Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Граждане Кувейта праздновали окончание Первой войны в Заливе оружейным салютом. 20 кувейтцев погибло от падавших с неба пуль.

Еще   [X]

 0 

Полдень, XXI век (июнь 2010) (Коллектив авторов)

В номер включены фантастические произведения: "Песочница" А.Щеголева, "Мусоропровод" В.Томских, "Теорема Нёттер" В.Голубева, "Чуть легче" А.Кокоулина, "Итог" А.Корепанова, "Аттракцион" Ю.Косоломова.

Год издания: 2010

Цена: 25 руб.



С книгой «Полдень, XXI век (июнь 2010)» также читают:

Предпросмотр книги «Полдень, XXI век (июнь 2010)»

Полдень, XXI век (июнь 2010)

   В номер включены фантастические произведения: "Песочница" А.Щеголева, "Мусоропровод" В.Томских, "Теорема Нёттер" В.Голубева, "Чуть легче" А.Кокоулина, "Итог" А.Корепанова, "Аттракцион" Ю.Косоломова.


Альманах Бориса Стругацкого Полдень XXI век, июнь (66), 2010

Колонка дежурного по номеру

   Извечные вопросы человеческого бытия…
   Если в обычном питерском дворе на месте детской площадки образуется зыбучая бездна (повесть «Песочница» Александра Щёголева), кто виноват в случившемся? Тот, кто захотел умереть и первым канул под землю? Или ты, приложивший все усилия, чтобы тот, первый, пожелал провалиться в бездну? И что делать, дабы такие «песочницы» не появлялись впредь в твоем городе?..
   А как поступить, если в доме сломался мусоропровод (одноименный рассказ Владимира Томских)? Попытаться отремонтировать его? И обнаружить, что тут тоже кто-то виноват… Но можно ли говорить о вине, если мусоропроводы избавляют твой мир от кровопролития? Ведь за такое приходится платить. Иногда даже жизнью. Иногда даже из-за собственной доброты.
   А что предпринять, если ты откроешь метод передвижения материальных тел, с помощью которого древние египтяне безо всяких инженерных приспособлений строили свои пирамиды («Теорема Нёттер» Владимира Голубева)? Откроешь и поймешь, что теперь ты не принадлежишь себе, что всегда найдется хозяин, готовый присвоить твои возможности и тебе нечего ему противопоставить, потому что ты инженер, а – он несколько иной человек… И кто тут виноват?.. Нет, не ты. Но именно ты найдешь возможность избежать неизбежного, казалось бы, насилия! И примешь на собственные плечи грех, свой грех, как берет на себя чужие грехи герой рассказа Андрея Кокоулина «Чуть легче».
   Ему тяжело живется под таким грузом, но, наверное, и он в чем-то виноват, коли судьба выбрала его для подобной ноши. А вот герой Алексея Корепанова провинился во многом, и потому к нему в конце концов приходит человек в сером пальто, чтобы помочь очень определенным образом подвести итог жизни.
   Ничего не попишешь, так устроен мир – пока жив человек, всегда и во всём кто-то виноват. Но всегда и везде можно что-то сделать, дабы избежать вины неподъемной, которую не выдержит совесть.
   Извечные ответы на извечные вопросы.
   И почему одни люди с раннего детства знают эти ответы, другие же, в лучшем случае, обретают подобное знание лишь на смертном одре? А многим и такое оказывается совершенно недоступно.
   Николай Романецкий

1. Истории, Образы, Фантазии

Александр Щёголев. Песочница
Повесть

   В «зыбучку» они вляпались на заброшенной детской площадке.
   Ну бред же, бред натуральный! Город, закатанный в асфальт и бетон, утрамбованный миллионами ног и колёс, – конечно, странное место, опасностей тут хватает, но в этот список никак не входят зыбучие пески. Не иначе, материализовались выдумки какого-нибудь кататонического шизофреника. Или сама Вселенная сошла с ума.

Ночь светла…

   Молодые люди завернули сюда, чтобы срезать угол и напрямую выскочить на проспект. В лабиринте грязных дворов и двориков, переходящих один в другой, кто-то бы потерялся, но только не они… Завернули – и встали. Вернее, сначала встал Барсуков. Лисицын пробежал пяток шагов и вернулся:
   – Что замер, о путник, печалью сражённый?
   – Да вон, – Барсуков показал: – кепка.
   Головной убор был насажен на палку, торчащую из песка. Типа флаг. В свои лучшие времена этот огрызок служил штангой футбольных ворот, а теперь кто-то использовал его как флагшток.
   – Ты хочешь сказать, мой глазастый друг, что сия вещица осталась от того урода? – осведомился Лисицын.
   Барсуков молча пожал плечами. Что тут говорить? Она и есть. Выцветшая заношенная бейсболка, бывшая когда-то понтовой. С зеркальным козырьком, покрытым сетью мелких трещин, с полустёртой надписью: «БУДЬ ДРУГОМ»… Парень, похоже, рванул тем же маршрутом. Далеко ли ушёл – непонятно. Очень бы не хотелось снова с ним столкнуться.
   – Переждём, – решил Лисицын. – Хватит с нас сюрпризов, семейных драм и человеческих трагедий.
   Хватит – значит хватит. Лисицын пришёл в архитектурный после армии, был на два года старше, так что командовал по праву старшинства.
   Сели на качающуюся скамейку, подвешенную на ржавых цепях. Когда-то в этом дворе была нехилая детская площадка: «горка» в форме слонёнка (ныне поваленная набок), каруселька (просевшая на грунт), качели обоих видов. Футбольное мини-поле – простенькое, песком присыпанное, плавно переходящее в песочницу. У песочницы целым остался один-единственный борт – доска с торчащими гвоздями.
   Кому, спрашивается, взбрело в голову устроить в помоечном углу этакое счастье? Да просто раньше на месте гаражей стояли двухэтажные жилые времянки-развалюхи, построенные ещё немцами. С тех времён осталось лишь мёртвое пространство, ограниченное железом и двумя сумрачными брандмауэрами, расположенными под прямым углом. Окурки, бумажки, смятые жестяные банки. Изнанка мира.
   «Брандмауэр» в переводе с языка архитекторов означает противопожарную стену – без окон, без дверей. Так вот, одна из здешних стен не была совсем уж глухой: на уровне второго этажа темнело окошко, единственное на весь двор, пробитое, вероятно, жильцами самовольно.
   …Не сговариваясь, вытащили сигареты, закурили.
   – А поведай, друг мой правдивый, что ты думаешь по поводу всего того говна? – Лисицын потыкал большим пальцем себе за спину. – Мы капитально влипли. Ага?
   – Зря сбежали, – откликнулся Барсуков с тоской. – Дурь в салате осталась. Не отбрешешься.
   – Вернуться?
   – Ну… если сопрём салатницу, Лосева обо всём догадается.
   – Лосева… – сморщился Лисицын. – Боюсь, она и так в принципе обо всём догадалась, только не на салат грешит, а на кофе или тоник… Блин, а ведь застряли! Мост разведён…
   Было зябко. Одетые не по погоде (без курток, в простых рубашках), молодые люди чувствовали себя неуютно. Барсуков вышел через мобильник в сеть и посмотрел график разводки мостов:
   – Нормально. Скоро откроют.
   – Хорошо бы эту Лосеву тоже… того, – обронил Лисицын как бы невзначай.
   Барсуков окаменел. Сигарету до рта не донёс, так и застыл.
   – Чего – того?
   – Какой ты всё-таки инфантильный, Барсуков. Того – это того.
   – Одного трупа мало?
   – Ну, я не знаю, – обиделся Лисицын, суматошно всплеснув руками. – Я стараюсь измыслить, как нам спастись, так и сяк прикидываю, а он мне – язвит! Молод ишшо – язвить!.. Короче. Быстро соображаем, где мы провели ночь. Во-вторых, ежели заткнуть Лосевой рот, никто не скажет, что мы были в квартире.
   – А тот урод?
   – А тот урод первый на подозрении. Его слово против нашего. Тем паче, когда на месте происшествия найдут какую-нить его вещицу… – Лисицын, прищурившись, посмотрел на кепку, висящую на футбольной штанге. – Ну, что приуныл, дружочек?
   Барсуков заплакал.
* * *
   Был ли труп? Не факт.
   Воспоминания роились, как рассерженные пчёлы, забирались под череп и жалили мозг… Лосева ещё верещала наверху, выкликая имя упавшей с балкона подруги, а парни уже сыпались вниз по лестнице, застёгивая на ходу ширинки. Окно между первым и вторым этажами было раскрыто, и Барсуков притормозил, выглянул, перегнувшись через подоконник. На асфальтовой дорожке лежала большая кукла – так ему поначалу показалось. Спустя мгновение он рассмотрел детали… зачем, спрашивается, выглядывал? И так ведь мутило. Собрался было стошнить, как вдруг тело шевельнулось… вроде бы…
   Или нет?
   Картинка стояла перед глазами – бьющая, контрастная, – но имела ли она отношение к реальности? Не подбрасывало ли подсознание липовых дровишек в костёр надежды?
   И всё-таки тело, ухнувшее с пятого этажа, слабо шевелилось…
   Судя по вмятине на жестяном листе, Белкина сначала ударилась о покатый козырёк над входом в подвал, – это смягчило падение. Голая. Одеться не захотела. Вожделенная плоть, бывшая час назад едва ли не смыслом жизни Барсукова, теперь вызывала отвращение и жалость. Умница, красавица Белкина… зачем же – так? Отличница, образцовая студентка. Хрупкая – словно из хрусталя…
* * *
   Если она осталась жива и если расскажет всё по правде, подумал Барсуков, тогда, возможно, они с Лисицыным легко отделаются, потому что за свободный секс у нас пока не сажают. А если разбилась насмерть? Вскрытие не просто покажет, что жертва была под кайфом, но и даст представление о способе, которым кайф был доставлен в организм. И тогда…
   Барсуков вытер слёзы рукавом.
   – Белкину жалко, – сказал он.
   – Разделяю. Симпатишная была девушка, стройная, как тополь, высокая, как кипарис. Или наоборот.
   – Может, выживет?
   – Надежды юношей питают, отраду старым подают, – произнёс Лисицын с выражением.
   – Кончай прикалываться, – разозлился Барсуков. – Не «надежды», а «науки». Науки питают. Грамотей… Как ты думаешь, если Белкина жива, будут ей делать тест на наркоту или нет?
   – Я не прикалываюсь, дружочек. Ход твоих мыслей понятен, и чаяния твои я приветствую, но предлагаю не отдавать себя на волю обстоятельств. Удача ветрена, а нам нужны гарантии… Сбегай, принеси-ка сюда кепочку.
   «Дружочек»…
   Похоже, Лисицын всё для себя решил. Вернуться к Лосевой в квартиру, подбросить улику на балкон – и шито-крыто. Урод с плебейским именем Вася не отвертится. Была ли у Белкиной ссора с её котиком Васей? Разумеется, была – непосредственно перед падением. Да, товарищ следователь, эти ненормальные выясняли отношения как раз на балконе. Нет-нет, самого момента не видели… А Лосева? Спала Лосева, хоть из пушки бей. Перепутала, наверное, свои сны с явью…
   – Сам сбегай, – сказал Барсуков, как гавкнул.
   – Что за капризы, детёныш?
   – Нашёл детёныша!
   – Ладно, я не гордый, – соврал Лисицын и встал со скамейки.
   Он переступил через бортик бывшей песочницы… Успел дойти до футбольного поля (четыре размашистых шага), прежде чем повалился на бок и страшно закричал.

Асфальт и песок

   Ещё днём их четвёрка была сплочённой командой, прозываемой в универе то Лесным братством, то Зверофермой – в зависимости от контекста. Иногда – Зелёным уголком, но это для своих. Никто уже не помнил, что их в своё время соединило; возможно, как раз шуточки насчёт «звериных» фамилий. Это ведь прикольно – дружить по такому принципу…
   Студенты – как дети, даже выпускники.
   Ещё утром они были счастливцами-дипломниками, вышедшими на финишную прямую. Именно сегодня они, вся четверка, защитили эскизы. А что такое подача эскиза? Это когда проекты, выполненные группой, выставляются в коридоре (куча подрамников!). Идёт комиссия, составленная из преподавателей курса. Только после такого смотра готовности выпускники получают «добро» на итоговые чертежи и расходятся по мастерским, чтобы снова встретиться с преподавателями уже на финише.
   Подача эскиза – это последняя ступенька перед дипломом. Большой праздник. Дальше – только уточнять и вычерчивать.
   Но если праздник, то как его не отметить? Непременно отметить!
   – Предлагаю поделиться друг с другом радостью, – сказал Лисицын там же, в институтском коридоре. – Свою отдам бесплатно, просто так. Без задних, а также без передних мыслей.
   – Передние мысли оставьте на июнь, мальчики, – ответила практичная Лосева.
   – И всё-таки, – настаивал Лисицын. – Где вы летаете сегодня вечером, о пушинки нашего счастья? Мы с маркизом (он обнял Барсукова за плечи) откроем форточку и будем ждать западного ветра.
   – Нет уж, лучше вы к нам.
   Вот и договорились. Легко и естественно. Лосева – из обеспеченной семьи, в её здоровенной квартире обычно и устраивали посиделки; там был и творческий штаб, и студия для работы, и просто кино посмотреть. Вдобавок, родители Лосевой весьма кстати отбыли на недельку в Эмираты.
   Некто Василий, бессменный парень Белкиной, работал нынче в ночь, смена с восьми, то есть путаться под ногами (как оно обычно происходило) не смог бы при всём желании. Это обстоятельство было особо ценным.
   «Если не сейчас, то никогда», – шепнул Лисицын Барсукову.
* * *
   – Помоги! – воззвал Лисицын. Тоненько, истерично. Не своим голосом, как пишут в романах.
   Сработал рефлекс: Барсуков рванулся к другу-приятелю. Почему бы, спрашивается, не остаться ему на месте, не выждать секунду-другую? Может, сумел бы понять, что происходит? Нет, побежал… И словно земля ушла из-под ног. Чрезвычайно пугающее ощущение, даже сравнить не с чем. Барсуков застыл, с ужасом глядя вниз. Кроссовки провалились в песок – и продолжали проваливаться. Он выпрыгнул из обуви. Толку мало: ноги моментально увязли по лодыжку. И тогда Барсуков сделал то же, что Лисицын – упал, но не боком, а назад, на спину, попытался ползти обратно, к краю песочницы… что-то помешало.
   Лисицын держал его за штанину.
   И ведь были, были у Барсукова шансы вылезти! От спасительной тверди его отделяло всего ничего, в отличие от приятеля, который имел глупость забраться дальше. Несколько змеиных движений – и конец бы кошмару…
   Лисицын цеплял его мёртвой хваткой:
   – Вытащи меня!
   – Пусти! – заорал Барсуков, неистово дергая задницей. Паникующий сокурсник не сдавался, и тогда Барсуков дотянулся, разжал его пальцы, оттолкнул чужую руку.
   – Дрянь… – простонал Лисицын.
   – Идиот!
   Вся эта дурацкая борьба, всё эти дёрганья привели к тому, что Барсуков глубже ушёл в песок – по колени… по бедра… Упустил тот единственный миг, когда можно было вот так просто вырваться. Гигантская пасть методично и беззвучно заглатывала обе жертвы, и нечего было противопоставить этой нечеловеческой силе.
   Лисицына засосало уже по пояс. Старший товарищ опережал младшего – сволочь, дурак, паникёр. Если б не он, если б не его рука…
   Барсуков сорвал с себя рубашку, бросил её, как верёвку, стараясь зацепиться за остатки бортика, окружавшего когда-то песочницу. Вернее, за торчащие из древесины гвозди. Попал! Принялся подтягивать себя к берегу. Рубашка держалась. Ещё одно осторожное движение… Доска оторвалась. С-сука!.. Гниль, старьё…
   Он разом провалился глубже, растеряв все отвоёванные сантиметры.
   Телу было холодно и тесно. Ноги в синтетических носках быстро мерзли.
   Спокойно, без паники. Подтянуть доску к себе. Длинная, метра полтора-два. Берег сходится под прямым углом. Длины доски вроде бы хватает… едва-едва, но хватает. Упереть концы в землю… Игра в миллиметрики, сдвинь чуть-чуть, и – всё.
   Теперь – не шевелиться…
   Барсуков застыл, навалившись на спасительную жёрдочку. Падение прекратилось, положение стабилизировалось. Лисицын сзади отчаянно воскликнул, дав «петуха»:
   – Да что за хрень?!
   Барсуков обмер и медленно повернул голову. Нет, ничего особенного, просто «дружочек» терзал мобильный телефон, желая дозвониться до экстренной службы.
   – Не включается, гад. Промок.
   – Я попробую, – загорелся Барсуков. Достал свой моноблок… Тщетно. Испорчен.
   – Вода, вода, кругом вода, – сипло пропел Лисицын и закашлял. – А ведь это жопа, господа.
   Вульгарность его была понятна: он ушёл в песок по грудь и, похоже, тормозить не собирался.
   – Это зыбучка, а не жопа, – сказал Барсуков.
   – Откуда – здесь?
   – А я знаю? Почву размыло. Может, канализацию прорвало, может, водопровод.
   – Я слышал, в зыбучках не тонут, а застревают, как в цементе.
   – Значит, у нас что-то другое.
   – У нас кошмар токсикозный. Крыша поехала в доме Облонских…
   – Слушай, Облонский, – сказал Барсуков с ненавистью. – Если б ты меня за штаны не хватал, я б тебя уже вытаскивал.
   – Ты бы сбежал.
   – Я – не ты.
   – Я – не я, ты – не ты… Это сон! – убеждённо заявил Лисицын и засмеялся. – Я сейчас проснусь!
* * *
   Блюдо готовили у Барсукова. Неимущий Лисицын жил в общаге, так что ничего кроме художественного руководства предложить не мог. А у Барсукова – квартирка. Маленькая, но своя.
   Сковорода злилась, трещала и плевала растительным маслом. Высыпали стакан травы и как следует это дело прожарили. Действующее вещество благополучно перешло из конопли в масло… Трава была канадской, с «мохнаткой», – продукт офф-фигенный! Содержание ТГК до двадцати процентов! Ребята из Академии художеств где-то надыбали и поделились… Затем – лук. Две здоровенные головки, мелко нарезанные, попали туда же, в кипящее и шкворчащее. Лук – обязательно, чтоб отбить специфический запах.
   Готовым маслом со сковороды залили морковь по-корейски, купленную в супермаркете. Морковь по-корейски – удобная штука, ибо в мешанине специй любой посторонний вкус растворяется без остатка.
   Настала очередь тоника с хиной, безалкогольного, естественно. В полуторалитровой пластиковой бутыли растворили «экстази», растолченную в порошок. (Снадобье было горьким, потому и взяли тоник.) Дилер, продавший отраву, обещал «весёлые картинки», иначе говоря, таблетки содержали, кроме стимулятора, ещё и галлюциноген.
   Именно то, что надо.
   С этаким набором лакомств и пошли в гости.
* * *
   Звук, неуместный в этой тишине, заставил жертву встрепенуться. Как будто оконные рамы стукнули. Барсуков поискал глазами и нашёл источник звука: точно, рамы. Окно в брандмауэре – то единственное на всю стену… открылось!
   Он завопил во всю мощь лёгких:
   – Помогите!!!
   Досочка, на которую он опирался, опасно дрогнула, чуть не сорвавшись. В окне, однако, никакого отклика. Даже свет не зажёгся.
   – Вызовите милицию!
   Из тьмы выплыл человеческий силуэт, застыл у подоконника… женщина… да, женщина или девушка. С каким-то предметом, поднесённым к лицу… Несколько секунд Барсуков напряжённо всматривался, прежде чем понял, что же это такое у неё в руках.
   Видеокамера.
   Жительница двора снимала происходящее на видео.
   – Вы там сдурели?!! Позовите кого-нибудь!!!
   – Спокойно, это глюки, – мёртвым голосом произнёс Лисицын. – Штырево не рассчитали. Утром проснёмся – обо-ржёмся… если проснёмся…
   – Девушка, ну пожалуйста! – Барсуков помахал рукой и опять чуть не сорвался.
   Вот теперь реакция была. Хозяйка окна отступила, не прекращая съёмку, и скрылась из виду. Стеснительная, наверное. А рамы распахнула, чтобы качество картинки было лучше… Может, и вправду глюки?
   Барсуков оглянулся на Лисицына. Тот погрузился в песок по плечи. Приятеля засасывало неудержимо и жутко, жить ему оставалось всего ничего.
   – А я, представь, обделался, – доверительно сообщил Лисицын. – Натуральным образом. И по-большому, и по-маленькому… Чего не ржёшь? – Он хихикнул.
   – А надо?
   – Не знаю. Даже в армии не было так страшно. Загнали взвод в болото и заставили просидеть там полные девять суток. Проверяли, кто из нас выживет и с катушек не съедет. Чуть дуба не дали, и вот – снова. Продолжение, как говорится, преследует… – Он всхлипнул. – Как ты думаешь, за что нас так?
   – В каком смысле?
   – Ну не случайно же вся эта чертовщина.
   – Кто-то умный сказал: посади мужика в тюрьму на пятнадцать лет без объяснения причин, он в глубине души будет знать, за что.
   – Ты ведь жалеешь, как мы с девчонками поступили?
   – Иди к чёрту.
   – Иду. Куда тут ещё идти-то. Внизу – ад. Он всегда внизу, под ногами. Чем ниже сползаешь, тем ближе к аду. Вся наша жизнь – спуск вниз, даже если тебе кажется, что ты ползёшь наверх… – Утопающий выстукивал зубами чечётку. Он бормотал и бормотал и, похоже, остановиться больше не мог. Процесс непроизвольного опорожнения кишечника привёл к закономерному итогу: Лисицыну приспичило опорожнить душу.
   Жалел ли Барсуков о сделанном? Сердце щемило, стоило только вспомнить про Белкину, а также про бело-розовую куклу, шевелящуюся на асфальте. И даже нынешний ирреальный кошмар не мог вытеснить эту боль, этот стыд…
   Но если восстановить в памяти всю ночь целиком, во всей совокупности кайфа и грязи, разве не захотелось бы герою пройти этот путь заново – вплоть до песчаной трясины? Кто знает…
   – Так что не жалей ни о чём, иначе подыхать тошно, – донесся до него лихорадочный шёпот.

Праздник разверзшихся врат

   Барсуков был влюблён.
   Полгода – да что там, уже год! – они с Лисицыным тщетно пытались подпоить несговорчивых согруппниц. Лисицын давно облизывался на Лосеву; не то чтобы запал на неё, однако был не прочь. Барсуков же медленно сходил с ума. Белкина его откровенно использовала, и все это прекрасно понимали. Взглядами, улыбками, прикосновениями она как бы обещала нечто взамен – и умело играла в непонятки, стоило проявить хоть какую-то инициативу. Динамщица – так это называется… Барсуков готовил подачи, делал ей обводки и отмывки, дарил идеи проектов. Даже клаузуру дипломного проекта (городок молодых животноводов) она нарисовала, пользуясь его почеркушками!.. И что? Ничего, кроме спасибо.
   Барсуков, мало того, договорился со своей матерью, начальницей архитектурной мастерской, насчёт подробного макета! Белкина как раз сегодня ходила туда с эскизом…
   И пусть у неё был парень, с которым она жила фактически гражданским браком, – пусть. Полное убожество. Девять классов образования, пьющий ревнивец. Вдобавок провинциал – откуда-то из-под Вологды. На прямой вопрос, что в нём особенного, Белкина отвечала уклончиво: дескать, просто люблю его… Ну не отговорка ли? Чистейшая отговорка!
   Так вот, к вопросу о спиртном. Девчонки не пили. Соки, лимонады, чай, кофе, это пожалуйста, а чуть покрепче – гранитное «нет». Строгих, видите ли, правил. И строгость эта распространялась на всё прочее! Увы, шалости, до которых парни столь охочи, они поддерживали только на словах – в двусмысленном шутейном трёпе. А чуть всерьёз – дистанция блюлась жестко: дескать, мы ведь друзья, разве этого мало? Лесное братство, называется… Какая-такая «дружба» может быть между парнем и девчонкой в 23–24?!! Да и вообще, дружба – это что, препятствие для нормальной человеческой близости?
   Бред, короче.
   В конце концов, при таком перманентном обломе, завалить Лосеву стало для азартного Лисицына чуть ли не спортом. Что касается Барсукова, то он, страдалец, дозрел до того странного состояния, когда страсть дополняется ненавистью. В таком состоянии мужики готовы на всё.
   А к чему ещё эта издевательская ситуация могла привести?
   Рано или поздно гнойник прорывается.
* * *
   Напоить – верное средство добиться от женщины ответного чувства хотя бы на несколько минут. Но что делать с прелестницей, которая категорически отказывается от алкоголя? Которая дразнит, а дальше – ни в какую… Ответ: напоить тайком.
   И не обязательно спиртным. Напоить – это в широком смысле.
   Зря, что ли, продвинутые люди придумали химию, безвредную и весёлую…
   …Сигарету с «травкой» девчонки прочухали бы с первого прикура, так что этот способ не годился. Единственный путь к их мозгам лежал через запасной вход, то есть через пищеварительный тракт. Фокус с салатом, заправленным специальным маслом, предложил бывалый Лисицын. Говорит, однажды проделывал такое. Марихуана – как стартёр, запускает процесс, смещает сознание. Только одной «травки», к сожалению, мало, на либидо она не действует. Нужно добавить стимулятор, сказал Лисицын. Например, амфетамин, оборот которого практически легален. Ещё лучше «экстази» – амфетамин с глюками. В сочетании с «травой» это средство просто взорвёт реальность; главное, самим принять поменьше, потому как на потенцию всё это влияет не в ту сторону…
   А когда Барсуков засомневался, озабоченный моральной стороной дела, старший товарищ доказал на пальцах, что тот не сечёт фишку. Сколько женщину не пои, объяснил Лисицын, она не возляжет с тобой на ложе, на ковёр или на кухонный стол, если в глубине подсознания этого не хочет. Алкоголь только растормаживает спящие в ней желания. Ровно то же с наркотой. Если Белкина ДЕЙСТВИТЕЛЬНО такая однолюбка, какой себя выставляет, никакая химия не пробьёт её на трах с посторонним. А если пробило – значит, сама хотела. Ещё и благодарна будет…
   Барсуков согласился.
   Оставалось найти повод. Дождаться дня, когда группа торжественно спихнёт эскиз, и – приятного аппетита, подруги…
* * *
   Лисицын тонул.
   Утончённый интеллектуал, пижон и циник. Местами – остряк. Прирождённый гуляка, генератор всех затей, которыми славилась эта парочка. Тонул – без помощи, без надежды…
   Во дворе по-прежнему никого. Барсуков всецело занят своими проблемами. Стерва с видеокамерой то проявляется в оконном проёме, то растворяется во тьме комнаты.
   – Не хочу… пожалуйста, не хочу… Сегодня циник был жалок.
   Из песка торчали только голова и руки. Всё – серого цвета. Руками он пытался найти хоть какую-то опору, думая замедлить падение в бездну.
   – Это конец, Барсуков…
   Да уж, ничего в нём от пижона не осталось: один концентрированный ужас. Стремительно бежали секунды. Человека неудержимо тащило в глубину, к центру Земли.
   В ад.
   Лисицын завыл. Трусливый зверёк, живущий в каждом из нас, больше не верил в слова. Ещё несколько секунд – и над поверхностью осталось плоское лицо, на котором бешено метались глаза. Рот, живший как будто отдельно от этого лица, сражался с песком. Барсуков отвернулся.
   – Помо… – выдохнул утопающий. Барсуков зажмурился.
   – …ги…
   Всё.
   Тишина стала абсолютной.

Крутануть рукоятки

   Девочка стояла возле песочницы. Как появилась, когда подошла, Барсуков не заметил: наверное, слишком был увлечён трагическим зрелищем. Гибнущий на твоих глазах товарищ – это сильная сцена.
   – Привет, – механически отозвался он, не сразу врубаясь, что к чему.
   – Тонешь? – спросила девочка. Он вдруг осознал.
   – О Господи! Стой, ты мне сейчас поможешь…
   – Я? – удивилась она.
   – Принеси какую-нибудь доску подлиннее. Поищи сбоку от гаражей. Или трубу какую-нибудь, знаешь, такие тонкие, от водопровода…
   – Почему?
   – Если ржавая, бери, не бойся. Только поскорее! – жарко закончил он.
   – Почему я тебе помогу? На секунду он оторопел.
   – Как – почему?
   – Ты уверен, что я тебе помогу. Почему? – Она смотрела на него с любопытством.
   Малявке на вид девять или десять… а может, все двенадцать, поди разбери. Тощая, мелкая. Одета очень характерно: в несвежую большую куртку с подвёрнутыми рукавами, в джинсы, обрезанные внизу. Кроссовки размера на два больше и с верёвками вместо шнурков. Куртка расстёгнута, под ней – футболка непонятного цвета. Бомжует ребёнок. Несчастное существо, дитя нашего времени.
   – Милая, хорошая, не знаю, как тебя зовут… Если ты ничего не сделаешь, я умру. Понимаешь? Сдохну.
   – Мотылькова.
   – Чего?
   – Мотылькова моя фамилия. Но тётки прозвали Птахой.
   Девочка подобрала камень, кинула его на детскую площадку и понаблюдала, как песок поглощает это новое угощение.
   Руку её возле кисти украшал бубенчик на тесёмках. Фишка такая. Подростки не могут не подчёркнуть лишний раз свою индивидуальность, особенно девчонки – какой-нибудь заколкой, пуговицей… Тесёмки были завязаны бантом, а бубенчик был тусклый, обшарпанный – других на помойке не найдёшь, – он не звякал, а шуршал. Барсуков взмолился:
   – Ну не стой ты столбом! Кабель найди или провод. Один конец привяжи к скамейке, другой – мне брось… а лучше всего – беги на проспект и кого-нибудь приведи…
   Она молча двинулась с места. Только направила стопы вовсе не на свалку или вглубь проходных дворов, а по краю детской площадки; сначала – вдоль песочницы, потом осторожно вступила на футбольное поле, проверяя носком кроссовки каждый шаг. Хочет определить границы «линзы», догадался Барсуков, – или как там эта зыбучая хрень правильно называется? Конечно, самое время.
   – Откуда ты такая взялась, – прошептал он себе в нос. Малявка услышала.
   – Живу в том подвале, – она показала на один из брандмауэров. – Видишь, щели внизу? Это окошки в подвал. Проснулась от криков, пошла посмотреть. Подъезд с другой стороны дома.
   Странно она всё-таки изъяснялась, как взрослый человек, а не как ребёнок. Что добавляло происходящему бредовости. И так-то Барсуков с большим трудом удерживал себя в реальности, каждую секунду рискуя соскочить с этой тонкой грани, но появление аномальной бродяжки с её издевательскими «почему?» лишало его воли к жизни… Он не выдержал:
   – Ну что за двор такой? Полтора человека, и те чокнутые!!!
   – Много таких дворов. Я видала и хуже.
   – И везде смерть на видео снимают?
   – А, ты про эту, из девятой квартиры.
   – Про неё тоже, про тварь поганую. Что, во двор трудно выйти?
   – На улицу она не выходит, только в сеть.
   – А позвонить в службу спасения?
   – Телефонным соединением давно не пользуется, только выделенкой…
   Девочка добрела уже до бывших футбольных ворот и сняла висящую на штанге кепку. Половина пути была ею освоена, пределы зыбучки вырисовывались теперь довольно ясно. Но чем это могло помочь попавшему в ловушку беглецу?
   Сил почти не осталось, ни физических, ни душевных. Вдобавок Барсуков совершенно промёрз. Ноги заледенели, тело теряло чувствительность. Руки ещё держали, но это, похоже, ненадолго. Если ничего не предпринять, то организм скоро скажет «отстань, противный» и, прощально пукнув, отправится вдогонку за Лисицыным…
* * *
   Вечер и ночь вышли на славу. Особенно ночь.
   Сидели в квартире у Лосевой. Два мальчика плюс две девочки – без пап и мам. На полу, на диване и креслах валялись черновики будущих пояснительных записок и всевозможные наброски-почеркушки, на столике было выставлено незамысловатое угощение (бутерброды, крекеры).
   – Что это? – хором воскликнула женская половина компании, когда из сумки появилось блюдо-сюрприз.
   Морковь по-корейски, освобождённая от целлофана, отлично пошла под тоник с хиной. Проголодавшиеся красавицы уминали остренькое в четыре руки, запивая всё это сладко-горькой газировкой. Кавалеры, как истинные джентльмены, уступили им право дегустаторов.
   – А теперь серьезно, – вещал Лисицын. – Все встали и сделали лица. Мы выдержали эту часть испытаний, я говорю про творческую мысль величиной метр на метр, заключённую в наших эскизах. Проекты из журналов не передирали, законные требования комиссии удовлетворили… Удовлетворили. Фу, какая двусмысленность… Но! Любое хорошее дело обязательно оставляет в душе мутный осадок. Всё ближе день, когда нас разбросает по городам и весям. Так повернём же все рукоятки вправо, до упора, как призывали когда-то хиппи, последние носители любви!
   – Не дождетесь, гражданин Гадюкин, – откликнулась Лосева. – Гадюкин – это не ты, это цитата.
   – Белкина, а ты что думаешь о рукоятках любви? Молви чего-нибудь. Можно всего три слова, три магических слова, которые женщина обычно говорит мужчине.
   – Вот они: «Пошел вон, дурак»…
   Каннабинолы всасывались в кровь, концентрация дури в масле была высокая, так что девочки быстро поплыли без вина, теряя над собой контроль. Всё, как обещал Лисицын. Не пьют, а пьянеют. Мужик сказал – мужик сделал. Хорошо, что тошнить никого не начало, а то могло. А потом… потом в беззащитные мозги ударил амфетамин из тоника. С «весёлыми картинками» в качестве бонуса…
   Пульсировала клубная музыка, способная сама по себе ввести человека в транс. Не зря этой дрянью пропитывают танцполы – чтоб клиентов штырило с гарантией. Лисицын врубил музон, когда пришло время, вдобавок, сладострастно вывел громкость на полную. «Все рукоятки вправо…»
   А скрытые желания, как выяснилось, студенток и вправду переполняли. Лосевой сорвало тормоза сразу, будто и не было их, тормозов. Вот уж кто сдерживал свою истинную природу! Ясно, почему она избегала спиртного. Принялась остервенело кидаться диванными подушками, потом, исполнив заднюю подножку, повалила на них Барсукова. На поцелуи отвечала пять за один. Целовалась, как кобра – бросками. Лисицын пристроился без спросу, медленно снимая с барышни свитер. Она извивалась, выписывая задницей восьмёрки. Белкина застряла, стоя на четвереньках, – сосредоточенно подсчитывала паркетины красного цвета в мозаичном паркете, – о ней вспомнили и вернули в компанию, влили остатки тоника… С Белкиной пришлось повозиться: пасть перед ней на колени, провозгласить её королевой, поцеловать коленку. Целовали сквозь джинсы. Потом ей сказали: повелевай! Помогли залезть на стул – оттуда удобнее повелевать. И принялись в два голоса вымаливать разрешение развязать декоративный поясок на её кофточке (кофточка была на кулисках с бамбошками). Королева милостиво позволила. И пока Барсуков зубами развязывал кулиски, Лисицын объяснил Белкиной, что к чему. Здесь, в этом дворце, она – всё. Нет, не так: здесь она ВСЁ. А там – никто, пустой штамп на ватмане. Где – там? Да у Васи, где! Там её чморят ревностью и бытом. Чморят ведь? Чморят. (Повторяем все вместе!) Чморят! Лодка любви давно разбилась о быт…
   Убалтывать баб – это конёк Лисицына. Слова, им произносимые и повторяемые Барсуковым, словно приподымали бывшую недотрогу. Безо всяких «словно». Вот она уже парит под потолком, раскинув эфирные крылья расстёгнутой кофточки. Где-то внизу ползает Лосева, заражая всех безумием и хохотом… Подданные хватают взлетевшую королеву за джинсы и тянут на себя. Она брыкается, играет длинными ногами. Джинсы не даются, их надежно держит пуговка и застёжка – «молния». Лосева, защищая подругу, душит Лисицына лифчиком. Полный отвяз и расколбас!.. И вдруг, отпустив добычу, в красивом прыжке Лосева ловит Белкину, прижимает её к полу. «Пуговку – зубами!» – командует Лисицын, и Барсуков – тут как тут…
   Когда терять, кроме трусиков, было уже нечего, сдалась и королева.
   И всё завертелось…
* * *
   Надеяться не на кого, подстёгивал себя Барсуков. Что, если рискнуть, передвинуть доску поближе к углу площадки? Маленький осторожный рывочек. Если удастся – повторить. Сантиметр за сантиметром – к берегу. Ну-ка…
   Оба края доски соскочили.
   Блин!
   Пока он в панике и суете восстанавливал статус кво – просел едва не по плечи. Держаться стало гораздо труднее, вдобавок, в доске наметилась трещина. Гнилое дерево опасно потрескивало. Руки получили хорошую порцию заноз и ссадин. Ноги без опоры остро ощущали разверзшуюся внизу бездну…
   Ад, о котором говорил Лисицын.
   – Не получилось? – сочувственно сказала девочка. Она, оказывается, уже вернулась: смотрела сверху вниз.
   – Нашла бесплатное шоу? – взъярился он. – Взрослый мужик вот-вот пустит пузыри у тебя под ногами!
   – Я много раз видела, как пускают пузыри. Так себе шоу.
   И опять Барсуков попал в лёгкий ступор. Вот тебе и «птаха»… Что сказать ребёнку, который видел, как умирают, какими словами пробить коросту его безразличия?
   – У тебя есть родственники? – бросил он наугад.
   – Был брат, но я его не помню. В детдоме когда-то сказали, что он сидит в тюрьме, но я не верю. Это они со зла.
   – А родители?
   Она не ответила. Тряхнула рукой, словно проверяя, на месте ли её фирменное украшение. Бубенчик отозвался натужным шуршанием. Почистить бы его: в металлический шарик набилась пыль и грязь…
   – Ладно, извини. Если бы сейчас твой брат тонул, ты бы протянула ему руку?
   – Ты – не мой брат.
   Это был тупик. Хотелось выть. Перепуганный зверёк, запертый в груди, требовал выпустить его на волю… Барсуков спросил, страшась ответа:
   – Ты что, совсем не хочешь мне помочь?
   – Какая разница, чего я хочу. Не это важно.
   – А что, что важно?!! – проорал он.
   – Важно, что мы делаем, а не то, что мы хотим. Вот, например, ты.
   – Что – я?
   – Ты потом съездишь на Автовокзал?
   – Когда – потом?
   – Ну, потом. Когда вымоешься, выспишься, позавтракаешь…
   – Зачем?
   – Вот видишь, даже не знаешь – зачем.
   Барсуков вдруг ощутил себя полным идиотом. Бред множился, пускал побеги, поворачивался новыми гранями, бред засасывал почище зыбучки, и было большой ошибкой поддаться ему.
   – После того, как я вымоюсь и позавтракаю, – всё, что пожелаете, – желчно сказал он. – Удочерю вас, милая барышня. Завещаю квартиру и свой любимый аэрограф…
   – Отдай кошелёк.
   – Опа! Если отдам, ты мне поможешь?
   – Нет.
   «НЕТ, НЕТ, НЕТ…»
   Что это – эхо во дворике или навязчивые повторы в мозгу жертвы? Психоз вскрыл череп и помешивал мысли ложечкой. «Она не поможет… Это конец… Не поможет… Конец…»
   Уцепившись понадёжнее за шаткую жёрдочку, Барсуков подтянул свою рубашку, застрявшую в тёмной массе. Кожаный бумажник лежал в нагрудном кармане.
   – Забирай, – сказал он, бросая бумажник на грунт. – Деньги протри, накупи себе сладостей и съешь их за упокой моей души.
   Бродяжка, однако, ничуть не заинтересовалась добычей. Она присела перед Барсуковым на корточки и задумчиво произнесла:
   – А может, помогу.

Жизнь удалась

   – Это ты вызвал «скорую»? – спросила девочка.
   – Нет.
   – А почему?
   Вопрос ввёл Барсукова в ступор. Очередное «почему». Действительно, что мешало им с Лисицыным позвонить по ноль-три? Хотя бы отсюда, из дворика. Только глупость и трусость.
   – Потому что я подлец… – прошептал он.
   – А по-моему, ты просто ещё маленький. Как я, – вынесла пигалица приговор.
   – То есть не могу отвечать за поступки?
   – Отвечать – это не ко мне. Главное, жив до сих пор. Бог щадит своих детей… по возможности. Пока ты не сделал того, для чего родился, будешь жив.
   – Вот и Лисицын говорил, что я инфантильный… Слушай, ты такая странная, что в дрожь бросает. Или это от холода? Как тебя… Мотылькова. Ты бы решала поскорей, поможешь мне или нет. Руки немеют… блин… долго я тут не провишу…
   – Думай о чём-нибудь хорошем, легче терпеть, – посоветовала девочка на полном серьёзе.
   О чём-нибудь хорошем? Запросто.
   Когда я вырасту, пообещал себе Барсуков, клацая зубами, я буду спать только со своими женщинами. С чужими – Боже упаси. Ни-ни.
* * *
   Трахать женщину, в которую влюблён, – это счастье, и так ли важно, какой ценой получено её согласие?
   Подробности минувшей ночи, увы, помнились фрагментами, всё-таки Барсуков с Лисицыным тоже вкусили весёлых картинок. Ужин подействовал убойно – даже на них, даже в малой дозе…
   Музон взбалтывал квартиру, как миксер, электронный пульс гонял по венам тепло и свет. Всё было позитивно. Всё было лучше, чем есть на самом деле. Переползали из комнаты в комнату (кто-то плыл, кто-то летел, кто-то просачивался сквозь стены); дверей в квартире почти не было – свободная планировка. Лосева рисовала портрет Барсукова на ягодицах у Лисицына (кисточкой и гуашью). Лисицын в качестве ответной любезности рисовал голубку Пикассо на груди у Лосевой – на левой, над сердцем. Что ещё? Сидя в джакузи, орали песню «Я пью до дна за тех, кто в море». Лисицын лил на девушек изумрудный «тархун» и творил очередную речь, перекрикивая поющих: «Принцессы Космоса, большеглазые и длинноязыкие! Мы, ваша пища, переварены и готовы к употреблению! Поднимем за это бокалы с праздничной зеленой слизью!..» В родительской спальне нашлась наконец кровать – размером с авианосец – там и легли в дрейф… Воспоминания фантастичны.
   «Поплывшие» девчонки выделывали такое, чего, наверное, никогда бы не сделали по трезвости. Причём, как заверял Лисицын, наутро мало что смогли бы рассказать.
   Воспоминания – это сон…
   Дожить до утра не дал парень по имени Вася, сожитель Белкиной. Явился среди ночи, открыв дверь своим ключом. Откуда и зачем у него ключ от чужой квартиры? Не иначе, собирался при случае обнести богатеньких ротозеев. А чего ещё ожидать от ничтожества, от лузера, озабоченного в жизни только одним: как срубить деньжат на прокорм безмозглого тела.
   Он прогулялся по квартире, тупо собирая раскиданное бельё, пока не оказался в спальне. Тут-то Белкина и очнулась – словно почуяла. Вскочила, трогательно прикрывшись простынёй, сдёрнутой с Барсукова.
   Молчание тянулось добрую минуту. Компания мучительно трезвела.
   – Мобильники не отвечали, – объяснил пришелец, глядя в пол. – Ни твой, ни у твоих друзей. И городской телефон не снимали.
   – Васенька… – сказала Белкина.
   – Нормально. – Он попытался улыбнуться. – Жизнь удалась.
   – Васенька, подожди!
   Он ушёл, громко шаркая. Поднимать ноги – не оказалось сил.
   Белкина бросилась было следом, но встала на пороге комнаты, растерянно озирая себя. Потом она странно посмотрела на всех оставшихся и ушла почему-то совсем не в ту сторону – в холл.
   – Разведка обосра… в общем, случился досадный сбой, – изрёк Лисицын, потянувшись.
   Лосева тычком свалила его с кровати:
   – Кретин!
   – А чего? Это была грустная, а также печальная шутка. Лосева сорвала с вешалки мамин халатик, влезла в него, с трудом попадая руками, подпоясалась… в общем, опоздала.
   Бежать надо было сразу. Когда из холла выплеснулось её отчаянное: «Куда?!! Что ты делаешь?!!», когда призыв не дурить превратился в визг, Лисицын выразился кратко: – Делаем ноги.
* * *
   А ведь она и вправду решает, спасать меня или нет, внезапно понял Барсуков, обмирая от ужаса. Решает, достоин ли. Тянет время, испытывает меня, а сама думает, изучает червяка под своими ногами… взвешивает «за» и «против»… Он еле удержался, чтобы не завопить.
   Кто ты для маленькой, хлебнувшей горя девочки? Чужак. Возможно – враг, о чём сам не подозреваешь. И как добиться, чтобы она отнеслась к тебе, как к родному? Как к брату? Вот вопрос…
   Да очень просто, подумал Барсуков – и поразился возникшей в голове ясности. Для начала нужно полюбить её как сестру…
   Боже, что за бред?
   – Мозги зависают, – признался он растерянно. – Замкнуло что-то. Если честно, я боюсь тебя больше, чем этого пакостного песка.
   – А что со мной не так?
   – Да всё! Как с инопланетянкой говорю. Она состроила рожу:
   – «Инопланетянка»! Ты смешной… Отец мой спился, и мама его бросила. Он замёрз на улице, пьяный был. Мама умерла, когда меня рожала. Моему брату было тогда лет десять. Меня отдали в Дом малютки, брата в детдом. Он придумал себе, что в смерти мамы виновата я – не родилась бы, ничего бы не случилось. Так что больше я его не видела… Это мне всё классная рассказала – в воспитательных целях.
   – Педагог херов… Ты давно сбежала?
   – Последний раз в марте. Тошно там, сил нет терпеть.
   – И сколько тебе лет?
   – Было написано – одиннадцать. На самом деле, наверное, больше. Ну и как тебе история?
   – Ужас.
   – Обычная, по-моему…
   Да уж, обычная. Пустяки, дело житейское, как вещал один сказочный ёптимист.
   Барсуков попытался поставить себя на место девочки – и не смог.
   Мысли путались. Было плохо. Острая грань доски резала грудь, руки едва ощущались… Зверски хотелось жить.
   И тогда он начал рассказывать сам, без начала и предисловий, первое, что приходило на ум, – лишь бы не опоздать, лишь бы убедить эту малолетнюю мучительницу… или мученицу?.. в чём? В чём убедить?! Да в том, что он – не конченый человек, в чём же ещё… Ведь почему Белкина так поступила, почему бросилась с балкона? Вовсе не из-за крушения какой-то там суки-любви, а просто кайф оказался сломанным. И пришёл стрём… Пусть не по своей воле она обдолбалась, пусть её пришлось долго и с выдумкой убалтывать, но ведь она позволила себя уболтать! Она хотела стать королевой – на час. Её самолюбие, задетое ловким Лисицыным, оказалось сильнее её же принципов, и дело не в том, что два подлеца на этом сыграли, а в том, что принципы-то, значит, чахленькие. А уж дальше она оттягивалась наравне со всеми – добровольно… Вот и получила жестокую «измену», когда припёрся её Вася, то бишь страх жгучий и тоску смертную. Если под кайфом происходит что-то неправильное, противу твоей природы, «измена» гарантирована. Предательское состояние. На его пике – чего только люди не отшелушивают! От слабости это, а не от силы. Никаких вам шекспировских драм. Тривиально, господа.
   Несчастный случай…
   – Не всё ли равно, что ты там натворил? – перебили его. – Кому какое дело.
   – Ну как же… Человек погиб. Или искалечен…
   – У твоей Белкиной был выбор, и она выбрала. Ей отвечать, а не тебе. Как и за нерождённое дитё, которое она от тебя бы понесла.
   Кто это сказал? Чьи были слова, неужели всё той же малявки? Или – почудилось, прислышалось? Невозможно понять… В голове бешено крутилась спираль галактики, космос сотрясали удары колокола. Звон разрывал реальность на куски. Чёрная воронка спускалась с неба, смазывая дома, улицы, воспоминания, прекрасные картины будущего…
   – Я больше не могу, – прошептал Барсуков. – Уплываю… блин…
   Тела не существовало. Сердце стучало где-то отдельно. В глазах темнело. Девочка превратилась в размытое пятно.
   – Лови, это теперь твоё, – сказало пятно. – Храни на память.
   Речь шла о кепке. Присев на четвереньки и вытянувшись, бродяжка попробовала водрузить злосчастный трофей Барсукову на голову. Не дотянулась. Тогда – аккуратно набросила. Кепка, оседлав на миг макушку, съехала набок, на ухо. Так и застряла – козырьком в зенит.
   В этот момент силы окончательно отказали студенту: скрюченные пальцы разжались.
   – Пусть тебе повезёт… сестричка… – озвучил он свою последнюю волю.
   Отдалившийся берег медленно пополз вверх.
   – А я бы тебя нарисовал… такую потустороннюю…
   Кого бы он нарисовал? Девочки уже не было в поле видимости: только что маячила перед глазами, и вдруг – пусто.
   Господа, вы звери! – сказал кто-то им всем… Ну да, мы звери. Лесная чаща, уголок живой природы. Не зря ж предки проштамповали в наших паспортах этакие фамилии. А кто не зверь, пусть первый обнажит клыки…
   Это конец, вспомнил Барсуков предсмертное бормотание Лисицына. Ну и ладно, и пусть конец. Лучшая услуга, оказанная подлецу, – дать ему сдохнуть тихо и незаметно, без зрителей.
   Прежде чем воронка пожрала его рассудок, он сказал:
   – Жаль, не успел…

До конца и дальше

   Дворик, похожий на дно высохшего колодца… Тишина, покой, оторванность от мира. Никаких окон. Никаких людей, провалитесь вы все. Куда идти, зачем?
   На ватных ногах он проследовал мимо скамейки-качели, мимо поваленной «горки», мимо карусели. Оказался в центре детской площадки, где и сел на корточки, обхватив голову руками.
   Что же ты наделала, подумал он. Эта страшная кровать, эти потные тела, спящие вповалку… Смогу ли я называть тебя «любимой»? Смогу ли я смотреть на тебя?
   Смерть, катастрофа.
   Твои дружки-студенты презирают таких, как я, – вспомнил он. Вспомнил их взгляды и подколы. Они откровенно смеялись – над ним самим, над его именем и даже над его кепчонкой. Они все – умники и творцы, соль земли русской, суперэлита твёрдых сортов, – живут на мамочкины и папочкины деньги, а учатся за счёт налогов, которые отдают им работяги вроде него. Иждивенцы… Он содрал с себя бейсболку. «БУДЬ ДРУГОМ». Кто придумывает такие лживые девизы? Хорошо, что не купился в своё время на надпись «ЛЮБОВЬ НАВЕКИ». Друг – это паразит, жрущий тебя незаметно и мелкими кусочками. Любимая женщина – это нечисть, делающая тебя посмешищем…
   Он вскочил, подбежал к торчащей из песка палке и насадил кепку на острый скол. В головном уборе что-то хрустнуло, порвалось… ну и хрен ли… Он бесцельно побрёл, нарезая круги по площадке, поддевая собачье дерьмо и загребая песок носками туфель.
   Что с ним случилось в квартире? Нормальный вологодский паренек устроил бы там нехилый мордобой с использованием подручных предметов. Бить голых и напуганных – легко, приятно и весело. Знаем, били. Порвать пасть кобелю, вскочившему на твою бабу, – святое дело. И если б не она… если б не ОНА… с любой другой – так бы всё и было.
   Слизняк. Ненавижу себя…
   Он вынул из нагрудного кармана чёрно-белое фото. Родители. Молодые ещё, красивые. Одним движением разорвал карточку надвое. Получилось поразительно ровно: мать осталась на левой половине, отец – на правой. Смял обрывки, швырнул под ноги. Ненавижу…
   Двадцать восемь лет корова языком слизнула. Матери на него всегда было плевать, у неё свои алмазы в небесах. Детские приятели дальше стакана не видят. Папаша где-то бродит по миру, говорили – снова женился, говорили – помер… Жизни нет и не было. А думал-то – вот оно, наладилось… Впервые он увидел ЕЁ в Вологде, на площади у Областной картинной галереи. Есть в городе такая достопримечательность; мать как раз служила там искусствоведом. ОНА приехала на Вологодщину, увлекшись каким-то там «тотемским барокко», а в галерею зашла посмотреть фото, посидеть в архиве… Познакомились, обменялись телефонами. И вроде бы забылось это мимолётное знакомство. Он решился наконец: свалил с малой родины нахрен, перебрался в северную столицу, рассчитывая познакомиться с хорошей одинокой женщиной, желательно старше себя, можно с ребёнком, лишь бы зрелой была, ценящей трудолюбивых мужиков; так вот, первое, что он сделал, приехав сюда – позвонил ЕЙ. И жизнь вернулась… Утащил любимую от родителей, снял квартиру для совместного проживания – вместо того чтобы поселиться на готовенькое, как планировал. Пошёл на стройку, закрепился в одной из шабашкиных бригад… Всё рухнуло.
   Любимая женщина предупредила его: сегодня дружеские посиделки. Без выпивки, само собой. Как не поверишь насчёт «дружеских»? Она ж принципиально не пьёт, панически этого боится. Был тяжёлый опыт. Однажды рассказала, как школьницей-малолеткой затащили её на пьянку, ну и, в общем… лучше бы не рассказывала. Был бы пистолет – пошёл бы искать подонков. Столько лет она уживалась с отвратительными воспоминаниями, и вот – нате. Второй круг. Получается, не такие уж они отвратительные – те воспоминания…
   Он застонал.
   Остановился, раскачиваясь.
   Знал ведь, чувствовал! Суперэлита спаривается легко и естественно, как кролики. Убить их надо было, столичных ботаников…
   Молодой мужчина выдрал из рабочих штанов ключ от чужой квартиры, с размаху воткнул его в землю и ввинтил по самую головку: «Открывайте, твари!»
   Заколотил ногой в землю – словно в люк стучал. Похоже, чуточку сошёл с ума. Или не чуточку…
   Откуда у него ключ? Ну, было дело: его Любимая на пару с подружкой занималась курсовым проектом в этой их шикарной квартире – что-то чертили. Отвлекаться не могли, поэтому за сигаретами послали в универсам его. Ключ дали, чтоб самим к дверям не бегать. А он возьми и сделай копию, благо в универсаме слесарная будка стояла… Мать часто говорила – любопытство тебя погубит. Но разве желание контролировать свою Любимую – это плохо? Это можно и даже нужно. Отслеживать содержимое мобильника, читать электронную переписку – просто чтоб быть в курсе и держать руку на пульсе жизни. Иметь ключ от квартиры, где она застревает по ночам, – на всякий случай. На такой случай, как сегодня. Не любопытство это, а долг. Прийти внезапно и посмотреть, чем они там занимаются… вот и посмотрел… докаркалась ты, мама…
   «А-а-а! – упал он на колени и уткнулся лбом в загаженный песок. – А-а-а, не могу!.. Что же это…»
   Ведь хотели ребёнка. Откладывали… срок себе установили – сразу после диплома…
   Всё было не так. Криво, глупо, бездарно. Из холодильника фреон вытек. Ни с того, ни с сего. Надо было нормальный покупать, а не минского завода. Стиральная машина два дня как накрылась, заодно затопив соседей внизу… Что ж так – разом-то?!!
   Чтоб не сомневался – жизнь кончена.
   Он стонал и выл: «Это всё! Всё! Больше не могу!» Он бил ладонями песок…
   На работе – такая фигня, что хоть беги из города. С крана рухнул бетонный блок и проломил лестничный пролёт. Стальное «ухо» в плите сгнило, но ему сказали: ты плохо закрепил, парень. Хотят ущерб на него повесить. Когда он сегодня ночью со смены рванул, прораб выразился откровенно: лучше не возвращайся… Ещё футбол этот… и тоже вчера. Просрали кубок, как дизентерийные. Нас сделали, как детей. Такой облом…
   Он упал на живот, скорчился, распрямился, снова скорчился.
   «Как детей… Суки… Элита чёртова… Это – конец… Чтоб я так жил, суки…»
   Через миг – катался по земле.
   «Это – всё… Я мертвый… Не могу больше, больше не могу… Конец…»
   В двухстах метрах отсюда другая страдалица, шагнув с балкона, отдала себя асфальту. Жертва была принесена. И была принята…
   «Всё, всё… Не хочу, не могу!.. Это – всё!..»
   Вопли несчастного были услышаны: песок под ним ожил, заструился, задвигался. Твердь подалась, как лоно любимой женщины, – расступилась, стала мягкой и влажной. Тёмный овал возник вокруг корчащегося тела, превращаясь в воронку. Человек получил, что просил: полминуты хватило, чтоб тело целиком ушло в глубину. Земля приняла своего несчастного сына и похоронила его – вместе с его болью. Рыдания и стоны оборвались. Детская площадка вновь была пуста.
   Песок содрогался ещё секунду и успокоился.
   Затаился – живой, голодный, ждущий.
   А потом во дворик вбежали двое…
* * *
   Так вот откуда взялась здесь зыбучка, неспешно размышлял Барсуков, стряхивая с себя обрывки чужих страстей. Вот чьими мольбами возникло это жуткое чудо. Ясно теперь, что сталось с женихом Белкиной, оказавшимся, кстати, истеричным мудаком. Хорошенькое кино показали ему при помощи кепки, надетой на вскрытый череп…
   Чудо не бывает жутким, шепнул Барсукову кто-то – детским голоском. Невелика заслуга – провалиться под землю. Ты останься наверху, на поверхности, когда мир под тобой рухнул, это и будет настоящим чудом.
   Ты правда так думаешь, спросил он.
   А то. Стала бы я тебе иначе помогать…
   И шёпот улетел, как фантик, подхваченный порывом ветра.
   «Подними руки! Подними быстро! Вверх руки!» – носились над землей чьи-то крики, назойливые, как голодные птицы, клевали в темя, лишая заслуженного покоя. Это что, требование капитуляции? Отмахнуться… Пошли прочь, твари…
   Сознание вернулось рывком.
   Мотор взрыкивал над самым ухом. Барсукова тащили куда-то, медленно и неудержимо. А потом, когда всё остановилось и стихло, его перевернули на спину и тревожно спросили:
   – Ау, ты живой?
   Он открыл глаза. Небо слепило. Холодный ветер прицельно бил сквозь мокрую футболку. Он попытался сесть, ему с готовностью помогли. Он огляделся, мучительно щурясь. Пожилой мужчина суетился вокруг: освобождал Барсукова от троса, продетого под мышками… Ага, и «жигуль» рядом, латаная «восьмёрка»… Положение определилось. Водитель, подоспевший так вовремя, выволок утопающего из трясины. Подцепил буксирным тросом, пока тот был в отключке…
   Я живой, хотел ответить пострадавший.
   Живой!!!
   – Зову – молчишь, – озабоченно говорил мужчина. – Тебя увидел – глазам не поверил. Чтоб у нас такая пакость… да никогда! Не думал, что такое вообще бывает. Подниму соседей, огородим яму. С утра – к коммунальщикам… Честно хочешь? Когда эта девчушка мне в лобовое стекло заколотила и начала визжать, что в соседнем дворе человек умирает, я сначала подумал – ножичком кого по пьяни… или там кирпичом… Ну, ты как?
   – Спа… сибо, – вытолкнул из груди Барсуков. Его била крупная дрожь – А где…
   – Чего где?
   – Птаха.
   – Эй, спокойно. Чудится тебе что-то. Спиртику сейчас дам, согреешься.
   – Не… Я говорю, девочка где?
   – Девочка? Ах, это… Не знаю. Я из машины выскочил – нету никого, как не было. Убежать не могла, не успела б. Вот, думаю, спросонья примерещилась, что ли…
   Может, и примерещилась. Кепка с надписью «Будь другом» по-прежнему висела на торчащей из песка палке, как будто никто не забирал её оттуда и не пытался водрузить Барсукову на темя. С другой стороны, кошелёк валялся на траве, закинутый собственной рукою его, – но это ведь слабое доказательство.
   – А я, значит, кемарил в машине, – зачем-то пояснил спаситель. – В том дворе, через проход. С дачи вернулся, ключи забыл, старуха звонок не слышит. С утреца хотел дочке позвонить. А тут вдруг – девчонка, с виду – бомж бомжом. Разбудила. Меня аж подбросило от её голоса… Я тебе честно скажу, не обижайся. Если эта пацанка мне приснилась, то ты – обалденный везунчик. Встречал я людей вроде тебя, из любой задницы выберутся и краше станут… – Пожилой автовладелец, добродушно хмыкая, складывал буксир в багажник.
   Есть и другие люди, подумал Барсуков. Которые сами себе находят бедствия и товарищей за собой тащат. Лисицын – классический пример.
   – Повезло тебе, – добавил мужчина. – Повезло. Что бы ему ответил покойный Лисицын?
   – Поднимем за это бокалы с праздничной зелёной слизью, господа пришельцы!
   Дедок забыл багажник захлопнуть. Повернулся, оторопевший:
   – Чего-чего?
   Барсуков зашёлся нервным смехом – и тут же заперхал, закашлял.
   – Тебе плохо?
   – Со мной нормально, а вы не правы, – сказал он, угомонившись. – Выбраться из задницы – да, это везение. Но выбраться из ада – это чудо.
   – Ах, умничаешь…
   Барсуков поумничал бы ещё, однако философской частью в их компании всегда заведовал Лисицын. Он заплакал бы, если б было чем. И тогда он, как умел, объяснил хорошему человеку всю суть происшедшего:
   – Это конец. Идём дальше…

Ночь светла, тёмен день

   Владелец «жигулей», как и обещал, разбудил соседей. Сонные люди выползли во дворик, и вдруг выяснилось, что беспокоить коммунальные службы не понадобится. С детской площадкой всё было в порядке. Грунт под песком оказался твёрдым – никакого вам дьявольского феномена. Растревоженные и возмущённые жильцы разошлись по квартирам, проклиная шебутного идиота с его фантазиями; сам же он спрятался в машине, пришибленный и пристыженный, сомневающийся в своём рассудке…
   Когда город только просыпался, когда появились первые собачники, влекомые на поводках их истинными хозяевами, Барсуков был уже у себя.
   Прежде всего – отключить телефон. Невозможно было представить, чтобы с кем-то говорить, кому-то что-то рассказывать. Он занялся израненными руками, вытащил наконец занозы. Потом – в ванну, отмокать. Хлобыстнул водки, купленной по пути… Водка, зараза, плохо брала: напряжение покидало организм неохотно, особенно головную часть. Он добавил и упал на диван. Проспал до середины дня. Встал, наспех поел. Подумал: ну вот я выспался, вымылся, позавтракал… что теперь? Мчаться на Автовокзал – как завещала сиротка?
   Нелепая мысль…
   Идти в травмпункт, пусть обработают повреждённые кисти рук? Руки болели зверски… Нет, позже.
   Звонить Лосевой, узнавать, как там с Белкиной, и вообще?
   Страшно. Тоже не сейчас. Когда пройдёт эта гнусная, невидимая снаружи трясучка, когда остановится рука исполинского бармена, взбалтывающая шейкер с его мозгами…
   Что-то манило Барсукова на место ночного позора. Нет, не на квартиру к сокурснице, где состоялся первый акт драмы, а в проходной дворик по соседству… Девочка-бродяжка лишила его покоя. Остро хотелось познакомиться с нею поближе. Посмотреть на неё, как и полагается смотреть на ребёнка, – сверху вниз.
* * *
   В знакомом дворике тусовалась компания подростков. Сидели кто на качелях, кто на «горке». А кто – прямо на песке.
   Курили, перебрасываясь вялыми фразами, лишёнными смысла. Покосились на вклинившегося к ним взрослого перца… Барсуков содрогнулся, увидев это.
   Детишки проводили время там, где их запросто могло засосать. В любую минуту, в любую секунду. Безопасности не существовало. Твердь под ногами – это иллюзия…
   Он хотел было разогнать их всех, но плюнул.
   Постоял, осматриваясь. Ничего не осталось от ночного бреда. За стенами домов шумел город, возле гаражей мужики выкатили тачку и копалась в двигателе, прохожие просачивались под аркой и шли в сторону проспекта, ни на кого не глядя. Прочная, устойчивая, привычная реальность.
   Где-то под ногами был замурован весельчак Лисицын – наверное, не так уж и глубоко… Откопать? Заявиться ночью, сделать дело – и смыться, бросив труп… Барсуков покрылся потом, вообразив всё это. Нет уж! Во-первых, что потом отвечать людям, которые неизбежно появятся и начнут задавать вопросы? Но главное, главное – ничто отныне не заставит его шагнуть на детскую площадку в ночное время…
   Обогнув по большой дуге песочницу, подошёл к штанге футбольных ворот. Кепки уже не было: кто-то утащил, не побрезговал. Внизу валялась смятая бумажка. Барсуков заинтересовался. Это был кусок фотографии… опля! Фото из видения – то, разорванное придурочным Васей. Элегантный молодой мужчина с зачёсанными назад волосами, в строгом костюме и при галстуке, смотрел иронично, с искрой во взгляде. Папаша Василия, надо полагать… Что же, видение не врало? Так, что ли?
   Глухие стены не могли дать ответ.
   Фото он взял с собой. Затем поочерёдно обошёл оба дома: первый стоял лицом в переулок, другой смотрел в параллельный дворик. Обшарпанные, рассыпающиеся четырёхэтажки, конец девятнадцатого века. Девочка утверждала, что живёт в одном из подвалов. Отдельного входа в подвальные помещения не нашлось, а подъезды были закрыты и оборудованы домофонами. Он всё-таки проник в подъезд, назвавшись сотрудником ЖЭУ. Вниз вела лестница, однако дверь в подвал оказалась закрыта на ржавый пыльный замок. По словам бабули, впустившей Барсукова, никто под домом не только не жил, но и не смог бы жить при всей нужде, потому что воды там было по щиколотку. Он спросил, не обретается ли где-нибудь здесь девочка характерного вида (описал пёструю куртку с подвёрнутыми рукавами и бубенчик на руке), а также не числится ли в жильцах кто-нибудь с фамилией Мотыльковы? Увы, не обретается, не числится… Разговор не получился. Пенсионерка возбудилась, заговорила про комаров и про какую-то плесень, от которой спасу нет, про сырость и отслоившуюся штукатурку; в общем, пришлось бежать.
   Во втором доме Барсукова встретила ровно та же картина: закрытый наглухо подвал, залитый водой. Девчонку, подходящую под описание, жильцы и здесь не видели. Получается, она соврала. Но в таком случае – какими ветрами принесло её в затерянный дворик? Ночью!
   А ведь если б не это странное создание, подумал Барсуков… если б она не позвала на помощь дядьку с машиной…
   Он поднялся на второй этаж к квартире номер девять – с тем самым окном, из которого сумасшедшая баба снимала на видео их с Лисицыным агонию. Упёрся в стальную дверь – ничем не обитую, не покрашенную, без глазка. И даже без звонка. На сталь была посажена (жидкими гвоздями) табличка: «DO NOT DISTURB», почти как в гостинице. Чёрные буквы на жёлтом фоне. Вызов всей лестнице и всему миру, прозрачный намёк: «Идите в задницу». Барсуков долго бил в дверь кулаком, потом локтем и ногой – никто не открыл.
   Вот сука…
   Убираться из этих мест почему-то не хотелось. Зайти к Лосевой? Два шага… Нет-нет-нет, ноги сопротивляются, душа кровоточит; и тогда он сделал то, о чём мечтал, когда подыхал в зыбучей трясине. Легко вычислил, куда выходят остальные окна поганой квартиры. Набрал во дворах камней поувесистее, наплевав на боль в руках, вернулся и – приступил к планомерному обстрелу…
   Никто не рискнул его остановить.
* * *
   Раздолбанные окна принесли какое-никакое удовлетворение и попутно навели на довольно очевидную мысль. Вернувшись домой, Барсуков тут же полез в интернет. Поискал по разным ключевым словам («зыбучка», «зыбучка в городе» и т. п.), перебирая без толку сетевой мусор, пока не догадался ввести точный адрес дворика. Тут-то челюсть у него и отвисла. Во-первых, обнаружил, что искал: видеоролик, где они с Лисицыным исполняли главные роли (выложила, гадюка!), во-вторых, выяснил, что их случай вовсе не уникальный.
   Вообще, на ресурсе «Городская жуть» некие подвижники организовали список опасных мест в городе, где с людьми приключались разные странности. Взять, например, три обычных с виду моста, составивших на карте равносторонний треугольник. С этих мостов, согласно приведённой статистике, городские самоубийцы бросаются в воду чаще, чем со всех остальных вместе взятых. Ещё пример: один из узких проулков исторического центра, где однажды сошла с крыш снежная лавина. Завалило и тротуары, и проезжую часть до уровня второго этажа. Нескольких прохожих пришлось откапывать. Откуда там взялось столько снега, непонятно. Или пруд в Центральном парке культуры и отдыха, возле которого регулярно пропадают люди. Вроде бы видели, если не врут, как из пруда вытягиваются нитевидные щупальца и утаскивают жертв… И тому подобные страсти.
   А ещё в городе каждый месяц бесследно исчезало до сотни людей. Вряд ли только криминал виноват, криминалу столько не сожрать и не переварить. Ещё одна загадка. На таком фоне пропажа Лисицына, не имевшего здесь нормальной родни, останется незамеченной, констатировал Барсуков… как ни бесстыдно этому радоваться, но – факт. Никаких последствий.
   Возвращаясь к зыбучим пескам: некоторые случаи были проиллюстрированы роликами, снятыми очевидцами событий. Люди проваливались в ночных дворах. Кого-то вытаскивали сразу, кому-то давали помучиться, прежде чем вытянуть. Таких роликов насчитывалось не один и не два – целая тема. Смертей в кадре не было… до сего дня. Не потому ли новинка вызвала такой интерес – уже более тысячи просмотров! Благородная ярость вскипела, как волна. Барсуков понял, что жить не сможет, пока не выжжет ту квартиру нахрен. Быстро нашёл в сети, как изготовить «коктейль Молотова», забегал возле компа, прикидывая, где взять ингредиенты… в общем, еле сдержался, чтобы не рвануть к месту съёмок. Это никуда не денется, остановил он себя. Тема не закрыта…
   «Городская жуть» любезно предоставляла ссылки на дружественные ресурсы такой же направленности, включая заграничные. Неаппетитного видео хватало и там: Лондон, Париж, Мехико, Токио, Нью-Йорк. Чертовщина носила глобальный характер.
   Барсуков закачал фильм с собственным участием. Посмотрел, как тонет Лисицын (ужасно хотелось отвернуться)… Разинутый рот, заполняемый тёмной дрянью. Глаза панически мечутся над поверхностью, пока песок не вползает и в них. На долю секунды рождается ямка-воронка – и пропадает… Белая ночь – хорошее время для съёмок… Потом Барсуков смотрел на себя, беспомощного, совершенно потерянного. Смотрел – и не видел девочки.
   Никто не подходил к песочнице. Никто не стоял возле. Барсуков был в кадре один – торчал из песчаной массы этаким обрубком. Правда, в отдельные моменты его как будто что-то загораживало – что-то нематериальное, какие-то флюиды в воздухе, напоминающие по форме человеческий силуэт. А если всмотреться, можно было понять, что эта эфирная субстанция двигается вдоль края детской площадки, то открывая Барсукова камере, то искажая картинку.
   Он был внутренне готов, потому не удивился. Вернее, не испугался…
   Испугался, конечно. Однако ломать голову над этим воплощением ночного кошмара уже не было… куража, что ли. Воздух из шарика вышел. А чудовищная видеозапись перевела дело во вполне понятную, житейскую плоскость.
   Рассказать кому-нибудь о случившемся? Той же Лосевой, например? Вопрос неуютный, если честно. Ролик, висящий в сети, – это документ, существование которого не проигнорируешь. Ну вот как о таком – промолчать… С другой стороны, что изменится, если друзья и подруги это увидят? Будут знать, что Лисицын погиб? Так ведь Лосева первая не поверит, завопит, мол, опять дурью маялись, приколисты. А ещё менты заведут уголовное дело по факту падения Белкиной – и что тогда? Компетентные товарищи изучают home video в жанре horror, снимают показания со свидетеля, пострадавшего от зыбучки в центре города, лица их серьёзны и внимательны… анекдот!
   Тем более зыбучки больше нет.
   И всё-таки! Как ни крути, эта запись – последнее, что осталось от Лисицына… Пора звонить Лосевой, напомнил себе Барсуков, хватит тянуть совесть за хвост. За окном уже поздний вечер…
   Он включил городской телефон. Поговорил сначала с матерью, исполнил сыновний долг. После чего долго сидел с трубкой в руке, набираясь смелости позвонить ТУДА…
   Его тошнило.
* * *
   Лосева позвонила сама. – Где пропадаете, скоты?!
   Она была в такой ярости, что говорила с трудом.
   – Да вот сам не понимаю.
   – Мобильники выключены, в универе не появлялись, в общаге тоже! По обычному не достучаться! Уже собралась к тебе ехать… Лисицын с тобой?
   – Мобильник сломался. Я, кстати, только что вошёл в квартиру. Насчёт Лисицына ничего не знаю, разбежались в разные стороны… ну, с тех пор…
   – «Стехпоррр»… – то ли прошипела, то ли прорычала Лосева. – Детский сад. Тебе что, совсем не интересно, как там Белкина? Лисицын – понятно, хряк трусливый. Но ты, ТЫ?!! Тоже насрать?.. Прости.
   Насрать ли Барсукову? «Да меня выворачивает наизнанку!» – хотел было крикнуть он.
   Слова, всего лишь слова… а может, проблемы с поджелудочной…
   Он прислушался к себе, всмотрелся в себя. Ясно увидел, как Белкина, в чём была (то есть ни в чём) выходит из спальни, исчезает в коридоре… такой почему-то и запомнил он эту женщину. Потом были крики и беготня… Разумеется, в памяти отпечаталось и то, что происходило часом раньше, но эту безразличную ко всему наготу забыть не удастся никогда.
   – Я просто не… – вымучил Барсуков и откашлялся, – не успел спросить. Она… хоть жива?
   – Хоть, – сухо ответила Лосева.
   Через минуту Барсуков знал главное. С Белкиной, в принципе, порядок. Последние новости были таковы: ни позвоночник, ни голова опасно не пострадали, ничего необратимого. Это значит – обошлось, лежачей больной ей не быть. Из всех серьёзных травм – ушибы внутренних органов и перелом тазовой кости. Очередное чудо… Радость вспыхнула, как столамповая люстра в театре.
   – Ну а я что говорил?!! – заорал Барсуков. – Она ШЕВЕЛИЛАСЬ!!! Я говорил! Лосева, ты тоже чудо!
   – Почему «тоже»?
   – Потому что со мной сегодня такое было! Не поверишь… Не хочу по телефону…
   – Да, про кое-что лучше не по телефону. Про салат, – сказала Лосева со значением. Он хрюкнул от неожиданности.
   – А что… салат?
   – Спустила остатки в унитаз. Отмыла салатницу, как могла, в нескольких водах. А бутылку из-под тоника выбросила в канал. Специально ходила на набережную.
   Испугалась, подумал Барсуков. Подстраховалась с испугу. Догадливая. Решила, что подумают на неё, если мы начнём отпираться, а если не начнём, всё равно дело легко выставить так, будто она соучастница… Повезло. Вот теперь – повезло. Как удобно иметь в друзьях умных людей…
   – И чего вы нам намешали? – обронила она.
   – Ничего тяжелого. Правда. Потом расскажу.
   – Чья была идея?
   – Лисицына.
   – Кто бы сомневался…
   Радость не уходила. Такой груз сняли с плеч Барсукова, что, казалось, толкайся от кровати и взлетай. Можно было порхать по комнате, можно было нести вздор или открывать людям вечные истины… Хватит о грустном, восторженно предложил он Лосевой. Как же гармонично мир устроен! И как, оказывается, важно, что Белкина была пьяная! Нет, я не сошёл с ума. Нет, речь не о том, что Бог хранит пьяных (может, и вправду хранит), а о том, что все мышцы, всё тело её было совершенно расслаблено, потому-то удар о жестяную крышу подвала и не привёл к необратимым разрушениям в организме… Лосева ответила, не дослушав:
   – Дурак ты.
   Он захохотал, соглашаясь. Дурак и есть.
   …Под утро он решился и послал ей письмо с безымянного почтового ящика. В письме были ссылки на «Городскую жуть», на видеролик и не было никаких комментариев. Как и подписи.

Поиск предназначения

   Впрочем, антибиотики и молодость – убойное сочетание. Болел он всего дня три, потом только отлёживался. За это время мать подобрала «помоганцев» – людей, которые помогут ему доделать диплом к защите. Учитывая травмированные руки, это было очень кстати.
   Белкиной светила инвалидность и «академка», так что «помоганцы» могли понадобиться ей не раньше, чем через год.
   Барсуков бы не отказался попасть в их число, но примут ли от него помощь? Он сильно сомневался.
   Лосева безуспешно искала Лисицына. Чуть что – плакала. Похоже, она была таки неравнодушна к этому человеку, весьма неравнодушна… Отсмотрев ролик, тем же утром примчалась за объяснениями. Барсуков лежал в лёжку – это его и спасло. Она приходила снова и снова, терзала его вопросами; будь такая возможность – пытала бы. Он держался: морда кирпичом, ничего не знаю, что за бред. Видеозапись – явный фэйк. А то, что лица похожи, ну так… фэйк же! Наверное, прощальная лисицынская шутка, и письмо со ссылочкой – от него же, от кого ещё. Почему сбежал за месяц до диплома? А хиппи потому что, раздолбай отвязанный. Крутанул до упора – и сорвал свои рукоятки…
   Неугомонная Лосева не оставляла попыток найти возлюбленного. По ракурсу на видеоролике легко вычислила квартиру, откуда снимали. Даже поговорила с той сукой, которую «do not disturb». Результатами разговора Барсуков не интересовался, и так было ясно. Лосева словно состарилась на несколько лет. Наняла готовых на всё работяг, которые перекопали ей детскую площадку – и…
   Ничего и никого не нашла.
   Что касается «коктейля Молотова» и всяких резких поступков, то хватило суток, чтобы эта хрень улетучилась из головы. Откипело и отболело. Попросту говоря, Барсуков простил незнакомую ему идиотку, он ведь нормальный был, в отличие от некоторых.
   Вот так жизнь и двигалась…
   Пока Барсуков болел – вынужденно думал, размышлял о случившемся. О том, например, откуда в заурядном дворике взялась зыбучка, и как вообще могло столь необычное явление образоваться в городской черте. Способен ли был истерик Васенька наколдовать яму своими воплями? В которой, кстати, сам же и канул… Сомнительно. Чтобы насторожить такую ловушку, силы нужны нечеловеческие. А вернее – сверхчеловеческие. Это у Васеньки-то? Ха-ха. Но тогда… зачем оно всё, чьей волей? Нету версий.
   Второй вопрос – девочка-призрак. Если честно, эта загадка вытесняла все прочие. Понять, кто такая Птаха (или что оно такое), откуда явилась и, главное, с какой целью, – значило увидеть хоть краешек смысла, которого Барсукову так не хватало.
   В начале болезни на одном из температурных пиков его сразила ошеломительная мысль. Он отлично помнил тот мучительно долгий и странный диалог, который ему навязали, пока он висел на гнилой доске, расталкивая окурки и собачьи какашки. Он-то полагал – девочка решала, сохранить ли некоему Барсукову жизнь. А сейчас вдруг подумал: что, если решала вовсе не девочка? Что, если это был Кто-то и Где-то… на небесах, под землёй? Из тех, кого пишут с заглавной буквы… (Дыхание в этот миг у больного перехватило, голова сильно закружилась…) Спрашивается – кто? Нет-нет, не отвечайте. Решение было принято в пользу утопающего – и слава Ему, который с заглавной… Но тогда, значит, сущность, с которой Барсуков общался, – это всего лишь посланник, исполнитель высшей воли. Вероятно, он мог принять любой облик. Выбрал почему-то роль беспризорницы…
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →