, вторгся в электрическую сеть, чтобы показать последний раз Васю, услышать что-то важное. А потом, когда я все увидел и услышал, выключил монитор, снова предоставил электричество самому себе.
   Нагорный, Гаврилин и Михайлов кинулись наверх. Я снова закрутил ручки, но второй раз чуда не произошло. Я сорвал наушники и тоже побежал к лестнице. Стук сердца, стук толпы в дверь и новые выстрелы слились в один звук. В узком повороте между вторым и третьим этажом я столкнулся с Гаврилиным и Михайловым. Они волокли освобожденного, прикрывая собой, я даже не смог его разглядеть. Влетел в кабинет. Нагорный стоял над трупом в маске. Но тот был почему-то застрелен не в лоб, а в затылок.
   – Просили же! – грустно сказал Нагорный.
   И тут я сорвал с убитого маску. Это был не Вася. Нагорный истерически засмеялся, я тоже, но потом остановился, логически запретив себе истерически смеяться. Все было проиграно.

   Вася убил БОПТа, а освободили мы все-таки Васю. И теперь это узнают все. Нагорный обнял меня:
   – Я-то что… Я-то блестяще выполнил задачу…
8
   Двери отворились, толпа на мгновение отпрянула. Гаврилин и Михайлов воспользовались боевым отвлекающим криком ОПСВНСП, заорали, протащили Васю вперед. Но выиграли они только несколько секунд, а потом успели дотащить его только до первого укрытия – грузовичка с исповедальней, спрятали там. Вокруг сомкнулось кольцо ОПСВНСП. А вокруг него сразу же возникло второе, многотысячное кольцо из рок-фанатов. Толпа подняла Русина на возвышение у входа в церковь или собор.
   – Ах, вот кто это! – закричал он. – Живой! Разве это не оскорбление городу в день фестиваля?
   Я взобрался на грузовик, впервые в жизни оказался на уровне Русина.
   – Товарищи!.. Был совершен дерзкий побег! При участии сообщника!

   Русин моментально ответил:
После этого нелюдя людям
непросто войти будет
в церковь. Путь этот труден!

   Было видно, что в последнее время Русин заточен на сочинение хокку.
   Толпа радостно закричала. От просветленных лиц повеяло смертью. Я должен был что-то ответить, чтобы сдержать их. У меня не было ни голоса Русина, ни его дара, ни сводящих девушек с ума птичьих ребер под майкой. И все же я впервые был с ним на одной сцене. Десять лет работы по линии ГоПКРНЛ, ВСООГР, немного ОПНРПП и наконец ФСОЗОП сделали то, чего бы я никогда не добился, занимаясь рок-музыкой, рок-поэзией и рок-выступлениями.
   – Все мы хорошо помним, – сказал я, – что произошло в городе прошлой весной. Как все мы единогл… единодушно одобрили вынесение смертного приговора этому нелюдю… Этому нечеловеку, недостойному носить звание человека!
   Я чувствовал, что говорю некрасиво.
   – И все мы ждали еще неделю назад осуществления этого мероприятия, но… Как спел в одной из своих песен Владимир Русин: «Пусть жизнь сложна, но умереть непросто!»
   Это я дал слабину, сглупил, кто же в поединке льстит сопернику?! Русин усмехнулся, толпа загудела. Я совсем запутался:
   – Этот нечеловек предпринял с помощью сообщников дерзкий побег… Мы нечеловеческими усилиями… – А потом сказал главное: – Даю слово: еще до того, как сядет солнце, приговор будет приведен в исполнение…
   Это было красиво, но глупо: солнце и так практически село. Русин молчал, улыбался. Он дал сойти на нет моим высоким нотам и начал тихо, с нуля, как будто выбросив в помойку все сказанное мной:
   – Когда мир был юн и люди одевались в шкуры, все было просто: охотники убивали мамонтов, братьев наших меньших, а потом поедали мясо. Это было жестоко, но честно. Потом все изменилось. Люди продолжали есть мясо, но стали заворачивать его в тесто или капусту: они не могли видеть убитых братьев… и не могли их не есть. Так появились голубцы и пельмени. Так в обществе появилась двойная мораль… А теперь скажите: если мы хотим, чтобы этого нечеловека постигла справедливая кара, почему это делается чужими руками и вслепую? Неужели никто не хочет посмотреть ему в глаза? Мы хотим перевернуть мир или так – за хлебом вышли?
   – «Хотим!» «Перевернуть!» «Володя!» – раздались голоса.
   Стали напирать. Через кольцо ОПСВНСП каким-то образом прорвалась девушка с сумасшедшими глазами и вцепилась в борт грузовика.
   – Выходи, нечеловек!
   С другой стороны тоже кто-то прорвался, стало ясно, что через секунду-другую заграждение рассыплется.
   И вдруг раздался мощный и спокойный голос:
   – Подождите!
   Рядом со мной на грузовике стоял батюшка Степан Алексеевич.
   – Без исповеди нельзя!
   Все посмотрели на Русина.
   – Как будто мы мало знаем о его злодеяниях! Думаете, узнаем больше?!
   – Вы ничего не узнаете, – ответил Степан Алексеевич, – это исповедь.
   Все зааплодировали. Русин крикнул:
   – Он ведь даже не крещеный!
   – Разберемся, – сказал Степан Алексеевич и вошел в исповедальню.
   Наступила тишина.
   – А рыбу есть можно? – громко спросил кто-то Русина из толпы.
   – Можно, – ответил он.
   Батюшка прошел в исповедальню, у двери встал боец. Мы смотрели с Русиным друг на друга, как дуэлянты, которых разняли, ни один из которых не получил удовлетоворения, потому что победа досталась кому-то третьему. От ворот раздался крик:
   – Вова!
   Толпа пропустила, а потом подняла на возвышение к Русину его девушку, Аню. Она поцеловала его при всех (ПИДРДОНЧ, ст. 8, ч. 2, БУРС, ст. 6, ч. 3–5 лет лишения свободы).
   – Русин, милый, ты лучше всех! Ты – Прометей, ты – Атилла. Ты круче Атиллы! «Плененная любовь!»
   Русин тяжело выдохнул, с не самым легким сердцем улыбнулся.
   – Так получилось, что сегодня кому-то суждено умереть, а чему-то – родиться. Пока идет исповедь этого нечеловека, я хочу сказать… Я женюсь, ребята!
   Толпа взорвалась восторженными криками. На меня не смотрели. Я тихонько, бочком, обошел исповедальню и проник внутрь через тайную дверь, в скрытое отделение, о котором не знали прихожане (исповедальня была специально модернизирована ФСОЗОПом несколько лет назад для УЗИ[36]).
   – Я хочу, чтобы моя свадьба была скромной и тихой, – услышал я голос Русина, – обвенчаюсь где-нибудь в деревенской церквушке на отшибе, чтобы не было всех этих зевак. Никого: только я и дьячок.
   – А я? – спросила Аня.
   – Ой, извини, и ты.
   Похоже, я успел. Исповедь еще не началась. Сквозь узкую щелочку было видно, как Вася дрожал, плакал. Степан Алексеевич держал его за руку.
   – Сколько есть времени? – выдавил из себя Вася. – Они обычно пять минут дают.
   – Не торопитесь. Говорите по порядку.
   – Но я не крещеный.
   – Ничего, можно так. Я, кстати, мог с вами встретиться утром. Но позвонили и сказали, что не надо.
   – А мне предложили на выбор и вас, и раввина, и муллу. Я подумал: раз это может быть любой, значит – не нужен никакой.
   – Разумно. Я бы даже сказал: богоугодно.
   Узник совладал со слезами. Сжал крепче руку батюшки.
   – Правда?
   – Правда… Попробуйте…
   – Я не знаю – как.
   – Как угодно. Исповеди бывают разные. Например, одним людям это надо для того, чтобы жить дальше: тогда люди лукавят, что-то недоговаривают. Говорят ровно столько, чтобы снять с души камень.
   – Разве этого мало?
   – С души надо снять грех, а не камень. Это понимают те, кто исповедуется для того, чтобы умереть.
   На нас стали психологически давить: сам Русин молчал, но русинцы затянули его старый хит «Жизнь сложна».
   – Я думал покреститься, – заторопился Узник, – когда приговор вынесли. Вдруг Бог рассердится, что я атеист, и в ад тогда сразу.
   – Неплохая мысль, – сказал батюшка.
   – А потом думаю: кому присягать – неясно. Креститься – Аллах не одобрит, Аллаху – Будда какой-нибудь.
   – И эта хорошая. Но Бог един: если веришь хоть в одного – простят все остальные.
   А вдруг есть Атеистический Бог, который именно этого и не простит?
   Толпа пела:
Жизнь сложна,
Умереть непросто.
Висишь в петле —
Считай до ста.
Считай слонов
И дни до отпуска.
Смотри в окно —
Умереть непросто.

   – Давайте к конкретике, – сказал Степан Алексеевич, – не волнуйтесь, у меня большой опыт с умирающими.
   – Но я же не умирающий, – не понял Узник, – я же живой.
   – Это несущественно. Никто же не в силах предотвратить вашу смерть. Значит, вы – умирающий. Просто в хорошем состоянии.
   – Так это любой тогда, – опять зарыдал Узник.
   – Поняли наконец-то.
   Нас стали раскачивать. И вдруг батюшка вскрикнул:
   – Что это?!! Не стреляйте!
   Узник протягивал ему пистолет.
   – Ради Бога!.. Меня даже похоронить некому… Пусть все закончится сразу. А потом вы меня похороните здесь, над рекой… Пожалуйста!..
   Степан Алексеевич оттолкнул руку с пистолетом и закричал:
   – Вам надо грех с души снимать, а вы знаете, чем сейчас занимаетесь? Вводите во искушение!
   – А что мне делать?!! – закричал в ответ Узник. – Самому, что ли?
   – Ради Бога!.. То есть не смейте! Это грех!
   – А последнее желание? Ведь если сейчас – в Пункт, у меня никаких прав там не будет, мне объяснили!!! Думаете, мертвецам не нужны права?
   – Успокойтесь!.. Да, дискриминация – это плохо, но…
   – Но никто не подвергается большей дискриминации, чем мы! – сказал Вася и взглянул в глаза батюшке, – любой камень живее нас. А вдруг меня сожгут, а вдруг голову отрубят? Вы когда-нибудь видели отрубленную голову?.. Как вам объяснить… Вот отрубленная рука – это рука, нога – нога, но отрубленная голова – ничто.
   Степан Алексеевич выбежал из исповедальни. Толпа замолчала. Я выглянул наружу. Кольцо из бойцов ОПСВНСП рассыпалось, а грузовик был зажат со всех сторон толпой. Ждали сигнала. Апрельские сумерки спустились на церковный двор холодно, тяжело. Русин сорвал футболку (БУРС, ст. 3, ч. 5), ребра заходили под кожей. Спокойно начал:
Шесть крыл своих пустив по ветру,
Я над пустынею летал
И лишь на сотом километре
Вдруг человека повстречал.

   Я не знал, что делать. Я знал, что у каждого стихотворения есть конец. И когда закончится это, толпа кинется на грузовик и разорвет Васю. Он был прав: никто не подвергается большей дискриминации, чем мертвые.
Лицом прекрасен, нелюдимый
И со слезою на щеке,
Шел человек тропой незримой
К незримой цели вдалеке.

   Русин излучал свет. Как всегда, он был подключен к космическому каналу какой-то завораживающей, мерзкой энергии.
Власы послушные, прямые
Я в резвы кудри закрутил,
На щеки белые, нагие
Я бакенбарды прилепил.

К устам его приник я жадно
И с той поры запомнил вкус.
Но путник, тихий, безотрадный,
Хотел еще чего-нибудь.

   Людей закачало. Я понял, что стою уже снаружи, рядом с кабиной. Открыл дверцу, сел. Сжавшись от ужаса, ксендз вцепился в руль. Русин достиг кульминации, завыл высоко:
И вот тогда я дать надежду
Душе заблудшей поспешил:
Служенье хамам и невеждам
Вдали от собственной души.

   – Заводи, – сказал я ксендзу и показал удостоверение ФСОЗОП. Ему было все равно кого бояться, он завел. Русин пропел последние слова:
И я сказал: «Пойми, как сложно,
Едва начав, закончить путь.
И обходя все то, что можно,
Все, что нельзя, не позабудь.

   Это был он, конец стихотворения. Ну, хорошо… Спасибо, что не хокку. Люди полезли на грузовик. Мы газанули резко. Кто-то попадал, кто-то в страхе расступился, кто-то, когда проносились через ворота, даже попытался запрыгнуть в кузов с ограды и деревьев.
   Понеслись в темноте под горку по ужасной, раздолбанной улице Ермака. Пролетели два светофора на красный, увидели реку. За нами гнались. Рев полицейских машин был слышен сзади на дороге, а к берегу сбегались сотни фанатов: пока мы петляли, они сбежали через огороды. В машину полетели камни, попали в фару.
   Прорвались, заехали на мост. Оставшаяся на противоположном берегу часть фанатов встала горсткой на выезде и не пускала нас.
   – Дави! – закричал я, но ксендз сбавил газ.
   – Не могу…
   Фанаты с обеих сторон моста двинулись к нам. Я выбежал наружу, вытащил Васю.
   – Прыгаем!
   Взявшись за руки, полетели вниз. Упали в воду, как на твердый асфальт, заорали от боли. Потом стало очень холодно, потерялись в черной ночной реке. Отплевались, увидели друг друга. За нами не решились прыгать, побежали вдоль берега.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →