Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Человеческие кости прочнее бетона.

Еще   [X]

 0 

Полдень, XXI век (апрель 2012) (Коллектив авторов)

В номер включены фантастические произведения: «Темные аллели» Герберта Ноткина, «Маскировка» Юрия Иванова, «Досчитать до ста» Владимира Венгловского, «Чёрная сторона зеркала» Александра Щёголева, «Время беглецов» Сергея Игнатьева, «Должник» Майка Гелприна, «Реквием на барабане» Юлия Буркина, «Контрольный выдох» Эдуарда Шаурова.

Год издания: 2012

Цена: 25 руб.



С книгой «Полдень, XXI век (апрель 2012)» также читают:

Предпросмотр книги «Полдень, XXI век (апрель 2012)»

Полдень, XXI век (апрель 2012)

   В номер включены фантастические произведения: «Темные аллели» Герберта Ноткина, «Маскировка» Юрия Иванова, «Досчитать до ста» Владимира Венгловского, «Чёрная сторона зеркала» Александра Щёголева, «Время беглецов» Сергея Игнатьева, «Должник» Майка Гелприна, «Реквием на барабане» Юлия Буркина, «Контрольный выдох» Эдуарда Шаурова.


Полдень, XXI век (апрель 2012)

Колонка дежурного по номеру

   Фраза из детской сказки, отражающая желание иметь нечто, чего в настоящий момент у тебя нет.
   Вообще-то, желания – неотъемлемая часть жизни.
   Погреться на солнышке, поесть, поспать – такое даже растениям и животным присуще.
   Но у человека потребности посложнее.
   Кому-то хочется применить генетическое оружие против тех, чья культура в корне отличается от вашей (повесть Герберта Ноткина «Темные аллели»)…
   Кто-то жаждет искупления, чтобы освободиться, наконец, от опостылевшего бессмертия (рассказ Майка Гелприна «Должник»)…
   А кем-то руководит нужда избавиться от пристального внимания со стороны инопланетных наблюдателей (рассказ Юрия Иванова «Маскировка»)…
   Кто-то желает, чтобы исторические события шли своим чередом, без постороннего вмешательства с помощью человеческих изобретений (рассказ «Время беглецов» Сергея Игнатьева)…
   А кто-то всего-навсего хочет найти самого себя (рассказ «Досчитать до ста» Владимира Венгловского)…
   Однако не все желания сбываются.
   Кому-то очень хочется побывать на концерте любимой девушки, а вместо этого приходится тащиться на митинг (рассказ «Реквием на барабане» Юлия Буркина)…
   А кому-то крайне нужна работа – просто для того, чтобы близкие люди не умерли от удушья, но в результате доведется пойти на преступление, лишь обостряющее жизненную ситуацию (рассказ Эдуарда Шаурова «Контрольный выдох»)…
   К тому же, за исполнение некоторых желаний неотвратимо придется расплачиваться. К примеру, за попытку уязвить соперницу по любовным отношениям (рассказ Александра Щёголева «Черная сторона зеркала»).
   Если совершено деяние, то приложится и мера ответственности.
   А потому, может быть, стоит тысячу раз подумать, прежде чем позволить себе сделаться алчущим…
   Николай Романецкий

1. Истории. Образы. Фантазии

Герберт Ноткин. Темные аллели
Повесть
[1]

   – Кого тренируешь, Евстрат? Всё тех же, которых об лёд расшибать?
   – Нет, сейчас к летней. Еле собрал эту банду, и пока они не разбежались, надо срочно вывозить на сбор. На остров какой-нибудь. Но подальше. От всего.
   – Четыре тыщи км до ближайшей земли устроят? Субтропики. Тихий океан. Самый отдаленный клочок суши, на котором есть ватерклозет. «Пуп Земли». Или, по-местному, Те-Питоте-Хенуа, он же – Рапа-Нуи, что значит «Большая скала». Короче, остров Пасхи. Дико популярен у китайцев. Разноцветные волны, белый коралловый песок, кристально чистая вода, скалистые обрывы, пещеры, вулканы, знаменитые на весь мир истуканы…
   – Да я сам таких же везу. Ладно, сойдёт. Давай пятнадцать на месяц… Нет, еще баба эта министерская… давай шестнадцать.
   – А чего он ее к вам? Экономит?
   – Подарок… Она у него спортивно озабоченная, он ей и подарил… Ну, да-да, министр подарил бабе сборную, ну и что?
   – Ничего, нет вопроса. Шестнадцать на месяц. Рейс в пятницу. О’кей?
   – Годится. Там от вас какой-нибудь гид, гад полетит?
   – Какой-нибудь гад – от вас, и я даже знаю какой, а от фирмы я. Да и сын подлетит из своего Вашингтона, он у меня знаток, дикие нравы изучает, а заодно и групповодит экстремалов на моем направлении.
   – А у тебя и направление есть?
   – Вся Латинская и весь Тихий. Я все-таки чилийский гражданин, а не хрен собачий. Ну, до встречи у трапа, если, конечно, вас не передарят.
* * *
   – Ну что, за удачное начало, тренер?
   – Давай, гид летучий, с почином… так это что за остров-то?
   – Это? Единственный в мире остров прирожденных воров! Причем воры – высшей марки, украдут и то, чего у тебя не было.
   – Вор должен сидеть – где?
   – В парламенте!.. Нет, там тюрьмы нет, там нельзя. В тюрьме же тоже можно ничего не делать, и кормят. Все бы захотели. Там только типа обезьянник для приезжих: попадаются буйные или такие, которые невесть чего хотят… давай!
   – Давай… а сами чего хотят?
   – Местные? А они ничего не хотят. У них желания появляются, только когда они увидят что-нибудь у других, знаешь, как у детей, – тогда сразу и им это надо. На Таити короля выбирали – тут же выбрали и они. И президент там есть, и национальный лидер, и блошиный рынок, и парламент о двух палатах, ты что думаешь? Что там, свиньи, что ли? От настоящего не отличишь: посмотрели в ящик и выбрали самых толстомордых. Теперь они по пятницам собираются в центре деревни, садятся в кружок и заботятся о народе. Твое здоровье!
   – Давай… а это как – заботятся?
   – Жрут за его здоровье то, что за неделю наворовали.
   – А суд там есть?
   – Да там всё – суд. Для всех, кто там. Бессменный. А судьи – все. Судья ведь что делает?
   – Что?
   – А вот они смотрят в ящик и видят: что-то слушает, что-то говорит, а потом как стукнет молотком – и всё, конец суду, пошла реклама. А там как раз у всех молотки, у многих еще каменные, это особый шик. И все стучат.
   – Грамотно. Давай!
   – О, нормально пошло… Так где баба-то эта, которой вас одарили?
   – Да хрен ее знает, где она. Вон мужик сидит вместо неё. Подсаживали уже, и всегда на дальние сборы. Типа смотрящий.
   – Да? По-серьезному? Кстати, на остров с оружием не пускают.
   – Его проблемы. Заметут – я плакать не буду. Давай!.. Это, вообще-то, что?
   – Писко. Чилийская виноградная. Ничего, да?.. Слушай, я так и не понял, у тебя по какому виду сборная?
   – Ну бабе подарили – понимай! Кокосинг, блин. Спортивное околачивание.
   – Погоди, это они… это то, что у нас… Давай!
   – Твоё!.. У нас груши, следовательно, грушинг. Но он – не олимпийский, тормозят, гады. А кокосинг – да, в ФИКА уже двести стран, больше, чем в ООН. А это ж исконный наш вид, наш по сути. У нас традиция, массовость, круглогодичные тренировки. Нас правительство поддерживает. И церковь: договор заключила с федерацией. Ну, то есть с бабой. Говорит, берем этот подлинно национальный – под духовную опеку… И главное, вся пи… фидирация…
   – Всё, хорош. Достал ты меня… с твоей федерацией. Спать хочу.
   – Достал!.. А меня она как достала?.. Спи. А я еще… по писке, блин…
* * *
   – Ну вот мы и прибыли в Пуп Земли! Вы в пупе, джентльмены, bienvenidos!
   – Ну и где тут ваши высокие пальмы? Что-то я их на подлете не разглядел.
   – И на отлете не разглядишь. Последнюю вырубили лет триста назад. Недавно подсадили, но все мелочь пока. А вообще, мелкой зеленки-то много…
   – Погоди! Не понял. Здесь нет настоящих пальм?! Ты чё гонишь, козел? У меня сборы сборной по кокосингу – пальмы давай!
   – Ну я вот сейчас тебе их сяду и… выращу! И не было такого базара, чтоб…
   – Не, ты не врубаешься. У меня сборная по спортивному околачиванию, ты соображаешь, какие там члены? Я их щас свистну, и они оттренируются на тебе.
   – Что-нибудь найдем. Столбы есть, опоры, аху эти с истуканами…
   – Аху – это церемониальные платформы, ну, типа мавзолеи, в них хоронили, и на них стояли идолы. Самая большая – Аху Тонгарики, на ней пятнадцать моаи маеа, то есть каменных колоссов. А всего их на острове почти девятьсот. Твоё!..
   – Будь!.. На хрена столько?
   – Загадка тысячелетия. Никто не знает, зачем, история умалчивает. Хотя, между нами, чего умалчивать, дело-то ясное. Здесь жили двенадцать кланов – мату назывались, – и остров был разрезан из центра, как торт, на двенадцать кусков, чтобы у каждого мату был свой выход к океану. Ну, рыбку там половить или сплавать куда-нибудь на бревнышке за пару тысяч миль, ближе земли-то нет, – типа справедливо, да? Золотой век? Хрен! Натуральный каменный. Плоский пляж только один – Анакена, а остальной берег – скала и обрыв сто метров. Не поплаваешь и не половишь. И весь этот пляж – у одного клана. Зато у других было другое. У одних – пресная вода, ее на острове мало, у других – почва хорошая, у третьих – обсидиан, наконечники делать, а у четвертых вот вулкан Рано-Рараку.
   – А вулкан на что? Греться?
   – Предков уважать. Туф для статуй – только на вулкане. Эти все моаи – это же не просто истуканы, это великие предки. Идолы. Они тут всем и заправляют.
   – Кто всем заправляет? Истуканы?
   – Предки. Точнее, их духи – акуаку, слышал, наверное? Ну вот. И их надо почитать, иначе нагадят, порчу нашлют… Налоговую, СЭС. Короче, ставь и молись. Но если ты своему предку поставил трехметровую моаи, а сосед своему, допустим, – метров пять, то чего тебе от твоего ждать? Тебе, допустим, начхать, и так сойдет, а дух-то что подумает?
   – Давай… Обидится, да?
   – Будь… А то! Таки было, и так просто это не прошло. То есть получается, что обида предков не осталась в их ушедшем мире, а проросла обидой на соседей, которые твоего предка, выходит, опустили? Их предок, значит, был на два метра выше и на сто пудов основательнее? То есть, по-всякому, круче, – так, что ли? Врешь! Не бывать тому! И пошла гонка воображений. А кланов-то двенадцать! И все рубят статуи в одном месте, наперегонки, словно для каменной книги рекордов, и потом, срубив много пальм, волокут свои превосходящие соседских моаи через их же территории, и мало того, каждую установку отмечают пиром, на который зовут всех одиннадцать соседских мату – для того же и рубили, чтобы торжественно им всем утереть! А пир, угощение – это ведь тоже мерка уважения предков, и выставляли всё, что было в этом мату, ну и съедали, естественно. А потом в другом мату вырубали новою рекордную, а в третьем закладывали еще круче. Всё во имя великой цели: переуважать на хрен всех соседей! За великие цели!..
   – Давай… И до чего доуважались?
   – А вот сходи на склон, увидишь. Там лежат недорубленные – до ста тонн весом, с семиэтажный дом. Такие поднимать – и сейчас употеешь, но до этого и не дошло. Остров был богатый, но гонка съела все ресурсы. Леса – здесь же были винные пальмы, самые толстые в мире, и все ходили не просыхая, – свели под корень; перетаскивать, устанавливать моаи стало не на чем. И каноэ долбить не из чего – накрылась рыбалка. Здесь была замечательная земля, всё само росло, но тут весь год ветры, без лесов сдуло почву, и банкет кончился. Начался голод, пошли войны. Но как с ними, допустим, воевать, когда для войны надо сначала у них воды выпросить? А вождь и жрецы приказывают: на врага! Моаи уже не рубили, а валили соседские, но потом и на это уже не хватало сил. Начали жрать друг друга – ну, это и раньше бывало, но когда были батат, ямс и куры, то не так, а тут… Вот так, собственно, и погибла здешняя цивилизация. Salud!
   – Будь… А истуканы стоят, и ничего им.
   – Японцы подняли. Теперь-то моаи никто не валит: туристы перестанут ездить, так что, когда устают поклоняться старым кумирам, делают из всякого сора их маленькие копии, отплывают от берега и сбрасывают с каноэ. А новых – поклоняться-то кому-то надо – рисуют на песке на пляже в Анакене. Самая дорогая земля на острове, золотой песок! Новые времена, и люди уже другие.
   – Что, и никого из тех не осталось?
   – Практически никого. То есть – из здоровых. Ну, в лепро-зоне, там есть потомки, так сказать, чистокровных, они же там с чужими не смешивались. Хотя говорят, что там могут быть и здоровые – ну, от тех, которые при очередных разборках туда убегали, чтоб их здесь не съели. И вроде как не все заразились, проказа – болезнь причудливая. Но точно не знаю, там, особенно во внутренней зоне, охрана такая, что даже слухи не доходят.
   – Так, а они оттуда не возвращались? Раньше же эту зону так не охраняли?
   – Да раньше ее вообще никак не охраняли. Зачем? Оттуда уже никто не уходил: тут же убили бы и сожгли. Свои, родные убили бы, с этим здесь не шутят. Нет уж, попал к прокажённым – там и останешься. Пожизненно и без УДО. Желающих как-то немного. Я, по крайней мере, не встречал. Но сейчас, конечно, охраняют: сейчас козлы найдутся, по всему миру заразу растащат. За козлов!
   – Давай… То есть никто оттуда никогда не выходил? И туда не ходят?
   – Ну, спецпосещения бывают, сейчас даже зачастили – врачи, ученые, в погонах и без. В таких типа одноразовых биоскафандрах, которые потом сжигают и пепел там же закапывают. А тебя, если Зона эта интересует, – вот мой парень прилетает, его расспроси, он там был и будет, он тебе во всех деталях расскажет. Он же культуролог, блин, не хрен собачий, это его тема. Тема-то богатая. Прикинь: уникальная, нигде в мире не повторенная, прошедшая свой особый путь развития цивилизация, погибшая от понтов! Гибли, допустим, от жадности правителей, это понятно; от свирепости там, от близорукости – кого удивишь? Но чтоб от понтов! Это ж какая-то особая порода людей, не зря сюда все эти геномики попёрли.
   – Гномики?.. Давай за гномиков!..
   – Давай… биологи, блин. Охотники за слюной и мочой. Ну, я всего не знаю, вот Юрка подлетит, чего-нибудь расскажет. Ладно, мне еще в контору. Adios!
* * *
   – Вот, прошу любить и жаловать. Юрий Филиппович. Культуролог, этнолог, этолог, аспирант Вашингтонского университета, экстремальный гид, сталкер, знаток Зоны и местных обычаев и по совместительству – мой сын. Это Евстрат Евстратыч, мой старинный приятель, я тебе рассказывал…
   – А я Виктор Геннадьевич, приятно познакомиться. Когда вы только всё это успели? И знаток лепрозоны! Я вот тоже интересуюсь, но желательно – без экстремальных последствий.
   – В группах, которые я водил, заражений не было. Однако гарантий на такого рода экскурсии, сами понимаете…
   – Да я понимаю… а там, собственно, что такого? На что там смотреть?
   – На дикарей, блин, на что еще?
   – Ну это просто экскурсия в каменный век. В настоящий: это резерват. Или, если хотите, музей человеческого прошлого, но не виртуальный, а реальный. Можно заразиться, могут съесть. Их не пытаются цивилизовать, в их жизнь не вмешиваются, они отделены от остального мира провалом времени и стеной болезни. Они одеваются в тапу из коры. Живут в хижинах харе паенга, крытых тростником тотора. Для битв вооружаются дубинками паоа и копьями с обсидиановыми наконечниками матаа. А вся их сельхозтехника – это палка-копалка хуки… Праздники здесь колоритные, и их много. Танцы, песни, они это любят.
   – Ну, удивил, блин. Где это не любят? А, допустим, выпить?
   – О, это отдельная песня! Пьют так называемую каву, или кеу, кеуву, киаль и так далее, это всё одно и то же, напиток из пьянящего перца… Есть даже местная поговорка: «Идите, становится поздно, пора давить каву».
   – Так и говорят «давить»? Совсем как у нас?
   – Так и делают! Я вам как-нибудь, если интересно, расскажу технологию. Пожалуй, это и есть фактически их основное занятие.
   – А неосновные? Война?
   – Искусство. Рапануйцы самые талантливые резчики и скульпторы во всей Океании: нигде ничего подобного и близко нет. Моаи маеа – это еще грубая монументалистика, но их малые формы, моаи кавакава – это чудо. Просто чудо!..
   – В котором, однако, слышится много кавы.
   – Это просто созвучие… хотя без кавы здесь ничего не обходится. А войны были раньше – полыхал весь остров, даже легенда знаменитая сохранилась об их великой гражданской войне…
   – Гражданской?
   – Ну, здесь было две касты, рабов и господ, но господа правили так, что рабы в конце концов восстали и перебили их…
   – И правильно! Не хрен так править.
   – Да, но они были носителями знания; вместе с ними ушла и эпоха статуестроения, и начался общий упадок культуры… И вот, легенду о последней битве замечательно рассказывает одна мааху – ну, как бы жрица… Но сейчас, тем более в Зоне, особых войн нет. Драки – да, бывают, по-соседски. Нет-нет, не «под кавой». Она мозг хотя и дурманит, но разойтись не дает: мощное седативное, засыпают. Их потом и не разбудить, и какое-то время не соображают ничего…
   – Так и у нас тоже! Только засыпают не сразу.
   – А вы сами каву пили?
   – Пил, но не совсем настоящую… Видите ли, она ведь, настоящая, – очень органического происхождения: на слюне всех участников пира.
   – Во срань! Каменный век.
   – Да, пить такое не совсем приятно. Ая пил обычную спиртовую настойку, если угодно, – местную перцовку. Правда, говорят, что и по вкусу, и по эффекту сравнивать с настоящей нельзя. Та – сильное психотропное, видимо, из-за воздействия каких-то ферментов слюны.
   – Понятно. А кроме кавы там что-нибудь есть?
   – Ты им про ронго-ронго расскажи. У нас в Кунсткамере пара штук есть, еще Миклуха привез. Это такая древняя рапануй-ская клинопись, да, Юра?
   – Скорее, иероглифика.
   – Один хрен. Ну вот, и такая эта письменность хитрожопая…
   – Омонимическая, папа.
   – Ну, я и говорю, – такая, что во всем мире, со всеми компьютерами никто ни хрена прочесть не мог. Сто лет ходили вокруг все мозголомы из всех Оксфордов и Лэнгли – и не смогли. А потом все-таки прочли, но кто прочел? А, Евстратыч?
   – Ну откуда я знаю… китайцы?
   – А вот хрен тебе китайцы – мы! Только у нас и смогли, в Питере, кстати. Лет двадцать назад, да?
   – В девяносто пятом. А знаешь, папа, я здесь уже легенду об этом слышал. Серьезно, от местного хранителя в музее, отца нашего Туя, – такой старикан интересный, абориген, без образования, у миссионеров учился, собирает фольклор, бытовую традицию, артефакты… Я записал эту легенду – хотите послушать?
   – Не, мне надо хоть тактические занятия провести… Ладно, Фил, до вечера.
   – А я послушаю, это любопытно.
   – Очень! Он школьников водил, а я записывал подстрочным переводом.

   «– Ты хочешь спрятать меня в свою говорящую раковину, Уре? О’кей…
   – О’кей? Вполне американизированный туземец. А Уре – это вы?
   – Да. На рапануйском это значит “сын, потомок” и звучит как “Юрий”.
   – …Вот это, детки, снимки с наших знаменитых дощечек ко-хау ронго-ронго – “говорящего дерева”…
   – А где сами дощечки?
   – Их увезли. Они в музеях по всему миру – в самых больших музеях. Потому что они такие ценные, что к нам их теперь даже привезти нельзя…
   – А почему нельзя?
   – Потому что для их охраны не хватило бы всех, кто живет на нашем острове, ведь они все захотели бы их украсть.
   – А что на них написано?
   – А этого, детки, уже никто не знает. Потому что мы, детки, – потомки племени ханау-момоко, “короткоухих”, а наш древнерапануйский язык знали только люди ханау-еепе, “длинноухие”. Их больше нет, а с нами это “говорящее дерево” не говорит.
   – А куда девались длинноухие?
   – Наши предки их победили и съели. Видите, никогда не надо спешить и есть того, кто вам может что-нибудь прочесть. Сначала надо научиться читать…
   – И никто-никто больше не смог их прочесть?
   – Один человек смог. Но их тайну так долго хотели разгадать и так долго не могли, что тому, кто их прочел, не поверили, чтобы разгадывать дальше.
   – А кто был этот человек?
   – Этот человек была женщина, последняя из длинноухих. Ведь она смогла, живя так далеко, понять наш древний язык, который мы здесь уже не понимаем.
   – Как далеко?
   – Далеко-далеко, по ту сторону большой воды, на другой стороне земли, где небо низко, солнце редко и все звезды не на своих местах, на каменных островах туманного города Сам-Путинбурга, придуманного для того…»
   – Притормозите запись. Юрий, вы собираетесь стать ученым. И хоть наука ваша, как говорится, не естественная, но всё же художественной отсебятины…
   – Нет-нет, Виктор Геннадьевич, здесь нет никакой отсебятины, он рассказывает так, как услышал. Легенды и мифы так и складываются – из пересказов, с искажениями, отклонениями, вариантами, домысливаниями, но в основе их очень часто нечто реальное. Скажем, знаменитый огненный ров в легенде о последней битве реален, его раскопали, можно туда съездить.
   – И что же реально в вашей легенде?
   – Эта женщина, сам факт – да всё! Она – п-петербургский этнолингвист второй п-половины двадцатого века, школы Кнорозова, д-доктор н-наук…
   – Спокойно, Юра.
   – Д-да, папа, я с-спокоен. Просто она т-так долго и так п-преданно изучала этот д-древний мир, что нашла свой «сезам», и уже, казалось, исчезнувший мир открылся перед ней, она вошла в него и в нем осталась. И эта легенда – памятник нерукотворный, п-последняя моаи острова Пасхи.
   – Ну хорошо, давайте дальше. Но желательно что-нибудь посущественнее.
   «– …В этом городе Сам-Путинбурге был дом, в котором читали камни. Она пришла туда учиться, но там читали камни и не могли научить, как прочесть наше дерево. Тогда она ушла из того дома и стала вызывать души наших учителей. Она вызвала их всех, но они не хотели научить ее. Вы знаете, детки, у моаи, поставленных в память о наших великих предках, есть глаза, которые хранят отдельно. Их вставляют в дни поминовения, и наши великие предки видят нас. Это страшно. Теперь такие отдельные глаза есть у многих живых, но и надев их, они видят немного. Такие глаза были и у нее, и она всё смотрела ими, и тоже не видела. И на девятый год, в один из дней долгого холода, когда вокруг островов туманного города Сам-Путинбурга останавливается и каменеет вода, она услышала голос, и он сказал: “Что ты всё смотришь? Говори!” – и она заговорила с деревом, и дерево заговорило с ней. Кохау ронго-ронго значит и “понимающее дерево”. Кто смотрит, тот не слышит. Кто слышит, тот понимает. Она была последней из длинноухих. Когда эта женщина умерла, наше дерево замолчало, ему стало не с кем говорить. И теперь оно ждет, когда его снова услышат, снова поймут. Оно ждет вас, ждет, когда вы вырастете, оно надеется на вас. Потому что больше ему не на кого надеяться…» Конец записи. The end of the record.
   – А вот теперь скажи, Юрка, почему эту рапануйскую грамоту никто не понял, а мы поняли? Нет, ты скажи почему, культуролог! Вот как хочешь, а получается – потому, что таких во всем мире больше нет. То есть, конечно, хитрованы везде есть, слава богу повидал, но вот чтобы настолько – нет: только они и мы! Как это ты говорил – «избирательное родство»?
   – Сродство. Но это не я говорил, это у Гете…
   – Не важно. И не куксись, господин ученый. У меня, Юрий Филиппович, маразма еще нет, а опыт-то кой-какой имеется. Есть тут что-то, ниточка какая-то, верхним чутьем чую. Раскопаешь – весь твой Вашингтон охренеет.
   – Ну ладно, папа, мы потом это обсудим. А записал я это потому, что редко можно увидеть, как зарождается легенда. Ведь это остров легенд, но их, конечно, нужно слушать вживую…
   – Ну, рекламную кампанию давайте отложим до другого раза. Это было любопытно, спасибо. До встречи.
* * *
   – Юрка, слышь, тут этот тип экстрима захотел. И Евстрат загорелся со скуки. Сводишь? Ты же, насколько я понимаю, всё равно пойдешь и сверх своей программы? Так совмести. Они на аренду и на всякий спортинвентарь кучу денег привезли, потратить можно только здесь, а не на что, вот они тебя и арендуют.
   – Как спортинвентарь? Что тебе, послать некого?
   – Да с нормальным русским языком нет же никого. И не знают… Этот требует тебя. Как говорится, кто платит… – да? А он платит.
   – Там и охрану усилили. Как прежде, уже не пройти.
   – Учел. Местного возьмешь, который всё время туда-сюда. Туя.
   – О-о. А он с чужими пойдет?
   – Если ты пойдешь, то и он пойдет, вы же старые друзья. Видишь, всё на тебе сходится. Короче, давай-ка планируй на завтра оргсбор.
* * *
   – Итак, господа экстремалы, сейчас подойдет Юрка и мы представим вам проводника. Это местный авторитет. Не в смысле воровства, в этом смысле здесь все – авторитеты, а в смысле всеобщего уважения. Как-никак, наследственный Туй. Назван в честь того первого аборигена, с которым познакомился наш Миклухо-Маклай на своем берегу. Он же и тут мимо проплывал. Вот с тех пор одного из местных переименовывают в Туя. Типа переходящий приз плюс всеобщее уважение. Потому что – не кого попало, а отбирают и выбирают. Ну, или по наследству.
   – А как отбирают-то?
   – Ну, типа, как ты в свою сборную… сейчас всё узнаешь… Юра, давай сюда! Значит, я – за Туем, а ты расскажи, как его выбирают. Я скоро вернусь.
   – Выбирают серьезно. Есть возрастной ценз: первая седина в бороде. А сами выборы по трем параметрам: сообразительность, так как исторический прототип был смышленым, знание местности, это понятно, и способность не украсть топор! Да-да, не смейтесь, на этом острове людей, не признающих собственности, Туй, попросив у Маклая для какой-то порубки железный топор, на следующий день вернул его. Соплеменники были так потрясены этим необъяснимым поступком, что память о нем сохранилась в веках.

   – Так он – наследственный, так сказать, дворянин? Столбовой?
   – Да, Виктор Геннадьевич, в некотором роде… Хотя «столбовой Туй» это, собственно, уже Маклай… но вот они идут.
   – Ну что, Юра, мне, разумеется, он ничего не ответил, так что давай на переговоры… что такое, Виктор Геннадьевич? Результаты мы вам доложим.
   – Извините, но пусть ваш сын переводит эти дебаты в реальном времени.
   – Точно! Еще и тут договорные игры разводить.
   – Н-ну хорошо. Юра, народ требует синхрона, давай – за себя и за него.
   – Туй, знаешь ли ты новую систему охраны?
   – Туй знает.
   – Туй, я хочу пробраться туда, в лепрозону. Не через ворота, как я сейчас хожу, а как раньше. Мне нужно, чтобы ты был со мной.
   – Туй с тобой.
   – Они тоже хотят пойти. Пойдешь ли ты с ними?
   – Туй с ними.
   – Уточните, что мы пойдем не отдельно, а вместе с вами.
   – Мы хотим все вместе, я и они. И ты с нами, да?
   – Туй с вами.
   – Вот и хорошо. Когда мы сможем пойти, не спрашивать?
   – Туй знает когда.
   – Не беспокойтесь, господа, это вопрос дней, начинаем готовиться. Спасибо, Туй, ждем. Юра, проводишь, да? Заодно обговорите детали. Ну вот, согласился, это, поверьте мне, большая удача. Вы просто идите, бегите, ползите за ним след в след – и вы окажетесь там. А что посмотреть, кого послушать, Юра вам покажет, найдет, переведет. Это будет самое незабываемое приключение вашей жизни! И подготовку начнем прямо сейчас. Вот, это вам маленькие памятки: общие рекомендации, наиболее частые выражения, ну, типа, здрасьте, до свиданья, спасибо и тому подобное. Ознакомьтесь. Остальное – по ходу и на месте. Вопросы?
   – А что у него за игрушка на шее висела? Амулет?
   – О, вы заметили! Это Idolo pintado en el cuerpo – «Идол, раскрашенный по телу», а по-здешнему, паре – фигурка из прутьев, обшитая тапой, то есть местным лыком, и набитая тростником. В ней душа умершего предка. Туй ее не снимает.
   – Умершего? А фигурка сидячая.
   – Да, это поза смерти, здесь так хоронили.
   – Ладно, жрать идем? А вечером – по писке, да, Фил?
   – Заметано, Евстратыч!
* * *
   – Ну вот мы и дождались. Как вы видите, пришел Туй, следовательно, мы сейчас выходим. Проверили обувь. Хорошо. Теперь рюкзаки. Вот здесь, в верхнем отделении, проверили торбочку с лямкой, в ней – самое необходимое…
   – А чего у тебя она такая здоровая?
   – Там конфеты, чупа-чупс, – подарки. В правых кармашках – мягкие каски с фонариками, в левых – аптечки. Вы помните, что рассчитывать мы сможем только на себя, у нас не будет никакой связи с внешним миром – даже при крайней необходимости; это экстремальный этнотуризм. Рюкзаки застегнули, надели, подтянули лямки. Дальше. Есть и пить в Зоне нежелательно, поэтому принимаем по капсулке поддерживающего и два-три дня сыты – всё по классу «А».
   – Тогда что ж вы Чингачгука не подкармливаете?
   – А у него там знакомые, он там и поест и выпьет. Если бы мы сейчас отбили ему аппетит, он воспринял бы это как наведение порчи и обиделся. Тем более, если праздник будет, тогда вообще всех угощают. Ну, всё, мы готовы. Идите за ним, я сзади. В лесу не отставайте: он не остановится и ждать не будет.
   – Во, громыхнуло. Чего там, гроза, что ли?
   – Здесь разве бывают грозы, Юрий Филиппович?
   – Д-да… но редко, раза два в год. Ну, если не передумали, то идите.
   – Чего передумывать-то? За направляющим шагом-арш!
* * *
   – Ну чё, продрались вроде? Эй, ты куда? Чего он подрал от нас?
   – Бегите же за ним, туда, к скале, там пещера. И вы! Скорее!..
   ……………………………………………………………………………..
   – Во, блин, марш-бросок. А чё за спешка вдруг?
   – Туда, не останавливайтесь, входите. Да скорее же!
   – Ты чё толкаешься, барбос? Я те толкну!
   – Матаа!
   – Вниз! На землю!!
   – Да ты чё, сдурел? Я те ща… Ё-о-о-о!.
   ………………………………………………………………………………
   – В-все целы?
   – Ни хрена себе… Чё это было-то?
   – Р-ракета.
   – Ну блин… Откуда?
   – Сверху… Виктор Геннадьевич, вы целы?
   – Цел, не светите в глаза. Это что за шутки?
   – Это не шутки. Евстрат Евстратович остановился у входа, а это нельзя. Мы уже на подходе, они охраняются, здесь уже нельзя. По внешнему периметру стоят датчики и периодически – облеты беспилотников. Вот мы сейчас и пережидаем, в пещере нас не увидят ни в каком диапазоне.
   – А если увидят – вышлют группу захвата?
   – В принципе, должны и раньше высылали, но теперь, после нескольких случаев заражения, стали бояться и просто пускают с беспилотников ракету.
   – А-а-а… Похоже, в зад клюнуло…
   – Эх, Евстрат Евстратович… ну, покажите. Ничего не вижу, раны нет.
   – Позвольте-ка мне… Так больно? А так?
   – Да нет, не – о-ой!
   – Ну ясно, ушиб мягких тканей. Видимо, осколком камня. Заморозить бы…
   – Есть-есть, у меня ж полрюкзака – аптечка. Сейчас… вот, пожалуйста.
   – Во-о, обработка травмы, как у нас… Чё, предупредить нельзя было?
   – В экстремальном туризме не принято, вы ведь за это и платили.
   – За что я платил?! За то, чтобы мне оторвало полжо…
   – За реальную, невыдуманную опасность. За неожиданность. За пережитый страх. Вы же подписали отказ от претензий в случае…
   – А если бы я застрял у входа? Ну, шагнул бы в сторону и начал отливать…
   – Закончили бы внизу. Я вынужден был бы вас утащить. Прямо в отливе.
   – Ты – меня? Ты? Да я таких, как ты, семерых разбросаю, студент.
   – Я аспирант. Я бы вас убедил.
   – Ха! Чем?
   – Аргументами. У меня тут есть один. Вот.
   – Чёй-то? Газетка?
   – Это? Да, но в нее, видите, завернут обрезочек трубы…
   – То есть ты бы меня… Ах ты, мозгляк!
   – Обрезок трубы в газетке. Это успокоительное класса «А» в вашей аптечке?
   – Нет, ну, обычно мы используем более цивилизованные средства убеждения, но сборы были в такой спешке. А это не требует ни лицензирования, ни заправки, ни подзарядки… Это же ultima ratio, последний довод, он должен быть убедительным. Спасибо Тую: задержались бы еще на секунду – и не успели бы сойти… Пойдем под землей, здесь всё изрыто пещерами и источено тайными ходами, как в термитнике. В них прятались, хоронили, хранили сокровища рода. В них время от времени исчезали люди – туристы, исследователи. И это до сих пор. Их столько, что сюда даже приезжал один какой-то – Туй знает какой – «руссо доктор» искать проход к центру Земли, но, кажется, не нашел.
   – Да, проход не нашел, но кое-какой материал привез. Термиты… Термиты, Юрий Филиппович, – примитивнейшая группа среди всех общественных насекомых. Как может даже самая тупая охрана не знать, что есть такой путь?
   – А они знают. Но они совсем не тупые, они знают и то, что в скафандрах туда не влезть, – вы увидите, а без защиты никто не полезет даже искать. Ну вот, Туй пошел, пора. Вы идите за ним, я – сзади.
   ………………………………………………………………………………..
   – Чего он встал?
   – Тише, пожалуйста, он слушает. Мы пришли. Идите сюда. Этот камень – дверь, он закрывает вход. Давайте вместе.
   – Ты чего, парень, он – тонны две.
   – Нет-нет, он повернется, давайте… еще… Вот видите, это вход. Нет, не входите, сначала Туй.
   – Во блин. Как это мы?
   – Он выдолблен изнутри. И стоит на полукруглом камне, как на подшипнике. Спускайтесь за Туем, только медленно. Теперь вы. Я закрою сам, изнутри легче, можно упереться… Ну вот, мы в первой пещере системы. Рюкзаки оставляем здесь, их дальше не протащить, достаем торбочки. Вы помните, перед лазом в туннель защелкиваете лямку на лодыжке, вот так, и протаскиваете в туннеле за собой. Свет все время вниз. Двинулись.
   ………………………………………………………………………………..
   – Стоп. Туй дает знак остановиться. Дальше пойдут узкие коробчатые. Они почти строго квадратные, и вам придется плечами по диагонали…
   – Ну блин… А чего, много еще? Мы уж штук двадцать проползли.
   – Мы примерно на середине. Впереди у нас гребенка, так что придется одежду снять и намазаться этим гелем: сухую кожу сдерет. Одежду – в торбочки.
   – А он чего не мажется? С него не сдерет?
   – Он потеет, где нужно, но вы так не сможете и я тоже. Мажьтесь… Сейчас метров сто – ходом, потом ползком… в чем дело, Евстрат Евстратович?
   – Ну, нога не идет, ну… как чужая. Ползти еще кое-как, а идти…
   – Покажите… Да, Юрий, он не сможет идти, сильный ушиб. Доставайте спрей, пластырь, наложим давящую повязку, и пусть полежит кверху… ушибом. Больше тут ничего не придумаешь. Давай, спортсмен, на санобработку.
   – Вы, это, блин, из игры не выключайтесь, играть до конца надо. Сейчас перевяжете и – вперед. А я вас тут подожду… мне, блин, сиделки не нужны.
   – Нет, об этом даже нечего…
   – Юрий Филиппович, а он прав, мы ему пока не нужны. Вы планировали двое суток – давайте сократим на день. Есть и пить ему не надо – поспит, это лучшее лекарство. Если, конечно, заснет после ваших амфетаминов.
   – Я взял легкое успоко… снотворное. На день?.. Ну, я спрошу у Туя.
   – А мы пока перевяжемся. Наклонись… Теперь боком… Вот так.
   – Туй согласен на день, но – с тем, чтобы сразу идти.
   – А мы уже закончили. Отдыхай, тренер, но только на животе!
   – Вы, правда, поспите, Евстрат Евстратович. Вот, примите, оно легкое.
   – Вали давай… Айболит.
   ………………………………………………………………………………..
   – Всё, Виктор Геннадьевич, мы прошли. Это была последняя пещера.
   – И те Анакена коруа и мате иа матоу
   Ко те копити
   Кау хенуа хеа хуа…
   – Что он заклинает? Только вкратце, если можно.
   – Конечно можно, это просто песнопение. Вкратце так:
   «В Анакене вы убили нас…
   Что-то черное, что-то черное… О ошибка, ошибка.
   Одна осталась моя жена есть недозревшие бананы».
   – Веселенькая. Прямо частушка какая-то.
   – Здесь поют и веселые, но, как и у нас, – по настроению, по внутреннему ощущению ситуации… Нет, Виктор Геннадьевич, не надо за ним идти, он отправился с личными визитами. Если объявят праздник, то график встреч у него будет плотный. И скорей всего, мы встретимся только перед возвращением. Но без встреч и мы не останемся. У вас какие-нибудь конкретные пожелания созрели – что увидеть, услышать. Скажем, как живут, как общаются…
   – Созрели. Меня конкретно интересует приготовление и употребление кавы. И вообще, кто объявляет праздник?
   – Кто хочет. Точнее, тот, у кого есть чем угостить. По сведениям Туя, намечается Пайна, это большой праздник. Если вы отдохнули, то мы пойдем, так сказать, дорогой легенд и к началу праздника окажемся как раз на месте.
* * *
   – Ну вот, мы входим в деревню каменного века. Это люди далекого прошлого, мы ныряем во тьму времен на двадцать тысяч лет… Готовится, готовится праздник. Но вы вот туда посмотрите. Как островок спокойствия в море суеты, да? Вокруг нее всегда так. Ука-Уи-Хетуу, Женщина, наблюдающая за звездами. Она – мааху, так называют прорицателей и звездочетов, еще ее и зовут Хету-те-Матарики, что, собственно, означает «маленькие глаза». Но как раз у нее глаза…
   – Да, как у собаки Баскервилей. И вам определенно надо туда. Но я, с вашего позволения, еще задержусь здесь.
   – Понял, извините. Сейчас я договорюсь, и она расскажет вам обещанную легенду о последней битве… Иорана, Хетуу! Пехе кое?
   – Мауруру, Уре. Рива-рива. Кано.
   ………………………………………………………………………………..
   – Ну вот, Хету согласна.
   – Приятно было посмотреть на такую теплую встречу цивилизаций, разделенных тысячелетиями. Похоже, вас не забыли.
   – Здесь не все забывают, моаи – свидетели… Предваряя легенду, скажу только, что, по радиокарбонной датировке органики из упоминаемого рва, речь идет о событиях приблизительно 1700 года. Ну, плюс-минус сто лет, точнее не дают. Сейчас, достану диктофон… ну вот, перевожу дословно.
   «Ханау-еепе сказали ханау-момоко:
   – Идите и носите камни к берегу.
   Ханау-момоко ответили им:
   – Камни сохраняют наш батат, наши бананы и сахарный тростник от ярости солнца и зависти ветра. Нет, мы не хотим, чтобы они зачахли.
   И ханау-момоко ушли, не стали носить камни. Ханау-ее-пе разгневались: они теперь должны были сами строить священные аху. И чем шире становились аху, тем шире разливалась злоба ханау-еепе. Они строили святилище богов, а построили святилище злобы. Ханау-еепе жили на полуострове Поике. И они перерезали горло полуострова длинным рвом от воды в Поту-те-Ранги до воды в Маха-туа. Потом ханау-еепе принесли дрова и забросали весь ров. А ханау-момоко ничего не знали.
   У одной женщины ханау-момоко был дом в Поту-те-Ранги. И эта ханау-момоко из Поту-те-Ранги была женой одного ханау-еепе. И он сказал ей:
   – Мы вырыли ров. Для вас, для ханау-момоко.
   И жена всё узнала. Она дождалась ночи, и пришла к людям ханау-момоко, и сказала:
   – Завтра ханау-еепе разожгут печь для ваших тел. Поторопитесь! И пусть они получат огонь из своих рук.
   Женщина вернулась домой, взяла прутья и стала плести корзину. Но ее глаза и мысли были с ханау-момоко…»

   – Отсюда их поговорка, что когда они плетут корзины, их глаза и мысли далеко. Это так, к слову.

   «…И ханау-момоко поднялись, когда ушел бог дня и стало темно. Они собрались все, и встали друг за другом, и пошли. Они обошли гору Маунга-Театеа и спустились к Маха-туа. Там они затаились и легли спать…»

   – А что она так на меня смотрит? Я должен был поздороваться? Или уже надо попрощаться? Впрочем, у них это, кажется, звучит одинаково. Иорана!.. Ну, что не так? Произношение не то? А если нормальное, то что же она не отвечает?
   – Харе-Кока.
   – О, ответила. И что это означает? На приветствие не похоже.
   – Ну, в общем… она подозревает, что вы неискренни.
   – По одному слову приветствия? Да ей надо детектором лжи работать. Так что там с нашей кавой? Душа горит.
   – Да, каву будут давить вон там, на поляне, где сидят в кружок одни мужчины. Сырье им уже раздали, они жуют, у нас еще есть время, дослушаем.
   – А если к ним подойти, не спугну?
   – Можно подойти поближе, только в круг входить не надо. Ну ладно, идите, я допишу – может, потом дослушаете – и подойду к вам.
   – Угу. На вас смотреть было занятнее, чем ее слушать. Ухожу, ухожу.
   ………………………………………………………………………………..
   – Рано подошли, могли бы еще пообщаться; они всё жуют.
   – Да. Там ведь не только листья, но и стебель, и корень. Причем заметьте, жвачка очень горькая, и главный изготовитель – назовем его «кавамэн» – следит за тем, чтобы никто не сплюнул. А сам готовится к отжиму: та верхняя чаша – с дыркой, и он выстилает дно тонкой травой…
   – Тонкий фильтр!.. А зачем встали в очередь?
   – Сдача кавамэну обогащенного сырья. На ладони – или вот, прямо с языка забирает, чтобы уж ни капли не пропало. Теперь складывает в верхнюю чашу и давит; идет темно-зеленая слюна первого отжима.
   – Первач, понятно.
   – Ну, да, но его не пьют – как не пьют чистый спирт; это опасно, да его и мало. Поэтому вот, смачивают водой и снова отжимают. Так будет несколько раз, пока не исчезнет цвет… Вот… Еще… Всё, кава готова. Сейчас пойдет розлив – в маленькие раковинки, на один глоток, как саке у японцев, только там можно повторить, а здесь нет…
   – Сейчас разольют – и всё? Ничего не останется? Мне нужна доза!
   – Нет, это не принято. Пьют те, кто жевал. Ну, и кавамэн, он главный…
   – Ия главный, понятно? Я вам плачу. Дозу, немедленно! Или я сам…
   – Да вас просто убьют! Они дружелюбные люди, но за каву…
   – Почему они уходят? А этот зачем к нам идет?
   – Он не к нам, просто им налили, и они расходятся по краям банкетной поляны, чтобы выпить, отвернувшись от всех. Но сначала должен быть еще акт мочеиспускания, это обязательная часть ритуала.
   – Как у наших пивных ларьков? У нас дозы побольше… Ну-ка дай сюда!
   – Что?.. Что выделаете!.. Не трогайте его каву!!
* * *
   – Юрий Филиппович, вы здесь? Где мы?
   – В пещере. Но она глухая, выход только наверх – вон, звезды видно…
   – Метра четыре, высоковато. Яма, зиндан… Почему нас так мало били?
   – Кава затормаживает, старался только ограбленный. Да и Хету вмешалась.
   – А что ж она нас на поруки не взяла? Или там, чтоб условно, – здесь же воровство не преступление. Или хоть вас, по старой дружбе?
   – Я предал эту дружбу. Я же был с вами, когда, вместо принесения даров, мы напали во время праздника, как худшие враги.
   – Да вы-то при чем? Вы же не нападали.
   – Я вас привел и был с вами. Я предал их дружбу, их доброе расположение, память о помощи, не раз мне здесь оказанной… Оставим… А вы успели выпить? Вы же не пьяница, зачем вам это надо было?
   – Люблю острые ощущения.
   – Да… Только выпить-то вы не успели. Я видел, вы просто вылили себе в карман, в шорты. Острое ощущение?
   – Угу. Какие у нас перспективы?
   – Думаю, участие в празднике нам гарантировано.
   – В каком качестве?
   – Хороший вопрос. Вот тут гарантировать что-то трудно, это еще будет решаться. Но о решении мы узнаем… в свое время.
   – Угу. Своевременно или несколько позже. Ладно, там видно будет… Расскажите о себе, Юрий Филиппович, время у нас есть. Об истоках ваших культурологических интересов я догадываюсь. Переезд из России в Штаты – и, видимо, лет в двенадцать?
   – В десять. Да, культурный шок был. Но и бесценный опыт жизни в нескольких странах. В десять лет это всё равно, что побывать в разных мирах.
   – Да, понятно. Ну, а культурой этого острова почему занялись? Ведь это, насколько я понимаю, тема вашей диссертации?
   – Ну, я еще мезоамериканской, ольмекской культурой занимаюсь, но, в принципе, да, Рапа-Нуи, наверное. Это благодаря отцу, как, в общем-то, и всё. Он, кстати, в молодости тоже увлекался этнологией. Ну, точнее, Японией… Он показывал мне мир, привез и сюда. И тут одно впечатление… Вы, наверное, обратили внимание на то, что у всех моаи пустые глазницы? Во время совершения обрядов глаза вставляют – белые сверкающие кораллы с красными вулканитовыми зрачками, из-под взгляда которых нельзя выскользнуть, они следят, они следуют за тобой. Это известный фактурный эффект, но я тогда видел только, что они смотрят на меня, неотступно следят за мной, пронизывают меня – они хотели, они пытались мне что-то сказать! Я убегал – как заяц, зигзагами, – а они, не спуская глаз, смотрели, словно с-стреляли мне в с-спину!.. Я тогда так испугался, что у меня была истерика и заикание вернулось, слова выговорить не мог. Вот, даже вспоминая, волнуюсь. А потом как-то легко пошел язык, людей поближе узнал – здесь удивительные люди, они, практически, не знают злобы. Раньше, судя по легендам, знали, а сейчас нет. Они могут всё что угодно у вас украсть – шляпу с головы, конфету изо рта, они могут, как вы убедились, вас побить, могут и убить, а при определенных неблагоприятных обстоятельствах даже изжарить…
   – И всё это совершенно беззлобно!
   – Да! Именно. Это очень подкупает. Нет, ну, разумеется, это не рай, это родоплеменной первобытный коммунизм, с обычаем кровной мести, с богатыми традициями каннибализма, не совсем еще изжитыми и сегодня, но…
   – Но они едят друг друга без всякого аппетита! Или даже с отвращением?
   – Нет, пожалуй, с удовлетворением. Потому что по привычке и даже, вы знаете, в какой-то мере с чувством исполненного долга… А потом Туй меня в Зону сводил: легенды, история, романтика сталка… Ну, и три силы, пленяющие совесть, – чудо, тайна и авторитет. Чудо искусства, тайна гибели цивилизации и авторитет письменности, не поддающейся прочтению.
   – Прочли же.
   – Да! И когда я об этом узнал, это было словно перст указующий: вот какие плоды приносит соединение знаний, упорства и любви. Это и решило мой выбор, в особенности потому, что я уже был в материале, знал язык, быт, мифы…
   – Но ведь все эти доски уже прочитаны, других не будет – чем тут еще заниматься-то? Рутинной археологией? Идеи нет. Хотя для защиты на пи-эйч-ди идей не требуют. Нет, вообще-то, я понимаю: «цивилизация, погибшая от понтов», – постановка темы занятная, хотя, если разобраться, не столь уж оригинальная.
   – А что, такое уже было?
   – Думаю, да. И, судя по всему, скоро повторится… Хотел вас еще кое о чем спросить. Вот люди занимаются Элладой, западной Европой, Китаем – гигантские масштабы, эпохи, великие свершения…
   – Но есть же территориально маленькие реликтовые культуры с огромной историей… Хотя эта, конечно, молодая, переселенческая культура, ей всего лишь полторы тысячи лет. Зато потом длинный период полной изоляции – это же так интересно! И еще не затерто, еще есть живые следы в земле и в памяти людей. Нет, масштаб – не мера культуры. Изучая одного человека, можно понять что-то обо всем человечестве. И всякая культура, как жизнь всякого человека, бесценна.
   – Аминь! Всегда считал, что Америка – тупая, зомбированная страна… Извините, у меня изжога от лозунгов, даже от правильных.
   – Но это же не лозунг, это правда. Каждая культура это… это – ген, кусочек наследственной памяти, генома человечества. И для выживания нужно разнообразие генов и их алле… ну, вариантов.
   – Аллелей? Не стесняйтесь употреблять термины, я об этом кое-что слышал. Аналогия наглядная – и хромает, как все аналогии. Тем более, что она неточна. Спектр культур действительно представляет наш видовой репертуар адаптации, но культура ведь – это не то, что передается, и даже не то, что определяет жизнь, – это она сама, вся сумма жизни, вся ее местная совокупность во всех формах. И аналог культуры – не геном, а, извините, биоценоз, то есть всё, что живет в этом уголке мира, так или иначе приспособившись к его условиям.
   – А аналог генома в культуре есть?
   – В культуре, как в Греции, всё есть, вам ли не знать. Это тот самый, не менее захватанный, менталитет, скажем, как совокупность черт характера народа. Вот он и передается, и сохраняется, и не дает вывести за два поколения нового улучшенного человека, на что мы неутомимо надеемся, проводя ухудшающий отбор. «Сорок лет побродить по пустыне – и исчезнет психология рабов». Вот уже и сорок, и сто сорок лет бродим, а рабство и холопство прекрасно воспроизводятся. Как гены определяют структуры белков организма, так черты народного характера определяют формы жизни народа. А для усовершенствования таких черт природе потребовались века и тысячелетия направленного отбора генов и аллелей. Кстати, эти аллели, влияние которых темно и назначение непонятно, часто минируют организм предрасположенностью к болезням. Причем довольно-таки смертельным.
   – Вот и опять аналогия. Какая-то аллель – или, не знаю, какой-то их клубок – губит эту культуру, и, боюсь, мы ее потеряем.
   – Так вы здесь, чтобы снять с нее посмертную маску?
   – Нет, если уж так, то… з-записать п-последнюю волю. И п-передать родственникам… всем. Но я все-таки надеюсь, что можно как-то подлечить…
   – И что же вы собираетесь лечить, доктор?
   – Не «что», не болезнь. Человека.
   – Прекрасно. И как? Как вы исправите эти гибельные аллели, когда они связаны с ментогенами, необходимыми для выживания?
   – Ну, может быть, прививками других, более витальных культур.
   – Угу. Вестернизацией, китаизацией, исламизацией? Эти прививки в истории назывались завоеваниями. И привнесенная культура либо отторгалась и не помогала, либо вытесняла местную, попросту убивала ее. В современном мире сохранить культуру – то есть образ жизни – каменного века можно, только изолировав ее в резервации, в заповеднике…
   – Значит, надо выделить эти опасные аллели, выявить их связи и вырезать, не задевая нужные. Или обезвредить – химией, облучением, вакциной…
   – Вырезать леность. Облучить безответственность. Химически подавить вороватость. И ввести вакцины от недальновидности, лживости и эгоистичности. Верим в науку, она поможет всё это подавить! Но тогда вдруг окажется, что куда-то исчезло добродушие, пропала щедрость, отмерло сострадание. Потому что всё как-то связано со всем. Сложно. Вся генетика сейчас бьется над дискриминацией, над тем, чтобы разделить воздействия. По сферам, по срокам, по группам населения. Актуальнейшая задача. Давно, впрочем, известная: на европеоидов водка действует так, на монголоидов – иначе; пигментные агенты, даже многие сердечно-сосудистые на белых и черных тоже действуют по-разному. Но особенно трудно разделить близкие этнические группы…
   –.. Вы… – расист?
   – Нисколько! Я одинаково не люблю всех. Но я прагматик. Снимите на минутку розовые очки вашего юного гуманизма и взгляните на то, что происходит в мире. На Земле сейчас девять миллиардов людей. Не буду утомлять расчетами нагрузки на природу, да вы, наверное, их и видели. Результат: девять – много, надо снижать. А в Африке, в Азии, в Латинской Америке рождаются всё новые люди, миллионы новых людей, для которых нет и во всю их жизнь не будет работы. Они – лишние без кавычек. Понимаете? На Земле нет работы для всех, кто уже родился, а рождаются всё новые и новые. Где нет работы – там нет жизни, а телевизоры есть. И у обитателей мировой пустыни возникает вопрос: почему у них есть работа, жизнь, будущее, а у меня – только горячий песок под ногами? Я тоже хочу! И они идут. Эта волна исхода уже хлынула, за ней рождаются, вскипают новые, и их не остановить. Все снова позакрывали границы, уже стреляют, везде бунты иммигрантов, легальных и нелегальных, – а люди всё прибывают. И больше всего их рождается именно там, где нельзя жить и нельзя ничему научиться, кроме ритуальных танцев и заклинаний дождя. И вот уже волны новых варваров затопляют мир. Но они – люди. И разве они виноваты в своем рождении, в своей судьбе? Они хотят жить, они восстают против несправедливости – их убивают. Что будет дальше? То, что уже было в истории. Тьмы, и тьмы, и тьмы варваров в конце концов возьмут и разрушат этот чудный новый Рим. Какой уже там по счету? И отбросят мир как раз настолько, что включится природный регулятор, и какая-нибудь новая чума, с которой уже некому будет бороться, доведет численность населения до разумного уровня четырнадцатого века. Так же мало заботясь о справедливости, как и в тот раз.
   – То есть сейчас тринадцатый век и канун чумы? И что вы предлагаете?
   – Диспансеризацию. Для тринадцатых веков профилактика намного полезнее крестовых походов. К счастью, отличие нашего тринадцатого века от прошлого в том, что сейчас достаточно людей, которые видят перспективу. Профилактика насущно необходима, и она будет проведена. Сейчас идет процесс подготовки. Комплексный, по всем направлениям. И у вас, и у нас, и в Азии, кстати, тоже. Вы здесь по гранту правительства? Ну, вот видите.
   – Д-да… Но при чем же тут мы? Мы как раз защищаем многообразие мира, разнообразие культур. И при чем здесь остров с тремя тысячами жителей – кому и чем они угрожают?
   – Никому и ничем. Но, возможно, кое-что угрожает им. Видите ли, Юрий Филиппович, разработка таких средств, как уже говорилось, – дело довольно сложное в плане собственно генной инженерии. И многое зависит от качества материала. А этот остров долго был изолирован, здесь остались чистые линии, это очень большая редкость. Им просто цены нет. Они крайне нужны и для создания новых средств, и для проверки действия уже созданных… Кстати, а где этот ваш Туй? Всё по гостям ходит? Он что, за тех, кого ведет, не отвечает?
   – Как отвечать за похитителей кавы? Даже с его авторитетом…
   – Угу. А что значит, что «столбовой Туй» это уже Маклай?
   – Вы запомнили? Да… Это тоже прецедент. Исторический Туй рубил дерево – может быть, тем самым канонизированным топором – оно упало на него и сильно разбило голову. Началось нагноение, оно прогрессировало, в общем, он погибал, но Николай Николаевич его выходил. А по местным обычаям, когда человек так много делал для другого, они менялись именами.
   – А при чем тут столб?
   – Ну, это просто игра слов. Русское «столбовой» ведь не от столбов, а от столбцов – свитков родословных, а здесь получается как бы в прямом смысле. По истечении первого выборного срока избранный Туй должен срубить дерево. Поскольку толстых деревьев мало, порубка дорогая, и обычно рубится столб, но обязательно так, чтобы он упал этому Тую на голову. И, если он выживет, то становится уже пожизненным Маклаем и всех лечит.
   – А если не выживет?
   – Значит, отозван, и назначаются перевыборы.
   – Но как же он Туй при живом отце? Разве может быть не один Туй?
   – Нет, здесь может быть только один Туй. Его отец отказался рубить себе на голову и был… его… как это по-русски – лишили именного достоинства?
   – «Растуячили» – это вполне по-русски…
   – Тише!.. Слышите – наверху? К нам идут.
   – Где?.. А, да… О! Веревочка. Это, надо понимать, приглашение?..
   – Да. Похоже, праздник начинается.
   – Давайте-ка вы лезьте первый, а я за вами.
   – Хорошо, полез… Вы не беспокойтесь, Виктор Геннадьевич, никаких эксцессов не будет, нас просто проводят… Вот, всё в порядке, я вылез, меня связывают. Вылезайте, Виктор Геннадьевич, отсидеться не удастся.
* * *
   – Сейчас, сейчас… Кто отсиживается?
   – Ну, к дереву пристегнули, это понятно, но для чего они нас еще так странно связали? Хотя, вообще-то, так даже удобнее, локти не за спиной, а к коленям. Чтобы сидели вот так, головой в ладони, и смотрели на эти ночные танцы вокруг костров и вокруг нас, да?
   – Традиция. Фигурку паре помните? Вот и у нас сейчас такая поза.
   – А что это там за химера с клювом?
   – Здесь почитали птиц, и возник культ птицечеловека, но при этом разоряли гнездовья, охотились, и все птицы улетели. Остались только куры – и культ.
   – А тот паяц с кошачьей головой?
   – Это личина верховного бога Макемаке, напоминающая, кстати, лицо-маску ягуара у ольмеков, хотя на острове нет и никогда не было диких кошек… А мотив раскраски, видите, напоминает паре. Что не радует…
   – И на шее – смотрите! – эта паре нашего… Почему не радует?
   – Такой убор надевают, когда обряд совершается над плохим человеком.
   – Какой обряд?
   – Вы еще не поняли? Заметьте: мы в той же позе, что и паре у него на шее.
   – В позе… смерти?
   – Пайна – это праздник поминовения. Но обычно уже есть умерший.
   – Так, вроде, рановато. Мы еще в некотором роде живы.
   – Это меня и смущает. Так не должно быть. Правда, я здесь несколько лет не был, может быть, теперь уже репетируют, типа праймериз… И все-таки это странно.
   – А теперь, знаток ритуала, скажите, как мы его нарушим.
   – Это не принято.
   – Знаете, когда я развяжусь, первым об этом пожалеете вы… Сети зачем?
   – Это тахутаху, колдуны, они идут ловить наши души – спасать от акуаку.
   – Ну конечно, как я мог забыть! Акуаку, местный злой дух…
   – Не один, их много. Это демоны. Души умерших, не нашедшие успокоения и оставшиеся в этом мире. Есть персональные, есть… эти… ну– regional…
   – Участковые?
   – Да-да, как те древние гении места, как домовые, лешие, водяные. Они бывают мужские и женские, добрые и злые…
   – А здешний участковый – как, ничего?
   – В Зоне? Вы знаете, здешний – неопределенный. Он может быть и злым и добрым, в зависимости от обстоятельств и от человека. Его и зовут Ха-керекере – «Темный ветер»… Ой, смотрите, какая пластика! Даже по движениям видно, что у них большой опыт уловления душ.
   – Ну тогда я спокоен. А когда?.. Как-то о нас забыли.
   – Петух еще не кричал.
   – То есть на рассвете? Или здесь и петухи тоже…
   – Д-да. Сначала кто-то из близких поминаемого должен залезть в ту высокую куклу – это и есть паина – с петухом в руке, прокричать из нее добрые слова об ушедшем и укусить петуха за гребень. Крик петуха символизирует смерть.
   – Ага. Вот такой у них рассвет, да? Так, а кто у нас близкий?
   – Я полагаю, нам будет предложено выбрать, кто из нас полезет в паину…
   – Ну ясно. А поскольку я церемониала не знаю…
   – Я вам всё рассказал. Кричать об ушедшем можно на любом языке.
   – Так что, будем жребий бросать, кому лезть?
   – Жребий не нужен. Сталкер не может вернуться один.
   – Совесть замучает?
   – Власти. Туризм здесь – основной источник, поэтому на сталкерство закрывают глаза, но погибшая группа при вернувшемся проводнике – плохая реклама. И он автоматически считается террористом, со всеми вытекающими… Это «естественный» отбор, он отбраковывает неудачников. В паину полезете.
   – А если отказаться? Ритуал же не может быть нарушен, верно?
   – Он и не будет нарушен. Есть колдуны. Они спасли наши души – вон потащили в пещеру, – они нам теперь самые близкие. Отказываться нельзя.
   – Так, ситуация ясна. Теперь слушайте меня внимательно. Шанс выбраться в одиночку есть только у вас, это ясно. Поэтому никаких жребиев, слюней и благородных жестов. Прогулка не удалась, но мы к этому были готовы. Теперь к делу. В той пещере – не в этой, куда они уволокли наши души, а в той, куда нас скинули, в зиндане, под камнем, у которого мы сидели, я оставил небольшой, с ладонь, запечатанный пластиковый пакет, вы должны его забрать.
   – Что в нем?
   – Платок, но это не важно. То есть очень важно, но не для вас, а для меня. Короче, как прилетите в Чили, наберете адрес моей сестры и передадите ей привет от меня. Ее зовут Валентина Куликова. Ее адрес: VKulikova2007-co6aKa-mail.ru. Только привет, ничего больше. Вам ответят, передадите пакет, и всё. Это очень важно для меня, вы должны это сделать и вы это сделаете. Заранее вам благодарен.
   – Ёросику… Вспомнилось японское понятие, отцу очень нравится.
   – Японское… с вами не соскучишься. И что же это по японским понятиям?
   – Ну, вкратце: «Вы поняли, что мне надо. Я понял, что вы это поняли, полагаюсь на вас, надеюсь, что вы это сделаете так, как хотел сделать я, и благодарю за понимание и готовность».
   – Да. Смотрите, они же тащат наши рюкзаки! Душеспасители… Мы их там оставили, потому что не протащить, а эти – ничего, протащили.
   – Ну вот. А вы сомневались в их способностях. Но меня беспокоит то, что они тащат все три… Он просто так рюкзаки бы не отдал.
   – Тренер? Ну, значит, тоже нашли аргументы. Отлежится.
   – Нет, его бы притащили и посадили с нами… Боюсь, что умерший все-таки уже есть. И это всё объясняет.
   – Да нет, спрятался где-нибудь. Все-таки не настолько он глуп, чтобы из-за рюкзаков рисковать шкурой… О, вы смотрите, как все слетелись покопаться в наших душах! А что ж они, такие знаменитые воры, не растаскивают добычу, а раскладывают ее? Делить будут?

   – Вы не так, вы всё не так здесь понимаете. До начала пира с общего стола ничего нельзя брать. А колдуны действительно спасли наши души, ну, или, если хотите, сохранили нам лицо. Ведь мы оказались на празднике и не принесли даров – так приходят только враги.
   – А ваши чупа-чупсы в торбе?
   – После грабежа кавы они не могли считаться дарами, это был уже военный трофей. Но теперь благодаря колдунам от нас – от наших душ – есть дары, и…
   – Так что же получается: я враг, но если я принес дар, то я уже друг? О данайцах они не слышали, до них еще десять тысяч лет?
   – Семнадцать, но не в этом дело. Хитрить они умеют, может быть, не хуже вас, это умеют даже птицы – попугаи, врановые… Дело в том, что колдуны уловили вашу душу, и, значит, ваш рюкзак, принесенный ими, – дар от души. В этом ни у кого нет сомнений, даже у оставшегося без кавы.
   – Значит, мы теперь не враги. И, значит, нас не должны убивать?
   – Не должны.
   – Тогда почему нас не развязывают?
   – Нет логики. Мы больше не враги – это так, приговор утратил силу, на нас никто больше не обижен – ну, кроме одного, но и он утешился…
   – Ну так?..
   – Но мы уже увязаны в позе смерти и привязаны к дереву, то есть полностью подготовлены к жертвоприношению. И если нас теперь отпускать, то надо готовить новую жертву, скажем, курицу, колдунам снова очищать, улавливать душу…
   – Куриную? Всё равно им?
   – Какая попадется, может ведь и злой дух вселиться, ему это очень просто, и рисковать тут никто не будет. Короче, много трудов, хлопот, затяжек – а у людей праздник, у колдунов, между прочим, тоже, они веселиться хотят.
   – Но мы уже не враги, и минуту назад вы, вслед за врановыми попугаями, говорили, что нас не должны убивать!
   – Не должны. Говорил и подтверждаю: не должны. Но могут. Вообще-то, человеческие жертвы сейчас обычно не приносят, есть куры, но есть и колдуны старого закала, которые кур не признают. Вы неправильно понимаете смысл жертвоприношения. Это не наказание, а принесение в дар божеству. Это почет.
   – Но почему именно нам, безвестным пришельцам, такой почет?
   – Какой вы чудак! Потому, что всё уже готово. Да, предполагалась казнь, а будет жертва – но делать-то ничего больше не надо. Просто иначе взглянуть. Петух прокричит, и нас убьют, но без всякой злобы, не мстя, а как бы по обязанности… Понесли! Вон там, видите, четверо, жерди на плечах? Грузное тело, провисает…
   – Да мало ли что они несут… Там белое что-то в середине…
   – Это пластырь. Вы перевязывали… Макемаке идет! Вот кто о нас не забыл.
   – А факел ему зачем?..
   – Подожжет кору дерева и убежит. Символ молнии.
   – С-сволочь… Я тебе подожгу!
   – Не лягайтесь! Пусть… только отодвиньтесь от ствола, сколько можете…
   – Понял… Давай, символист, жги!
   – Пережигайте веревку! A-а… Рвите!..
   – Есть!.. Давайте вашу… лубяной век… за миллион лет до наручников… Всё, бежим! К пещере!
   – Да не надо никуда бежать. Мы ведь уже не враги. Связанных – нас бы принесли в жертву, но раз уж мы развязались, то мы теперь гости.
   – А зажарить он нас хотел из лучших чувств?
   – Да, разумеется. Он бог карающий, но и возрождающий, а огонь очищает.
   – Пош-шел он!.. Я еще доберусь до него.
   – Пойдемте, у меня там есть от ожогов.
   – Куда? К столу?? Недожаренными – это же оскорбление!
   – Вы понемногу проникаетесь… Идемте, сейчас удобнее всего: видите, они выложили все наши дары в общий ряд, накрыли ветками и пошли танцевать.
   – Шведский стол по-рапануйски?
   – Он будет нескоро, а там ведь лекарства – надо забрать, чтоб не отравились. Можно в наши же рюкзаки; им сейчас не до нас. Но всё же давайте побыстрее: к столу раньше времени подходить не принято… Ага, вот, нашел. Намажьте и вокруг. Видите, класс «А»: мази от ожогов еще не во всех клиниках… Всё, теперь несите, пожалуйста, рюкзаки в пещеру, а я еще раз проверю стол.
   ………………………………………………………………………………..
   – Что так долго? Я уже хотел идти за вами.
   – Вот, держите. Вернете приятелю его душу.
   – Паре? Паре Туя! Откуда у вас?
   – Одолжил у кошачьего бога.
   – Что вы… сделали?
   – Да ничего особенного, так, прикладная магия. Нашел на этом шведском столе ваш «аргумент» и прихватил на всякий случай. Чтоб не съели. А тут в пещере этот любитель жаркого нарисовался, я и употребил. В самом деле, убедительно.
   – Боже мой, зачем?? Что же вы наделали! Что же вы… Он – там?
   – А где ж ему быть. Да куда вы понеслись?.. Ох, гуманисты кошачьи…

   – Туй, миленький, потерпи… сейчас введу… сейчас… Не is mistaken! Е хара е… он ошибся. Wait a minute!
   – Чингачгук!.. Он что, ранен?
   – Сюда светите!.. Сейчас, Туй, сейчас… Ехара е ехара е. Он не знал, он ничего, ничего здесь не понимает… Вот, полежи теперь, полежи… и снова будешь пути пута, safe and sound, пути пута.
   – Это он – бог?.. Так как же… Он же нас поджег… Д а не так перевязывают, пустите… А если вы его узнали – сказать, что, нельзя было, черт бы вас побрал!
   – Нельзя! Вы бы его тут же выдали! Здесь чувствуют фальшь, слепой вы человек! Ах, да что теперь… Туй, Туй, голубчик, ты слышишь меня?.. Что? что? Паре? Вот, Туй, вот твоя душа… Сыну? Нет, Туй! Еури ириири е!.. Ты встанешь! Еури… Маклай, Маклай!
   – Уходит он…
   – Нет! Нет…
   – Ну что «нет-нет»? Голливудская скорбь высокой четкости… Угасает всё… Зачем вы забираете его душу? На память? Оставьте, может, ему легче будет.
   – Он хочет, чтобы мы передали паре его сыну. Пойдемте.
   – Он еще жив. Но вы идите, я посижу с ним.
   – Идемте, ему нужно обратиться к предкам, чтобы его приняли, он не может при нас. Скорее, пока он в сознании!
   – Вообще-то, так не бросают…
   – Да уходите! Вы уже сделали всё, что могли. Бежим, к выходу, ради бога!
   – Ну бежим, бежим… Что за черт!.. Сеть!
   – Тахутаху!.. Они поймали вырвавшиеся души!..
* * *
   – Ну что, снова дома?
   – Да, мы в той же глухой пещере. Только еще спеленуты в сетях.
   – Распеленаемся. Ползите навстречу… Хорошо, хоть не затянули..
   – Да, демонов крепко не связывают: сетей, как правило, достаточно.
   – Вот они и вырываются… Халтурщики колдуны ваши и лентяи. С ног стягивайте… А мы, значит, теперь уже не враги и не гости, а демоны?
   – Демоны вселились в наши души, вырвались и убили бога.
   – И что им за это светит?
   – Я думаю, ящерица.
   – С какими-нибудь ядовитыми зубами и когтями, скребущими до сердца?
   – Дубина. Паоа моко – деревянная резная дубина в форме ящерицы, очень большой магической убойной силы. Ну, а потом все-таки – огонь. Наши злые акуаку оказались очень активными… Я думаю, Туй успел обратиться к своим и умер спокойно… Здесь, знаете, несколько японское отношение к смерти – как к естественной части жизни… Вот и ушел, в своем роде, последний из могикан. И что-то ушло вместе с ним, оборвалось. Вы опять будете смеяться, но я все-таки скажу: с каждым человеком уходит какая-то неповторимая комбинация генов – неповторимая и свойственная именно этому народу, этому обществу…
   – Ну, почему смеяться, – да, уходит. Только вы опять всё смешиваете. Геном – проект построения биологического существа, но проекта общества в нем нет. Поэтому геном какого-то народа может уйти, а культура, то есть образ жизни, прекрасно сохранится на базе другой геномики.
   – Да-да, вы правы, культура наследуется не рождением, а научением. Вот, посмотрите, его паре, на животе изображена иви атуа – это ведь не просто одна из душ, это именно душа предка, воплощающаяся в потомке, он и просил передать сыну его паре, эту его вечную душу… Так и передается культура, от отца к сыну.
   – Да нет же! Так было, и то не всегда, но теперь не так. В вашей эстафете поколений палочка эстафетная потеряна. Это раньше где-нибудь в дебрях Амазонки или вот на этом острове жили одни на свете островитяне и веками учили детей обтесывать каменные топоры. А теперь детям не нужен опыт прадедов – и даже отцов: к моменту передачи он уже устарел. Их остров расширился, соединился с миром, и они всё получают из Сети, которой уловлена душа всего мира, понимаете? Они всё получают не из прошлого, а из того мира, в котором им жить. А тех, кто продолжает обтесывать топоры, в этом мире держат в зоне, в зверинце. Защита исчезающей фауны – дело благородное, но в мире сейчас есть дела поважнее.
   – Нет!
   – Не соглашайтесь, это ваше право. Протестуйте. Доказывайте. Но мой вам совет: не ложитесь под гусеницы. Вас не заметят… Вот и снова гости, на этот раз побыстрее пожаловали. Ну, давайте, теперь я первый…
   – Платочек-то ваш драгоценный не забыли под камешком?
   – Это хорошо, что вы помните, значит, помните и остальное. Платок у меня в кармане, вот в этом, застегнутом, и если со мной что-нибудь случится, вы сделаете то, что должны… Я вылез. Крутят руки, но всё норма-а!..
   – Ящерица… Вот, не успели даже попрощаться. Ну что ж…
* * *
   «…и встали друг за другом, и пошли. Они обошли гору Маунга-Театеа и спустились к Маха-туа. Там они затаились и легли спать. И ханау-момоко поднялись, когда ушел бог ночи и стало светло.
   И пошли, и напали на ханау-еепе. Они погнали ханау-ее-пе ко рву, который те сами вырыли. Который ханау-еепе вырыли для них. И ханау-еепе выбежали из своих домов, мужчины, женщины, дети. Они бежали, и бежали, и бежали, пока не добежали до рва. Тогда они остановились. Потому что дальше бежать было некуда: дрова, заполнявшие ров, горели. Но воины ханау-момоко приближались. Как могли ханау-еепе избежать огня, если они не умели летать? Воины ханау-момоко подступили вплотную. И ханау-еепе прыгали в горящий ров, прыгали прямо в огонь. И погибали ханау-еепе, мужчины, женщины, дети. И никого из них не осталось. И только двое перебежали по мертвым телам и сумели спастись. Тогда ханау-момоко погнались за ними. Двое добежали до берега Анакены, дальше была вода. Ханау-момоко приближались. Тогда двое спустились в пещеру Ана-Ваи, она была узкая. Тогда ханау-момоко взяли копья и стали колоть последних ханау-еепе. И один из них умер. И тогда последний ханау-еепе сказал:
   – Вы, которых так много, пощадите того, кто остался один. Зачем вам меня убивать? Лучше оставьте меня жить!
   Воины ханау-момоко вернулись и посмотрели. Никого из ханау-еепе в живых не осталось. Тогда ханау-момоко засыпали мертвые тела землей. И ханау-момоко вернулись к пещере Ана-Ваи. Оставшийся жить ханау-еепе присоединился к ханау-мо-моко и поселился у залива Ханга-о-Хону. Он женился на женщине ханау-момоко из семьи Хаоа, тот, из пещеры Ана-Ваи. Его оставили жить, потому что из ханау-еепе больше никого не осталось… Конец записи. The end of…»
   – Еепе, еепе… пишут всякую хрень. А ну, подъем, сачки! Подъем, подъем, ушибленные, чё разлеглись?
   – Евстрат Ев-о-ой… Вы живы??
   – А помирать нам рановато. Чего, головка болит? Ничего, это бывает в контактных видах. В нашем особенно.
   – Но я же видел, как пронесли ваше тело! Ведь это были вы?
   – Да я, я… Срань эта местная. Ничего, считай, и не выпил, три плошки – или четыре? – и вырубило на хрен…
   – Три или четыре?! И вы – живы?..
   – Так ты пил каву, тренер?
   – Очухался? Пил, дерьмо. Как вот этой дубиной по башке, и не отплеваться.
   – А откуда у вас ящерица?
   – Дубина? Полезная здесь штука. Давил тут с местными, которые в авторитете, ну и позаимствовал. Ты посмотри, посмотри какая – как живая. Искусство, блин, принадлежит народу. Но легковата, уже режут побольше.
   – Вы… пили с колдунами??
   – А хрен их знает, кто они. Авторитеты, ну. Здесь не по тачкам, виллам или, там, охране, – здесь по-простому: у кого круче дубина, тот и круче. Вон, вишь, их сколько, но у меня дубина – и всё, ноу смокинг, все на цырлах. А ну, голос, козлы!
   – Херу! Херу! Херу!
   – Вот так… Херу – это я. Типа начальник, по-ихнему.
   – Да, тренер, это по-нашему. И прикладным искусством овладел!
   – А хрена ж. Но ты посмотри, какой тут материал! Вон стоит… и вон там… а у того – а? Супер! А еще если функционалку приподнять да ударчик поставить…
   – Ладно, хватит облизываться. Экзотики довольно, пора и домой, пока еще какой-нибудь праздник не объявили. Ведите, Юрий Филиппович, вы теперь единственный Чингачгук… Хромай за ним, тренер, я замыкающий… что стоишь? Ты возвращаться собираешься или нет?
   – А на кой хрен?
   – …Ты что, серьезно?
   – Да для чего мне возвращаться? Чтоб снова утирать с рожи сопли этой… Нет, уж лучше эти слюни зеленые, хоть какой-то кайф. И потом, здесь меня бабе не подарят, здесь мне их уже дарят – бери хоть всех! – и за честь считают.
   – А делать ты что здесь будешь?
   – Как что, ты чего? Профессионалы везде нужны, у меня ж уже команда, я ж уже тренировки начал. Ну, пока по любителям, но материал-то какой, ты ж видел – класс, мы всех уделаем! Я уже программу объявил: через пять лет – чемпионы мира; всё, подаем заявку на проведение. Осталось только пальмы поднасадить, а пока теорию подтянем. Сейчас план международных встреч составляю, я уже и федерацию возглавил, секретаря ищу. Генерального. Под штаб-квартиру уже землю роют. «Что делать»! А вот ты возвратишься – что будешь делать?
   – Ну, что-нибудь найдет… – платок! Платка нет!
   – Чё, платочек потерял?
   – Только что в кармане был, я, как очнулся, сразу проверил!
   – Ну, мало ли, что был. Сперли и спрятали, здесь ребята что надо.
   – Когда? Где? Они же голые!
   – Да на кой он тебе, блин? Сопли душат?
   – Это… это коллекционный платок! С автографами!!
   – Да-а? Ну, сейчас… А ну, встали вокруг меня!.. Куда!!
   – Херу-у-у!
   – В круг, урод, еще не так получишь! Все раскрыли пасти, вот так: ура-а-а!
   – УРА-А-А!
   – Ну, вон у того – чего там? Я те закрою, я те так закрою!.. Ура, козел!
   – Ура-а-а!
   – Это пакет, в нем был платок, платка нет. Где платок? Ну?!
   – Погоди. Да отпусти его, придушишь… Так, все повернулись кругом. Вот так: кру-гом! Наклонились, достали носочки… доста-али. Все так стоят! Ура-а-а!
   – УРА-А-А!
   – Зачем сейчас-то?
   – Чтоб занятие было. И объединяет. Ну, иди и смотри… Кто там разгибается? Ты у меня в гробу разогнешься!
   – Евстрат Евстратович, как вы… как они вас понимают без переводчика?
   – Дубина, студент, – лучший переводчик. Нашел? Тащи – чего смотришь?
   – …Сейчас, лист хоть какой-нибудь сорву…
   – Да пакетом и тащи… чистюля. Считай, еще автограф. Разборчивый?
   – Как-то я не ожидал… такой большой платок…
   – Ха, большой! У меня в рюкзаке брошюрка с собой была – методичка по правилам и судейству – во такая, страниц на сто, так еле достал… Здесь ребята что надо. Так вот, я и говорю, чего вам-то там делать? Тоже какие-нибудь слюни с хари утирать. Не, в натуре, оставайтесь, здесь возможностей – непахано. Президентом сядешь. Инфраструктуры ж нет ни хрена – займешься, и себе не в убыток. А студента на молодежь кинем. Золото нам гарантировано, конкурентов нет и, пока я тут, не будет. Захотим, вообще от всех отделимся. Банкет каждый день!
   – Особый рапануйский путь? Суверенная кавакратия?
   – Кавакра… – а кава, вообще-то, что значит, студент?
   – «Горькая».
   – Ага! Это значит, чтобы пить только свое зеленое говно, на своих же слюнях настоянное? Не-ет. Геополитика – прежде всего; я армянский люблю… Ладно, вы там пока думайте, не к спеху, а мне оттуда перешлите чего-нибудь, чтоб пить можно было. Хоть писки этой сраной, только побольше.
   – Евстрат Евстратович, ну что же они у вас так всё и стоят?
   – Ничего, пусть привыкают… Эй, козлы вонючие, вольно! Разойдись… Стоять, уроды! Если кто-нибудь опоздает на вечернюю молитву… тьфу, блин! На тренировку кто опоздает – хрен тому будет, а не кава, ясно? Не слышу!
   – У РА-А-А!
   – Всё, заткнулись и отвалили!
   – Но если вы в самом деле… У меня тогда к вам просьба, Евстрат Евстратович. Напишите, пожалуйста, своей рукой пару строк, ну, что вы живы и с вами всё в порядке, а то у меня будут неприятности.
   – Не-е, я ничё писать не буду. На хрена?
   – Ты, дурачка-то не валяй… Херу! Не вернешься, значит, пропал без вести, потянут и меня, а мне это не надо.
   – И чё ты сделаешь?
   – Да просто скажу, что ты здесь. Ты проник в закрытую буферную зону, в лепрозону, ты биотеррорист, тебя тут же отловят и закроют на настоящей, внутренней зоне, с прокаженными в полный рост. И больше не выпустят. Вот и всё.
   – Я ваши задницы из костра вытащил, а ты меня – сдавать?
   – Да ты напиши – и живи спокойно. Пойми: если тайком, то ты террорист и тебя ловят, а если объявляешь, ты спортэми-грант, человек доброй воли – и кому ты нужен? Живи. А будут успехи под новым флагом – еще и отметят.
   –.. Так а чего я там должен писать?
   – Ты что, вчера родился, не знаешь, как родину предавать?
   – Ну, всегда же были рыбы. Или ставишь крестики в клеточках и всё.
   – Крестики… Ну, дай ему бумагу. Пиши, рыба. «Я, такой-то такой-то, преследуемый за свои тренировочные убеждения спорткомитетом, не имея возможности защитить свой… свое достоинство в условиях необъективного судейства и предвзятого отношения контрольно-дисциплинарной комиссии…»
   – Ага! И про пендаль в полуфинале! Про пендаль обязательно.
   – Давай. Только без неаппетитных подробностей… Налепил? Ну, и всё. «В связи с вышеизложенным прошу предоставить мне спортивное убежище. Сделаны прививки… – перечисляешь». Дата, подпись, полис.
   – Вот… Вот так, да? На, держи.
   – Ладно, бывай, перебежчик. Вот ведь утечки пошли – уже и не мозгов…
   – Всего доброго, Евстрат Евстратович. Аптечку я вам оставил.
   – Валите… Стой! Диктофон свой забери. И про писку, смотри, не забудь!
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →