Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Четырехлетний ребенок в среднем задает 437 вопросов в день

Еще   [X]

 0 

Многомерный образ человека: на пути к созданию единой науки о человеке (Коллектив авторов)

Авторы настоящей книги продолжают реализацию того проекта, начало которому было положено изданием книги «Многомерный образ человека» (М., «Наука», 2001). Нынешнее издание – своего рода отчет о том, что было сделано в Институте человека РАН за 2001–2004 гг., вплоть до его ликвидации по решению руководства РАН.

Год издания: 2006

Цена: 300 руб.



С книгой «Многомерный образ человека: на пути к созданию единой науки о человеке» также читают:

Предпросмотр книги «Многомерный образ человека: на пути к созданию единой науки о человеке»

Многомерный образ человека: на пути к созданию единой науки о человеке

   Авторы настоящей книги продолжают реализацию того проекта, начало которому было положено изданием книги «Многомерный образ человека» (М., «Наука», 2001). Нынешнее издание – своего рода отчет о том, что было сделано в Институте человека РАН за 2001–2004 гг., вплоть до его ликвидации по решению руководства РАН.
   В книге предпринимается попытка представить целостный образ человека средствами как философии, так и частных наук. Рассматриваются возможности становления единой науки о человеке, многообразные современные достижения, способствующие этому процессу.
   Для философов, биологов, антропологов и всех интересующихся комплексным изучением человека.


Б.Г. Юдин, В.Г. Борзенков, С.М. Малков Многомерный образ человека: на пути к созданию единой науки о человеке

Введение

   Это издание – своего рода отчет о том, что было сделано в Институте человека за 2001–2004 гг., вплоть до его ликвидации по решению руководства РАН. Как известно, замысел организатора и первого директора института – академика Ивана Тимофеевича Фролова – состоял в том, что сам Институт должен быть достаточно компактным с точки зрения штата научных сотрудников, но при этом выступать инициатором междисциплинарных, комплексных исследовательских проектов, посвященных проблематике человека. Такой подход нашел свое выражение в составе авторского коллектива этой книги: наряду с сотрудниками Института человека в него вошло немало ведущих исследователей, представляющих самые разные области естественных и гуманитарных наук. Объединяет же их интерес к широкому кругу проблем, возникающих сегодня в связи с изучением человека, – проблем, которые, безусловно, становятся лейтмотивом научного познания в XXI столетии.
   В немалой степени это обусловлено тем, что современная наука продуцирует обширные массивы новых знаний о человеке, далеко не всегда согласующиеся между собой и нередко заставляющие переосмысливать наши традиционные представления о нем. Но, пожалуй, еще важнее другое: нынешний научно-технический прогресс во множестве порождает все новые технологии (включая социальные), которые оказывают глубокое воздействие на условия существования человека в мире, да и на него самого. Более того, сам человек все чаще выступает в качестве, если угодно, мишени для таких направленных технологических воздействий. Тем самым, с одной стороны, неуклонно расширяется спектр возможностей, которые открываются перед человеком, позволяя ему развивать и полнее реализовывать собственный потенциал. С другой стороны, однако, человеку приходится сталкиваться и с теми опасностями и факторами риска, которыми чреваты новейшие технологии.
   А это значит, что предметом комплексного человекознания как широкого междисциплинарного направления исследований в первую очередь становится осмысление места человека в нынешнем быстро меняющемся мире. Такая задача, однако, по самой своей сути не может получить окончательного решения. Напротив, по мере того как в нашу жизнь будут входить такие «человекоориентированные» технологии, источниками которых сегодня являются прежде всего биомедицина и информатика, нам снова и снова надо будет возвращаться к уже найденным решениям и зачастую корректировать и пересматривать их. Ведь возрастание возможностей человека, мощи средств, оказывающихся в его руках, ведет к тому, что и наш мир, и наше будущее во все большей мере определяются нашими же собственными решениями и действиями.
   Еще одна идея И.Т. Фролова заключалась в том, что Институт человека должен быть составной частью комплекса, включающего также и журнал «Человек». И действительно, многие из представленных в этой книге материалов – речь идет, в том числе, о тексте «Круглого стола» относительно возможности единой науки о человеке – были подготовлены благодаря сотрудничеству института и журнала. Некоторые из публикуемых здесь статей также впервые увидели свет на страницах журнала «Человек».
   И наконец, необходимо отметить следующее обстоятельство. Книга ни в коей мере не претендует на то, чтобы охватить всю проблематику исследований, проводившихся в Институте человека. За время своего существования он выпустил немало научных изданий, встретивших самый заинтересованный отклик научной общественности. В данной же книге в основном представлены материалы тех докладов и дискуссий, которые имели место в рамках институтского методологического семинара с тем же названием – «Многомерный образ человека». А это значит, что центральная роль на страницах книги, как и в работе семинара, отведена методологическим проблемам современного человекознания. Основную идейно-организационную работу по проведению семинара, как и по подготовке издания, проводили доктор философских наук, профессор В.Г. Борзенков (руководитель семинара) и научный сотрудник Института человека (а ныне – Института философии РАН) С. М. Малков – ученый секретарь семинара.
   Безусловно, закрытие Института человека затруднит – и в этом мы уже смогли убедиться за время, прошедшее с момента его ликвидации, – разработку проблематики, теоретическая и практическая значимость которой, вне всяких сомнений, будет только возрастать. Тем не менее исследователи, работавшие ранее в институте, а теперь ставшие сотрудниками Отдела комплексных проблем изучения человека Института философии РАН, ни в коей мере не собираются опускать руки. Работа семинара «Многомерный образ человека» продолжается, и мы рассчитываем, что данная книга будет далеко не последней в серии изданий, посвященных этой тематике.
   Хотелось бы высказать самые теплые слова по адресу всех сотрудничавших с Институтом человека и участвовавших в работе семинара, а также и намного более широкого круга тех, кто так или иначе поддерживал наш институт. Наше сотрудничество, конечно же, будет продолжаться!
   Б.Г. Юдин,
   член-кор. РАН, зав. отделом комплексных проблем изучения человека Института философии РАН, главный редактор журнала «Человек»

I. Новые тенденции в науке о человеке: проблемы, поиски и решения

ОТ УТОПИИ К НАУКЕ: КОНСТРУИРОВАНИЕ ЧЕЛОВЕКА
Б.Г. Юдин

1. Утопия сегодня

   Споры о ведущей роли природы (или наследственности, или генов) либо общества (соответственно среды или воспитания) в формировании человеческих качеств ведутся очень давно. Нередко отмечается маятниковый характер смены представлений о том, чем именно определяются эти качества. Действительно, несколько десятилетий назад едва ли не подавляющим было преобладание представлений, в которых ключевая роль отводилась социальным факторам; сегодня же значительно более популярны воззрения тех, кто считает решающим влияние наследственности (генов). Разумеется, в качестве основания для такого изменения взглядов обычно называют колоссальные достижения молекулярной биологии, и прежде всего – проводимые на молекулярном уровне исследования по генетике человека. На мой взгляд, однако, сами по себе эти достижения – сколь бы впечатляющими они ни были – являются лишь одним из факторов, обусловливающих такое «переключение гештальта», в результате которого именно генетическим, а не социальным детерминантам стала отводиться ключевая роль при объяснении природы человека и его поведения. Ведь и сам этот бурный прогресс биологических наук в существенной степени обусловлен сдвигами социально-культурного порядка.
   С одной стороны, исследования в области генетики человека стали несомненным приоритетом не только для современной науки, но и для современного общества (там, где оно вообще хочет и может поддерживать науку). С другой стороны, более высокое доверие к биологическим трактовкам природы человека в противовес трактовкам социологическим или наоборот – это в конечном счете выбор, который делают сами люди и общество.
   Здесь уместно будет провести такую аналогию. Предпочтение биологического либо социологического истолкования природы человека можно сопоставить с предпочтением различных объяснений этих перемен в общественных умонастроениях. Одно из таких объяснений ставит во главу угла прямое восприятие обществом научных достижений – как если бы общество было непосредственным реципиентом той весьма специализированной интеллектуальной продукции, которую поставляет ему наука. Другое же объяснение акцентирует роль социально-культурных факторов, которые не просто опосредуют передачу обществу этой интеллектуальной продукции, но и сами в значительной мере определяют те зоны текущего производства новых научных знаний и технологий, которые привлекают повышенный интерес со стороны общества. Обращение к этим факторам, между прочим, позволяет обнаружить немало весьма значимых особенностей и нюансов нынешнего массового «обращения в генетическую веру».
   Возьмем только один пример. Зоолог и этолог Франс де Ваал пишет о том, что сегодня противопоставлению природы и воспитания приходит конец[1]. Он вспоминает, что, когда в 70-е годы в своих публичных лекциях он рассказывал о сексуально обусловленных различиях в поведении шимпанзе, в частности о том, что самцы более агрессивны и более амбициозны, чем самки, ему приходилось сталкиваться со взрывами протеста[2]. Его обвиняли и в проекции своих ценностей на поведение животных, и в недостаточной строгости его методов, и в других грехах.
   Сегодня же, по его словам, подобную информацию повторяют столь широко и часто, что она нагоняет на слушателей зевоту.
   Казалось бы, сторонники биологических объяснений могут праздновать победу, однако де Ваала это отнюдь не устраивает. «Мы ничуть не приблизились к рациональному пониманию взаимодействия генов и среды, – пишет он. – Общество позволило маятнику беспорядочно качнуться назад от воспитания к природе, оставив в недоумении многих обществоведов. Тем не менее мы до сих пор любим выражать все в терминах влияния либо того, либо другого, а не того и другого вместе»[3].
   И далее автор говорит о необоснованности и даже опасности такого рода противопоставлений. Он считает, что современные исследования все более определенно показывают взаимопереплетение биологических и социальных детерминант. Вследствие этого, надеется он, в будущем «столь популярные сегодня дихотомии ослабеют вплоть до того, что от них можно будет отказаться. Вместо того чтобы видеть в культуре антитезу природе, мы придем к более глубокому пониманию человеческого поведения, потихоньку проводив в могилу старый спор о примате природы либо воспитания»[4].
   Вполне можно было бы согласиться с аргументацией и выводом Ф. де Ваала, если бы не одно обстоятельство. Он ведь далеко не первый, кто предлагает похоронить противопоставление природы и воспитания. Подобные суждения, и вполне аргументированные, опиравшиеся на авторитет новейших научных достижений соответствующего времени, высказывались едва ли не на всех стадиях этого вековечного спора. Но, как оказывается, до сих пор это не мешало продолжению противоборства – видимо, его питают далеко не одни лишь научные доводы, но и нечто коренящееся в жизни общества и в его культуре.
   Тем не менее в наши дни это противостояние разыгрывается во многом по-новому. С целью проиллюстрировать это обратимся к миру утопии. В нем, как и везде, сегодня происходят кардинальные перемены. Время социальных утопий, видимо, уходит в прошлое. Одной из главных причин этого, на мой взгляд, является то, что утратил актуальность сам замысел построения идеального социального порядка. Он представляется ныне не только недостижимым, но и не особенно привлекательным. Ключевую роль в его развенчании сыграли антиутопии XX века – как художественные вымыслы (или прозрения) Евг. Замятина, А. Платонова, Дж. Оруэлла, О. Хаксли и других авторов, так и те, не менее жуткие, которыми обернулась практическая реализация некоторых утопических проектов. Поэтому наши искушенные современники бывают не очень-то склонны уповать на социальный порядок – к нему, как правило, предъявляются минимальные требования: только бы не мешал жить.
   Сам же импульс, питающий утопическое мышление, отнюдь не иссяк. Теперь оно прорастает на иной почве – место социальных утопий занимают утопии индивидуальные. Речь, конечно же, идет не о проектах создания идеального человека – таковые всегда были главной составной частью социальных утопий. Объектом же индивидуальных утопий является будущее самого «утопающего», его детей, вообще близких, а то и копий, получать которые можно будет путем клонирования. В пространственном отношении такая утопия ограничивается близким окружением, оказывается локальной. Вожделения же направляются на такие объекты, как крепкое здоровье, способность добиваться высших достижений в тех или иных областях деятельности, комфортная, счастливая, активная, долгая (в пределе, и сегодня уже отнюдь не только абстрактно мыслимом – бесконечная) жизнь. Такого рода проекты, ориентирующиеся на достижения (чаще чаемые, чем реальные) генетики, именуют «приватной», «семейной», «домашней» евгеникой.
   Ориентиром и мерой прогресса при этом выступает непрестанное, в идеале даже безграничное, расширение индивидуальных возможностей человека. Что касается средств, которые предполагается использовать для реализации этих упований, то основные надежды теперь возлагаются отнюдь не на социальные преобразования, а на достижения науки и технологии. Действительно, неисчерпаемым источником, питающим утопическое мышление наших дней, являются биологические науки, и прежде всего – генетика. Они выступают в этой роли вовсе не впервые, но в контексте современного утопизма их роль, как мы увидим в дальнейшем, оказывается весьма своеобразной. И, что характерно, при этом вовсе не имеется в виду то взаимодействие, взаимопереплетение биологической и социальной детерминации, о котором говорит де Ваал.
   Сказанное никоим образом не означает, что биологические трактовки человека достигли абсолютного господства. Скорее, нынешнюю ситуацию можно охарактеризовать как очередной этап противостояния, конкуренции двух программ – биологической и социальной. Да, биологическая программа, безусловно, превалирует, однако и социальная программа, претерпевая во многом те же трансформации, что и биологическая, обретает новые возможности для своего развития и практического воплощения.
   Эти вкратце обрисованные трансформации являются, на мой взгляд, лишь одним, хотя и весьма характерным, выражением глубоких и далеко не в полной мере осознаваемых нами сдвигов в направлениях и приоритетах нынешнего научно-технического развития. В первую очередь это касается таких областей, как биомедицинские и компьютерные технологии. Яркой иллюстрацией сказанного представляется тематика, к которой ныне обратился автор одной весьма нашумевшей в начале 90-х годов концепции.

2. Возобновление истории?

   В своей недавней книге[5] Фрэнсис Фукуяма соглашается с теми своими оппонентами, которые оспаривали идею «конца истории». И причина такого изменения позиции – вовсе не события 11 сентября 2001 года. Он не склонен интерпретировать атаку террористов в духе «столкновения цивилизаций» – западной и исламской – по С. Хантингтону. «Я считаю, – пишет Фукуяма, – что эти события вовсе не были проявлением чего-либо подобного и что исламский радикализм, стоящий за этими событиями, есть всего лишь отчаянная арьергардная акция, которая со временем будет подавлена более широкой волной модернизации» (р. XII).
   Основанием же для того, чтобы не просто отрицать конец истории, но и, более того, говорить о ее возобновлении, является, с точки зрения Фукуямы, происходящая ныне биотехнологическая революция и те вызовы, которые она ставит перед человеком, перед обществом, перед политикой. Эта революция – не просто нарушение или ускорение размеренного хода событий; она приводит к тому, что будущее человечества вовсе не является предопределенным, как то утверждалось в концепции «конца истории». Напротив, оно оказывается открытым, в решающей мере зависящим от наших нынешних решений и действий.
   Сценарии «постчеловеческого будущего», которые рисует Фукуяма, выглядят довольно мрачными; при этом некоторые из тенденций такого развития событий уже реализуются. Пути же в это постчеловеческое будущее как раз и прокладывает биотехнологическая революция. Человечество, впрочем, может избежать такого будущего, но для этого ему надлежит прилагать специальные усилия, целенаправленные и скоординированные.
   Исходное представление о постчеловеческом обществе автор очерчивает путем сопоставления двух популярнейших антиутопий – «1984» Дж. Оруэлла и «Прекрасный новый мир» О. Хаксли. Обе они, по мнению Фукуямы, предвосхитили две большие технологические революции: базисом первой антиутопии являются информационные, а второй – биологические технологии. Но если технологические предвидения оказались довольно точными в обоих произведениях, то в политическом отношении предвидения Дж. Оруэлла безнадежно уступают тем, которые были сделаны О. Хаксли.
   В целом различные модели «жесткого» тоталитаризма, который живописал Оруэлл, ненамного пережили установленную им сакраментальную дату – 1984 год. В то же время технологические возможности, многие из которых уже 70 лет назад предвидел Хаксли, такие, как оплодотворение в пробирке, суррогатное материнство, психотропные лекарства и т. п., в ходе их все более расширяющегося применения заложили основы для более «мягких», однако и более основательных, глубинных способов воздействия на человека.
   Как писал в этой связи в 1946 году сам Хаксли, его интересовали в романе «лишь те научные успехи, те будущие изысканья в сфере биологии, физиологии и психологии», результаты которых могут быть непосредственно применены к людям. И далее: «Жизнь может быть радикально изменена в своем качестве только с помощью наук о жизни. Науки же о материи, употребленные определенным образом, способны уничтожить жизнь либо сделать ее донельзя сложной и тягостной; но только лишь как инструменты в руках биологов и психологов могут они видоизменить естественные формы и проявления жизни»[6].
   В противоположность «1984», в «Прекрасном новом мире», как отмечает Фукуяма, «зло не столь очевидно, поскольку никто не страдает; действительно, в этом мире каждый получает то, что он хочет… В этом мире нет болезней и социальных конфликтов, нет депрессий, душевных расстройств, одиночества или эмоционального страдания, секс всегда качественный и легко доступный» (р. 5). Но хотя люди в «Дивном новом мире» здоровы и счастливы, они, продолжает Фукуяма, перестают быть человеческими существами. Они больше не борются, у них нет желаний, любви, они не чувствуют боли, не встречаются с ситуациями сложного морального выбора, у них нет семей, и вообще они не делают ничего из того, что мы традиционно связываем с человеческим существованием.
   «Прекрасный новый мир», таким образом, – это вовсе не грубое насилие над человеческой природой. Это радикальное ее преобразование, которое можно интерпретировать даже как полный отказ от нее во имя чего-то другого.
   «Цель моей книги, – пишет в этой связи Фукуяма, – показать, что Хаксли был прав, что самая существенная угроза, исходящая от современной биотехнологии, – это возможность того, что она изменит природу человека и, таким образом, приведет нас в «постчеловеческую» стадию истории. Это важно, по-моему, потому, что природа человека существует, что это – осмысленное понятие, что она обеспечивает устойчивую непрерывность нашего существования как вида. Именно она совместно с религией определяет наши самые фундаментальные ценности. Природа человека формирует и ограничивает возможные виды политических режимов, так что если какая-либо технология окажется достаточно могущественной, чтобы переформировать нас, то это будет, видимо, иметь пагубные последствия для либеральной демократии и для природы самой политики» (р. 7).
   Сегодняшнее развитие науки и техники открывает такие возможности реализациии утопий, которые были недоступны во времена Хаксли и Оруэлла. «Если, – пишет Фукуяма, – оглянуться на средства, которые использовали социальные инженеры и планировщики утопий прошлого столетия, они представляются невероятно грубыми и ненаучными (курсив мой. – Б.Ю.). Агитпроп, трудовые лагеря, перевоспитание, фрейдизм, выработка рефлексов в раннем детстве, бихевиоризм – все это было похоже на то, как если бы квадратный стержень природы человека пытались забивать в круглое отверстие социального планирования. Ни один из этих методов не опирался на знание нейрнной структуры или биохимической основы мозга; ни у кого не было понимания генетических источников поведения, а если и было, то его нельзя было применить для воздействия на них» (р. 15).
   По правде говоря, сам по себе недостаток научных знаний редко ограничивает утопическо-конструкторскую мысль, и едва ли изобретатели и пользователи перечисленных Фукуямой методов воспринимали такой дефицит как серьезное препятствие. Напротив, как я уже отмечал в начале статьи, каждый из этих методов считался, а в известной мере и был, воплощением самых последних достижений научного гения, которые тогда было попросту невозможно оценивать и критиковать с наших сегодняшних позиций. Вместе с тем не стоит переоценивать научную обоснованность и сегодняшних, безусловно намного более тонких, технологий воздействия на человека. Вполне вероятно, что через полстолетия и они будут восприниматься как ужасно грубые, неэффективные и малонаучные. На мой взгляд, различия между утопизмом тогдашним и нынешним лежат совсем в другой плоскости.
   Обращаясь к вопросу о том, насколько реальны опасности, порождаемые современной биотехнологией, Фукуяма рассуждает следующим образом. Возможно, замечает он, со временем мы обнаружим, что последствия биотехнологии исключительно благоприятны и что зря мы из-за них теряли свой спокойный сон. Возможно также, что биотехнология окажется не столь могущественной, как это представляется сегодня, или что люди проявят достаточную умеренность и осторожность в обращении с нею. Но эти оптимистические ожидания подрывает то обстоятельство, что, в отличие от многих других научных достижений, биотехнология создает неразделимую смесь очевидных благ и трудноуловимого вреда. «Во многих случаях, – отмечает Фукуяма, – медицинские технологии предлагают нам сделки с дьяволом: более продолжительная жизнь, но с пониженными умственными способностями; освобождение от депрессии с одновременным освобождением от творчества и от духовной жизни; лечение, которое размывает грань между тем, чего мы достигаем сами по себе, и тем, чего мы добиваемся за счет воздействия на наш мозг различных химикатов» (р. 8).
   На мой взгляд, такое противопоставление биологических и медицинских технологий всем другим является излишне резким. Практически в любой новой технологии, предлагаемой для практического использования, поскольку с ней так или иначе придется взаимодействовать человеку, можно выделить как позитивные, так и негативные стороны. Более того, специальный междисциплинарный комплексный анализ любой новой технологии, направленный на выявление этих позитивных и негативных сторон, на оценку связанного с ней риска и управление им, который можно назвать гуманитарной экспертизой[7], представляется сегодня чрезвычайно актуальной и совершенно необходимой формой оценки технологий. И все же нельзя не признать того, что именно биомедицинские технологии несут в себе особый, самый непосредственный, если так можно выразиться, интимный риск для человека, поскольку ими определяются возможности самых радикальных модификаций его телесного и психического существования.
* * *
   Фукуяма описывает четыре биотехнологических пути, ведущих в постчеловеческое будущее. Это расширение знаний о мозге и биологических основах человеческого поведения; нейрофармакология и манипулирование эмоциями и поведением; продление жизни; генетическая инженерия.
   Рассматривая науки о мозге, Фукуяма дает характеристику того, что он называет биотехнологической революцией. Она отнюдь не сводится к тому, что происходит в области генетической инженерии; более того, возможно, для того, чтобы попасть в постчеловеческое будущее, нам вовсе не придется ждать ее грандиозных успехов. «То, что мы переживаем сегодня, – пишет Фукуяма, – это не просто технологическая революция в нашей способности декодировать ДНК и манипулировать ею, а революция в основополагающей науке – биологии. Эта научная революция опирается на открытия и достижения в ряде взаимосвязанных областей помимо молекулярной биологии, включая когнитивные науки о нейронных структурах мозга, популяционную генетику, генетику поведения, психологию, антропологию, эволюционную биологию и нейрофармакологию». (р. 19).
   В течение большей части XX века, констатирует Фукуяма, в естественных, а особенно в социальных науках, по большей части подчеркивали культурную, а не природную детерминацию поведения. Однако сегодня многие, напротив, говорят о ведущей роли генетических причин (при описании этого сдвига Фукуяма также прибегает к метафоре маятника). Этот сдвиг в воззрениях ученых находит отражение и в СМИ, которые широко обсуждают «гены, ответственные за.» все – от интеллекта до излишнего веса и агрессивного поведения. Популярной темой стала генетическая детерминация работы мозга в том, что касается не только интеллекта, но и преступного поведения, сексуальных ориентаций и т. п. Конечно, в каждом случае можно дискутировать об относительном весе генетических и социальных причин, но само существование генетического фактора делает обсуждение этих черт поведения крайне противоречивым, поскольку оно означает, что возможности моральной регуляции весьма ограниченны.
   Важно, однако, то, отмечает Фукуяма, что «научное знание о причинах неизбежно ведет к технологическим поискам путей манипулирования этими причинами. Например, «обнаружение биологических коррелятов гомосексуальности – пренатальных андрогенов, характерной нейроанатомии или гена гомосексуальности, лежащего в основе этих андрогенов, – открывает возможность найти некогда «лечение» от гомосексуальности» (р. 39).
   И далее автор предлагает такой мысленный эксперимент: допустим, через двадцать лет мы станем хорошо понимать генетику гомосексуальности и откроем для родителей возможность резко снизить вероятность того, что у них родится гомосексуальный ребенок. Для этого не обязательно прибегать к генетической инженерии – хватит и таблетки, обеспечивающей достаточный уровень тестостерона в утробе матери для того, чтобы маскулинизировать мозг развивающегося зародыша. Пусть такое лечение будет дешевым, эффективным, безопасным и будет назначаться с сохранением врачебной тайны. Допустим, далее, что социальные нормы станут абсолютно терпимыми по отношению к гомосексуалам. Многие ли из будущих матерей выберут тогда такое лечение? Фукуяма полагает, что очень многие, включая даже тех, кого возмущает дискриминация против гомосексуалистов.
   Гомосексуальность при этом станет восприниматься как нечто подобное плешивости или низкому росту – пусть и морально непредосудительное, но тем не менее то, от чего собственных детей лучше бы избавить. А это приведет к тому, что вскоре гомосексуалисты вновь станут подвергаться дискриминации, и даже более жестокой, чем прежде. В основе этой дискриминации будет лежать «домашняя евгеника», осуществляемая посредством актов свободного выбора, который делают родители.
   К аналогичным последствиям может привести и расширение наших знаний о тех структурах мозга, которые ответственны за интеллектуальные способности или за антисоциальное поведение. Общим для всех этих ситуаций является прежде всего то, что всякий раз мы не можем с определенностью сказать, имеем ли мы дело с терапевтическим вмешательством, то есть предотвращением или лечением какого-то заболевания, либо – с воздействием, цель которого – получить ребенка с улучшенными (по сравнению с тем, что он получает генетически) свойствами. И такая неопределенность, обусловленная тем, что очень часто мы не можем однозначно разделить болезнь и здоровье, характерна для многих современных биомедицинских технологий[8].
* * *
   Следующий маршрут в постчеловеческое будущее, который обозначает Фукуяма, – это нейрофармакологический контроль поведения. Представляется, что из всех описанных Фукуямой путей именно этот ближе всего подводит нас к постчеловеческому будущему. В основном речь идет о двух чрезвычайно популярных в США препаратах – прозаке и риталине; но весьма интересен и анализ тех социальных сил и интересов, которые обеспечивают и подстегивают эту популярность.
   Действие прозака основано на том, что он повышает уровень серотонина в мозге; серотонин – это нейротрансмиттер, соединение, контролирующее передачу нервных импульсов. Уровень серотонина непосредственно воздействует на наши эмоциональные состояния, такие, как чувство благополучия, самооценка, страх и т. п. Низкий уровень серотонина ассоциируется со слабым контролем импульсов, несдерживаемой и неоправданной агрессивностью, депрессией и склонностью к суициду. Было показано, между прочим, что обезьяны, обладающие низким статусом среди себе подобных, имеют и низкие уровни серотонина; напротив, у обезьян, которые занимали доминирующие позиции, отмечалось высокое содержание серотонина[9].
   Фукуяма характеризует прозак и сходные препараты как главное культурное явление конца XX века; он упоминает книги-бестселлеры, которые прославляют прозак как удивительное лекарство, чудесным образом изменяющее личность. Сегодня прозак и сходные препараты принимают около 28 млн. американцев, или 10 % населения.
   Вместе с тем выходит немало публикаций, направленных против прозака. В них говорится о побочных эффектах этого средства, таких, как прибавление веса, уродливые судороги, потеря памяти и многое другое, о чем умалчивают его производители. Вполне возможно, что на смену прозаку придут новые, более безопасные препараты, а сам прозак из-за этих побочных эффектов перестанет восприниматься как чудо-лекарство. Но, отмечает Фукуяма, более трудная политическая и моральная проблема возникнет в том случае, если окажется, что прозак или какая-либо его усовершенствованная модификация окажутся безвредными. Ведь прозак оказывает воздействие на такие ключевые для психологии человека эмоции, как самоуважение и самооценка.
   Общепринятый и морально одобряемый путь повысить самооценку всегда был таков: бороться с собой и с другими, упорно работать, безропотно переносить болезненные жертвы с тем, чтобы в конце концов возвыситься и увидеть, что ты добился своего. Но с появлением препаратов, подобных прозаку, фармацевтическая индустрия может поставлять более высокий уровень самооценки в бутылках, просто повышая уровень серотонина в мозгу. «Понятно, – пишет Фукуяма, – что в мире существуют миллионы людей, у которых депрессия носит клинический характер, а уровень самооценки находится намного ниже должного. Для них прозак и сходные лекарства стали настоящей находкой. Но низкий уровень серотонина не является определенным показателем патологического состояния; существование же прозака открывает путь для того, что Крамер (один из наиболее ревностных пропагандистов прозака. – Б.Ю.) удачно назвал косметической фармакологией, когда лекарство употребляется не из-за его терапевтической ценности, а просто для того, чтобы «почувствовать себя еще лучше» (р. 46). Прозак, таким образом, может использоваться как своего рода таблетка счастья, что весьма похоже на сому из «Прекрасного нового мира» Хаксли.
   Другой препарат – риталин – применяется для лечения синдрома, известного как «дефицит внимания – гиперактивность». Это «расстройство» распространено у маленьких мальчиков, которым бывает трудно тихо сидеть в школьном классе. С 1980 года этот синдром фигурирует в официальном перечне психических расстройств, составляемом Американской психиатрической ассоциацией. Между тем, несмотря на десятилетия исследований, причины его не установлены, и диагностируется он только по весьма субъективно определяемым симптомам, таким, как затрудненная концентрация и гиперактивность моторных функций. По некоторым оценкам, ту или иную форму этого расстройства можно обнаружить у 15 млн. жителей США – а это значит, что страна переживает эпидемию ошеломляющих размеров. Здесь, как нетрудно заметить, мы сталкиваемся с феноменом медикализации, когда болезненными начинают считаться состояния, которые вполне допустимо интерпретировать как флуктуации, находящиеся в пределах нормального распределения.
   Между тем последствия такой медикализации на личностном уровне далеко не безобидны. Те, кто считает себя больным этим расстройством, часто впадают в отчаяние, полагая, что их неспособность концентрироваться обусловлена не слабостью характера или отсутствием воли, а нервным заболеванием. Тем самым они получают возможность снять с себя ответственность за собственные действия.
   По сути дела, риталин выступает как медикаментозное средство социального контроля за поведением детей. Оно, видимо, может оказаться намного более эффективным, чем ранняя социализация или терапия фрейдистского толка[10]. Между тем вопросы о возможных отдаленных последствиях такого широкого применения этих препаратов, о том, как оно будет сказываться на привычном для нас понимании личностной идентичности и морального поведения, пока что не привлекают сколько-нибудь заметного внимания.
   Весьма интересно и описание социальных механизмов такой медикализации. В ее основе – совпадение самых разных интересов. Прежде всего это простое своекорыстие родителей и учителей, которые не хотят тратить время и силы на то, чтобы дисциплинировать, отвлекать, забавлять или воспитывать трудных детей старомодными способами.
   Другая влиятельная группа поддержки – это фарминдустрия, в частности компании, производящие риталин и родственные ему препараты. Среди них особенно известна фирма «Новартис», которая в 1995 году была уличена в том, что пожертвовала 900 тыс. долларов организации, объединяющей родителей, у детей которых диагностирован синдром гиперактивности.
   Прозак и риталин, утверждает Фукуяма, – это лишь первые представители нейрофармакологической волны биотехнологической революции, первое поколение психотропных препаратов. «Практически всего, что связывается в воображении людей с генетической инженерией, можно будет добиться в более короткие сроки с помощью нейрофармакологии» (р. 52). Так, бензодиазепины могут быть использованы для снижения тревожности, поддержания спокойного, но активного бодрствования, для улучшения сна; воздействуя на уровень ацетилхолина, можно будет улучшать способность к изучению новых фактов и сохранению в памяти получаемых знаний; регулируя уровень дофамина – повышать выносливость и мотивацию; манипулируя эндогенной опиатной системой, уменьшать чувствительность к боли и повышать порог удовольствия.
   Распространение психотропных препаратов в США, продолжает Фукуяма, демонстрирует три мощные тенденции: желание людей как можно больше медикализировать свое поведение с тем, чтобы снизить ответственность за свои действия; давление экономических интересов; тенденцию все больше и больше расширять сферу терапевтических воздействий – ведь всегда можно найти доктора, который согласится, что любая неприятная или огорчительная ситуация есть патология, так что в скором времени общество узаконит оценку такого рода ситуации как состояния нетрудоспособности, которое должно быть так или иначе компенсировано.
   Все эти тенденции ведут нас в такое общество, которое во многих отношениях ближе к «прекрасному новому миру» Хаксли, чем к миру, к которому, при всех его несовершенствах, мы так привыкли. Опять же, никто, никакая тоталитарная власть, не загоняет людей в этот новый мир. Он будет (если будет) построен путем свободных решений, множества актов свободного и добровольного выбора, осуществляемых самими людьми.
* * *
   Еще один путь, ведущий в постчеловеческое будущее, Фукуяма связывает с перспективами существенного продления жизни человека. Сегодня эти перспективы связываются со щедро поддерживаемыми биотехнологической индустрией исследованиями, во-первых, теломеров – концевых участков хромосомы, эффектом которых является ограничение общего количества делений каждой соматической клетки, в частности, с открытием фермента теломеразы, который позволяет обеспечить бесконечное количество делений клетки, а во-вторых, стволовых клеток, способных делиться бесконечно.
   Тенденция увеличения средней продолжительности жизни действует уже достаточно долго, и одним из ее последствий является постарение населения, столь характерное для развитых стран. В достаточно близком будущем, однако, эта тенденция может резко усилиться, так что к 2050 году средний возраст жителей США достигнет 40 лет (в 1850 году он составлял 19 лет, а в 90-е годы прошлого столетия – 34 года), Германии – 54, Японии – 56, а Италии – 58 лет. Половина населения при этом будет в пенсионном возрасте.
   Фукуяма различает две категории долгожителей. Первая – это люди в возрасте от 65 до примерно 80 лет, обладающие хорошим здоровьем и способные вести активный образ жизни. Вторая – те, кому за 80. У этих людей способности очень часто ослаблены, и они, подобно маленьким детям, целиком зависят от окружающих.
   Возникает, таким образом, следующая проблема: существующие и разрабатываемые сегодня медицинские технологии нацелены прежде всего на продление телесной, биологической жизни. Поэтому резкое увеличение количества долгожителей второй категории, не сопровождаемое соответствующим улучшением качества их жизни, может привести к тому, что люди смогут доживать до 150 лет, но при этом последние лет пятьдесят они будут находиться в совершенно беспомощном состоянии. Именно такое однобокое развитие медицинских технологий, полагает Фукуяма, уже стало причиной того, что общество уделяет столь большое внимание проблемам эвтаназии и ассистируемого (врачом) самоубийства. Отнюдь не очевидно, таким образом, что существенное продление жизни люди будут воспринимать как благо[11].
   Другая, более отдаленная проблема, о которой говорит Фукуяма, такова: «Будет меняться и отношение людей к смерти. Возможно, смерть станет восприниматься не как естественная и неизбежная сторона жизни, а как предотвратимое зло вроде полиомиелита или кори. В таком случае принятие смерти может представляться как нелепый выбор, а не как то, что надлежит встречать с достоинством и благородством» (р. 71).
* * *
   Последний – и самый отдаленный – маршрут в будущее, обсуждаемый Фукуямой, – это генетическая инженерия, которую он характеризует как «самую революционную биотехнологию». Сегодня генетическая инженерия применяется главным образом в сфере сельскохозяйственных биотехнологий, что уже вызывает споры и протесты повсюду в мире. Перспективы же применения ее к человеку побуждают говорить о новой форме евгеники, то есть опять-таки о возможности изменить природу человека.
   Характерный символ генетической инженерии – это «спроектированный ребенок» (designer baby). Предполагается, что генетики сначала определят «гены, ответственные за «такие свойства, как интеллект, рост, цвет волос, агрессивность или самооценка, а затем на основании этих знаний создадут «наилучшую» версию ребенка. При этом не обязательно даже, чтобы тот или иной потребный ген был человеческим.
   Конечно, этот путь чреват многими опасностями, часть из которых сегодня обсуждается в дискуссиях по поводу клонирования человека. Действительно, модификация существующих или введение новых генов может привести ко множеству самых разнообразных и неожиданных последствий. Важно поэтому, чтобы практическое применение любой формы генетической инженерии, которая может привести к значительным эффектам на популяционном уровне, предварялось убедительной демонстрацией ее желательности, безопасности и относительной дешевизны. Однако такой рациональный ход событий вовсе не является предзаданным.
   Уже есть прецеденты того, что новые медицинские технологии порождают популяционно значимые эффекты в результате миллионов решений, которые люди принимают на индивидуальном уровне. «Достаточно, – пишет Фукуяма, – всего лишь взглянуть на современую Азию, где сочетание дешевых радиограмм и легкодоступного аборта привело к резкому изменению в соотношении полов. В Корее, например, в начале 1990-х годов рождалось 122 мальчика на 100 девочек при нормальном соотношении 105 к 100. Соотношение в КНР лишь немногим меньше, 117 мальчиков на каждые 100 девочек, а в северной Индии существуют места, где это соотношение еще более смещено[12]. Это привело к дефициту девочек в Азии, который экономист Амартья Сен оценил в 100 млн. Во всех этих обществах аборт в целях выбора пола незаконен; но, несмотря на давление правительств, желание отдельных родителей иметь наследником мальчика порождает сильно деформированное соотношение полов» (р. 80–81).
   Этот перекос в соотношении полов может привести к серьезным социальным последствиям. Так, уже во втором десятилетии нашего века Китай столкнется с ситуацией, когда пятая часть мужского населения, находящегося в брачном возрасте, не сможет найти невест. Ясно, что такой переизбыток неприкаянных молодых людей породит немало проблем.
   Неизвестно, станет ли когда-нибудь генетическая инженерия такой же дешевой и доступной, как радиограммы и аборты. Но если, к примеру, ее методы позволят производить детей с более высоким уровнем интеллекта, то в демократическом государстве это породит новую евгеническую волну. На этот раз, однако, речь пойдет не о том, чтобы предотвратить появление детей у людей с низким коэффициентом интеллекта (задача негативной евгеники), а о том, чтобы помочь таким людям повысить этот коэффициент (задача позитивной евгеники) как у себя, так и у своих детей. Именно государству, таким образом, придется обеспечивать доступность этой технологии, что и приведет к значимым последствиям на популяционном уровне.

3. Конструирование человека

   Утопический проект создания ребенка с заранее предопределенными характеристиками и качествами или, иными словами, замысел конструирования человека вполне можно считать некоей сверхидеей, в которой вдохновляются многие из тех, кто так или иначе вовлечен в биотехнологическую революцию. Этот замысел действительно выступает как новое, современное выражение воззрений, которые акцентируют ведущую роль биологических, генетических начал в определении природы человека.
   Но вот некоторое время назад мне стало известно о таком факте, имевшем место в Москве. Группа достаточно состоятельных родителей обратилась к психологам с предложением подготовить специальную образовательную программу для школьников. Родители обеспокоены тем, что существующая в России система образования по традиции ведет к преобладанию детей с определенным набором личностных черт, таких, как сильная зависимость собственных взглядов и установок от ближайшего окружения, стремление не выделяться на фоне других, способность легко подчиняться тем, кто наделен властью, отсутствие склонности и навыков лидерства и т. п.
   По мнению этих родителей, дети с такими чертами личности будут недостаточно приспособленными и успешными в будущей самостоятельной жизни, где необходимо будет проявлять противоположные свойства: стремление во что бы то ни стало достичь поставленной цели, самостоятельность, способность прилагать максимум усилий для получения существенных результатов в своей деятельности, наличие развитых коммуникативных и лидерских умений. Родители готовы были не только платить за образовательные курсы, которые позволят их детям развить такие черты, но и оказывать материальную поддержку разработке соответствующих психологических тренинговых программ. Таким образом, и здесь мы сталкиваемся с проектом создания молодых людей с заранее заданными личностными свойствами. Только в этом случае речь идет не о биологическом или генетическом, а о психологическом и социально-психологическом конструировании.
   Вполне можно было бы порассуждать о том, что для нашей культуры более характерен именно такой подход, акцентирующий влияние среды и воспитания в формировании личности, в то время как в американской (или, может быть, западной?) культуре более свойственно ставить на первый план влияние генов. Меня, однако, интересует здесь другое, а именно – структурное сходство двух проектов и, в частности, их специфические отличия от проектов, предлагавшихся в прошлом.
   Во-первых, нынешние воззрения отличает существенно технологический подход. Он проявляется не только в планировании и организации действий, но и в самом восприятии вещей, включая такие интимные, как черты личности ребенка, даже своего собственного. Я имею в виду при этом такой способ восприятия мира и мышления о мире, который предполагает, что если некто имеет четко определенную цель (скажем, те или иные черты личности) и необходимое количество ресурсов (прежде всего – финансовых), то он может достичь этой цели, наняв профессионалов или экспертов, которые будут в состоянии собрать или создать все необходимые технологические средства. В случае генетического проекта эти средства – вмешательства, осуществляемые на молекулярно-генетическом уровне; в случае социального – такие психологические воздействия, о которых столь пренебрежительно отзывается Фукуяма. Мне-то представляется, что XX век многократно демонстрировал высочайшую эффективность технологий индоктринации, а уж современные методы психологического воздействия, формирования стереотипов восприятия и поведения достигают порой редкостной изощренности. Между прочим, то, что общественное мнение сегодня оказывается столь падким на посулы, исходящие от пропагандистов генно-инженерных технологий, тоже можно в определенной мере рассматривать в качестве результата такой социально-психологической обработки.
   Говоря о проектируемом ребенке, мы имеем в виду не только то, что отдельные его черты, но и сам ребенок в целом воспринимается в подобных ситуациях как произведенный, «созданный» родителями. Причем речь идет о «созданности» не просто в генетическом или социально-психологическом, но и в этом технологическом смысле. Другими словами, ребенок (а стало быть, и человек) в таких случаях понимается как некое достаточно произвольно конструируемое и даже реконструируемое существо, порождаемое не столько природой, сколько осуществлением человеческого замысла.
   Стоит обратить внимание и на то, что нынешние тенденции в восприятии возможных путей использования новых знаний о геноме человека отчетливо демонстрируют тот же самый существенно технологический способ их применения. Более того, те же тенденции во все большей мере определяют и пути получения этих новых знаний.
   Во-вторых, такой технологический подход не только предполагает, но и делает необходимым применение тщательно разработанных, основанных на количественных оценках и измерениях систем диагностики. Действительно, необходимо ведь иметь возможность как предварительной диагностики тех черт будущего ребенка, которые предполагается улучшить, так и промежуточной диагностики того, насколько успешно мы движемся к желаемому состоянию.
   Очевидно, что такие системы диагностики должны быть довольно сложными и многомерными; они могут быть созданы только на основе развитых категоризаций, которые позволяют систематизировать и классифицировать огромное разнообразие человеческих индивидов. А это значит, что те родители, которые захотят получить своего ребенка в улучшенном варианте, на самом деле будут иметь не просто своего собственного, уникального ребенка, а некоторый продукт технологических манипуляций.
   Отметим, что генетическая диагностика на сегодня является наиболее развитой областью исследований в геномике человека. И уже известно, что она несет с собой разнообразные риски, затрагивающие права и достоинство человека, риски дискриминации и стигматизации индивидов или популяций. Кроме того, развитие генодиагностики нередко опережает технологические возможности ассимиляции ее достижений. А это создает риск обнаружения дефектов, заболеваний и предрасположенностей, которые не поддаются лечению. Проблемы, касающиеся того, следует ли получать такую информацию и что с нею делать, еще ждут своего решения.
   Отметим также и то, что все более широкое применение получают сегодня и методы психологической диагностики, особенно применительно к детям. И в этом случае их применение бывает далеко не безобидным, также являясь источником различных рисков, например той же стигматизации или травмирующей самооценки[13]. Но если разработка и применение средств генетической диагностики сопровождается пристальным вниманием к возникающим в этой связи этическим проблемам, то о применении методов психодиагностики сказать подобное, к сожалению, нельзя. Представляется, что для выявления, оценки и решения такого рода проблем особенно важны средства гуманитарной экспертизы.
   В-третьих, такой подход опирается на (неявное) допущение, согласно которому человека можно понимать как всего лишь набор отдельных признаков. Как известно, классическую генетику первой половины XX века часто критиковали за то, что она не уделяла должного внимания системным взаимосвязям и взаимодействиям между отдельными генами. В ходу были такие уничижительные характеристики, как «генетика мешка с горохом». Безусловно, современная генетика ушла очень далеко от такого состояния. Сам термин «геном» был предложен, помимо всего прочего, для того, чтобы подчеркнуть системную природу функционирования и выражения отдельных генов в рамках генома как целого.
   На этом фоне особенно удивительным представляется то, что сегодня, по крайней мере в публичном восприятии новой генетики и ее перспектив, такой механистический подход вновь получает распространение. Видимо, его возрождение только отчасти может быть объяснено внутринаучными причинами, главную же роль играют именно запросы широкой публики. Почти каждую неделю средства массовой информации сообщают об открытии нового гена, ответственного не просто за ту или иную болезнь, но часто и за какую-либо привычку или черту поведения. Неоднократно, к примеру, сообщалось об обнаружении гена полноты. Характерно, что «героями» таких сообщений прессы обычно являются именно те черты, признаки или свойства, которые вызывают у людей наибольший интерес. Имеет смысл обратить внимание и на поразительное совпадение такого рода «мозаичного» восприятия сложных объектов с постмодернистским стилем мышления.
   Подобные же соображения касаются и социально-психологического конструирования. Есть все основания говорить о системной организации как взаимосвязанных между собой черт личности, так и связей личности с окружающей ее социальной и культурной средой. Поэтому вполне возможно, что личность, конструируемая или реконструируемая с помощью психологических технологий, будет сталкиваться с серьезными трудностями именно из-за несоответствия превалирующим социальным и культурным нормам и ценностям.
   В-четвертых, наконец, принципиальной особенностью современного подхода является его отчетливо выраженный конструктивизм. Не только каждая общая или специфическая черта каждого биологического организма, не только биологический организм как целое, но и каждое человеческое существо воспринимается как в некотором смысле созданное, порожденное, как сконструированное. Более того, именно эта сконструированность открывает возможности для преднамеренного ре-конструирования человеческого существа. Тщательно подготовленные микровмешательства или микровоздействия позволят «отремонтировать», подправить не только врожденные, но и приобретенные дефекты и поломки, а также получать детей улучшенного качества.
   Об этом конструировании имеет смысл поговорить более подробно. Сегодня мы знаем, что смерть человека, то есть конец человеческой жизни, – это социальное событие, не только в том смысле, что оно обычно затрагивает разных людей, но и потому, что оно определяется (и переопределяется) в процессах социального взаимодействия и выработки консенсуса. Кроме того, сегодня событие человеческой смерти, как и обстоятельства, при которых оно происходит, часто является следствием некоторых технических манипуляций (например, отключения жизнеподдерживающих аппаратов), направляемых социально конструируемыми или социально контролируемыми решениями.
   На противоположной грани индивидуального человеческого существования мы обнаруживаем сходные изменения. Благодаря технологиям искусственной репродукции рождение, или исходный пункт человеческого существования, также становится вопросом социальных взаимодействий и выработки согласованных определений и решений. В этом случае, впрочем, выработка консенсуса оказывается намного более сложной. Тем не менее эти трудности с определением момента начала человеческой жизни делают еще более очевидным конвенциональный, социально сконструированный характер самого определения. Более того, и это особенно существенно, научно-технический прогресс последних десятилетий открыл возможности манипулирования началом человеческой жизни, превращения этого начала из естественного события в событие преднамеренно организуемое, ре-конструируемое.
   Сегодня мы немало знаем и о социальной природе, социальной конструируемости границ между здоровьем и болезнью.
   А это значит, что не только начальная и конечная точки, но и все пространство человеческой жизни в определенной, и притом очень существенной, мере может быть представлено как социальная конструкция. Очевидно, и в этом случае наши быстро растущие возможности манипулирования человеческим организмом и психикой вкупе с технологической направленностью восприятия и обращения с этими состояниями позволяют нам переходить от «естественных» к «интенциональным» способам социального конструирования.
   Под «естественным» способом я понимаю социальное конструирование реальности (или ее определенных фрагментов) в смысле П. Бергера и Т. Лукмана[14]. Их конструктивизм можно охарактеризовать как дескриптивный – они стремятся описывать социальный мир значений таким, каков он есть сам по себе (или, если воспользоваться выражением К. Маркса, можно говорить о естественно-историческом характере явлений социального мира – эти явления просто происходят с нами или вокруг нас, безотносительно к нашим планам, желаниям и т. п.) и не идут так далеко, чтобы полагать, что эти значения можно формировать и переформировывать преднамеренно. Интенциональный способ, в свою очередь, есть сложная смесь технологических возможностей направленного вмешательства, с одной стороны, и намерений, верований, норм и т. д., воплощенных в произвольных и сознательно проектируемых социальных действиях – с другой. Следовательно, в этом случае мы имеем нечто вроде «конструктивного конструктивизма». Безусловно, социальные (и человеческие) действия такого рода являются вполне обычными; интересно же то, что в рассмотренных нами случаях такое интенциональное социальное конструирование направлено на достижение необычных целей.
   Вернемся теперь еще раз к спорам о соотношении природы и воспитания в формировании человека. Напомним, что в первой половине XX века обе позиции – примат как природного, так и социального – лежали в основе глобальных проектов создания нового мира и нового человека. Так, в нацистской Германии реализовывалась программа радикального совершенствования наиболее ценной части человечества за счет манипуляций, направленных на контролируемое и направленное улучшение видового генофонда. В Советском Союзе предполагалось, что контролируемое и плановое, направленное изменение социального порядка позволит создать не только новое, бесконфликтное общество, но и нового человека – всесторонне и гармонически развитую личность.
   Подобного рода проекты – исходящие как из преимущественно биологической, так и преимущественно социальной природы человека – выдвигаются и реализуются и сегодня. Однако между прежними и теперешними проектами существуют принципиальные различия. Прежние проекты основывались на концепциях, описывающих реальность в терминах детерминации и детерминирующих, определяющих сил – будь то генетическая конституция или законы истории, – а не того, что конструируется и реконструируется с помощью технологических средств. Основной интерес при этом был направлен на то, чтобы поставить под контроль эти детерминирующие силы. Важно иметь в виду, что такие проекты могли быть эффективными в достижении поставленных целей только при том условии, что детерминирующие силы действуют в огромных масштабах. Отдельная человеческая жизнь при этом воспринималась как бесконечно малая величина.
   В отличие от этого в сегодняшних проектах акцентируется не детерминация, а конструирование и ре-конструирование человеческого существования. Соответственно, в качестве исходной и конечной точки нынешних проектов выступает именно отдельная человеческая жизнь.
   С этим связана и еще одна отличительная особенность нынешних проектов. В контексте теорий и подходов, подчеркивающих детерминацию – социальную или генетическую – отдельного человеческого существа, главное внимание направляется на некоторое общее начало, на сущность индивида; предполагается при этом, что детерминирующие силы действуют именно на уровне этой сущности, этой наиболее важной, конститутивной части, а не каких-то вторичных и случайных черт, конкретных деталей индивида. В противоположность этому современные подходы, подчеркивающие конструируемую и реконструируемую природу человеческого существа, обращают внимание прежде всего на такие детали, на частности, оставляя в стороне или попросту игнорируя иные, якобы более глубокие уровни человеческой жизни и человеческого существования.

НА ПУТИ К ЕДИНОЙ НАУКЕ О ЧЕЛОВЕКЕ
Борзенков В.Г., доктор философских наук, профессор

Э. Фромм.
   Слова, вынесенные в эпиграф, выражают итог напряженной духовной работы, длившейся не одно десятилетие, одного из самых продуктивных и блестящих мыслителей-гуманистов XX века. Но этими же словами мог бы выразить суть главных итогов своей напряженной и разносторонней деятельности и академик И.Т. Фролов. Впрочем, так и выражал. Когда в июне 1991 года при вручении ему премии «Глобал-500» корреспондент газеты «Известия» задал ему вопрос: «Что у Вас главное в жизни?» – он, будучи тогда главным редактором газеты «Правда», членом Политбюро ЦК КПСС, председателем Комиссии ЦК КПСС по проблемам науки, образования и культуры, ответил, что главным в своей жизни считает создание Центра наук о человеке, Института человека и журнала «Человек». И этот ответ был логичен, потому что главное в жизни любого человека (в том числе и своей собственной жизни) мерил категориями не должностными, а нравственными. Тем, в какой мере жизнь каждого человека сопряжена и какой вклад она вносит в улучшение жизни всех людей, человечества, наконец. А в эти годы он был убежден, что нет сейчас в науке проблемы более актуальной и более важной для судеб человечества, чем проблема человека.
   Начав эту статью, посвященную теме «наука о человеке в творчестве академика И.Т. Фролова», с цитаты из Э. Фромма почти случайно, я сам был поражен тем, насколько это соединение имен Фромма и Фролова на самом деле является не случайным, а даже «напрашивающимся». И многозначительным!
   И столь значащим для осмысления истоков и развития человековедческой проблематики во второй половине XX века в контексте процесса становления нового, научного гуманизма, что – теперь я в этом убежден – должна стать предметом специального научного исследования.
   В самом деле, поразительны параллелизмы и конвергенции в духовных исканиях и жизненных ценностях этих двух выдающихся ученых и мыслителей-гуманистов XX века. Можно начать хотя бы с того, что, несмотря на свою весьма рано пробудившуюся тягу и любовь к конкретным наукам, оба, как показало время, были философами, что называется, по призванию, людьми, склонными даже самые конкретные проблемы науки рассматривать в контексте предельно общих мировоззренческих вопросов. Но оба в то же время через всю жизнь пронесли глубокое убеждение в том, что подлинное, имеющее действительно жизненно важное практическое значение решение любых, в том числе и самых общих, человековедческих проблем возможно только в рамках и на основе эмпирической науки. При выходе обоих на проблему человека как главную (и для себя, и для своего времени), они не могли не подойти и к главному, ключевому вопросу всей сферы человековедческих исследований – возможна ли и как возможна единая наука о человеке?
   Но этот параллелизм научных и философских исканий и конвергенция жизненных ценностей Фролова и Фромма может быть прослежена и на более глубоких уровнях. Выросши, получив образование и воспитание в совершенно разных социальных и общественно-политических системах во времена, когда эти системы противостояли друг другу как два враждебных и непримиримых лагеря, оба, став на тропу самостоятельной ответственной работы мысли, заняли в конце концов решительно критическую позицию не только по отношению к «чужой» для каждого из них системы (для Фромма это, естественно, все варианты тоталитаризма, а для Фролова, соответственно, – капитализм), но и по отношению к своей собственной, так сказать, «родной». Но главное, конечно, это то, что критика эта осуществлялась с одних и тех же философских и мировоззренческих позиций, а именно – с позиций гуманистических ценностей демократического социализма. И тот, и другой в результате напряженной многолетней работы мысли пришел к твердому убеждению, что если у человечества есть реальная перспектива на будущее, то это будущее может ему гарантировать только воплощение в жизнь идеалов реального демократического социалистического гуманизма. Оба при этом до конца оставались марксистами. И это тоже поразительно! Несмотря на, казалось бы, полную дискредитацию всего того, что хоть как-то напоминало «марксизм», в глазах западного обывателя еще в 50—60-е годы, а в глазах отечественного в 80-90-е, и Э. Фромм, и И.Т. Фролов проявили в этом удивительную твердость. И для того, и для другого мыслителя гуманистически интерпретируемый Маркс, марксизм как учение об условиях освобождения человека труда от всех форм зависимости и отчуждения, остался столь же великим и необходимым будущему человечеству духовным обретением, как и самые великие религиозные учения прошлого (буддизм, христианство и др.).
   Конечно, Фромм по понятным причинам имел возможность все это выразить значительно раньше Фролова. И в идейном, и в терминологическом плане все точки над «и» для себя он расставил уже по крайней мере в 1955 году в одной из своих самых фундаментальных работ «Здоровое общество». Дав в этой работе четкий, глубоко исторически и психологически обоснованный диагноз капитализму как «нездоровому обществу», он затем выделил три как бы самой историей предложенных «рецепта» по его «излечению»: 1) тоталитаризм (фашистского и сталинского типов), 2) суперкапитализм и 3) социализм. Тоталитаристские решения, решительно утверждал он в этой работе, будь они фашистского или сталинского типа, могут привести только к еще большему безумию и дегуманизации. «Решение» же, предложенное суперкапитализмом, лишь углубляет патологию, внутренне присущую капитализму: оно увеличивает отчуждение человека, его автоматизм и завершает процесс превращения его в идола, называемого производством[15]. «Единственным конструктивным решением – скажу эту его мысль буквально словами самого Э. Фромма – является социализм, стремящийся к коренной реорганизации нашей экономической и социальной системы в направлении освобождения человека от роли средств для достижения целей….»[16] Но социализм, считает Фромм, в сущности, так и остался на бумаге, поскольку все реальные практики «социалистического строительства» в конце концов завершались созданием еще одного варианта государственно-бюрократического капитализма. Но это значит, что подлинный «демократический социализм, – говорит Фромм, – должен вернуться к ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ аспектам социальных проблем»[17].
   Разумеется, ни в 60-е, ни в 70-е годы И.Т. Фролов, как и другие «шестидесятники», защитники идеи «социализма с человеческим лицом», не мог высказываться в столь категоричной и недвусмысленной форме (по крайней мере, в отношении «реального» социализма). Но настойчивое выдвижение им в эти годы проблематики человека как центральной проблемы современности и все более настойчивая квалификация им марксизма прежде всего как гуманистического учения об условиях освобождения человека, а социализма как реального воплощения в жизнь этих гуманистических целей и идеалов ясно показывают, как прочно овладевали им в эти годы идеи демократического социализма и общечеловеческих ценностей. И он остался верным этим убеждениям до конца. И имел мужество после переворота 1991 года сказать корреспонденту «Московских новостей», что «остался коммунистом, сторонником гуманного, демократического социализма… приверженцем марксизма в его творческой, гуманистической интерпретации»[18]. И мы все знаем, сколь тверд и последователен он в этих вопросах был все 90-е годы. Эта увлеченность идеей демократического социализма и высокая оценка творческого потенциала гуманистически интерпретируемого марксизма была первой из тех линий духовного развития Э. Фромма и И.Т. Фролова, которая привела и того, и другого к осознанию исключительной важности теоретического исследования проблемы человека для судеб всего человечества.
   Вторая линия конвергенции философских путей развития Фролова и Фромма к проблеме человека как центральной проблеме наших дней имеет несколько иной источник. Этим источником стало осознание и тем, и другим (совместно и одновременно со многими другими выдающимися учеными, мыслителями и общественными деятелями тех лет) судьбоносного значения уже для ближайшего будущего человечества так называемых «глобальных проблем» человеческого общества (угрозы термоядерной войны, экологического кризиса, истощения невозобновимых природных ресурсов, перенаселения планеты и др.).
   С необычайной чуткостью и тот, и другой сразу осознали принципиально АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ корни этих проблем и необходимость учета прежде всего ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО измерения при выработке рекомендаций по их решению. Что касается Э. Фромма, то об этом достаточно красноречиво говорит цитата, вынесенная в эпиграф настоящей статьи, взятая из последней фундаментальной монографии мыслителя – «Иметь или быть?», сам замысел которой возник как реакция на глубоко потрясшие его результаты исследований и выводы первых двух докладов, сделанных учеными по поручению Римского клуба (Д. Медоуз в соавторстве с М. Месаровичем и Э. Пестелем)[19]. А какое важное место в 70-80-е годы в жизни и творчестве И.Т. Фролова заняла «философия глобальных проблем», создателем которой (по крайней мере, отечественного ее варианта) он, в сущности, и являлся, хорошо известно. Но мне в этой связи хотелось бы обратить внимание на то, что, как Э. Фромм и А. Печчеи (создатель и первый многолетний руководитель Римского клуба), И.Т. Фролов именно в проблеме человека увидел живой нерв всей глобалистики. «Следует подчеркнуть то важнейшее обстоятельство, – писал он в одной из работ еще в 1980 году, – что ПРОБЛЕМА ЧЕЛОВЕКА И ЕГО БУДУЩЕГО (выделено самим автором. – В.Б.) является своеобразным центром всей системы глобальных проблем, все они так или иначе связаны с ней. Человек, его актуальные потребности и его будущее оказываются своеобразной «точкой отсчета», из которой исходят в определении социальной и гуманистической значимости тех или иных глобальных проблем, направлений и форм их решения. Вместе с тем проблема человека и его будущего – это и в каком-то смысле самостоятельная глобальная проблема, которая может быть рассмотрена по крайней мере в двух аспектах: 1) как вопрос о перспективах человека в биологическом плане, когда он берется в качестве представителя вида «Homo sapiens»; 2) как вопрос о будущем неповторимой, творчески активной личности, развитие которой детерминируется не только наличными материальными и духовными условиями, но и определенными социальными идеалами»[20].
   Итак, идя, казалось бы, совершенно различными жизненными путями, исследуя и решая разные философские и научные проблемы, и И.Т. Фролов, и Э. Фромм пришли к одному и тому же твердому убеждению, что стержнем всех центральных проблем современности является проблема человека. И тогда и перед тем, и перед другим встал не простой, надо сказать, вопрос: с чем связать свои надежды, ну, если уж и не на решение, то хотя бы на продуктивное прояснение этой проблемы? Ведь ни для Э. Фромма, ни для И.Т. Фролова не было секретом, что проблема человека с незапамятных времен, практически всегда была центральной проблемой для самого человека, и к середине XX века было предложено несметное число ее «решений» в контексте различных религиозно-мифологических и спекулятивно-философских систем. Более того, именно в первой половине XX века антропологическая проблематика и в философии, и в науке переживала такой бум интереса к ней, а ее значимость для развития философии стала столь очевидной, что многие стали говорить о необходимости буквально «антропологического поворота» в философии XX века. И вот здесь вновь и линии размышлений, и выбор исходных методологических приоритетов у двух мыслителей удивительным образом совпали. И тот, и другой твердо решили для себя, что единственно надежным путем получить удовлетворительные ответы на вопросы типа «что такое человек?», «какова природа человека?», «каковы перспективы развития человека?» и пр. – это путь широкого и разностороннего НАУЧНОГО исследования человека с последующей интеграцией результатов этих исследований в рамках единой науки о человеке. Так, Э. Фромм, исследуя механизмы и внутренние пружины становления капитализма, показал, что те трудности (особенно с созданием новых технологий), с которыми столкнулась волна модернизации XVI–XVII веков, были преодолены благодаря тому, что была создана новая наука, провозгласившая принцип наблюдения и познания природы как условие господства над ней. «Но сегодня, – решительно утверждает он далее, – почти три с половиной столетия спустя, нам нужна совсем иная, новая наука. Нам нужна Гуманистическая Наука о Человеке как основа для Прикладной Науки и Прикладного Искусства Социальной Реконструкции»[21]. Хотя и не с большой буквы, но в столь же почтительно-торжественном и даже патетическом стиле высказывался по этим вопросам и И.Т. Фролов. «Сегодня, – писал он в одной из своих программных статей, – как никогда ранее, человечество сосредоточенно вглядывается в самого себя и порой как бы вновь открывает ЧЕЛОВЕКА: не без радостного изумления и даже восхищения, а зачастую и горького разочарования. Человек – уникальнейшее и изумительнейшее существо, самое поразительное творение природы и истории, будущее его бесконечно и прекрасно, утверждают одни мыслители. Человек – ошибка природы, ее злосчастное порождение, наделенное неисчислимыми пороками, у него поэтому нет будущего, он обречен на вырождение и гибель, считают другие. Кто прав? Кто ошибается? А может быть, не правы ни первые, ни вторые и есть какая-то третья точка зрения, примиряющая и «снимающая» первые две?»[22] Такова экспозиция проблемы. И далее: «Бесчисленные мифы и легенды, религиозные и философские системы, научные предположения и фантастические грезы, утопии и антиутопии порождены человеком в попытках найти ответ на эти мучительные вопросы, познать себя, свое назначение и свою судьбу». И вот самое главное: «Как драгоценную находку, как награду после долгих и мучительных поисков, надежд и разочарований принимает современный человек – не сразу и не без сомнений – открывающуюся ему истину: прогресс науки – вот ключ к пониманию человеческих проблем, тот «магический кристалл», сквозь который просматриваются перспективы человечества, будущее человека. Сегодня прогресс науки и будущее человека так же легко соединяются в нашем сознании, как ранее казались нерасторжимыми с гадательной судьбой человека религиозные мифы, философские и иные утопии. На место мифов и утопий ставится доказательный, объективно обоснованный подход, строгое соответствие выводов имеющимся фактам, то есть НАУКА»[23].
   Нетривиальность такого хода мысли и такого выбора будет ясна каждому, кто хотя бы мельком знаком с историей обсуждения проблемы человека в мировой философской литературе. Абсолютно доминирующей в ней является точка зрения, согласно которой выработка общего представления о человеке, ответы на вопросы «что такое человек?», «какова природа (сущность) человека?» – это вообще не компетенция науки. Задача науки – с этой точки зрения – это исследование различных АСПЕКТОВ человека как природного и социального существа (скажем, анатомических, физиологических, генетических аспектов и т. д. или его способности овладевать человеческой речью, языком, мыслить, создавать новые орудия труда, творить духовные ценности и пр. и пр.). Что же касается «образа человека» как целостного существа, то он заимствуется наукой из различных мифо-поэтических, религиозных и философских систем (в том случае, когда она вообще в нем нуждается). Практически вся антропологически ориентированная философия XX века (назову только таких ее корифеев, как Н.А. Бердяев, К. Ясперс, М. Шелер, М. Хайдеггер, Ж.-П. Сартр и др.) исходила из этой презумпции исключительных прав именно философии давать человеку ответы на вопросы «что такое человек, каково его положение в Космосе и в чем смысл его существования в мире?». Так вот, и Э. Фромм, и И.Т. Фролов ясно и недвусмысленно противопоставляли свое понимание методологии исследования человека как целостного существа (вплоть до постановки вопроса об основных экзистенциалах человеческого существования в мире) этой спекулятивно-антропологической традиции, в частности М. Хайдеггеру и Ж.-П. Сартру. Например, в одной из своих самых известных и популярных работ – «Анатомия человеческой деструктивности» Э. Фромм, предваряя обсуждение специальных вопросов, писал: «Когда же мы хотим узнать, что составляет условия человеческого существования, то возникают главные вопросы: в чем состоит сущность человека? Что делает человека человеком?» И сразу же вслед за этим продолжает: «Вряд ли стоит доказывать, что обсуждение таких проблем в современном обществознании нельзя считать плодотворным. Эти проблемы по-прежнему считаются прерогативой философии и религии; а позитивистское направление рассматривает их в чисто субъективистском аспекте, игнорируя всякую объективность. Поскольку мне не хочется, забегая вперед, приводить развернутую аргументацию, опирающуюся на факты, я пока ограничусь несколькими замечаниями. Что касается меня, то в отношении этих проблем я исхожу из биосоциальной точки зрения. Важнейшей предпосылкой является следующее: поскольку специфические черты Homo sapiens могут быть определены с позиций анатомии, неврологии и физиологии, мы должны научиться определять представителя человеческого рода с позиций психологии». И наконец, главное: «В попытке дать определение человеческой сущности мы опираемся не на такие абстракции, какими оперирует спекулятивная метафизика в лице, например, Хайдеггера и Сартра. Мы обращаемся к реальным условиям существования реального живого человека, так что понятие СУЩНОСТЬ каждого индивида совпадает с понятием экзистенции (существования) рода. Мы приходим к этой концепции путем эмпирического анализа анатомических и нейрофизиологических человеческих типов и их психических коррелятов (т. е. душевных состояний, соответствующих этим данным)»[24]. Но точно такой же ход мысли мы видим и в работах И.Т. Фролова. Так, уже в одной из первых статей на эту тему «Современная наука и гуманизм» (Вопросы философии, 1973, № 3) он также отталкивается от альтернативы сциентизма и антропологизма, сформировавшейся в недрах европейской культуры в попытках решения проблемы человека. «Эта альтернатива, – пишет он, – методологически может быть обозначена также как дополнительность. редукционизма и целостных подходов»[25]. «Дуализм методов исследования человека, – продолжает он далее эту мысль, – является, однако, лишь частным случаем и проявлением общего разрыва между наукой и человеком, присущего так называемой картезианской модели науки, в которой учение о человеке, даже будучи частью физики или биологии, всегда дополнялось извне метафизическими типа картезианского cogito, гегелевского панлогизма и т. д. С другой стороны, абсолютизация целостных подходов, противопоставление картезианскому сциентизму и натуралистическому позитивизму антропологизма как универсального принципа методологи, исходящего из представления о человеке как некоторой противоположности предмету науки (прежде всего естествознания), создало традицию его чисто философского рассмотрения, нашедшего предельное выражение в различных иррационалистических, критико-реалистических, неотомистских, персоналист – ких, экзистенциалистских и других вариантах философской антропологии, начиная с работ Ф. Ницше, М. Шелера, Ортеги-и-Гассета и кончая трудами Н. Гартмана, А. Венцля, К. Ясперса, Н.А. Бердяева, Ж.-П. Сартра». И не менее важное: «В этих условиях возникает настоятельная потребность в ПОЗИТИВНОМ ответе на вопросы, выдвигаемые развитием науки в ее связи с человеком, с решением гуманистических проблем. Такой ответ возможен, однако, и как КРИТИЧЕСКОЕ преодоление односторонних концепций дегуманизации науки и культа человека, как преодоление, «снятие» альтернативы сциентизма и антропологизма. Это достигается в рамках марксистской теории науки и гуманизма в их единстве»[26]. Именно в качестве конструктивного преодоления ложной, с их точки зрения, методологической альтернативы «позитивистский редукционизм или спекулятивно-метафизический антропологизм» и Э. Фромм, и И.Т. Фролов и предлагают идею создания новой единой науки о человеке. Как писал Э. Фромм еще в работе «Революция надежды. Навстречу гуманизированной технологии», «такая постановка вопроса выходит за рамки того, что называется «психологией». Ее скорее следовало бы назвать «наукой о человеке», дисциплиной, имеющей дело с данными истории, социологии, психологии, теологии, мифологии, физиологии, экономики и искусства, поскольку они относятся к пониманию человека»[27]. То же и И.Т. Фролов: «Речь идет об антропологии в широком смысле слова, включающей философские и социологические аспекты, но отнюдь не о существующих сегодня вариантах философской антропологии, противопоставляемой, как правило, отдельным наукам. Философия и социология человека только тогда что-нибудь стоят, когда они развиваются в связи со специальными исследованиями (медицинскими, генетическими, психофизиологическими, демографическими, этическими и другими), как часть общей науки о человеке и без претензии на особое «иерархически доминирующее» положение в ней. Конечной целью этого процесса является СОЗДАНИЕ ЕДИНОЙ НАУКИ О ЧЕЛОВЕКЕ (выделено автором. – В.Б.[28].
   Здесь хотелось бы особо подчеркнуть, что создание единой науки о человеке истолковывается Э. Фроммом и И.Т. Фроловым как веление времени и ставится ими как важнейшая теоретическая и практическая задача всего предвидимого будущего. Ни у того, ни у другого нет ни малейшей претензии на то, что кто-то из них такую науку уже создал или хотя бы заложил ее основы. Хотя, разумеется, и тот, и другой предпринимали усилия в этом направлении, заходя к этой проблеме с разных сторон, выделяя ее различные аспекты и формулируя какие-то положения, которые можно было бы рассматривать как возможные «кирпичики» или, как сейчас модно выражаться, различные «модули» такой будущей единой науки. В свете всего вышесказанного вряд ли вызовет удивление, что эти модули во многом едины, а часто даже и выражаются в одних и тех же терминах и словесных формулировках. Так, и тот, и другой, вырабатывая свою общую позицию в понимании природы человека, решительно не приемлют ни крайностей чистого биологизма, ни крайностей чистого социологизма, квалифицируя свой подход к трактовке природы человека как биосоциальный. И тот, и другой не приемлют также ни абсолютистско-субстанциалистских трактовок природы человека, ни сугубо релятивистских, столь популярных в середине XX века, квалифицируя свою позицию как историзм. И тот, и другой как на важнейший источник для выработки подлинно современного научного понятия «природы человека» опирается на работы К. Маркса (особенно раннего) и многое другое. Более того, и тем, и другим из этих модулей были построены (каждым по-своему) и достаточно целостные и развернутые модели, или, если воспользоваться еще одним модным ныне словом, концепты, человека, которые в их руках послужили надежным инструментом в решении тех теоретических и социально-политических проблем, с которыми сталкивалось их время и которые, я уверен, еще не раз послужат источником вдохновения для будущих поколений исследователей проблемы человека. Конечно, Э. Фромм, имея возможность с самого начала творить в этой области свободно и открыто и посвятив этой деятельности намного больше времени, чем И.Т. Фролов, продвинулся в этом отношении (особенно в части построения разработанной типологии человеческих характеров) значительно дальше. Но, повторяю, ни один из них не претендовал на то, что создал науку о человеке. Это ставилось ими как задача, выполнимая лишь коллективными усилиями философов и ученых, причем, возможно, не одного поколения. И этот лейтмотив будущего от работы к работе только усиливался. Я уже приводил выше цитату из работы Фромма «Революция надежды». Эта работа вышла в 1968 году. Но к этой мысли, усиливая ее и добавляя к ней новые обертоны, он возвращается и в работе «Анатомия человеческой деструктивности» (1973). В главе, посвященной проблеме взаимоотношения, как он пишет, «между психологией – наукой о душе и нейрофизиологией – наукой о нервной системе», имеется специально выделенное в сноску пояснение: «Не только неврология и физиология должны объединиться, когда речь идет о таком сложном «предмете», как ЧЕЛОВЕК; необходима интеграция многих других областей знания, таких, как палеонтология, антропология, история, история религии, биология, физиология и генетика. Если мы хотим создать НАУКУ О ЧЕЛОВЕКЕ, то нас интересует человек как целостное и с биологической, и с исторической точки зрения существо, понять которое можно, только исходя из запутанности и переплетенности всех этих аспектов, сознавая, что это существо постоянно развивается и процесс его развития протекает внутри сложной системы, имеющей многочисленные подсистемы»[29]. «Науки о поведении», – замечает он далее, – психология и социология – интересуются преимущественно тем, ЧТО ЧЕЛОВЕК ДЕЛАЕТ И КАК ЕГО ЗАСТАВИТЬ ЭТО ДЕЛАТЬ. Их вовсе не касается вопрос, ПОЧЕМУ ОН это делает и КТО ОН ЕСТЬ. Поэтому они представляют определенное препятствие на пути развития интегрированной НАУКИ О ЧЕЛОВЕКЕ»[30] (все выделено самим Э. Фроммом. – В.Б.). То же и у Фролова: «.если почитать иных современных авторов, – писал он в одной из главных своих программных статей на эту тему, – обращающихся к проблеме человека, то может создаться впечатление, что главное здесь позади и мы ответили не только на вопрос «что такое человек?», но и четко представляем себе, каким он будет в обозримом будущем. Между тем более внимательные размышления убеждают в обратном: мы находимся в познании человека ЛИШЬ В САМОМ НАЧАЛЕ ПУТИ, и тайна его во многом так и остается тайной.»[31] А как бы отвечая своим критикам и недоброжелателям, а отчасти и в предостережение своим сторонникам, призывая их к трезвости и осторожности, он писал: «Ни одна наука не рождает сейчас столько «сопутствующих» измышлений, основанных во многих случаях на невежестве, на непродуманности, на непонимании того очевидного факта, что человек – это бесконечно сложный объект и мы находимся еще в самом начале пути его познания»[32].
   Возможно, более ощутимо весь динамизм идеи Э. Фромма и И.Т. Фролова о единой науке о человеке, ее устремленности в будущее может быть прочувствован, если мы хотя бы кратко посмотрим на эту идею в контексте ее исторического развития.
   Начало этой идее было положено одним из крупнейших философов эпохи Просвещения Д. Юмом в его знаменитом «Трактате о человеческой природе», полное название которого, между прочим, включает в себя и такие слова: «попытка применить основанный на опыте метод рассуждения к моральным проблемам». «Нет сколько-нибудь значительного вопроса. – писал в этой работе Д. Юм, – решение которого не входило бы в состав науки о человеке, и ни один такой вопрос не может быть решен с какой-либо достоверностью, прежде чем мы познакомимся с этой наукой»[33]. Именно этой идеей Д. Юма о единой науке вдохновлялись создатели знаменитой французской «Энциклопедии» Д. Дидро и Ж. Даламбер, энциклопедии, которую и можно считать первой попыткой реализации проекта создания «единой науки о человеке». Однако сколь наивными были их ожидания быстрой реализации этой идеи, выяснилось очень скоро. Первая же серьезная проработка идеи возможности единой науки, которая включала бы в себя и науку о человеке (антропологию), предпринятая еще более знаменитым философом все той же эпохи Просвещения И. Кантом, показала – в границах тех исходных допущений, которые принимал Кант, разумеется, – полную ее утопичность. И. Кант показал, что в той мере, в какой человек в качестве трансцендентального субъекта (носителя априорных форм чувственности и рассудка) действительно может рассматриваться как источник и гарант единой науки (идеал которой задается математическим естествознанием), он в качестве субъекта свободной, нравственно ответственной деятельности в принципе не может быть предметом исследования той же самой науки. В системе Канта человек (в который уже раз) предстал как неискоренимо дуальное (дуалистическое) существо, причем расколотое по самым разным основаниям: он в одно и то же время существо и эмпирическое и трансцендентное, и явление и вещь в себе, и феномен и ноумен, и необходимость (природа) и свобода и т. д.
   Однако в XIX веке позитивизм (особенно позитивизм О. Конта и Г. Спенсера), полностью игнорируя Канта, вновь сделал решительную заявку на создание единой науки, органической составной частью которой была бы и единая наука о человеке. Эта заявка в глазах большинства ученых конца XIX века стала выглядеть тем более обоснованной, что она казалась прямо вытекающей из дарвиновских представлений об эволюции живой природы и человеке как высшем итоге, венце этой эволюции. Позитивизм в методологии дополняется и получает мощное подкрепление в лице натурализма в трактовке природы человека и человеческого общества, а все это резюмируется в чрезвычайно оптимистических ожиданиях по созданию «подлинной» науки о человеке (по типу наук о природе). Но эта очередная волна вызвала, как и следовало ожидать, мощную волну противодействия со стороны тех гуманитариев, которым претила сама мысль о превращении наук о человеке (гуманитарных наук) в подраздел наук о природе (естествознания). От их имени с разрушительной критикой позитивистских и натуралистических установок выступили в конце XIX – начале XX веков такие выдающиеся представители неокантианства, философии жизни и феноменологии, как В. Дильтей, Г. Риккерт, Э. Гуссерль и многие другие. В своих многочисленных работах они убедительно показали, что если за идеал науки принимать классические разделы математического естествознания, то гуманитарные науки или науки о человеке не только не могут быть частью «наук о природе», но и в принципе не могут быть соизмеримы с ними по всем важнейшим предметным и методологическим параметрам. Так в самом начале XX века произошел печальнознаменитый раскол «двух культур» (естественнонаучной и гуманитарной), под недобрым знаком которого просуществовала европейское (а затем и все мировое) человечество все прошедшее столетие[34]. Именно на волне этого раскола стали расцветать и получили чрезвычайную популярность идеи особой «философской антропологии», во всем отличной от научной и в известной мере противостоящей ей (см. выше об антропологии Хайдеггера и Сартра).
   Тем не менее ни идея «единой науки», ни идея «науки о человеке» не были полностью отставлены. Первая, как известно, возродилась в программе по унификации науки, выдвинутой представителями логического позитивизма в 30-е годы XX века. О второй известно меньше в силу того, что вопрос этот под таким углом зрения почти не исследовался. Но между прочим, некто другой, как А. Гелен, безоговорочно зачисляемый историками философии XX века по ведомству «чистой» философской антропологии, ставил вопрос о создании именно «науки о человеке», во всем удовлетворяющей критериям «научности», которыми руководствуются в естествознании. Вот что он писал, например, в небольшой, но носящей явно программный характер, работе «О систематике антропологии», написанной уже по следам его знаменитой книги «Человек. Его природа и его положение в мире», вышедшей, как известно, в 1940 году (а всего при жизни автора выдержавшей 12 изданий): «Если философии видится наука о человеке, ей не могут быть безразличны полученные прежде результаты, тем более, если они критически выведены, а тем самым указывают, какому методу следовать. В этом месте выявляется единственное положение, которое мы должны предпослать философской антропологии: это предположение, что НАУКА о человеке в полном смысле слова все-таки возможна»[35]. Пока слова «наука о человеке» и «философская антропология» используются в столь неопределенном смысле, что их, при желании, можно трактовать как синонимы. Но дальнейший текст не оставляет на этот счет никаких сомнений: речь действительно идет об общей НАУКЕ о человеке. «Это значит, – говорит далее Гелен, – что всякая наука состоит в выдвижении ГИПОТЕЗ, соответствие которых фактам должно быть доказано, и она должна брать свои понятия из фактов, а не компоновать факты, согласно установившимся понятиям. Если это наука философская, то, как сказано, это значит: не «метафизическая», но, если угодно, «всеохватывающая». Ведь морфология, физиология, физиология чувств, психология и т. д. тоже занимаются человеком, а именно так, как это только и возможно для отдельной науки: исследуя определенные стороны этого самого сложного изо всех предметов и по возможности отвлекаясь от остальных. Психологией обычно занимаются, не принимая во внимание языкознания, а оно, в свою очередь, даже усматривало преимущество в том, чтобы освободиться от психологических примесей. Категории физиологии – это отнюдь не категории психологии мышления и т. д. Поэтому если мы выставляем названную выше гипотезу, то философская наука о человеке включает в себя попытку делать высказывания о человеке как целом, пользуясь материалом этих отдельных наук и выходя за их пределы, и притом, опять-таки, эмпирически-научные: предпосылка именно в том и состоит, что это возможно, и в этом же заключаются и трудности»[36].
   Главная трудность, как показало время, заключалась именно в отсутствии взаимного понимания между представителями естественных и гуманитарных наук. Поэтому в послевоенное время, в 50—60-е годы, когда вновь вернулись к обсуждению столь общих проблем, состояние «раскола двух культур» (естественнонаучной и гуманитарной) стало рассматриваться ведущими учеными и мыслителями Запада как выражение крайнего неблагополучия, как болезнь новоевропейской культуры в целом.
   Это, кстати, не замедлило найти свое подтверждение и при возврате непосредственно к обсуждению проблемы путей научного исследования проблемы человека в эти десятилетия: мысль вновь разделилась на два русла – структурализм, исповедовавший фактически позитивистские идеалы научности, и герменевтику, продолжившую линию на полное обособление сферы гуманитарного знания от естественнонаучного. А в 70-е годы происходит новое и, возможно, самое радикальное размежевание: с одной стороны, возникает постструктуралистское и постмодернистское движение, представители которого подвергают деструкции и деконструкции самую мысль о возможности рациональной науки о человеке, а с другой стороны, как обобщение новейших результатов и достижений естественных наук XX века в целом, возникают такие натуралистические движения как глобальный эволюционизм, социобиология, эволюционная психология и другие, в рамках которых также в эти годы не раз предпринимались попытки или разрабатывались программы по созданию «новой науки о человеке». Именно в эти годы, как мы видели, критически переосмысливая весь этот богатейший материал, и разрабатывают свои концепции новой, гуманистической науки о человеке и Э. Фромм, и И.Т. Фролов.
   О глубинных мотивах обращения и того, и другого к человековедческой проблематике и об их предчувствии того, что именно проблема человека станет ключевой, центральной в развитии науки XXI века, было сказано выше. Что же касается традиций, то все они (как перечисленные выше, так и не вошедшие в мой обзор) были подвергнуты тщательному критическому анализу и переработке. И.Т. Фролов, правда (отчасти и по вполне понятным причинам), всегда называл свою концепцию не иначе как марксистской. Э. Фромм в числе своих самых главных философских предшественников и учителей неизменно называл Б. Спинозу, К. Маркса и З. Фрейда. Но в общем-то каждый из них шел своими самостоятельными (но близкими друг другу) путями. И на этих путях ими были сформулированы принципы, расставлены приоритеты, наработаны рекомендации, без которых уже трудно представить себе будущую науку о человеке. Из всего богатства этих наработок я остановлюсь только на двух моментах.
   Первый связан с идеей того, что И.Т. Фролов предпочитал именовать «новым типом науки». Как он понял однажды (и с годами эта мысль овладевала им все прочнее и прочнее), трудности с созданием единой науки о человеке проистекают не только из-за исключительной сложности объекта исследования – человека (хотя это обстоятельство, разумеется, также немаловажно), но из-за того, что в данном случае речь должна идти о создании не просто (еще одной) новой науки, а о науке принципиально НОВОГО ТИПА. Выходя на проблему человека через исследование философских проблем современной биологии, он, владея материалом, что называется, из первых рук, очень рано понял, сколь остро при исследовании биологии человека сталкиваются традиционные научные, чисто объективистские установки с требованиями морали и вообще с гуманистическими ценностями, с таким трудом выработанными предшествующими поколениями мыслителей. Это и привело его в конце концов к глубокому убеждению, что нравственнно-философская и социально-этическая, гуманистическая проблематика имеет особое значение в научном познании человека в целом. «На мой взгляд, – писал он в той же программной статье «На пути к единой науке о человеке», – мы придем к принципиально НОВОМУ ТИПУ НАУКИ, когда говорим о комплексе наук о человеке или о какой-то единой науке о человеке. Принципиальное отличие этого типа науки от всего того, что мы знали до сих пор, заключается в той роли, какую играют в нем социально-этические, гуманистические, даже в некоторых случаях юридические, законодательные установления, касающиеся пределов допустимого или недопустимого эскпериментирования на человеке, всякого рода психохирургических операций на человеке, некоторых исследований мозга, человеческого генотипа и т. д. И мы можем себе реально представить эту науку таким образом, что уже не вне ее существуют некоторые запреты, ограничения, правила экспериментирования и т. д. и не просто в каких-то последующих технологических применениях, а в самой структуре этой науки содержатся ценностные, нравственно-этические, гуманистические принципы, которые, по-видимому, будут играть все большую регулирующую роль в самом процессе познания человека. Подобные принципы органично включаются в само «тело» науки и не могут рассматриваться как что-то внешнее по отношению к ней»[37]. С этих пор разработка темы «наука и гуманизм», расширенная затем до его знаменитой триады «человек – наука – гуманизм» становится магистральной в творчестве И.Т. Фролова, тем более близкая ему, что он к тому же был убежден, что только такая гуманизация науки может обеспечить и построение нового гуманистического (социалистического) общества (нового гуманизма). В этом пункте научные и философские позиции И.Т. Фролова как ни в каком другом сошлись близко с аналогичными позициями Э. Фромма. И здесь, видимо, самое время сказать, что И.Т. Фролов знал об этом. Готовя к печати свой завершающий труд «О человеке и гуманизме» (который он посвятил своей жене), он тщательно изучил последнюю фундаментальную работу Э. Фромма «Иметь или быть?». Напомню, что Фромм, говоря в этой работе о новой гуманистической науке о человеке, которая, по его мнению, ни много ни мало призвана спасти мир, все ключевые слова (новая, наука, гуманистическая, человек) пишет с большой буквы. Реакция на это стилистическое новшество Э. Фромма со стороны И.Т. Фролова в работе «О человеке и гуманизме» была весьма скептической, если не прямо иронической. И вообще тон его обсуждения концепции Фромма в этой работе (при нескольких весьма высоких оценках) довольно сдержан. И это будет вполне понятным, если вспомнить, что работа готовилась к печати в 1989 году, когда И.Т. Фролов только что вошел в состав высшего эшелона партийно-государственной элиты тогдашнего Советского Союза, воодушевленный идеями «перестройки», свято и искренне верящим, что это возможно, тогда как Э. Фромм, как мы знаем, никогда не питал иллюзий по поводу реального статуса и будущего «социализма» советского образца, никогда не скрывал своей точки зрения на этот счет и всегда все вещи называл своими именами. В 90-е годы тональность высказываний И.Т. Фролова по всем этим вопросам стала существенно иной. Нет, он не изменил, не отказался ни от марксизма, ни от демократического социализма, ни от гуманизма как своих убеждений и идеалов. Но стиль высказываний по всем этим вопросам с годами все больше приближался к фроммовскому, принимая все больше форму утопических пророчеств и упований.
   И второе, на что мне хотелось бы обратить внимание, это вопрос о соотношении философии и науки при создании новой (единой) науки о человеке. Я боюсь, что их позиция по этим вопросам на основании того, что было мною по этому поводу сказано выше, будет понята неверно, причем, радикально неверно. Как я старался подчеркнуть, и Э. Фромм, и И.Т. Фролов достаточно определенно (если не жестко) противопоставляли свое понимание методологии и путей построения науки о человеке различным абстрактно-метафизическим подходам, вплоть до прямого отмежевания от философско-антропологических построений даже таких признанных авторитетов, как М. Хайдеггер и Ж.-П. Сартр. На основе всего этого может создаться впечатление, что они принижали роль философии и возвышали научный подход при исследовании проблемы человека. Но считать так – это значит расписаться в полном непонимании тонкости позиций Фромма и Фролова в этих вопросах. Дистанцирование от философских идей Хайдеггера и Сартра (как и других представителей абстрактно-философской антропологии) вовсе не означает дистанцирование от философии вообще. Более того, это не означает даже дистанцирование и от более древних религиознодуховных практик и учений. Во-первых, потому, что, как были убеждены Фролов и Фромм, человек – по большому счету – навсегда останется тайной и загадкой для самого себя. Отсюда их стремление (с годами все усиливающееся) вернуться к истокам, еще и еще раз приобщиться Мудрости Учителей (как любил выражаться Э. Фромм) человечества. Фромм все чаще обращался к буддизму, иудейским пророкам, мистике М. Экхарта и др., Фролов – к трудам русских религиозных мыслителей XIX века, к трудам Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого, В.С. Соловьева и Н.Ф. Федорова и др. А во-вторых, даже и в более «прозаической» своей части – в деле исследования проблемы человека научными средствами от философии не только не следует дистанцироваться, без нее попросту нельзя обойтись. Ведь даже саму «дерзкую», как говорил И.Т. Фролов, задачу – создание единой науки о человека ставит и обосновывает именно философия. И вопрос о методологических функциях философии при построении единой науки о человеке получает глубокую разработку в трудах Фролова. «В познании человека и его будущего, – не один раз утверждал И.Т. Фролов, – перед научной философией, мне представляется, стоит сегодня ТРИЕДИНАЯ ЗАДАЧА. Философия способствует прежде всего постановке новых проблем на «стыке» разных наук и сфер человеческой культуры. В этом заключается ее интегративная, синтетическая функция. Далее, философия выполняет свою критическую (то есть аналитическую, исследовательскую) функцию в широком значении этого слова. Эта функция может быть охарактеризована также как методологическая, связанная с критикой (анализом) путей познания и действия, его методов и логических форм. Наконец, все большее значение в современных условиях приобретает ценностно-регулятивная, аксиологическая функция философии, состоящая в соотнесении целей и путей познания и действия с гуманистическими идеалами, в их социально-этической оценке»[38].
   Таковы в общих чертах наследство и завещание, оставленное будущим поколениям исследователей этими двумя замечательными учеными и мыслителями-гуманистами XX века, страстно желавшими в своей жизни добра людям и верившими, что путь к подлинному обществу добра и справедливости лежит через построение единой гуманистической науки о человеке. Что касается самого этого будущего. Нет! Не буду продолжать от себя. Закончу все-таки словами самого И.Т. Фролова: «Что касается будущего, причем весьма отдаленного, то в этой области, как я думаю, предстоят крупнейшие события, может быть, самые крупные за всю историю науки. Наука вступит в «век человека», вся мощь научного знания обратится к нему как своему главному объекту. Но для этого нужны соответствующие разуму и гуманности человека социальные условия. И, может быть, на этой стадии придет осознание уникальности каждого человека разумного и гуманного. А какие выводы последуют из этого, не нам судить: пусть это сделают люди будущего, которые окажутся, как мы надеемся, не только разумнее, но и гуманнее нас.»[39]

ПРОБЛЕМА МОДЕЛИРОВАНИЯ КОГНИТИВНОЙ ЭВОЛЮЦИИ[40]
В.Г. Редько, Институт оптико-нейронных технологий РАН, г. Москва

1. Сверхзадача. Исследование когнитивной эволюции – путь к теории происхождения мышления

   Существует глубокая гносеологическая проблема: почему человеческое мышление применимо к познанию природы? Ведь далеко не очевидно, что те мыслительные процессы, которые мы используем в научном познании, применимы к процессам, происходящим в природе, так как эти два типа процессов различны. Рассмотрим, например, физику – наиболее фундаментальную из естественнонаучных дисциплин. Мощь физики связана с эффективным применением математики. Но математик строит свои теории совсем независимо от внешнего мира, используя свое мышление (в тиши кабинета, лежа на диване, в изолированной камере.). Почему же результаты, получаемые математиком, применимы к реальной природе?
   Можно ли конструктивно подойти к решению этих вопросов? Скорее всего, да. Чтобы продемонстрировать такую возможность, будем рассуждать следующим образом.
   Рассмотрим одно из элементарных правил, которое использует математик в логических заключениях, правило modus ponens: «если имеет место А и из А следует В, то имеет место В», или [А, А → В] => B.
   А теперь перейдем от математика к собаке И.П. Павлова. Пусть у собаки вырабатывают условный рефлекс, в результате в памяти собаки формируется связь «за УС должен последовать БС» (УС – условный стимул, БС – безусловный стимул). И когда после выработки рефлекса собаке предъявляют УС, то она, «помня» о хранящейся в ее памяти «записи»: УС → БС, делает элементарный «вывод» [УС, УС → БС] => БС. И у собаки, ожидающей БС (скажем, кусок мяса), начинают течь слюнки.
   Конечно, применение правила modus ponens (чисто дедуктивное) математиком и индуктивный «вывод», который делает собака, явно различаются. Но можем ли мы думать об эволюционных корнях логических правил, используемых в математике? Да, вполне можем – умозаключение математика и «индуктивный вывод» собаки качественно аналогичны.
   Мы можем пойти и дальше – можем представить, что в памяти собаки есть семантическая сеть, сеть связей между понятиями, образами. Например, мы можем представить, что у собаки есть понятия «пища», «опасность», «другая собака». С понятием «пища» могут быть связаны понятия «мясо», «косточка». При выработке пищевого условного рефлекса, например, на звонок (скажем, УС = «звонок», БС = «мясо»), у собаки, по-видимому, формируется простая семантическая связь (рис. 1):


   Рис. 1. Гипотетическая семантическая связь, формируемая в памяти собаки.

   Можно далее представить процессы формирования разнообразных семантических сетей в процессе накопления жизненного опыта. Такие семантические сети, формируемые в памяти животных, по-видимому, аналогичны семантическим сетям, исследуемым разработчиками искусственного интеллекта [1].
   Итак, мы можем думать над эволюционными корнями логики, мышления, интеллекта. То есть думать над вопросом: как и почему в процессе биологической эволюции возникли логические формы мышления человека, обеспечивающие научное познание природы? И более того, было бы очень интересно попытаться строить модели эволюционного происхождения мышления. По-видимому, наиболее четкий путь такого исследования – построение математических и компьютерных моделей «интеллектуальных изобретений» биологической эволюции, таких, как безусловный рефлекс, привыкание (угасание реакции на биологически нейтральный стимул), классический условный рефлекс, инструментальный условный рефлекс, цепи рефлексов…, логика [2] (рис. 2). Таким образом, целесообразно с помощью моделей представить общую картину эволюции когнитивных способностей животных и эволюционного происхождения интеллекта человека.


   Рис. 2. «Интеллектуальные изобретения» биологической эволюции. «Авторы изобретений» и «даты приоритетов» представлены довольно условно.

   Естественно, что такие исследования – это огромный фронт работы, и задачу построения теории происхождения мышления, задачу моделирования когнитивной эволюции можно пока рассматривать как сверхзадачу. Тем не менее эта задача очень интересна и очень важна с точки зрения развития научного миропонимания. Исследования этой проблемы могли бы обеспечить определенное обоснование применимости нашего мышления в научном познании, то есть укрепить фундамент всего величественного здания науки. Чтобы вести эту работу серьезно, целесообразно идти именно по пути построения математических и компьютерных моделей когнитивной эволюции.
   Но прежде чем обсуждать модели, давайте посмотрим, кто еще думал над близкими вопросами. Проследим цепочку: Д. Юм → Кант → Лоренц.

2. Д. Юм → Кант → Лоренц

   Фактически Юм задался вопросом: что заставляет нас делать выводы о происходящих в природе явлениях? Что лежит в основе этих выводов? Юм попытался понять, откуда мы берем основание заключать, что А есть причина В. Он посмотрел на этот вопрос, как он пишет, со всех сторон и не нашел никакого другого основания, кроме некоторого внутреннего чувства привычки, внутреннего свойства, которое заставляет нас утверждать, что если за А постоянно следует В, то А есть причина В. И это внутреннее чувство заставляет нас после того, когда мы сделали такое умозаключение и снова видим событие А, ожидать, что за А вновь последует и событие В.
   Юм взглянул на наш познавательный процесс со стороны, извне. Он как бы вышел на некий метауровень рассмотрения наших собственных познавательных процессов и задался вопросом о том, откуда взялись эти познавательные процессы и почему они работают.
   Острота сомнений Юма была в том, что он задался вопросом о принципиальной способности человека познавать мир.
   Остроту сомнений Юма очень хорошо почувствовал Иммануил Кант. Но Кант также видел мощь и силу современной ему науки. Тогда уже была глубокая, серьезная и развитая математика, мощная ньютоновская физика, давшая картину мира, которая позволяла объяснить множество явлений на основе немногих четких предположений, использующая многозвенные и сильные математические дедуктивные выводы. Что было делать Канту? Подвергнуть сомнению все эти познавательные процессы? И, развивая сомнения Юма дальше, отвергнуть всю науку? Это же драма!!!
   Конечно же, Кант, как научно образованный человек, не стал отвергать современную ему науку, а постарался разобраться, как работают познавательные процессы. В результате появились знаменитая «Критика чистого разума» [4] и ее популярная интерпретация – «Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей появиться, как наука» [5]. Кант провел исследование познавательных процессов в определенном приближении – приближении фиксированного мышления взрослого человека. Он не задавался вопросом, откуда берутся познавательные способности, он просто констатировал факт, что они существуют, и исследовал, как они работают. В результате этого анализа Кант пришел к выводу, что существует система категорий, концепций, логических правил и методов вывода (таких, как заключения относительно причинных связей между событиями), которые используются в познании природы. Эта система «чистого разума» имеет априорный характер – она существует в нашем сознании прежде всякого опыта – и является основой научного познания природы.
   Естественно, что приближение фиксированного мышления человека наложило свой отпечаток: Кант утверждает, и вполне логично, что так как «чистый разум» априорен, то наш рассудок в познавательном процессе предписывает свои законы природе: «…хотя вначале это звучит странно, но тем не менее верно, если я скажу: рассудок не черпает свои законы (a priori) из природы, а предписывает их ей» [5].
   Наверно, во времена Канта было разумно ограничиться приближением фиксированного мышления взрослого человека – все сразу не охватишь. Кроме того, не было еще теории Чарльза Дарвина. Скорее всего, если бы Кант знал теорию происхождения видов, то он явно бы задумался об эволюционном происхождении «чистого разума». Тем более что эволюционные идеи были не чужды Канту – вспомним его знаменитую гипотезу происхождения Солнечной системы. Но приближение фиксированного мышления взрослого человека накладывает свои ограничения – оно не позволяет ответить на вопросы – откуда же взялись познавательные способности, познаем ли мы истинные законы природы, или наш рассудок «предписывает их ей». Фактически Кант ушел от наиболее острой части вопроса, поставленного Юмом, – он не задавался вопросом, откуда взялся «чистый разум», а только тщательно и детально исследовал свойства «чистого разума» и применение его в научном познании.
   Естественно, что после появления теории происхождения видов Ч. Дарвина должна была произойти ревизия концепции априорного «чистого разума». И она произошла. Очень четко ее выразил Конрад Лоренц в знаменитой статье «Кантовская доктрина априорного в свете современной биологии» [6]. Согласно Лоренцу, кантовские априорные категории и другие формы «чистого разума» произошли в результате естественного отбора: «Наши категории и формы восприятия, данные до индивидуального опыта, адаптированы к внешнему миру точно по той же причине, по какой копыто лошади адаптировано к почве степи и плавник рыбы адаптирован к воде до того, как рыба вылупится из икринки» [6].
   То есть составляющие «чистого разума» возникали постепенно в процессе эволюции, в результате многочисленных взаимодействий с внешним миром. В эволюционном контексте «чистый разум» совсем не априорен, а имеет явные эволюционные эмпирические корни.
   Но это – только общая критика позиции Канта, которая лишь намекает, как подойти к решению проблемы, поставленной Юмом, но далеко не решает эту проблему.

3. Немного о взглядах современных философов

   Есть такое направление в современной философии – эволюционная эпистемология, два основных тезиса которой состоят в следующем (цитируем работу Карла Поппера, которая так и называется: «Эволюционная эпистемология») [7]:
   «Первый тезис. Специфически человеческая способность познавать, как и способность производить научное знание, являются результатами естественного отбора. Они тесно связаны с эволюцией специфически человеческого языка».
   «Второй тезис. Эволюция научного знания представляет собой в основном эволюцию в направлении построения все лучших и лучших теорий. Это – дарвинистский процесс. Теории становятся лучше приспособленными благодаря естественному отбору. Они дают нам все лучшую и лучшую информацию о действительности. (Они все больше и больше приближаются к истине.) Все организмы – решатели проблем: проблемы рождаются вместе с возникновением жизни».
   При этом первый тезис считается почти тривиальным, а второй – разворачивается и всесторонне исследуется. Таким образом, эволюционная эпистемология занимается изучением того, каковы познавательные процессы и насколько их можно сопоставить с процессами накопления информации в процессе эволюции. Но она практически не занимается изучением эволюционного происхождения познавательных способностей человека.
   В какой-то степени этим занимается философское направление, которое можно назвать «исследования когнитивной эволюции». На эту тему есть хорошая книга И.П. Меркулова «Когнитивная эволюция» [8]. Предмет этой книги частично перекликается с известной книгой В.Ф. Турчина «Феномен науки» [9]. Особое внимание в [8] уделяется анализу процесса формирования логического мышления на этапах перехода от примитивного мышления первобытных племен к формальному логическому (от племен охотников до Аристотеля).
   Но в работах философов как-то не ощущается понимания остроты проблемы о принципиальной способности человека познавать мир. Проблемы: почему с помощью нашего человеческого мышления, нашей логики, нашего интеллекта, нашего «чистого разума» мы способны познавать природу. Автор настоящей работы читал множество статей в журнале «Вопросы философии». Но нигде не видел именно такой постановки проблемы, не говоря уже о конструктивных подходах к ее решению. Как правило, много говорится о том, каковы методы познания, формализуются эти методы, говорится о том, что трудно формализовать все их особенности, но нигде не ставится задача – разобраться в том, почему они применимы в принципе. Нет именно такой постановки проблемы ни в «Феномене науки» Турчина, ни в «Когнитивной эволюции» Меркулова. Хотя, конечно, в обеих книгах есть очень хорошие и глубокие подходы к исследованию эволюционного происхождения познавательных способностей человека.
   И опять настоящая драма! Примерно та же, что, возможно, ощутил И. Кант перед созданием «Критики чистого разума». Надо либо подвергнуть сомнению все научные знания – которые получены с помощью человеческого мышления, в применимости которого к научному познанию можно сомневаться, – либо заняться обоснованием самого мышления. И естественный подход к решению проблемы – исследовать биологические корни наших познавательных способностей и постараться разобраться, почему эти способности возникли и в процессе их эволюционного возникновения появилась возможность познания природы. Наиболее четкий путь такого исследования – построение математических и компьютерных моделей когнитивной эволюции. Хотелось бы с помощью моделей представить общую картину эволюции когнитивных способностей животных и эволюционного происхождения интеллекта человека. Причем здесь, как это ни удивительно, можно попытаться поставить «неестественную» науку – эпистемологию – на твердую естественнонаучную почву.
   Как же можно конкретно подойти к исследованию происхождения интеллекта?
   Как уже было отмечено выше, естественно поступить достаточно понятным образом: идти по ступеням эволюции, выделять на эволюционном пути наиболее важные «изобретения» биологической эволюции, ведущие к интеллекту человека, и строить компьютерные, математические модели этих изобретений (см. также [10, 11]). И на основе этих моделей формировать научное представление о когнитивной эволюции, приведшей к интеллекту человека.
   Но почему же ученые еще не провели такую работу? Работу, которая, по-видимому, могла бы внести радикальный вклад в современное научное миропонимание.
   Конечно же, здесь сказывается сложность биологических систем и трудность налаживания междисциплинарного сотрудничества биологов и специалистов в области математического и компьютерного моделирования.
   И тем не менее, что здесь сделано и делается сейчас? Какие модели направлены на исследование «интеллектуальных изобретений» биологической эволюции? Что делается в близких направлениях исследований?

4. Направление исследований «Адаптивное поведение» – задел для моделирования когнитивной эволюции

   Сравнительно недавно, в начале 90-х годов сформировалось направление исследований «Адаптивное поведение» [12, 13]. Организаторами первой международной конференции по «Адаптивному поведению» (1990 год, Париж) были Жан-Аркадий Мейер и Стюарт Вильсон. Основной подход этого направления – конструирование и исследование искусственных (в виде компьютерной программы или робота) «организмов», способных приспосабливаться к внешней среде. Эти организмы называются «аниматами» (от англ. animal (животное) и robot: animal + robot = animat). Часто используют также близкий термин «агент», подразумевая под этим термином модельный искусственный организм (необязательно похожий на робота).
   Поведение аниматов имитирует поведение животных. Исследователи направления «Адаптивное поведение» стараются строить такие модели, которые применимы к описанию поведения как реального животного, так и искусственного анимата.
   Программа-минимум направления «Адаптивное поведение» – исследовать архитектуры и принципы функционирования, которые позволяют животным или роботам жить и действовать в переменной внешней среде.
   Программа-максимум этого направления – попытаться проанализировать эволюцию когнитивных способностей животных и эволюционное происхождение человеческого интеллекта [14].
   Для исследований «Адаптивного поведения» характерен синтетический подход: здесь конструируются архитектуры, обеспечивающие «интеллектуальное» поведение аниматов. Причем очень часто это конструирование проводится как бы с точки зрения инженера: исследователь сам «изобретает» архитектуры, подразумевая, конечно, что какие-то подобные структуры, обеспечивающие адаптивное поведение, должны быть у реальных животных.
   Упрощенная схема анимата представлена на рис. 3. Анимат взаимодействует с внешней средой, он выполняет действия, получает информацию о внешней среде через сенсорные входы и получает подкрепления от внешней среды.


   Рис. 3. Упрощенная схема взаимодействия анимата с внешней средой.

   Отметим что, хотя «официально» направление исследований «Адаптивное поведение» было провозглашено в 1990 году, были явные провозвестники этих работ. Приведем примеры из истории отечественной науки.
   В 60-х годах блестящий кибернетик и математик M.Л. Цетлин предложил и исследовал модели автоматов, способных адаптивно приспосабливаться к окружающей среде. Работы M.Л. Цетлина инициировали целое научное направление, получившее название «коллективное поведение автоматов» [15, 16].
   В 70-х годах под руководством талантливого кибернетика М.М. Бонгарда был предложен весьма нетривиальный проект «Животное», характеризующий адаптивное поведение искусственных организмов [17, 18].
   Хороший обзор ранних работ по адаптивному поведению представлен в книге М.Г. Гаазе-Рапопорта и Д.А. Поспелова «От амебы до робота: модели поведения» [18].
   Изложение ряда конкретных современных моделей адаптивного поведения содержится в главах 6, 7 книги [11]. Интересный обзор моделей аниматов сделан в работах В.А. Непомнящих [19, 20].
   Подчеркнем, что в «Адаптивном поведении» в основном используется феноменологический подход к исследованиям систем управления адаптивным поведением. Предполагается, что существуют формальные правила адаптивного поведения, и эти правила не обязательно связаны с конкретными микроскопическими нейронными или молекулярными структурами, которые есть у живых организмов. Скорее всего, такой феноменологический подход для исследований адаптивного поведения вполне имеет право на существование. В пользу этого тезиса приведем аналогию из физики. Есть термодинамика, и есть статистическая физика. Термодинамика описывает явления на феноменологическом уровне, статистическая физика характеризует те же явления на микроскопическом уровне. В физике термодинамическое и статфизическое описания относительно независимы друг от друга и вместе с тем взаимодополнительны. По-видимому, и для описания живых организмов может быть аналогичное соотношение феноменологическим (на уровне поведения) и микроскопическим (на уровне нейронов и молекул) подходами. При этом естественно ожидать, что для исследования систем управления адаптивным поведением феноменологический подход должен быть более эффективен (по крайней мере, на начальных этапах работ), так как очень трудно сформировать целостную картину поведения на основе анализа всего сложного многообразия функционирования нейронов, синапсов, молекул.
   Активные исследования адаптивного поведения проходят в ряде зарубежных лабораторий, таких, как:
   – AnimatLab (Париж, руководитель – один из инициаторов данного направления Ж.-А. Мейер) [21, 22], в этой лаборатории ведется широкий спектр исследований адаптивных роботов и адаптивного поведения животных. Подход AnimatLab предполагает, что система управления анимата может формироваться и модифицироваться посредством: 1) обучения, 2) индивидуального развития (онтогенеза) и 3) эволюции.
   – Лаборатория искусственного интеллекта в университете Цюриха (руководитель Рольф Пфейфер) [23, 24]. Основной подход этой лаборатории – познание природы интеллекта путем его создания («understanding by building»). Он включает в себя: 1) построение моделей биологических систем, 2) исследование общих принципов естественного интеллекта животных и человека, 3) использование этих принципов при конструировании роботов и других искусственных интеллектуальных систем.
   – Лаборатория искусственной жизни и роботики в Институте когнитивных наук и технологий (Рим, руководитель Стефано Нолфи) [25, 26], ведущая исследования в области эволюционной роботики и принципов формирования адаптивного поведения.
   – Лаборатория искусственного интеллекта в Массачусетском технологическом институте (руководитель Родни Брукс) [27, 28], которая ведет исследования широкого спектра интеллектуальных и адаптивных систем, включая создание интеллектуальных роботов.
   Итак, в настоящее время ведутся (к сожалению, в основном за рубежом) активные исследования адаптивного поведения, при этом задача-максимум этого направления работ – именно исследование когнитивной эволюции.
   Каково же общее состояние моделей адаптивного поведения в контексте исследования когнитивной эволюции? Общая ситуация примерно такова. Есть множество математических и компьютерных моделей, характеризующих «интеллектуальные» изобретения: модель возникновения безусловного рефлекса на молекулярно-генетическом уровне [29], модели привыкания [13, 30], большое количество моделей условных рефлексов [31–35]. Однако эти модели очень фрагментарны, слабо разработаны и пока не формируют общую картину эволюционного происхождения мышления, логики, интеллекта.
   Для осмысления многообразия форм адаптивного поведения необходимо не только исследование конкретных моделей, но и разработка общих концепций и схем, позволяющих взглянуть сверху, «с высоты птичьего полета» на эти исследования.
   Одной из таких концептуальных теорий может служить теория функциональных систем, предложенная и развитая в 30—70-х годах известным советским нейрофизиологом П.К. Анохиным [36–38].

5. Теория функциональных систем П.К. Анохина как концептуальная основа исследований адаптивного поведения



   Рис. 4. Структура функциональной системы. ОА – обстановочная афферентация, ПА – пусковая афферентация.

   Работа функциональной системы (рис. 4) может быть описана следующим образом.
   Сначала происходит афферентный синтез, который включает в себя нейронные возбуждения, обусловленные: 1) доминирующей мотивацией, 2) обстановочной и пусковой афферентацией, 3) врожденной и приобретаемой памятью.
   За афферентным синтезом следует принятие решения, при котором происходит уменьшение степеней свободы для эфферентного синтеза и выбор конкретного действия в соответствии с доминирующей потребностью животного и с другими составляющими афферентного синтеза.
   Затем следует формирование акцептора результата действия, то есть прогноза результата. Прогноз включает в себя оценку параметров ожидаемого результата.
   Эфферентный синтез — подготовка к выполнению действия. При эфферентном синтезе происходит генерация определенных нейронных возбуждений перед подачей команды на выполнение действия.
   Все этапы достижения результата сопровождаются обратной афферентацией. Если параметры фактического результата отличаются от параметров акцептора результата действия, то действие прерывается и происходит новый афферентный синтез. В этом случае все операции повторяются до тех пор, пока не будет достигнут конечный потребный результат.
   Таким образом, функциональная система имеет циклическую (с обратными афферентными связями) саморегулирующуюся архитектонику.
   Теория П.К. Анохина подразумевает динамизм функциональных систем. Для каждого конкретного поведенческого акта может быть сформирована своя функциональная система.
   Функциональные системы формируются в процессе системогенеза. Теория системогенеза, которая исследует закономерности формирования функциональных систем в эволюции, индивидуальном развитии и обучении [39], может рассматриваться как отдельная ветвь теории функциональных систем.
   Каждая функциональная система ориентирована на достижение конечного потребного результата.
   Необходимо подчеркнуть, что теория функциональных систем была разработана в первую очередь для интерпретации нейробиологических данных и зачастую сформулирована в очень интуитивных терминах. Поэтому, хотя она и хорошо известна, она не общепризнана и практически не использовалась при разработке серьезных моделей адаптивного поведения. Можно сказать, что попытки формализации теории функциональных систем только начинаются [40–42]. Тем не менее эта теория базируется на многочисленных биологических экспериментальных данных и представляет собой хорошую концептуальную основу для исследования широкого спектра проблем адаптивного поведения.
   Что же можно делать сразу сейчас? Какие интересные задачи можно исследовать, отталкиваясь от теории функциональных систем?
   Важное понятие функциональной системы – мотивация. Роль мотивации состоит в формировании цели и поддержке целенаправленных форм поведения. Мотивация может рассматриваться как активная движущая сила, которая стимулирует нахождение такого решения, которое адекватно потребностям организма в рассматриваемой ситуации. И имеет смысл провести моделирование эволюционного возникновения целенаправленного адаптивного поведения и анализ роли мотиваций в формировании целенаправленного поведения. Также следует отметить, что целенаправленность могла возникнуть на очень ранних стадиях эволюции, до появления каких-либо форм индивидуально приобретаемой памяти [43], поэтому, следуя пути, пройденному эволюцией, разумно начать с анализа этого свойства. Кроме того, свойство целенаправленности важно само по себе – это существенная особенность поведения именно живых существ.
   Модель эволюционного возникновения целенаправленного адаптивного поведения была построена и исследована в работах [44, 45]. Охарактеризуем основные результаты этого моделирования.

6. Модель эволюционного возникновения целенаправленного адаптивного поведения


   Основные предположения модели состоят в следующем:
   – Имеется популяция агентов (искусственных организмов), имеющих естественные потребности: 1) потребность энергии и 2) потребность размножения.
   – Популяция эволюционирует в одномерной клеточной среде (рис. 5), в клетках может эпизодически вырастать трава (пища агентов). Каждый агент имеет внутренний энергетический ресурс R, который пополняется при съедании травы и уменьшается при выполнении каких-либо действий. Уменьшение ресурса до нуля приводит к смерти агента. Агенты могут скрещиваться, рождая новых агентов.
   – Потребности характеризуются количественно мотивациями. Если энергетический ресурс агента уменьшается, то возрастает мотивация к пополнению энергетического ресурса (характеризующая потребность энергии) и уменьшается мотивация к размножению. При увеличении энергетического ресурса мотивация к пополнению ресурса уменьшается, а мотивация к размножению растет.
   – Поведение агента управляется его нейронной сетью. Сеть имеет один слой нейронов. На входы нейронов подаются сигналы, характеризующие внешнюю и внутреннюю среду агента, выходы нейронов определяют действия агента. Каждому возможному действию соответствует ровно один нейрон. В каждый такт времени совершается действие, соответствующее максимальному сигналу на выходе нейрона.


   Рис. 5. Агенты в одномерной клеточной среде.

   – Агенты «близорукие» – агент воспринимает состояние внешней среды только из трех клеток его поля зрения (рис. 5): той клетки, в которой агент находится, и двух соседних клеток.
   – Агент может выполнять следующие действия: 1) быть в состоянии покоя («отдыхать»), 2) двигаться, то есть перемещаться на одну клетку вправо или влево, 3) прыгать через несколько клеток в случайную сторону, 4) есть (питаться), 5) скрещиваться.
   – Нейронная сеть имеет специальные входы от мотиваций. Если имеется определенная мотивация, то поведение агента меняется, с тем чтобы удовлетворить соответствующую потребность. Такое поведение можно рассматривать как целенаправленное (есть цель удовлетворить определенную потребность).
   – Популяция агентов эволюционирует. Веса синапсов нейронной сети, управляющей поведением агента, составляют геном агента. Геном потомка (рождаемого при скрещивании) формируется на основе геномов родителей при помощи рекомбинаций и мутаций.
   В проведенных компьютерных экспериментах моделировалась эволюция популяции агентов. Нейронная сеть агентов исходной популяции определяла некоторые простые изначальные инстинкты, обеспечивающие питание и размножение агентов. Далее наблюдалось, как в процессе эволюции изменялись нейронная сеть агентов и определяемое ею поведение агентов.
   Для того чтобы исследовать влияние мотиваций на поведение агентов, были проведены две серии экспериментов. В первой серии моделировалась эволюция популяции агентов с «выключенными» мотивациями (входы нейронов от мотиваций были «задавлены»), во второй серии мотивации «работали» (так, как это изложено выше).

   Основные результаты проведенного моделирования таковы:
   – Мотивации играют важную роль в исследованных эволюционных процессах. А именно: если сравнить популяцию агентов без мотиваций с популяцией агентов с мотивациями, то, как показывают компьютерные эксперименты, эволюционный процесс приводит к тому, что вторая популяция (с мотивациями) имеет значительные эволюционные преимущества по сравнению с первой (без мотиваций).


   Рис. 6. Схема управления агента без мотиваций. Поведение агента состоит из одних только простых безусловных рефлексов, при котором выбор действия напрямую определяется текущим состоянием окружающей среды.

   – Результаты моделирования также демонстрируют (рис. 6, 7), что управление поведением агента без мотиваций можно рассматривать как набор простых инстинктов (несколько отличающихся от изначально заданных), а управление агентом с мотивациями – как иерархическую систему управления, состоящую из двух уровней: уровня простых инстинктов и метауровня, обусловленного мотивациями. При этом иерархическая система управления обеспечивает более эффективное управление, чем одноуровневая система, в которой поведение определяется одними лишь простыми инстинктами.


   Рис. 7. Схема управления агента, обладающего мотивациями. Мотивации формируют новый уровень иерархии в системе управления агентами.

   Понятно, что очерченная модель только лишь характеризует роль мотиваций, целенаправленности в адаптивном поведении и еще далека от моделей реальных когнитивных процессов. Тем не менее она дает определенный вклад в понимание работы функциональных систем и опору для развития моделей более интеллектуальных процессов.

7. Некоторые концептуальные аспекты

   Два метасистемных перехода. Отметим два ключевых перехода, которые было бы интересно осмыслить в рамках работ по анализу когнитивной эволюции: 1) переход от физического уровня обработки информации в нервной системе животных к уровню обобщенных образов и 2) переход от первобытного мышления к критическому.
   Оба перехода можно характеризовать термином «метасистемный переход» [9]. Очень упрощенно и кратко метасистемный переход можно определить как возникновение качественно нового уровня управления поведением в результате объединения систем управления предыдущего уровня иерархии.
   1) Переход от физического уровня обработки информации в нервной системе животных к уровню обобщенных образов можно рассматривать как появление в «сознании» животного свойства «понятие». Обобщенные образы можно представить как мысленные аналоги наших слов, не произносимых животными, но реально используемых ими. Например, у собаки явно есть понятия «хозяин», «свой», «чужой», «пища»… И было бы интересно постараться осмыслить, как такой весьма нетривиальный «метасистемный переход» мог произойти в процессе эволюции.
   2) Переход от первобытного мышления к критическому. Критическое мышление отличается от первобытного тем, что возникает оценка мыслительного процесса самим мыслящим субъектом. «Критическое мышление рассматривает каждое объяснение (языковую модель действительности) наряду с другими, конкурирующими объяснениями (моделями), и оно не удовлетворится, пока не будет показано, чем данное объяснение лучше, чем конкурирующее» [9, гл. 8]. Здесь уместно упомянуть «Феномен человека» П. Тейяра де Шардена [46], где этот переход называется возникновением рефлексии. Концептуально этот процесс хорошо представлен в книге [8].
   По-видимому, первый переход можно рассматривать как возникновение простейших когнитивных способностей, а второй – как возникновение высших форм когнитивной деятельности.
   Внутренняя модель, предсказание. Подчеркнем важность двух понятий, которые можно использовать при анализе когнитивной эволюции: модель и предсказание [9]. Здесь под моделями мы будем понимать внутренние модели в «сознании» животных, те модели, которые формируются в «базе знаний» животных и на основе которых делается предсказание, позволяющее животным предвидеть будущие ситуации и адекватно использовать прогноз для принятия решений в постоянно меняющемся внешнем мире. Смысловое содержание моделей может быть охарактеризовано уже отмеченным термином «семантическая сеть», которую определяют как сеть внутренних понятий, сформированных в «базе знаний» животного, объединенных в структуры посредством смысловых связей между этими понятиями. Семантические сети и модели внешнего мира постоянно совершенствуются в результате обучения.
   Здесь обратим внимание на аналогию выработки условного рефлекса с процессом формирования связи между причиной и следствием, обсуждавшимся Д. Юмом [3]. Как отмечал Юм, у нас есть некоторое внутреннее чувство, заставляющее нас после множества наблюдений последовательной пары событий А и В делать вывод о том, что первое событие А есть причина второго В. Можно полагать, что и при выработке условного рефлекса у животного есть внутреннее чувство, которое заставляет его формировать в его семантической сети долговременную связь между узлами «условный стимул» (событие А) и «безусловный стимул» (событие В). Можно даже попытаться выявить материальный субстрат этого внутреннего чувства – «чувства причинности» – в нервной системе животных. Интуитивно чувствуется, что формирование таких связей между причиной и следствием должно обеспечить способность делать предсказания и строить модели внешнего мира.
   Итак, мы можем использовать понятие «модель» для характеристики моделей ситуаций и общей модели внешнего мира, которые существуют в «базе знаний» животного. Эти модели используются животными для прогнозирования ситуаций, результатов действий, для адекватного управления своим поведением.
   Человек, естественно, тоже имеет свои модели ситуаций и модели, характеризующие его общие представления о внешнем мире. Более того, общая научная картина мира – создаваемая всем международным научным сообществом – также может рассматриваться как совокупность моделей. Наиболее четкие и общие из этих моделей мы называем законами природы – например, закон всемирного тяготения или законы электродинамики, описываемые уравнениями Максвелла. Используя научные модели, мы можем делать предсказания будущих событий во внешнем мире. Часто эти модели настолько абстрактны, что они трудно воспринимаются нашей интуицией – например, модели квантовой механики.
   Таким образом, используя понятие «модель» и анализируя способы формирования моделей и методы использования моделей, мы можем попытаться проследить эволюцию познавательных способностей на разных ступенях эволюции: от условного рефлекса до процессов научного познания.

8. Заключение

   И в конце концов, есть ли в современной науке более глубокая и более серьезная проблема, чем проблема эволюционного происхождения мышления человека?

Литература

   2. Воронин Л.Г. Эволюция высшей нервной деятельности. М.: Наука, 1977. С. 128.
   3. Юм Д. Исследование о человеческом познании. Соч. в 2-х томах. Т. 2. М.: Мысль, 1966. С. 5—169.
   4. Кант И. Критика чистого разума. Соч. в 6-ти томах. Т. 3. М.: Мысль, 1964. С. 69–695.
   5. Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей появиться как наука. Соч. в 6-ти томах. Т. 4, часть 1. М.: Мысль, 1965. С. 67–210.
   6. Lorenz K. Kant’s doctrine of the a priori in the light of contemporary biology (1941) // Plotkin H. (Ed.) Learning, Development and Culture. N.Y., 1982.
   7. Карл Поппер. «Эволюционная эпистемология» // Сб. «Эволюционная эпистемология и логика социальных наук: Карл Поппер и его критики.» Составление Д.Г. Лахути, В.Н. Садовского, B. К. Финна. М.: Эдиториал УРСС, 2000.
   8. Меркулов И.П. Когнитивная эволюция. М.: Наука, 1999.
   9. Турчин В.Ф. Феномен науки. Кибернетический подход к эволюции. М.: Наука, 1993. С. 295 (1-е изд). М.: ЭТС, 2000. С. 368 (2-е изд). См. также: http://www.refal.ru/turchin/phenomenon/
   10. Red’ko V.G. Evolution of cognition: Towards the theory of origin of human logic // Foundations of Science, 2000. V 5. № 3. P. 323–338.
   11. Редько В.Г. Эволюционная кибернетика. М.: Наука, 2001. C. 156. См. также: http://www.keldysh.ru/pages/BioCyber/Lectures.html
   12. Meyer J.-A., Wilson S. W (Eds) From animals to animats. Proceedings of the First International Conference on Simulation of Adaptive Behavior. The MIT Press: Cambridge, Massachusetts, London, England, 1990.
   13. Meyer J.-A., Guillot, A. From SAB90 to SAB94: Four years of Animat research. // In: Proceedings of the Third International Conference on Simulation of Adaptive Behavior. The MIT Press: Cambridge, Cliff, Husbands, Meyer J.-A., Wilson S. W. (Eds) 1994.
   14. Donnart J.Y, Meyer J.A. Learning Reactive and Planning Rules in a Motivationally Autonomous Animat // IEEE Transactions on Systems, Man, and Cybernetics – Part B: Cybernetics, 1996. V 26, № 3. P. 381–395.
   15. Цетлин М.Л. Исследования по теории автоматов и моделирование биологических систем. М.: Наука, 1969. С. 316.
   16. Варшавский В.И., Поспелов Д.А. Оркестр играет без дирижера. М.: Наука, 1984.
   17. Бонгард М.М., Лосев И.С., Смирнов М.С. Проект модели организации поведения – «Животное» // Моделирование обучения и поведения. М.: Наука, 1975. С. 152–171.
   18. Гаазе-Рапопорт М.Г., Поспелов Д.А. От амебы до робота: модели поведения. М.: Наука, 1987. С. 288.
   19. Непомнящих В.А. Аниматы как модель поведения животных // IV Всесоюзная научно-техническая конференция «Нейроинформатика—2002». Материалы дискуссии «Проблемы интеллектуального управления – общесистемные, эволюционные и нейросетевые аспекты». М.: МИФИ, 2003. С. 58–76. См. также: http://www.keldysh.ru/pages/BioCyber/RT/Nepomn.htm
   20. Непомнящих В.А. Поиск общих принципов адаптивного поведения живых организмов и аниматов // Новости искусственного интеллекта. 2002. № 2 (50). С. 48–53.
   21. Сайт AnimatLab: http://animatlab.lip6.fr/index.en.html
   22. Guillot A., Meyer J.-A. From SAB94 to SAB2000: What’s New, Animat? // In Meyer et al. (Eds). From Animals to Animats 6. Proceedings of the Sixth International Conference on Simulation of Adaptive Behavior. The MIT Press, 2000.
   23. Сайт AI Laboratory of Zurich University: http://www.ifi.unizh.ch/groups/ailab/
   24. Pfeifer R., Scheier C., Understanding Intelligence. MIT Press, 1999.
   25. Сайт Laboratory of Artificial Life and Robotics: http://gral.ip.rm.cnr.it/
   26. Nolfi S., Floreano D. Evolutionary Robotics: The Biology, Intelligence, and Technology of Self-Organizing Machines. Cambridge, MA: MIT Press/Bradford Books, 2000. Р. 384.
   27. Сайт MIT Artificial Intelligence Laboratory: http://www.ai. mit.edu/
   28. Brooks R.A. Cambrian Intelligence: The Early History of the New AI. MIT Press, 1999.
   29. Редько В.Г. Адаптивный сайзер // Биофизика. 1990. Т. 35. Вып. 6. С. 1007–1011.
   30. Staddon J. E. R. On rate-sensitive habituation // Adaptive Behavior. 1993. Vol. 1. № 4. P. 421–436.
   31. Ляпунов А.А. О некоторых общих вопросах кибернетики // Проблемы кибернетики. М.: Физматгиз, 1958. Вып. 1. С. 5–22.
   32. Grossberg S. Classical and instrumental learning by neural networks // Progress in Theoretical Biology. 1974. Vol. 3. P. 51–141.
   33. Barto A.G., Sutton R.S. Simulation of anticipatory responses in classical conditioning by neuron-like adaptive element // Behav. Brain Res. 1982. Vol. 4. P. 221–235.
   34. Klopf A. H., Morgan J. S., Weaver S. E. A hierarchical network of control systems that learn: modeling nervous system function during classical and instrumental conditioning // Adaptive Behavior. 1993. Vol. 1. № 3. P. 263–319.
   35. Balkenius C., Moren J. Computational models of classical conditioning: a comparative study // C. Langton and T. Shimohara (Eds) Proceedings of Artificial Life V, MIT Press, Bradford Books, MA.: 1998. See also: http://www.lucs.lu.se//Abstracts/LUCS_Studies/LUCS62.html
   36. Анохин П.К. Принципиальные вопросы общей теории функциональных систем // Принципы системной организации функций. М.: Наука, 1973. См. также: http://www.keldysh.ru/pages/BioCyber/RT/Functional.pdf
   37. Анохин П.К. Системные механизмы высшей нервной деятельности. М.: Наука, 1979. С. 453.
   38. Анохин П.К. Очерки по физиологии функциональных систем. М.: Медицина, 1975.
   39. Судаков К.В. (ред.). Теория системогенеза. М.: Горизонт, 1997.
   40. Умрюхин Е.А. Механизмы мозга: информационная модель и оптимизация обучения. М., 1999. С. 96.
   41. Моделирование функциональных систем (под ред. Судакова К.В. и Викторова В.А.). М.: РАМН, РСМАН, 2000. С. 254.
   42. Анохин К.В., Бурцев М.С., Зарайская И.Ю., Лукашев А.О., Редько В.Г. Проект «Мозг анимата»: разработка модели адаптивного поведения на основе теории функциональных систем // Восьмая национальная конференция по искусственному интеллекту с международным участием. Труды конференции. М.: Физматлит, 2002. Т. 2. С. 781–789.
   43. Tsitolovsky L.E. A model of motivation with chaotic neuronal dynamics // Journ. of Biological Systems. 1997. V. 5. № 2. P. 301–323.
   44. Бурцев М.С., Гусарев Р.В., Редько В.Г. Модель эволюционного возникновения целенаправленного адаптивного поведения. 1. Случай двух потребностей // Препринт ИПМ РАН. 2000. № 43. См. также http://www.keldysh.ru/pages/BioCyber/PrPrint/PrPrint. htm
   45. Бурцев М.С., Гусарев Р.В., Редько В.Г. Исследование механизмов целенаправленного адаптивного управления // Изв. РАН «Теория и системы управления» 2002. № 6. С. 55–62.
   46. Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М.: Устойчивый мир, 2001. С. 232.

ИНФОРМАЦИОННЫЕ ВОЗДЕЙСТВИЯ НА ИНДИВИДУАЛЬНОЕ И МАССОВОЕ СОЗНАНИЕ
Смолян Георгий Львович, доктор философских наук, главный научный сотрудник Института системного анализа РАН, академик РАЕН

Введение

   Информационные воздействия давно уже превратились в мощный инструмент манипулирования сознанием. Однако в последние десятилетия эти воздействия приобрели не только невиданные прежде масштабы, но и принципиально новые качественные особенности. Технология таких воздействий постоянно отрабатывается и совершенствуется в самых разных информационных процессах и сферах жизни: в повседневной политико-психологической борьбе одних групп СМИ против других, в пиаровских акциях избирательных кампаний, в рефлексивном управлении при принятии решений в ситуации конфликта или в переговорном процессе, в нетрадиционном маркетинге, когда не товар приспосабливается к людям, а люди к товару, наконец, в преобразовании сознания как виде нелетального оружия. В перспективе эта ситуация ставит человечество перед серьезным вызовом, ответить на который призван весь комплекс наук о человеке, и в первую очередь психология. Первым шагом здесь является чисто феноменологическое описание и классификация ситуаций и механизмов воздействия.

Индивидуальное и массовое сознание как объекты ИПВ

   Рассматриваемые воздействия на индивидуальное сознание могут привести к двум видам взаимосвязанных изменений. Во-первых, это изменения психики, психического здоровья человека. Поскольку в случае информационных воздействий трудно говорить о границах нормы и патологии, здесь уместнее рассуждать об угрозах деградации личности. Говорить о деградации возможно, если под влиянием ИПВ формы отражения действительности в сознании упрощаются, реакции огрубляются и осуществляется переход от высших потребностей (в самоактуализации, социальном признании) к низшим (физиологическим, бытовым).
   Важная особенность ИПВ состоит в том, что они могут не замечаться и не осознаваться самим человеком как угрозы. Вообще самозащита от ИПВ требует работы сознания, ломки стереотипов и предубеждений, и поэтому побуждение к ней может вызывать негативную реакцию личности, беспокойство, активизировать потребность в сохранении прежнего мироощущения. Но именно этим же стремлением к сохранению мироощущения объясняется и протест личности, ставшей жертвой различных идеологических (религиозных, политических и др.) манипуляций.
   Массовое сознание. Термин «массовое сознание» часто употребляется как синоним обыденного или повседневного сознания. Носители массового сознания – специфические негрупповые общности (толпа, публика) – характеризуются статистической природой общности, ситуативностью существования и разнородностью состава. Массовое сознание – это особый тип общественного сознания.
   Известны социально-психологические особенности массового сознания: доверчивость к печатному слову, теле– и радиоинформации, готовность к восприятию политических и квазинаучных мифов. Массовое сознание формируется прежде всего непосредственным жизненным опытом и уж затем вследствие информационных воздействий. Тем не менее ИПВ могут существенно изменять массовое сознание и поведение больших групп.
   По отношению к информационным процессам массы могут рассматриваться в трех формах: как население, как толпа или как коллектив. Основными источниками информации, влияющими на сознание населения, являются СМИ и слухи. Для толпы главный источник информации – лидер и его ближайшее окружение (харизматическое ядро) и особо экзальтированные лица в самой толпе, а также слухи. В коллективе ведущее значение имеет официальная информация, поступающая от должностных лиц, и сообщения неформального лидера.
   Особой специфики в воздействии информации на массы, находящейся в нормальном (спокойном, уверенном) психологическом состоянии, нет. О психологических и социокультурных закономерностях таких воздействий со стороны СМИ написано много[42]. Меньше освещены закономерности функционирования слухов[43]. И уж совсем недостаточно данных об особенностях информационно-психологического воздействия на массы, находящиеся в состояниях, отличных от нормального, то есть характерных для рискованных социально-психологических ситуаций (РСПС)[44].
   Движущей силой РСПС является внутреннее состояние социума, которое можно назвать целевым напряжением. Субъективно такое напряжение выражается в душевном подъеме, энтузиазме, готовности идти на риск, в гневе, ненависти к противостоящей стороне, вере в справедливость своей позиции, в чувстве восхищения и доверия к своему лидеру.

Источники, каналы распространения и технологии

   Электронные средства массовой информации и специальные средства информационно-пропагандистской направленности. Электронные СМИ наиболее эффективны для воздействия на большие массы людей. Отличительными свойствами СМИ являются возможность в реальном масштабе времени расширять или ограничивать область воздействия, а также высокая степень адаптации к объекту воздействия: учет этнических и религиозных особенностей аудитории, положения, уровня образования и т. д. По мнению многих специалистов, главная опасность современных электронных СМИ заключается в их способности подавать информацию таким образом, чтобы за видимой объективностью у большой массы людей формировалась виртуальная картина реальности. Однако как только человек начинает сомневаться в виртуальной картине мира, эффективность ИПВ резко падает. Эти сомнения могут быть поддержаны технологиями контрпропаганды, также реализуемые с помощью электронных СМИ.
   Сила и результативность ИПВ, осуществляемых посредством электронных СМИ и прежде всего телевидения, объясняются сильным психологическим эффектом сопричастия к событиям, когда человек погружается в них «здесь и сейчас». Этот своеобразный эффект, получивший название «эффект CNN», оценивается многими как главное условие эффективности электронных СМИ как средства ИПВ.
   К специализированным средствам информационно-пропагандистской направленности относятся мобильные радиовещательные и телевизионные центры, пропагандистские передвижные громкоговорители, плакаты, листовки. Технология их применения отработана и дальнейшее развитие связано прежде всего с методами скрытого воздействия на подсознание человека.
   Глобальные компьютерные сети. Развитие информационных и коммуникационных технологий привело к созданию уникального средства распространения информации – глобальной компьютерной сети Интернет. Дешевизна доступа, свобода распространения и получения информации делает Интернет эффективным инструментом для использования информационных механизмов воздействия на индивидуальное и массовое сознание.
   В развитых странах и в некоторых крупных городах России отмечается тенденция предпочтительного получения информации из Интернета, чем посредством традиционных СМИ. Объясняется это существенным сокращением времени на поиск информации. При этом пользователь сам отбирает нужную ему информацию. Обычные же СМИ нацелены на ее навязывание и максимально возможное управление подачей информации для достижения политических или иных целей.
   Вполне легальным способом информационно-психологического воздействия на пользователей Интернета является распространение пропагандистских информационных материалов с помощью различных технологий привлечения внимания, организации виртуальных групп по интересам, сбора адресов электронной почты для организации массовых рассылок. Существует два пути распространения информации в Интернете. Первый – пользователь посещает сайт с необходимой информацией. Второй – пользователь получает информацию на адрес своей электронной почты.
   В настоящее время доверие населения к информации, размещенной в Интернете и распространяемой традиционными СМИ, одинакова. По-видимому, Интернет обязан таким доверием именно СМИ. Действительно, в глазах многих Интернет мало чем отличается от электронных СМИ – тем более что последние охотно предоставляют желающим доступ к своей информации посредством Интернета. Однако если к манипулятивному характеру ИПВ, осуществляемых через СМИ, большинство населения привыкло и уже выработало политический иммунитет и приемы личностной психологической защиты, то с анонимными сообщениями, запущенными по Интернету, дело обстоит сложнее.
   Средства, нелегально модифицирующие информационную среду, на основании которой человек принимает решения. Деятельность человека все в большей степени опирается на возможности информационно-управляющих систем. Для решения практических задач человек старается сосредоточить в одном месте как можно больше информации для принятия более обоснованных решений. При всех преимуществах современных компьютеризированных систем поддержки принятия решений им присущ вполне очевидный недостаток: человек принимает решения на основе именно той информации, которую предоставляет ему система и достоверность которой в большинстве случаев он оперативно проверить не способен. Должностное лицо, принимающее решение, полностью полагается на ту информацию, которая выдается ему на монитор, поэтому внесение умышленных изменений в информационные массивы и сообщения влечет за собой неправильные решения. При большом количестве принимаемых решений и при большом потоке исходных данных доверие к информации означает доверие к правильности функционирования информационной системы в целом, то есть протекающим в ней процессам сбора, обработки, хранения и отображения информации. Но доверие есть психологический фактор, поэтому некоторые приемы рефлексивного управления, направленные на формирование, укрепление или разрушение доверия, могут быть интерпретированы как ИПВ.
   В настоящее время во многих странах ведется разработка специализированных средств воздействия на информацию в информационно-управляющих системах. По достигаемому результату эти средства эквивалентны самым сильным технологиям ИПВ. По мнению ряда специалистов, создание средств несанкционированной модификации информации в информационно-вычислительных системах и телекоммуникационных сетях является приоритетным и самым доступным направлением организации реальных угроз лицам, принимающим решения[45].
   Средства создания виртуальной реальности. Мощь сетевых технологий умножается многократно благодаря новым технологиям мультимедиа и виртуальной реальности. Виртуальные реальности (ВР) были вызваны к жизни не только потребностями науки и техники, но и новыми возможностями, которые они открывают в сфере досуга и культуры. Виртуальные реальности обещают новые миры и переживания; актуальными становятся идеи «путешествий», но уже не географических, а в иных реальностях – виртуальных. Однако нахождение в виртуальном пространстве небезопасно для личности[46]. ВР как имитация действительности может рассматриваться как психологический инструмент воздействия на сознание и подсознание человека. Она вовлекает его в новые формы существования и в определенной мере может формировать личность. Могут возникать и новые формы опосредованного социального контроля, основанные на замаскированном манипулировании сознанием, мягком подавлении психики, изменении структуры личности. Кроме того, сами пользователи технологий и систем ВР могут использовать их для экспериментирования над своей психикой. С практической точки зрения технологии ВР позволяют сделать ИПВ индивидуальным, ориентированным на сознание конкретной личности.
   Социально-психологические последствия развития технологий ВР, как и вообще современных символических визуальных систем, в контексте безопасности личности и общества могут быть негативны. Современная изощренная реклама и визуальный фон среды, эффективно формируемый с помощью технологий ВР, резко увеличивают возможности влияния на сознание человека и манипулирования им.
   Есть сведения о разработке средств имитации голоса и видеоизображения политических и общественных лидеров. При этом для имитации голоса осуществляется компьютерная обработка реального голоса с целью выявления его особенностей. В дальнейшем, с помощью созданной модели голоса, возможна имитация произношения различных фраз и коротких текстов. Появление лидера в неподобающем виде, произносящим непопулярные речи, может оказать, как считают специалисты, сильнейшее психологическое воздействие на аудиторию.
   Слухи. Слухи являются неотъемлемым элементом в структуре неформальной коммуникации любого общества. Они представляют собой недостаточно проверенные сведения неизвестного происхождения, передаваемые в процессе межличностного общения. Существует несколько оснований, по которым производится их классификация. В частности, слухи могут различаться по содержанию (политические, экономические, экологические и т. п.), по временной ориентации (касающиеся прошлого, будущего), по происхождению (спонтанные, преднамеренные), по отношению к реальности (рациональные, фантастические).
   Распространенность слухов в обществе свидетельствует о том, что они выполняют некоторые важные социальные функции: способствуют идентификации личности в социуме, с одной стороны, и повышают однородность мнений в группе, с другой. Внутригрупповое обсуждение слухов способствует кристаллизации общей точки зрения.
   Слухи играют важную роль в разного рода конфликтах: межгрупповых, межнациональных, международных. Их значимость связана с тем, что во многих случаях возможности воздействия конфликтующих сторон друг на друга существенно ограничены как законодательными рамками, так и общественным мнением. Кроме того, часто исход конфликта решается в процессе легитимизации наиболее распространенной в обществе точки зрения (выборы, референдумы). При этом возрастает значимость тех приемов ИПВ, которые связаны с изменением представлений о конфликте у большинства в направлении, выгодном одной из конфликтующих сторон. Подобные изменения осуществляются при помощи специально подобранных сведений, распространяемых как по каналам СМИ, так и по каналам неформальной коммуникации. Именно по последним передаются слухи, которые становятся серьезным оружием в политическом или идеологическом столкновении. По сравнению с использованием СМИ использование неформальной коммуникации даже предпочтительнее, поскольку в данном случае отсутствуют сведения об их авторе. Это уменьшает подозрения в политической ангажированности слуха и способствует тем самым его большей эффективности.
   Нетрадиционные энергоинформационные (аномальные) воздействия. В последние 20–30 лет в развитых странах, особенно в США, интенсивно проводились исследования особо сложных, нетрадиционных для классической науки видов психофизического взаимодействия с объектами живой и неживой природы. Исследовались феномены энергоинформационного обмена в природе и обществе – такие, как телепатия, телекинез, биолокация, экстрасенсорное восприятие, «биополевое» целительство и т. п.
   Одним из основных направлений этих работ было и остается изучение ответной реакции организма (и/или психики) на биополевое воздействие оператора (например, целителя), на воздействие специальных приборов – генераторов (аналогов биополевого воздействия человека) или на воздействие природных «энергетических потоков» (например, геомагнитных зон, регистрируемых операторами).
   Результаты многочисленных исследований показали, что многие факторы подпорогового воздействия различной природы и нетрадиционные (аномальные) энергоинформационные воздействия образуют очень схожую картину формирования ответной реакции в биосистемах. Это позволяет предполагать наличие некоторого общего механизма в этих реакциях, видимо существенно отличающегося от механизмов, традиционно изучаемых наукой.
   Мы не вдаемся в оценку энергоинформационных воздействий как возможных каналов ИПВ из-за отсутствия достоверных данных и убедительной статистики. Поэтому приведем лишь одну из возможных классификаций источников нетрадиционных аномальных воздействий[47].
   Космогенные – воздействия космического происхождения, связанные с волновыми процессами, обусловленными космической средой, планетными и солнечными факторами.
   Геогенные – геологического происхождения, связанные с генерацией волновых возмущений в геосфере – излучения ядра Земли и мантийного слоя, тектонических процессов, рудных тел, карстов и т. п.
   Биогенные – биологического, биосферного происхождения, связанные с волновыми процессами (энергоинформационным обменом) в биосфере – воздействия (зоны), порождаемые растениями, животными, некоторыми биологическими сообществами и т. п.
   Техногенные – связанные с работой различных технических устройств, конструкций и строительных материалов, спецификой искусственной пространственной организации среды и выбираемых архитектурных форм. Речь идет о факторах, которые действуют помимо традиционных, учитываемых строительными нормами, техникой безопасности и санитарно-гигиеническими нормативами.
   Антропогенные – воздействия, связанные с влиянием окружающих людей на организм и психику человека-объекта (они выходят за рамки традиционных форм вербального и невербального взаимодействия). Эти воздействия могут рассматриваться как аспекты «биополевого» и «психоэнергетического» контакта (взаимодействия) людей, а также как факторы соответственно биоэнергетической и психоэнергетической совместимости человека-объекта с другими людьми или группами.
   Автохтонные – воздействия на объект, источником которых служит сам объект.
   Считается, что на практике возможна комбинация нетрадиционных аномальных воздействий от источников различного типа, реализующаяся в одной зоне.
   Суждения специалистов относительно явлений, которые относят к сфере нетрадиционных аномальных воздействий, кардинально расходятся. Большинство считает, что в настоящее время эти явления не имеют достоверных экспериментальных подтверждений и приемлемого научного объяснения. Тем не менее известно, что военные (в основном) ведомства ряда стран продолжают заниматься сбором информации об этих явлениях. Определенную поддержку за рубежом имеют исследования феноменов, лежащих на стыке научной и нетрадиционной медицины.
   Мы не рассматриваем здесь некоторые другие технологии воздействия на сознание людей, такие, как слабые подпороговые аудиовизуальные раздражители, не воспринимаемые сознанием, но тем не менее способные направлять поведение человека в заданном направлении, а также средства генерирования акустических и электромагнитных полей, которые могут вызывать чувства раздражения, страха и дискомфорта, влияя тем самым на самочувствие человека, его настроение и быстроту реакций.

Методы и средства защиты от ИПВ

   Против ИПВ срабатывают разнообразные механизмы психологической защиты. К ним относятся прежде всего хорошо известные бессознательные формы общей психологической защиты: подавление (нежелание знать или понимать), замещение (поиск виноватого), реактивные образования (отвращение, отвержение), компенсация (представление о преодолении собственной несостоятельности), отрицание (игнорирование информации), проекция (перенос на другого), интеллектуализация (нахождение оправдания), регрессия (отказ от самостоятельных решений). Все эти механизмы строятся на общей стратегии – изменение значимости тех элементов информации, которые не соответствуют имеющимся установкам. Большая часть механизмов действует на бессознательном уровне. Выбор тех или иных механизмов зависит от пола, возраста, социального статуса, уровня образования и культуры и других индивидуальных особенностей.
   В психологии проблема психологической защиты личности разработана довольно хорошо[48]. Но цели и способы психологической защиты личности в традиционном смысле и защиты от ИПВ не вполне совпадают. Согласно структурной теории механизмов психологической защиты, объектом защиты является позитивный самообраз «Я» от привносимых искажений. Цель защиты – ослабление эмоционального напряжения, угрожающего индивиду. Защита личности от ИПВ в большей мере ориентирована на сохранение базовых свойств психики, индивидуальности характера, ценностных установок, нравственных критериев, свойств интеллекта и т. д.
   Отсюда вытекает, что из перечисленных в начале раздела механизмов психологической защиты личности ведущим является интеллектуализация. Лишь глубокий анализ информационной ситуации (естественно, при условии достаточно высоких уровней других характерологических компонентов личности) позволяет выявить манипулятивный характер ИПВ, оценить достоверность информации и выработать наиболее приемлемые для конкретного индивида способы защиты от нежелательных последствий. Стоит заметить, что имманентно присущие человеку защитные свойства личности формируются в процессе жизненного опыта, воспитания и самовоспитания.
   Сложнее обстоит дело со способами психологической защиты от ИПВ больших масс людей. Естественно, чем больше в этой массе будет индивидов с хорошей личностной защитой, тем устойчивее окажется и сама масса (социум). Но есть здесь и своя специфика. Она заключается в том, что у социума, во-первых, должен быть высокий позитивный самообраз «Мы», а во-вторых, внушаемость и «заражаемость», свойственная толпе, должны быть невысокими информационно-психологическими воздействиями[49].
   Существует другая многомерная классификация способов защиты от манипулятивных ИПВ[50]. Е. Доценко считает, что есть шесть прототипов защитных действий, объединенных в пары: убежать – изгнать, спрятаться – овладеть, затаиться – игнорировать. На их базе у человека развились следующие способы психологической защиты, реализуемые в определенных тактиках общения, поведения и контрманипулятивных действий:
   1) уход – увеличение дистанции, прерывание контакта с агрессивно настроенным контрагентом, например смена темы беседы с ним и т. д.;
   2) изгнание – удаление агрессивного контрагента, его унижение, «психологическое убийство» и т. д.;
   3) блокировка – выставление преград на пути воздействия, например выставление семантических барьеров при беседе, задержка своего первого автоматического побуждения в ответ на воздействие и т. д.;
   4) управление – контроль воздействия, исходящего от агрессивного контрагента, влияние на его личностные характеристики, например воздействие на уязвимые стороны его психики (попытка разжалобить или испугать, спровоцировать другое желаемое поведение); можно также попытаться умилостивить его, подружиться, ввести в свою общность людей, сделать свое поведение непредсказуемым и т. д.;
   5) «замирание» – маскировка, сокрытие чувств, отказ от действий, чтобы не проявить себя, сокрытие от агрессивного контрагента слабых мест своей личности и т. д.;
   6) игнорирование – контроль информации об агрессоре, умаление степени угрозы и т. д.
   Однако сегодня, как представляется, единственным надежным средством защиты от манипулирования путем информационно-психологических воздействиий является понимание самим человеком – объектом воздействия – их природы и механизмов влияния на психику.

II. Проблема человека в современной философии и теологии

ЧТО ЖЕ МЫ ТАКОЕ?
Абдусалам Абдулкеримович Гусейнов, академик РАН, директор Института философии РАН

   Вынесенный в заглавие вопрос, казалось бы, из всех вопросов не только самый важный, но и самый легкий. Ведь человек – самый близкий нам предмет: это мы сами. Кроме того, все, что мы знаем о мире, мы знаем через человека и, можно сказать, знаем о человеке. Мы видим себя не только тогда, когда смотримся в зеркало воды или иной гладкой поверхности: мы открываем, узнаем себя во всем, что мы знаем. Еще Юм говорил, что все науки в большей или меньшей степени имеют отношение к природе человека. И он был не первый, кто так думал. Философы очень рано, чуть ли не на заре познания, высказали мысль, что человек как мера всех вещей является не только приобретенным, самым существенным, но в известном смысле единственным предметом исследования, его ограничивающим условием. И тем не менее ответа на вопрос «Что такое человек?» у нас нет.
   Но дело даже не в том, что мы не имеем такого ответа. Быть может, даже неправильно требовать и ждать его, ибо если все науки есть в той или иной степени науки о человеке, то ответ на вопрос «Что такое человек?» был бы равнозначен завершению познания. Дело в том, что о человеке мы знаем, пожалуй, меньше всего. Меньше, чем о невообразимо далеких скоплениях звезд и исчезающе маленьких частицах. Но даже и не это обескураживает сильнее всего. Самое странное и заслуживающее самого пристального внимания обстоятельство состоит в том, что сегодня о человеке мы знаем вряд ли больше, чем две с половиной тысячи лет назад, когда была сформулирована исследовательская и жизненная установка: «Познай самого себя».

Возможен ли синтез?

   Конечно, науки, которые непосредственно изучают человека: физиология, медицина, психология, психопатология, экономика, социология и другие, – продвинулись далеко вперед и достигают порой уровня точности, вполне сопоставимого со строгостью знаний о природе. Свидетельство тому – огромный прогресс самого человека в том, что касается его долголетия, материального благополучия, технических возможностей и даже в познании механизмов, определяющих его жизнь. Достаточно вспомнить такие выдающиеся научные открытия, как эволюционная теория в биологии, вирусология в медицине, бессознательное в психологии, классовая детерминация поведения в социологии. Но все эти и другие знания о человеке не складываются в целое, не дают ответа на вопрос, что есть человек, что делает человека человеком, не разрешают проблемы человека. Как только частные, конкретно-научные знания о человеке обобщаются в целостные представления о нем, мы получаем ложные, односторонние образы. Марксистский образ человека как носителя социальной функции, дарвинистский образ человека как этапа биологической эволюции, фрейдистский образ человека как психопатологического (комплексующего) существа схватывают определенные и очень важные аспекты человека, но не проникают в его тайну. Как ни надуманы были эти и схожие теоретические конструкции, они все-таки вдохновлялись потребностью добраться до сущности человека, создать его целостный образ. В настоящее время, похоже, отказались даже от самого этого намерения.
   Развитие познания в XX веке пошло в целом по пути фрагментации знаний о человеке. Возникло множество антропологий: историческая, политическая, религиозная, культурная, философская и т. д. Человек стал рассматриваться в аспекте тех качеств, умений, обязанностей, которые требуются соответствующей сферой деятельности и формируются ею. Научно аргументированного синтетического представления о человеке в единстве его разнообразных проявлений, которое было бы более или менее общепризнанным, сегодня не существует. Макс Шел ер писал: «Единой же идеи человека у нас нет. Специальные науки, занимающиеся человеком, все возрастающие в своем числе, скорее скрывают сущность человека, чем раскрывают ее»[51]. С тех пор как были написаны эти слова, ситуация стала еще более парадоксальной: чем больше мы узнаем о человеке, тем меньше мы знаем его. Всякое добытое до настоящего времени знание о человеке, является одновременно знанием того, что человек есть нечто иное, чем фиксируемая этим знанием реальность.
   Чтобы оценить реальное состояние, а в какой-то мере и возможности науки в деле познания человека, обратим внимание на один лишь принципиальный факт: огромные успехи десятков наук о человеке, для изложения результатов каждой из которых требуются десятки томов энциклопедий, не устранили, а быть может, даже не уменьшили тяги к вненаучным объяснениям человека, его психики и поведения. Суеверия и предрассудки продолжают играть вполне заметную общественно значимую роль, а иногда, как, например, сейчас в нашей стране, становятся одной из доминант сознания. Естествознание устранило из представлений о природе идеи философского камня, флогистона и многие другие. Но человекознание не сделало излишними понятия сглаза, приворота, всякого рода призраков, вампиров, не говоря уже о таких понятиях, как грех или проклятие.
   Таким образом, утверждая, что человек сегодня остается для себя такой же тайной, какой был и две с лишним тысячи лет назад, мы говорим не о так называемой (кстати сказать, отнюдь не очевидной) незрелости, отсталости наук о человеке. Речь идет о другом. Возможно, в человеке есть нечто закрытое, принципиально недоступное для науки с ее объективными методами исследования. И сами успехи наук о человеке подтверждают такое предположение. Если все, что не является человеком, мы знаем лучше самого человека, если в самом человеке средствами объективного исследования мы можем описать только отдельные внешние фиксированные аспекты его деятельности и, самое главное, если с ростом знаний о человеке мы не приближаемся к пониманию его сущности – то причину этого вполне логично видеть в том, что человек не умещается в границы знания. Человек больше того, что он о себе знает или может знать.

Субъект и объект: что за этим стоит?

   Научное знание есть объективное знание, знание об объекте. Оно достигается в рамках гносеологической диспозиции, предполагающей препарирование действительности на субъект и объект: субъект – тот, кто мыслит, объект – то, о чем мыслит тот, кто мыслит, «чтойность» мысли. Научное знание поэтому всегда является знанием о чем-то, что существует само по себе, независимо от субъекта и что выносится на суд субъекта. Даже тогда, когда при изучении особенно тонких материальных структур учитывается возмущающий фактор наблюдения, наблюдатель (субъект) хоть и объективируется, но остается при этом субъектом, подобно тому, как рентгеновское излучение грудной клетки, оставаясь инструментом врача, становится одновременно одним из телесных факторов, определяющих само состояние грудной клетки. Каким бы сложным, тонким ни было взаимодействие субъекта и объекта научного познания, оно всегда осуществляется в рамках их изначальной разделенности. Научное знание как объективное (объектное) знание только потому и может состояться, что гносеологический субъект вынесен за пределы объекта познания и вознесен над ним. Но кто производит само это разделение мира на субъект и объект? Разве оно не является продуктом человеческой деятельности? Тут-то и возникает вопрос: что представляет собой человек в том качестве, в каком он является ответственным за субъект-объектный образ мира?
   В человеке есть что-то такое (и это-то как раз составляет его загадку), что не поддается объективированию и перед чем бессильно научное знание. Он не поддается объективированию в той мере, в какой находится за пределами гносеологического противостояния субъекта и объекта и делает возможным само это противостояние. «Познание есть внутренний свет в бытии», – говорил Бердяев. И этим светом светит человек. Познание с его объективированием действительности само есть факт бытия человека. Это значит, что бытие человека – больше и глубже, чем объективированная действительность, чем то, что может уместиться в рамки знания. Речь идет о сугубо кантовском вопросе: если объективный мир познания есть мир, учреждаемый самим же познанием, то что находится за ним, что представляет собой бытие в первозданном виде, до того, как оно препарировано познанием? Что представляет собой бытие, учреждающее само познание? Человек не может о нем ничего знать, ибо оно, по определению, есть то, что находится за пределами знания, но человек тем не менее погружен в него. Человек бытиен, его жизнь и действия не умещаются, не могут быть ограничены пределами, освещаемыми светом разумного знания. Научно выверенный расчет уменьшает риск жизни, но не отменяет его. При таком понимании иным оказывается и назначение познания. Оно состоит не только в том, чтобы знать то, что можно знать, но и в том, а может быть, и прежде всего в том, чтобы подвести к тайне бытия. Чтобы показать, что за объективным миром гносеологии скрыта более глубокая онтологическая реальность, которая не поддается расчленению на субъект и объект и потому остается за пределами рационально-аргументированного суждения.
   Научное познание в той мере, в какой оно претендует на исчерпывающецелостное изображение человека, не только дает искаженный его образ, оно еще искажает, деформирует его самого. Многознание уму не научает, говорил философ. Возможности человека, связанные с наукой и техникой, перекрыли все фантазии прошлого. Но счастливее человек не стал. По крайней мере, если верить свидетельствам поэтов. Где сегодня тот Софокл или даже тот Горький, которые готовы произнести в честь человека гимны, подобные тем, что мы находим в «Антигоне» или «На дне»? Можно даже утверждать, что жизнь человеческая стала более трагичной, бессмысленной. Современные общества имеют разветвленную психиатрическую инфраструктуру (в одном популярном издании я прочитал, что самый обыкновенный практикующий психиатр в США обязан уметь диагностировать около трехсот психических заболеваний) не потому только, что они в силу своего богатства и уровня знания могут позволить себе это, но и потому, что они в массовом порядке производят соответствующих пациентов. Разумеется, не развитие науки и техники, тем более не умножение знаний собственно о человеке является причиной деструкций человеческого существования, а сопряженная с этим иллюзия, будто то, что мы знаем и в принципе можем знать о человеке и его мире, – это исчерпывающее знание о нем. Наука уплощает человека, лишает его метафизической глубины. Она работает в пространстве существования (опыта, наличного бытия), считая их последними реальностями.
   Говоря о том, что человек не поддается объективированию и, следовательно, в нем есть нечто такое, что не может стать предметом рационально-научного познания, я не хочу сказать, будто есть иной способ его постижения. Как о мире, так и о самом себе мы не можем знать ничего помимо опыта и разума. Но именно опыт и разум говорят нам о том, что человек не умещается в них, что в нем есть какая-то нераскрытая и нераскрываемая тайна. Более того, сами опыт и разум были бы невозможны без предположения такой тайны. Ограничение знания не обязательно означает обскурантизм. Оно может быть таким ограничивающим условием разумного знания, которое обосновывается самим разумом. Или, если можно так выразиться, более адекватной формой самосознания знания. Ведь одно дело сказать человеку, находящемуся в пути, что он идет не туда, куда он хочет идти. И другое дело сказать ему, что он не придет туда, куда он идет, хотя и идет он в правильном направлении.
   Стремление найти объяснение человека в его наличном бытии оказалось тщетным. Предпринималось много попыток найти нечто исключительное в биологии человека – прямохождение, способность смеяться, физиологически и морфологически открытая структура телесности и т. д. Результат каждый раз не соответствовал ожиданиям. В телесной организации человека нет ничего, что могло бы объяснить исключительность его духовных притязаний. Скорее, наоборот: многие природные свойства человека имеют вторичный характер, сами обусловлены культурной традицией. Жизнедеятельность всех живых существ, включая и родственных человеку высших животных, заранее запрограммирована, развертывается в рамках определенных, изначально заданных возможностей. Этих возможностей каждый раз может быть больше или меньше, но они всегда заданы и заранее ограничены. Человек составляет исключение. Его жизнедеятельность не запрограммирована. Он живет по нормам и программам, которые сам себе задает. В этом смысле он сам формирует свои возможности без каких-либо изначальных ограничений, так что разные люди и один и тот же человек в разное время могут совершать в сходных обстоятельствах различные, нередко взаимоисключающие поступки. У человека нет даже врожденного запрета на братоубийство – защитного механизма, ограничивающего проявления агрессивности во внутривидовом поведении, который, по мнению этологов, есть даже у хищных животных. Как повествует Библия, Каин убил Авеля. А они были братьями, детьми Адама и Евы. С тех пор брат убивает брата. Существуют физиологические механизмы, в силу которых проявления жизни вызывают у животных положительные эмоции, а проявления смерти (ужас на лице, вид крови, крик боли и т. д.) вызывают отвращение. Человек «поднялся» над этим. Он научился извлекать удовольствия из страданий, как своих, так и чужих (мазохизм, садизм). А бывают случаи, когда он страдает при виде положительных проявлений жизни (мизантропия). Философ и писатель-сатирик А.А. Зиновьев назвал человека на все способной тварью – очень точное определение и в фактическом, и в аксиологическом своем содержании. Говоря о самопрограммируемом и потому непредсказуемом характере действий индивидов, не укладывающемся ни в какие типовые рубрики, следует упомянуть также о мгновенных, ничем не мотивированных, никак не вытекающих из предшествующего опыта переворотах в их жизни. Это могут быть как срывы, падения, так и неожиданные, чудесные возвышения. Речь идет о мгновенных переворотах в человеческой жизни наподобие тех, которые описывает Л.Н. Толстой в повести «Отец Сергий», романе «Воскресение». Сам Л.Н. Толстой, как известно, тоже пережил глубочайший духовный переворот, о котором подробно рассказывает в «Исповеди» и других поздних автобиографических произведениях. Похожим изломом отмечена биография Блаженного Августина. Когда неуемный в страстях 34-летний Августин вдруг стал христианином, это было превращением, которое никак не вытекало из его предшествующей жизни. И не имело рационального объяснения. Оно, как пишет Августин, стало для него несомненным доказательством существования Бога и его благости. В качестве еще одного яркого примера из того же ряда можно сослаться на жизнь Альберта Швейцера.
   Человек, таким образом, отличается от других природных существ тем, что не совпадает со своей жизнедеятельностью, он способен подняться над ней и тем или иным способом к ней отнестись. Он не совпадает сам с собой, как если бы речь шла не об одном, а по крайней мере о двух людях, из которых один действует, а второй как бы с высоты присматривает за тем, так ли он действует или нет. Когда говорится о самодетерминации человека, речь идет вовсе не о том, будто его наличное бытие образует брешь в природной детерминации. Все вещество человека, как и материя его поступков, в полной мере подчиняются внешне-природной детерминации. В этом смысле его действия, в принципе, можно предсказывать, если воспользоваться сравнением Канта, с такой же точностью, с какой предсказываются лунные затмения. Человек природен на все сто процентов. Но природность не исчерпывает «природы» человека. Он умеет подниматься над своей природностью и делать ее предметом критического отношения. Человек стремится преодолеть свое наличное бытие, стать другим. Он находится в процессе непрерывного становления. Он постоянно недоволен собой. Раскрыть тайну человека – это значит понять, почему он хочет вырваться из обстоятельств, словно из клетки, почему он вечно недоволен.

Неудовлетворенность собой

   Внутреннее недовольство, отрицательное отношение человека к своему наличному бытию – не одно из психологических свойств человека, а самая основа его психологии. Речь идет о специфическом способе бытия человека. Та отрицательность, то внутреннее недовольство, о которых здесь идет речь, выражаются прежде всего в том, что в случае человека осуществляется переход от природы к культуре, когда природные предпосылки существования становятся результатами культуры. Культурный способ удовлетворения природных потребностей оказывается более важным, существенным, чем удовлетворение самих потребностей. Одним из показателей этого может считаться свойственное культуре стремление преодолеть природность. Такие странные факты культуры, как запреты на определенные виды пищи, целибат, ритуальные самоистязания и пр., являются лишь символами и крайними проявлениями возвышения человека над собственной животно-телесной природой. Для понимания человека исключительно важное значение имеет феномен аскетизма как знак того, что человек готов и способен обуздать собственную природу, победить ее. Если бы нам надо было непременно в соответствии с широко распространенной традицией определять человека через подведение под род животного («разумное животное», «общественное животное», «животное, делающее орудия труда» и т. д.), то можно было бы назвать его животным, устыдившимся своей животности.
   В человеке природа переходит в культуру. Но и сами формы культуры, поскольку они остывают в природном материале, становятся предметом постоянной критики и преодоления, что, собственно говоря, и составляет содержание исторического процесса. У Тойнби есть интересное наблюдение. Цивилизации гибнут, говорит он, именно тогда, когда обретают устойчивость и им кажется, что они будут существовать вечно. Это до такой степени верно, так полно подтверждается разнообразным историческим опытом, как, впрочем, и историчностью самого человеческого опыта, что одну лишь скуку повторяемости, застойность форм общественной жизни и культуры можно рассматривать как вполне достаточное основание для отказа от них. Динамизм истории, постоянная сменяемость форм жизни и культуры – специфический способ существования человека. Оно свидетельствует о критическом отношении к наличному бытию вообще, о недовольстве как сущностном состоянии человека. Словом, человек не умещается в границы наличного бытия природы и общества. Отсюда – его непрерывное стремление к самообновлению.

Смерть и бессмертие

   Человек знает о том, что он конечен, смертен. Может быть, он единственный среди живых существ, кто знает об этом. В Коране (33, 72–73) есть замечательное место, в котором говорится, что Бог, прежде человека, истинную веру, а следовательно, и сознание своей конечности с перспективой спасения предложил небесам, земле, горам. Но те мудро отказались. Только человек дал согласие. В результате этого человек стал свое существование воспринимать как ситуацию. Человеческое существование нельзя назвать фактом. Точней будет определить его как задачу, которую надо решить, ситуацию, из которой надо выйти. И это наиболее ярко выразилось в отношении к собственной конечности. Сознание собственной смертности – не просто констатация того, что есть. Это еще и диспозиция по отношению к данному факту, состоящая в совершенном нежелании примириться с ним.
   Если есть что-нибудь абсолютное в человеческом существовании – это факт его смертности. Даже в уже упоминавшемся Софокловом гимне возросшей человеческой силе есть отрезвляющие слова: «Смерть одна неотвратна, как и встарь». Про все превратности и зависимости индивида позволительно думать, что их можно преодолеть. Были люди, как, например, киники, которые свели свою зависимость от мира, свои желания к крайнему и легко удовлетворяемому минимуму. Были люди, которые, став диктаторами, поставили в зависимость от себя полмира и могли удовлетворить любое свое желание. Но ни первые, ни вторые, как и никто на свете, не могли убежать от смерти. Народы могут вести суровый, неприхотливый образ жизни, как, например, древние спартанцы или кавказские горцы до совсем недавнего времени. Они могут благоденствовать в условиях потребительского общества, как современные западные народы. Как ни велики эти различия во многих отношениях, они несущественны, если иметь в виду бренность земного существования. Смерть категорична. Приговор может быть на какое-то время отсрочен, но не отменен. Поэтому противостояние человека наличному бытию в решающей степени выступает как его противостояние факту собственной конечности, бренности.
   Человека часто определяют как разумное живое существо. Согласно этому определению – что и составляет его недостаток, – разум предназначен для того, чтобы опосредовать обмен веществ человека со средой, и выполняет в его случае такую же роль, какую выполняют инстинкты и другие психические способности у родственных ему живых существ. На самом деле разум есть опора, позволяющая человеку подниматься над своим наличным бытием. Когда человек поднимается на гору, он делает это для того, чтобы заглянуть за нее и обозреть окрестности как бы извне, с высоты. Точно так же, когда человек в своем познании удваивает мир и наряду с реальным бытием конструирует бытие идеальное, он поднимается на высоту, позволяющую ему обозреть все дали и заглянуть по ту сторону. Если же отвлечься от этого желания прорвать эмпирические границы своего существования, то становится вообще непонятным, для чего нужны человеку сознание, разум. Не для того же, чтобы уютно устроиться в своей нише (для этой цели, как мы уже подчеркивали вслед за Кантом, разум является не самым лучшим средством), а для того, чтобы мысленно дойти до последних пределов и задать своей деятельности иные – не эмпирические – масштабы.
   Загадка, тайна человека, сама проблема человека состоит в том, что он на конечность своего существования смотрит в перспективе бесконечности. Расхожим местом стали слова Канта о звездном небе над человеком и моральном законе внутри него. Не всегда, однако, обращают внимание на их продолжение. И то и другое, пишет Кант, человек связывает с сознанием своего существования. «Первое начинается с того места, которое я занимаю во внешнем чувственно воспринимаемом мире, и в необозримую даль расширяет связь, в которой я нахожусь. С мирами над мирами и системами систем, в безграничном времени их периодического движения, их начала и продолжительности. Второй начинается с моего невидимого Я, с моей личности, и представляет меня в мире, который поистине бесконечен…»[52] Еще интереснее завершение этого пассажа: «Первый взгляд на бесчисленное множество миров как бы уничтожает мое значение как животной твари, которая снова должна отдать планете (только точка во вселенной) ту материю, из которой она возникла, после того, как эта материя короткое время неизвестно каким образом была наделена жизненной силой. Второй, напротив, бесконечно возвышает мою ценность как мыслящего существа, через мою личность, в которой моральный закон открывает мне жизнь, независимую от животной природы и даже от всего чувственно воспринимаемого мира…»[53]
   Бесконечность притязаний человека кристаллизуется в его жажде бессмертия, которая обнаруживается не только в негативной форме как нежелание мириться с фактом собственной бренности, не только в превращенной форме как животворный источник и, быть может, основной пафос культуры, но и в прямой форме дерзких верований и упований стать бессмертным, в прямом и буквальном смысле слова, как то предполагается, например, в философии общего дела Н.Ф. Федорова[54]. Бессмертие – бесконечно большая проблема. И для понимания человека – весьма существенная. Быть может, самая существенная. Углубление жизни – будь то витальное углубление, сопряженное с сильными страданиями и страхами, или духовное углубление, направленное на постижение ее смысла, – неизбежно подводит человека к проблеме смерти и бессмертия. Я в данном рассуждении хочу подчеркнуть только один момент. Если есть какое-либо абсолютно нереальное, фантастическое, невозможное человеческое желание, так это желание бессмертия. Невозможно себе помыслить более сильного контраста в мире, чем контраст между бренностью человека, который в этом отношении ничем не отличается от любой букашки, и его желанием бессмертия. Тем не менее именно это желание он возвысил над всеми прочими своими желаниями. Человек борется за самое невозможное, демонстрируя тем самым ничем не ограниченный, тотальный характер конфронтации с наличным бытием.
   У Карела Чапека есть пьеса «Средство Макропулоса», в которой рассказывается о том, как некий лекарь XVI века испытал на своей дочери Элине Макропулос эликсир жизни. В пьесе ей 337 лет, она прожила триста лет тридцатисемилетней. Бесконечно долгие годы сделали ее жизнь безразличной, пустой, скучной, и она, не желая дальше тянуть эту канитель, отказывается в очередной раз пить свой чудесный напиток и умирает. Размышляя по этому поводу, современный английский этик Б. Уильямс говорит о неизбежной скуке бессмертия и приходит к выводу, что «бесконечная жизнь была бы жизнью бессмысленной; у нас не может быть оснований вечно жить человеческой жизнью». Он заканчивает свое эссе философски-ироничным замечанием о том, что мы все еще имеем счастливую возможность умереть. Не входя в аналитически тонкие детали рассуждения Уильямса, замечу, что он прав постольку, поскольку под бессмертием понимается простая растяжка в бесконечность человеческой жизни, которая вся скроена по конечным меркам. В такой интерпретации «бессмертие» оказывается состоянием наличного бытия и ничем принципиально не отличается от конечности жизни. Ведь и в самом деле существуют живые организмы, сроки существования которых отмерены значительно более щедро и измеряются тысячелетиями. Однажды мне посчастливилось побывать в Гефсиманском саду; там я увидел оливковые деревья, которым, по свидетельству специалистов, более двух тысяч лет и которые, следовательно, были немыми свидетелями последних часов Иисуса перед арестом. (В этом месте я силой воли тяну мысли, чтобы продолжить путь, ибо им еще хочется побегать вокруг данного сравнения – ведь природная смерть Иисуса стала началом его культурного бессмертия, и в символической реальности истории он продолжал жить жизнью столь же долгой, как те деревья, но значительно более интересной, чем они, и, более того, он наверняка переживет их.) Такого рода долговечность и в самом деле окажется скучной и бессмысленной. Но это лишь означает, что на самом деле человеческую жажду бессмертия никак нельзя понимать чисто количественно, хотя именно к такому пониманию может склонить осмысление страха смерти. Неверно думать, будто желание бессмертия есть желание навечно застыть в 37-летнем или каком-либо ином возрасте. Это значило бы только увековечить ад земной жизни.
   

notes

Примечания

1

2

   Одну из своих книг он назвал «Политика шимпанзе»: Frans B.M. de Waal. Chimpanzee Politics: Power and Sex among Apes. Baltimore: Jons Hopkins University Press, 1989. В ней описывается, в частности, борьба за статус, которую он наблюдал в колонии шимпанзе, живущей в неволе. Самцы шимпанзе образовывали коалиции, плели интриги и предавали друг друга. Они отчетливо демонстрировали эмоции, напоминающие гордость и ярость, в зависимости от того, признавался или нет их ранг в колонии их собратьями.

3

4

5

6

7

8

9

10

   На мой взгляд, Фукуяма не прав в своем пренебрежительном отношении к методам формирующего воздействия на личность, осуществляемого на социальном и социально-психологическом уровне. Эти методы, замечу еще раз, отнюдь не исчерпали своего потенциала, и их конкуренция с методами биологического воздействия, несомненно, будет стимулировать их интенсивное развитие. Никоим образом не следует считать отошедшими в прошлое и проекты социального (в противовес биотехнологическому) конструирования человека.

11

12

   В рабочем докладе «Этические аспекты выбора пола», подготовленном аппаратом Совета по биоэтике при Президенте США (январь 2003 г.), приводятся несколько другие данные: Венесуэла – 107,5; Югославия – 108,6; Египет – 108,7; Гонконг – 109,7; Южная Корея – 110; Пакистан – 110,9; Дели, Индия – 117; Китай – 117; Куба – 118; в Азербайджане, Армении и Грузии эта величина достигает 120. Авторы доклада считают, что, если соотношение количества мальчиков и девочек при рождении превышает 106 к 100, это свидетельствует о реальном применении практики выбора пола. См.: Staff Working Paper. Ethical Aspects of Sex Control (http://www.bioethics.gov/)

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

   Бердяев Н.А. выделяет следующие типы религиозных и философских учений о том, как победить ужас смерти и достичь реального или иллюзорного бессмертия: спиритуальное учение о бессмертии души; учение о перевоплощении душ; мистико-пантеистическое учение о слиянии с божеством; идеалистическое учение о бессмертии идей и ценностей; христианское учение о воскресении целостного человека; притупление остроты проблемы смерти через слияние с коллективной жизнью на земле и через возможность земного счастья (см.: Бердяев Н.А. Экзистенциальная диалектика божественного и человеческого. // О назначении человека. М., 1994. С. 331–332).

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →