Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

По-французски сахарная вата называется «barbe a рара» («папина борода»).

Еще   [X]

 0 

Полдень, XXI век (сентябрь 2010) (Коллектив авторов)

В номер включены фантастические произведения: "Клоны" П.Амнуэля (окончание), "Последний ковчег нах зюйд" Э.Сафина, "Сколько?" А.Кокоулина, "Пятый ангел" А.Мазина, "Удивительная история Эллы Харпер" Т.Скоренко, "Цветы под водой" Д.Беломоиной.

Год издания: 2010

Цена: 25 руб.



С книгой «Полдень, XXI век (сентябрь 2010)» также читают:

Предпросмотр книги «Полдень, XXI век (сентябрь 2010)»

Полдень, XXI век (сентябрь 2010)

   В номер включены фантастические произведения: "Клоны" П.Амнуэля (окончание), "Последний ковчег нах зюйд" Э.Сафина, "Сколько?" А.Кокоулина, "Пятый ангел" А.Мазина, "Удивительная история Эллы Харпер" Т.Скоренко, "Цветы под водой" Д.Беломоиной.


Альманах Бориса Стругацкого Полдень XXI век, сентябрь (69), 2010

Колонка дежурного по номеру

   В мире нашем не одна Вселенная – их великое множество. Какие-то из них очень отличаются, а какие-то чрезвычайно похожи друг на друга, и населяют их одни и те же существа, судьба которых лишь чуть-чуть не похожа на судьбы «иномирных» двойников. И порой в параллельных вселенных встречаются люди, способные чувствовать своего двойника и переживать его эмоции. Любовь и ненависть, трусость и храбрость, зависть и радость… Собственно, в какой-то степени на подобную связь способны все. Именно отсюда и происходит такое явление как дежавю.
   На фантастической идее множественности вселенных и основана повесть Павла Амнуэля «Клоны».
   Возможно, было бы очень неплохо, кабы и на самом деле существовала такая связь. И люди, ее осуществляющие. Подобно сумасшедшему старику из рассказа Андрея Кокоулина «Сколько?». Откуда он знает, какое количество людей погибнет в неведомой главному герою катастрофе? Не из параллельного ли мира? Откуда ему известно, чем можно расплатиться за то, чтобы кто-то остался вживых?.. И не там ли, в паралельном мире живут совесть и самопожертвование?
   Но кабы такой старик существовал, скольких бы он спас?!
   А не по совету ли из параллельного мира поставили с ног на голову очередной Исход в рассказе Эльдара Сафина «Последний ковчег нах зюйд»? Ведь инопланетчики вполне могут явиться не из просторов Галактики, а оттуда, из «мира за ближайшим углом».
   А кто одарил Жоржо Бассини из рассказа Тима Скоренко «Удивительная история Эллы Харпер» умением быстро залечивать раны у близких ему людей? Почему бы и не представитель параллельной вселенной?..
   И уж точно из иного мира явился ребенок в рассказе Александра Мазина «Пятый ангел», поставивший героев перед выбором. А персонажи рассказа Дарьи Беломоиной «Цветы под водой» и сами способны сделать мир другим.
   В общем, вполне возможно, что вокруг нас существует огромное множество вселенных.
   Да только не дождемся мы советов и помощи с иных миров. Разбираться со своими проблемами придется самим.
   Но может, это и хорошо? Дорогу, как известно, осилит идущий.
   Николай Романецкий

1
Истории, Образы, Фантазии

Павел Амнуэль
Клоны
Повесть

Краткое содержание начала повести Павла Амнуэля «Клоны»[1]

   Лайма, представительница коренного народа, живущего на Гавайях, работает переводчиком в международной обсерватории. Грамотный специалист, к тому же умеющий читать по губам. Но у девушки очень тяжелый период в жизни – недавно в автокатастрофе погиб Том, ее любимый человек.
   Однажды члены российской научной экспедиции приглашают ее просмотреть видеозапись, полученную из космоса (запись без звука, но по движению губ можно понять, о чем говорит космонавт). На записи Лайма видит своего любимого. Девушка потрясена и начинает подозревать, что автокатастрофа была инсценировкой, а на самом деле Том участвует в некоем секретном проекте, связанном с полетом на земную орбиту. Тем более что ей не дали опознать труп… Однако русские ученые уверяют ее, что корабль с Томом, когда с борта ушел сигнал, находился на расстоянии более ста парсеков от Земли. Лайма не верит русским и начинает искать доказательства, что Том жив. Ей помогает Леонид, один из русских астрофизиков.
   Между молодыми людьми возникает симпатия. Леонид говорит, что у него есть объяснение случившемуся, но это объяснение слишком фантастично, чтобы его можно было принять за истину.
   Они едут на кладбище, где похоронен Том, и там, возле свежей могилы, Лайма понимает: Том все-таки умер – она просто чувствует это.
   И она рассказывает Леониду, что видит Тома, что видела его еще до знакомства. Сначала во снах, а потом, когда он погиб, словно наяву, но только как будто это не совсем ее Том, он как будто другой человек, и у него другая женщина по имени Минни. Именно с этой женщиной он и попрощался там, в записи. И что, когда Лайма с Томом были вместе, он как будто тоже помнил чужую жизнь.
   Леонид в ответ рассказывает ей о гипотезе множественности вселенных, которые связаны при помощи квантового перепутывания и лишь чуть-чуть отличаются друг от друга. Он просит девушку попытаться установить контакт с собственными двойниками в других вселенных. У нее это обязательно должно получиться – ведь она явно не обычный человек. И только таким образом она снова сможет встретиться с Томом.

   Проснулся он на диване, под головой была цветная подушка, тонко пахнувшая духами, ноги были укрыты пледом, похожим теперь на распластанного тигренка, за окном вяло потягивался серый сумрак.
   Леонид опустил ноги на пол и обнаружил, что спал в носках, – наверно, Лайма сняла с него туфли и отнесла в прихожую. Не было и самой Лаймы. На кухне шипел чайник, Леонид услышал и другие звуки – шелест воды, тихое журчание. Шлепая по холодному полу, Леонид вышел в прихожую и обнаружил свои туфли рядом с тапочками, которые надел и пошел на кухню, где недовольно бормотал закипевший чайник.
   Из коридорчика вышла Лайма в широком халате с огромными набивными цветами. Полотенце на ее голове напоминало персидский тюрбан, а может, это был тюрбан, напоминавший полотенце?
   – Проснулся? – улыбнулась Лайма.
   – Извини, – пробормотал Леонид. – Я не нашел сахара, а горький кофе действует на меня, как снотворное.
   – Странно! – удивилась Лайма. – Пойди, умойся, там и зубная щетка есть.
   Она смутилась и отвела взгляд – Леонид понял, что зубная щетка принадлежала Тому. Мысль была неприятна, и в ванной Леонид не стал ничего трогать – ополоснул лицо холодной водой, пригладил руками волосы перед зеркалом и вернулся на кухню.
   Лайма сидела за столиком и показала Леониду на стул рядом с собой. Он сел, чувствуя себя то ли лишним, то ли незваным, скорее – неприкаянным.
   – Я налила тебе чаю, – улыбнулась Лайма. – Не хочу, чтобы ты опять заснул.
   Изумительный оказался чай, крепко и правильно заваренный, настоящий утренний английский. Лайма точно угадала его желание… как она смогла?
   – Да, – кивнула Лайма в ответ на молчаливый вопрос. – Я вспомнила, какой чай ты любишь. Мы были знакомы с тобой прежде. Мы были… Почему ты сразу не сказал?
   – Мы… – Он не должен был прерывать Лайму ни единым словом, даже ненавязчивой мыслью, которая могла бы отразиться на его лице.
   – Ты должен был мне напомнить, Лео, – недовольно сказала Лайма. – Хотя… Может, ты прав, что не напомнил. Я тогда повела себя не очень учтиво, но мы были с Томом, а ты с той женщиной. Ты ее не представил, и я не знаю… Твоя жена?
   – Жена, – повторил Леонид, пытаясь сообразить, какой ответ окажется подходящим. Назвать имя? А если Лайма вспомнила другое? На ком он женат в той вселенной, которая сейчас пробуждалась в памяти Лаймы?
   – Жена, – с иронией повторила Лайма. – У меня сложилось впечатление, что ты уже тогда с ней не ладил.
   – Э-э… ты проницательна, – пробормотал Леонид, отводя взгляд.
   – Странно ты на меня посмотрел, – сообщила Лайма. – Пей, Лео, чай остынет.
   – Да-да.
   – Ты посмотрел, – продолжала Лайма, – будто хотел сказать: «Почему ты с ним, а не со мной?». Так откровенно… Даже Том понял – когда мы отошли, он сжал мне локоть и спросил: «Давно ты его знаешь?». Я сказала: «Первый раз вижу». Том не поверил. В тот вечер ты всякий раз смотрел в мою сторону, когда мы оказывались недалеко друг от друга.
   – Вот как? – вяло сказал Леонид. Множество вопросов вертелось на его языке, и ни одного он не мог задать, не разорвав тонкую нить памяти, натянувшуюся в мозгу Лаймы.
   – А потом, – все же решился он, – мы виделись?
   – Ты спрашиваешь? – удивилась Лайма. – Я забываю, со мной случается, порой не помню, что происходило вчера, а события детства вдруг всплывают в памяти, вспоминаю, как мама помыла меня и начала обтирать полотенцем, а я дрожу от холода, потому что мама решила меня закаливать и обливала ледяной водой из таирадского источника… тебе это не интересно? Ты хочешь сказать, что забыл, как мы…
   – Я не забыл, – пробормотал Леонид.
   Он ступал по поверхности памяти, как по тонкому льду только что замерзшей реки: одно неверное движение, провалишься и в ледяной воде прошлого утонешь, не в силах ни вспомнить, ни отречься от воспоминаний, которые утонут вместе с тобой.
   «Если она не расскажет, – думал Леонид, – я не буду знать, как вести себя дальше».
   – Наваждение, – сказала Лайма.
   – Все было хорошо, – слова вырвались непроизвольно, но сказанного не вернуть, и Леонид продолжил, не понимая, что говорит, отдавшись интуиции, которой всегда доверял в вопросах науки и никогда – в житейских. – Все было хорошо и правильно, напрасно ты думаешь, что поступила не так, как должна была.
   Лайма кивала, не поднимая взгляда.
   – Я люблю тебя, Лайма, – будто со стороны услышал себя Леонид и, не сумев затормозить, добавил: – Я всегда тебя любил. С первой встречи.
   Для него «первая встреча» была вчера, в библиотеке обсерватории Кека. Он увидел женщину за компьютером, и сладкая печаль, возникшая сразу и неотвратимо, заставила его остановиться и долго смотреть, как Лайма перелистывала страницы лежавшей перед ней рукописи, как переводила взгляд на экран, что-то с чем-то сравнивая и нажатием клавиши отмечая необходимые места. Он стоял, смотрел и знал, что не скажет этой женщине о своем чувстве, о том, что никогда прежде не испытывал такой нежности, жалости, острого желания и еще каких-то душевных нюансов, которые сам себе не мог объяснить.
   – Я знаю, – сказала Лайма.
   Они потянулись друг к другу. «Какая она худенькая», – подумал Леонид, обняв Лайму, неловко поцеловав в шею и испугавшись своей настойчивости.
   – Еще, – сказала Лайма. Или это был внутренний голос? Мысли спутались. Он целовал подбородок, щеки, стараясь не касаться губ, потому что Лайма говорила… что? Он не сразу стал понимать.
   – Том был с ней в отеле… – Звуки плыли невидимыми волнами, Леонид различал хорошо если каждое третье слово. Может, говорила другая Лайма, та, что в мире, где Том…
   – Ты не… я потом была как… а с тобой… извини, что… – плававший в воздухе источник звука постепенно сконцентрировался, вобрав в себя звучавший ниоткуда голос.
   – Ты пришел… сподвигло… поколений… – И еще какое-то слово прозвучало, совсем непонятное, может, из гавайского языка, может, из другого, которого Леонид не знал.
   На секунду голос затих, и Леонид воспользовался паузой, чтобы поцеловать Лайму в губы, ее волосы щекотали ему лоб и уши, это было так замечательно, что мысли пропали и не вернулись, даже когда Лайма легким, но твердым движением оттолкнула его и, мимолетно проведя ладонью по щеке, оперлась о столешницу обеими руками.
   – Поразительно, – сказала она, и волна напряжения, державшая Леонида на гребне, схлынула – это был голос его Лаймы, женщины, которую он знал всего сутки, но без которой, похоже, следующие сутки прожить был уже не в состоянии.
   – Я хорошо помню, – говорила Лайма, не глядя на Леонида, – что было вчера, и что было год назад, и как мы с Томом познакомились, как мы с ним стали близки, и день, когда он погиб. И помню совсем другое. Будто было со мной, не во сне. Сны я помню иначе, сны расплывчаты и бездетальны, а в этих воспоминаниях я могу вызвать мельчайшие подробности…
   Она повернулась, наконец, к Леониду.
   – Это было? – спросила Лайма голосом неуверенной в себе девочки, выпущенной из родительского дома в большой мир и запутавшейся в его неизбежных лабиринтах.
   – Да, – кивнул Леонид. Он боялся, что новая память Лаймы, просыпавшаяся и еще сонная, погружавшаяся и вновь всплывавшая, непредсказуемо отреагирует на любое его слово, может даже – на мысль.
   – Леня, – сказала Лайма, – Тома не спасут. Невозможно. Он… так получилось… здесь.
   – Да, – подтвердил Леонид.
   – Был здесь, – уточнила Лайма.
   – Да.
   – А мы с тобой…
   – Я не знаю, – осторожно сказал Леонид. Он только сейчас понял, что Лайма говорит по-русски, причем с московским акцентом.
   – Как мы теперь будем жить? Мы с тобой убили Тома.
   – Мы? – вырвалось у Леонида.
   – Я вспомнила, кто такая Минни, Леня. Ты не помнишь?
   – Нет, – пробормотал он. Он и не пытался вспомнить.
   – Минни, – Лайма повторила имя неуловимо саркастическим тоном. – Минни, не женское имя, а образ.
   – Лайма… Ты говоришь по-русски.
   – Я… – Лайма помедлила. – Я русского не знаю. Сейчас вспомнила, потому что…
   Иногда люди начинали говорить на языке, которого не могли знать. Вспоминать о событиях, которые в их жизни не происходили… Неужели?..
   – Квантовое перепутывание. Ты вспоминаешь себя-другую. Говори… пока не забыла.
   – Вряд ли я смогу забыть, – с горечью произнесла Лайма. – И вряд ли захочу. Эта Минни…
   «Господь с ней, с Минни, – подумал Леонид. – Вспоминать нужно о другом».
   – Мы были с Томом в Гонолулу… не перебивай меня…
   – Может, тебе проще по-английски?
   – Нет. Мы поехали с Томом в Гонолулу купить новый аэрак – у старого что-то сгорело, я совсем не разбираюсь в технике, ни там, ни здесь. Я знаю, это был Гонолулу, но не такой, каким я его помню, то есть, теперь я помню его и другим… Над городом будто протянут ковер, он полупрозрачный и плавает в воздухе, как… да, будто ковер-самолет в арабской сказке. Я прочитала «Тысячу и одну ночь», когда в университете учила арабский… арабский? Я никогда его не… Да, там. Я вообще-то не читала «Тысячи и одной ночи», в детстве любила наши гавайские сказки, ты обязательно должен… Я тебе сама буду рассказывать, можно? Потом… А других сказок не читала, меня тянуло на сентиментальные истории, я сто раз перечитывала «Без семьи», очень плакала… Так я о чем? Почему ты меня не перебил?
   – Ты сказала…
   – Да, прости. Гонолулу. Мы прилетели в салон… Что-то вроде маленького вертолетика на двоих, только без винтов, не смотри на меня, значит, это не вертолет, а как-то иначе летает, я только название помню – аэрак. К нам подошла девушка-консультант, я на нее сначала внимания не обратила, вокруг было столько интересного… Сейчас вспоминаю, она назвалась и стала объяснять Тому, какая модель лучше, но он слушал невнимательно, а на девушку смотрел, будто она сошла с картины Леонардо или с обложки три-ди журнала, мне стало не по себе, я отвернулась, подумала: «Том, я тебе это припомню»… Но не припомнила, как-то все в тот день завертелось, машину он заказал, ту модель, что посоветовала Минни. Вечером мы собирались возвращаться в Ваймеа, но Том предложил переночевать в отеле, я была не против. Наверно, тогда у них началось, потому что среди ночи я проснулась, Тома рядом не было, я слышала, он ходил на балконе, наверно, вышел покурить, так я решила и уснула, а утром он был другой, не могу объяснить, просто я почувствовала… Леня, он мылся в ванной, а я проверила его карманы, никогда этого не делала, даже в голову не приходило, а тут… В брючном кармане… ничего особенного, пластик, на каких пальцем пишут, адрес и телефоны, погоди, я вспомню… Два-три-восемь-шесть-девять-один-ноль-три-три. Зачем мне это помнить? Может… Позвонить?
   – Девять цифр. В гавайских номерах семь.
   – Может, с кодом? – неуверенно сказала Лайма.
   – У какого штата или страны код двадцать три?
   – Не знаю.
   – Этот номер, – покачал головой Леонид, – не даст тебе покоя. Ты его сейчас вспомнила или…
   – Только что. Рассказывала и вдруг это число… будто давно забытый адрес.
   – Тогда ты… Я имею в виду – ты уже звонила по этому номеру?
   Лайма помолчала. Где она была сейчас, что видела, о чем думала?
   – Не помню. То есть… Да, звонила. Я чувствовала себя ужасно. Том напевал в ванной, а я набрала номер, видеоканал отключила, руки дрожали… Я сразу узнала голос – девушка из автосалона. Она не стала отключать видео, ей было нечего скрывать. На голове у нее было намотано полотенце, она только что вышла из ванны, и я почему-то представила, что они там были вдвоем, она вышла, чтобы ответить на звонок, а Том остался. Я отключила связь, меня трясло. А потом…
   Лайма замолчала, пытаясь вспомнить, и тихо заплакала, опустив голову на плечо Леонида. Он не знал, что делать, когда плачет женщина, – обнять, приласкать, успокаивать (как?) или дать возможность выплакаться? Когда его размолвки с Наташей заканчивались слезами, он уходил к себе в закуток и хлопал дверью. Садился к компьютеру, но работать не мог, знал, что Наташа перестает всхлипывать и идет к зеркалу, поправляя волосы…
   Лайма перестала всхлипывать, поднялась и, на ходу поправляя волосы, направилась к зеркалу, висевшему в простенке между окнами.
   – Прости, пожалуйста, – сказала она, глядя на Леонида в зеркало. – Я не должна была тебе рассказывать.
   – Должна, – твердо сказал Лениод. – Это наши общие воспоминания. Я не могу вспомнить, а ты… За нас обоих.
   – Почему? – Лайма обернулась и посмотрела Леониду в глаза. – Как это возможно? Я… где?
   Леонид обнял Лайму, он не мог говорить, не ощущая руками ее плеч, не чувствуя запаха ее духов, он и мысли, как ему казалось, мог сейчас читать. Нежность переполняла его, и какое-то время (секунду? час?) он не мог произнести ни слова, в горле застрял комок, Лайма поняла и провела ладонями по его небритым щекам.
   – Как это возможно? – повторила она. Или подумала? Наверно, только подумала, губы ее шептали совсем другое, и Леонид, не умевший читать по губам, понял каждое слово, сказанное по-русски: «Я люблю тебя».
   – Это… – пробормотал он. – Это твоя память. Каждый из нас помнит все… то есть, многое. Вряд ли мозг может помнить все из всех вселенных, где мы… многое, да… из того, что происходило с нами. Иногда вспоминаешь, и кажется, будто это происходило не с тобой, часто во сне, и тогда говоришь: приснится же такое… У каждого из нас столько памятей о самом себе, сколько миров-клонов в нашей грозди вселенных.
   – Не могу поверить.
   – Не нужно верить, Лайма. Вспоминай.
   – Что? Почему Том ушел к этой… Минии?
   – Почему он погиб? Может, в нашей памяти мы сумеем… Леонид замолчал. Не хотел, чтобы Лайма надеялась?
   – Что ты сказал? – Лайма прижалась лбом к его груди, Леониду показалось, что он тоже начал вспоминать – мелькнуло в памяти или померещилось?
   – Может, мы сумеем спасти Тома…
* * *
   – Ты в своем уме? – Папа был зол и не скрывал этого.
   – Да, – кивнул Леонид.
   Разговор происходил в номере Бредихина в Нижнем доме. Когда Леонид ввалился утром к Папе, коротко предупредив по телефону, Рената и Виктор, конечно, были здесь и разговаривали, как показалось Леониду, не о науке, а о нем. О нем и Лайме. О Лайме и ее странном поведении.
   – Нужно поговорить, – заявил Леонид с порога. – Вдвоем, пожалуйста.
   – Ладно, – буркнул Виктор, – я пойду спать, двое суток не спал, совсем отупел.
   Рената уходить не собиралась, она хотела знать, что произошло у Леонида с неадекватной девицей-переводчицей.
   – Рена, – неожиданно мягким голосом произнес Бредихин, – нам с Леонидом действительно надо разобраться. Вдвоем.
   – Пожалуйста, – Рената вышла, демонстративно хлопнув дверью.
   – Ты не отвечал на звонки, – сварливо сказал Бредихин. – Рена требовала, чтобы я позвонил в полицию, и если бы не твое появление, мне пришлось бы… Так что ты хотел сказать? Не ходи взад-вперед, садись.
   Леонид сел на стул и рассказал. Не все, конечно, но умолчания не имели ни к науке, ни к Папе никакого отношения. Бредихин слушал внимательно, время от времени поднимая брови.
   – Вот так, – заключил Леонид. – Вопрос: что мы можем предпринять для спасения экипажа?
   – Ты понимаешь, что говоришь? И главное – что делаешь?
   – Да, – отрезал Леонид. – По-вашему, все можно оставить, как есть?
   – То, что предлагаешь ты, – авантюра, отвечать за которую…
   – Буду я и никто больше, – быстро сказал Леонид.
   – Подпишешь бумагу? – голос Бредихина звучал насмешливо.
   – Подпишу.
   – И мисс Тинсли? Это ее здоровьем, прежде всего душевным, ты собираешься играть? Ты психиатр? Психолог? Что-нибудь понимаешь в структуре и работе памяти? – Бредихин тыкал в сторону Леонида указательным пальцем, не давая ему возможности вставить слово. – То, что она как бы вспомнила – ты уверен, что это именно клонная память, а не дежа вю или просто фантазия в состоянии стресса? Мисс Тинсли нужно показать врачу, а не заставлять…
   – Я и сам начал кое-что вспоминать, – сумел вставить Леонид.
   – Ты? – Бредихин застыл с протянутой рукой, склонил голову, разглядывая Леонида, будто увидел его впервые. – Ты научный работник или автор фантастических опусов?
   – Запись передачи со звездолета – научный факт или сцена из фантастического фильма?
   – Сцена из фильма, конечно, – буркнул Бредихин. – Ты сомневаешься, какую реакцию вызовет наша публикация? Думаешь, работу станут обсуждать серьезно? Если мы это опубликуем, все бросятся искать фильм, который мы якобы использовали для создания фальшивки. С научной карьерой будет покончено.

   – Послушайте, – ошеломленно произнес Леонид, – вы решили отказаться от публикации?
   – Пока полностью не разберемся – да. Не уверен, что нам это вообще удастся.
   – Понятно, – Леонид неожиданно успокоился. Он ожидал от шефа подобной реакции. Научная репутация. Неужели Папа думает, что единственная – да, странная! – публикация испортит ему карьеру настолько, что из науки придется уйти?
   – Что вам понятно, Леня? – сварливым голосом проговорил Бредихин. – Начнем с того, что ни один журнал не примет статью к публикации. Рецензент приведет такое количество возражений…
   – Статья Хьюиша и Белл была опубликована в течение трех недель!
   – У нас другой случай. Теоретическая часть совершенно не разработана…
   – Гроздь вселенных Линде…
   – Ах, оставь! Космологическим теориям цена грош в базарный день! Чистая математика. Красиво. Но совершенно невозможно проверить.
   – Невозможно? – удивился Леонид. – Тогда что происходит сейчас? Я не о статье говорю, которую мы то ли будем писать, то ли нет. Произошло столько совпадений, что невозможно объяснить их с позиции здравого смысла. Том начал сниться мисс Тинсли прежде, чем она с ним познакомилась. Том погиб, и она видела его во сне не таким, каким знала. Мисс Тинсли и наяву его встречала, но не в той одежде, к какой привыкла. В это время – опять совпадение! – приезжаем мы. Только наша аппаратура может зафиксировать наносекундную переменность оптической вспышки. Следующее совпадение: нет звука, а мисс Тинсли – единственный человек, умеющий здесь читать по губам. И опять совпадение: она узнает Тома! Сигнал шел к Земле сотни лет! Но она уверена, что это Том. И самое удивительное совпадение: приглашает ее в Верхний дом человек, у которого есть ясная, с его точки зрения, и все объясняющая гипотеза.
   – Ясная и все объясняющая, – без тени иронии повторил Папа. – Как же объясняет все эти случайные совпадения твоя гипотеза, о которой я ничего не знаю?
   Леонид смешался под насмешливым взглядом Бредихина.
   – Квантовый вариант антропного принципа, – пробормотал он. – Жизнь на Земле – тоже результат маловероятных совпадений большого числа параметров. Тем не менее, в теории множественной инфляции вероятность такого развития равна единице. Жизнь и разум обязательно должны были возникнуть во множестве вселенных-клонов.
   – Я понимаю, куда ты ведешь, – перебил Леонида Бредихин. – Да, красивая идея, не спорю. Достаточно в одной вселенной из грозди произойти событию «икс», и в довольно большом числе вселенных-клонов из-за квантового перепутывания происходят события-следствия. Цепочка причин-следствий может быть очень длинной, и все равно вероятность ее осуществления в довольно большом числе миров равна единице. Ты это хотел сказать?
   Леонид кивнул.
   – Красиво, да. Но есть более простое и естественное объяснение. У мисс Тинсли крайне неустойчивая психика. В таком состоянии человек может «вспомнить» что угодно, в том числе свои как бы прошлые жизни и даже – как он лично разговаривал с Иисусом! Ну что ты, Леня, право, как ребенок! Собственные предположения для тебя реальнее реальности. Послушай… – Бредихину будто только сейчас пришла в голову мысль, которую он тут же и озвучил, пристально глядя на Леонида. – Ты влюбился в эту женщину? Я понимаю… Очень приятная женщина, умница. А как Наташа?
   – Евгений Константинович!
   – Я уже больше полувека Евгений и четверть века Константинович! Вот что, Леня. Я руковожу группой, и решения принимаю я, ты не возражаешь? Отлично. Наш наблюдательный сет закончен. Аппаратура от телескопа отмонирована. Билеты у нас на пятнадцатое, я попросил поменять на сегодня. С билетами до Фриско нет проблем.
   – Летите, – согласился Леонид. – У меня билет на пятнадцатое, полечу пятнадцатого.
   – Ты член группы!
   – И виза покрывает весь месяц, – продолжал Леонид. – Вы не можете заставить меня полететь, верно?
   – Хочешь потерять работу?
   – Вы сможете найти другого идиота, согласного переехать в Зеленчукскую, чтобы положить полжизни на бесперспективный проект? За тридцать лет у «маньяков» не было ни одного положительного результата. Кому интересны ореолы вокруг черных дыр? Если вы меня уволите…
   – Ну-ну… – благодушно отозвался Бредихин. – Что, если я тебя действительно уволю?
   – Я сам напишу статью.
   – Не напишешь. Результаты – собственность группы, ты не можешь использовать их самостоятельно.
   – Я расскажу обо всем, что здесь происходило.
   – В желтой прессе? Тебя привлекают лавры Шипова? Кстати, это выход. Своими эскападами ты, во-первых, отвлечешь внимание журналистов от результатов, которые, возможно, мы с Реной и Витей все-таки захотим опубликовать. И во-вторых, твой скандал, не исключено, поможет получить финансирование, которое, как тебе прекрасно известно, в противном случае окажется под большим вопросом.
   – Я не могу оставить Лайму сейчас, когда она…
   – Когда она – что?
   – Мне нужно с ней встретиться.
   – Конечно, – облегченно сказал Бредихин. Он опять одержал победу. – Поговори с мисс Тинсли. Объясни: в ее интересах не распространяться о том, что она видела. Только прошу тебя, Леня: не отключай телефон. Я займусь переоформлением билетов, а Витя – погрузкой аппаратуры. Кстати, через час у меня встреча с Хаскеллом.
   – Что вы ему скажете? – спросил Леонид, думая о своем.
   – К сожалению, – сухо сказал Бредихин, – нам опять удалось получить только верхние пределы переменностей. Но эти верхние пределы позволили на порядок уменьшить величины ожидаемых потоков, что накладывает важные ограничения на параметры излучения аккреционных дисков вокруг черных дыр. Ты что-нибудь имеешь против такой формулировки?
   – Ничего, – покачал головой Леонид. – Если бы не сигнал…
   – Поговорим дома. О нелепой цепи случайностей.
   – Не произошло ни одной случайности! Действует квантовый антропный принцип для грозди вселенных!
   – Поговорим дома. – Бредихин повернулся к Леониду спиной.
* * *
   Телефон Лаймы не отвечал. Когда Леонид уходил, она собиралась выспаться. Не слышит звонка? «Отчего ты нервничаешь? – успокаивал себя Леонид, в очередной раз набирая номер. – Спит, значит, все в порядке».
   Он знал – что-то произошло.
   Леонид звонил в дверь и стучал, на шум выглянул сосед – всклокоченный молодой человек в майке навыпуск с изображением попугая. «Вам Лайма нужна? Она ушла. Ну… довольно давно, я на часы не смотрю».
   В библиотеке за знакомым столиком сидел чернокожий господин в синем костюме и при зеленом галстуке, изучал текст на экране компьютера. Лицо показалось Леониду знакомым, кто-то из сотрудников радиообсерватории.
   На площади перед библиотекой он долго стоял, пытаясь понять, что с ним происходит. Разве Лайма обязана ему докладывать? Кто он ей, в конце концов?
   Лаймы не оказалось ни в приемной директора (что ей там делать?), ни в кафе Альваро («Мисс Тинсли сегодня не заходила»), и ощущение беды погнало Леонида к пункту проката машин – единственному в Ваймеа.
   Ночную поездку он помнил плохо, положился на память рук. По Мамалахоа в сторону аэропорта, потом поворот налево, дальше указатель «кладбище». Ворота были широко открыты, и Леонид оставил машину перед газоном, нарушив правила парковки.
   Лайму он увидел издалека и побежал. Девушка лежала на спине, вытянув в стороны руки. «Боже, – молился Леонид, – пожалуйста…»
   Он встретил пустой взгляд и, не успев ужаснуться, увидел – впервые в жизни, – как взгляд становится осмысленным.
   – Боже…
   Лайма смотрела на Леонида внимательно и радостно – так смотрела Наташа в первые недели их знакомства.
   Леонид поднял Лайму на руки и понес к машине, она прижалась лбом к его груди, бормотала «Боже, Боже…»
   Леонид опустил Лайму на заднее сиденье и влез следом. Лайма откинулась на спинку, сцепила ладони.
   – Боже, Леня, – Лайма говорила по-русски. – Пожалуйста, не оставляй меня больше одну, слышишь?
   – Да, – Леонид поцеловал Лайму и повторил: – Да. Никогда.
   – Том улетает завтра, сначала на Перейру, они будут там две недели, пройдут рекогницию, а потом – на Виртогу.
   Перейра? Рекогниция? Виртога? О чем она?
   Лайма положила голову ему на плечо, говорила, он не прерывал, слушал, пытался представить, что она чувствует. Том улетит на Перейру (Где это? Что?), и она избавится, наконец, от мучительного состояния неустойчивости…
   О чем он?
   – Я поступила, как ты советовал. Поехала с Томом в Карте-гу, мы сидели на веранде, той, где были с тобой, помнишь? Конечно, помнишь, длинный стол с палиями, в углах марсианские клеги, не знаю, как их вырастили в нашем климате, мы сидели друг против друга, и Том сказал: «Все между нами кончено, Лайма?» Я сказала: «Это твои слова». «А на самом деле…» – он уцепился за недоговорку, и мне пришлось ответить: «Да, все между нами кончено». Он сказал, помолчав: «Ты будешь смотреть старт?» «Да», – сказала я. «Спасибо». Он повторял: «Спасибо, спасибо», будто что-то в нем сломалось. Я… прости, Леня… я поцеловала его в губы, и он замолчал. Это… так было нужно.
   – Я понимаю, – пробормотал Леонид. Ему казалось, или он действительно понимал?
   – Он хотел… То есть, я поняла, что… В последний раз. Но я не смогла. Мы стояли в дверях, он положил руки мне на плечи, а я была, как камень, понимала, что это дурно, ему завтра лететь… Но я не могла, Леня. Повернулась и ушла. Он смотрел мне вслед, я чувствовала, пока шла к машине, и даже в воздухе его взгляд касается моего затылка. А дома… Я искала тебя, не могла оставаться одна, я тебе сто раз звонила, а ты не отвечал, почему ты не отвечал, Леня?
   – Я не…
   – Только не говори, что не слышал, я посылала когнитивные запросы, ты не хотел со мной говорить? Ты не должен ревновать меня к Тому, почему ты так поступил со мной? Я решила, что ты у Маркито, но он сказал, что не видел тебя со вчерашнего вечера, ты был, по его словам, не в себе и… Я подумала, ты меня бросил, потому что я и Том… но ты не мог так… Между нами ничего не было, он хотел, да… Получилось плохо – и с ним, и с тобой. Прости.
   – Лайма…
   – А потом я поехала на кладбище. На могилу мамы. Мне нужно было с ней поговорить.
   – Поговорить?
   – Ей при жизни очень нравился Том, и, наверно, поэтому матрица… она сохраняет установки… Я рассказала, как получилось с Томом, и о нас. Сказала, что Том улетел и вернется лет через пять, если теории, которые им нужно проверить, правильные, а если нет, то – лет через пятнадцать. Когда-то я обещала Тому ждать, была уверена, что стану ждать его всю жизнь. Если бы не мое обещание, Том, наверно, не согласился бы лететь. Получается, я его предала? А мама…
   – Мама… – пробормотал Леонид сквозь зубы, стараясь сдержать колотившую его дрожь.
   – Мама сказала, что понимает меня… поразительно, при жизни она говорила, что моя судьба – Том… а после того, как ее не стало… что-то в сознании меняется после смерти? Мама сказала: «Ты права, не нужно беспокоиться о Томе, он сделал свой выбор, а ты сделала свой». Леня, я сама себе столько раз это говорила… Подумала, что мама повторяет мои мысли. Наверно, в ее логос вмонтировали когнитивный детектор… Кажется, я потеряла сознание от нервного напряжения. А потом появился ты. Я знала, что ты найдешь меня, и ты пришел.
   Лайма подняла к Леониду заплаканное лицо, Леониду ничего не оставалось, как целовать глаза, ресницы, ощущать на губах соленые капли. Он поцеловал Лайму в губы, и что-то изменилось в мире, Леонид подумал, что сейчас они оба, возможно, существуют не в двух, как минуту назад, а в третьей вселенной, обособленной от остальных, со своими законами природы. Во вселенной, где не было времени, все события жизни происходили одновременно, рождение совпадало со смертью, любовь не имела начала и не могла закончиться, потому что это было не чувство, а состояние души…
   Он целовал Лайму, понимая, что целует не ту женщину, с которой познакомился в библиотеке, не ту, что читала по губам предсмертное послание Тома, не ту, с которой провел несколько удивительных часов, не ту…
   С этой Лаймой все было иначе. Они давно любили друг друга. Эта Лайма проводила Тома в звездную экспедицию, и его корабль все еще стоял на поверхности планеты или астероида… скорее всего, астероида, откуда должен был отправиться в полет на пять или, возможно, пятнадцать лет.
   Но и тогда он не мог оказаться на расстоянии сотни парсек от Земли! В любой вселенной, с которой наш мир связан квантовым перепутыванием, скорость света одна и та же.
   Лайма откинула голову, посмотрела ему в глаза, и нежность, какую Леонид не испытывал никогда и ни к кому, ластиком стерла из его сознания все мысли, кроме одной, да и та была скорее не мыслью, а вербализованным чувством, ощущением, новой его жизнью.
   – Я люблю тебя, Лайма…
   – Я люблю тебя, Леня…
   Слова невидимой пылью повисли в воздухе, опускались на лоб, нос, губы, щекотали подбородок.
   – Я люблю тебя…
   Где? Когда? Кто сейчас я? Кто – ты? Кто – мы вместе?
   Лайма мягко, но решительно уперлась ладонями в грудь Леонида. Произошло то, что и должно было. Она вернулась, и Леониду стало нестерпимо жаль ушедших мгновений.
   – Странно, – сказала Лайма. – Мы только что признались друг другу в любви?
   Она произнесла эти слова без тени упрека. Значит…
   – Странно, – повторила Лайма. – Я помню, как поехала на кладбище, потому что мне стало одиноко. Наш с тобой разговор помню. И прощание с Томом вчера на веранде, хотя помню, что он погиб.
   Леонид сидел, сложив на коленях руки, и смотрел на пальцы Лаймы, сцепленные так, что побелели костяшки.
   – Я сошла с ума?
   – Нет, – сказал Леонид. – Нет. Нет.
   Он повторял «нет» с разными интонациями, всякий раз короткое слово означало другую грань отрицания, Лайма протянула ему руки, и Леонид стиснул ее холодные пальцы.
   – Ты не сошла с ума, – сказал он. – Просто… То есть, очень непросто, конечно… Ты вспомнила себя в той вселенной, где порвала с Томом перед его отлетом на… Забыл название.
   – Виртога, – вспоминая, произнесла Лайма. – Это вторая планета в системе черного карлика Апдейка в облаке Оорта. Холодный сверхюпитер, сказал Том.
   – Вот как… – пробормотал Леонид. Кто-то из американских астрономов предположил недавно, что в облаке Оорта есть коричневые карлики с массой во много раз меньше солнечной, но в десятки раз массивнее Юпитера. Холодные суперюпитеры? Ни одной такой звезды пока обнаружить не удалось даже после старта «Кеплера». Пока не удалось. В нашей Вселенной. Здесь и сейчас.
   – Как я могу это помнить? – удивленно сказала Лайма. «Удивленно, но не испуганно», – отметил про себя Леонид. Теперь, пожалуй, он мог сказать…
   – Потому, – объяснил он, – что все мы… не только ты… я тоже… и каждый… мы помним себя не только в нашей Вселенной, но в каждой вселенной-клоне. Все такие вселенные составляют единую квантовую систему, это называется перепутыванием волновых функций.
   – Не понимаю.
   – Неважно. Обычно каждый человек помнит только свою жизнь здесь, в этом мире, который кажется единственным. Иногда вспоминаешь еще что-то, обрывки какие-то… Будто уже бывал где-то… Дежа вю. Воспоминания прорываются из-за… не знаю… возможно, квантовые процессы играют гораздо большую роль, чем мы думаем. Некоторые люди вспоминают себя совсем другими. Вспоминают события, никогда с ними не происходившие. Язык, на котором никогда не говорили.
   – Русский, – вставила Лайма. – Я говорила по-русски.
   – Почему? – решился спросить Леонид. – Это твой родной язык… там?
   – Там… – повторила Лайма. – Нет, – сказала она, вспоминая, – не родной. А ты не помнишь, что… Да, – прервала она себя, – конечно, не помнишь. Я выучила русский, когда мы с тобой…
   Она запнулась.
   – Когда мы полюбили друг друга, – закончил Леонид. – Расскажи, как это было. Пока не ушло из памяти.
   – Ты думаешь…
   – Я ничего не знаю, – мрачно сказал Леонид. – Откуда мне знать? Еще вчера я даже не знал, существуют ли на самом деле вселенные-клоны с квантовым перепутыванием. Была у меня такая гипотеза. Я тебе вчера рассказывал.
   – А я ничего не поняла, – улыбнулась Лайма. – Я гуманитарий, а тут такие сложности… Прости, – она коснулась пальцами его щеки, поймав огорченный взгляд, – мне было не до того. Я схожу с ума?
   – Лайма, – Леонид привлек девушку к себе, – родная моя, любимая… Твоя память… наша… во всех вселенных, она не в этом твоем мозге… как тебе объяснить… Поверь, ты не можешь сойти с ума, разве что…
   Ему стало страшно.
   – Говори, – потребовала Лайма.
   – Разве что, – тихо произнес Леонид, – ты одновременно вызовешь в памяти множество вселенных-клонов. Нет, не думаю, что это возможно. Нет, – сказал он с уверенностью, которой не испытывал, – этого не может произойти.
   – Почему? – требовательно спросила Лайма. Леонид не знал.
   – Я уверен, – сказал он, но уверенности в голосе не было, и Лайма это поняла, отвернулась, смотрела в окно на поднимавшиеся из-за восточного горизонта облака.
   – В твоей теории, – сказала она отчужденно, – об этом нет ни слова.
   – Нет, – признал Леонид. – И ни в какой теории об этом не будет ни слова. То, что происходит, слишком сложно для любой теории. Я смог описать только принцип возникновения вселенных-клонов в грозди миров в процессе Большой хаотической инфляции. Это сложно, и я не добрался до окончательных решений.
   – Значит, – пробормотала Лайма, – я могу вспомнить еще… Послушай, – прервала она себя. – Не получается. Не сходится, Лео.
   – Да, – согласился Леонид. Он уже понял то, что сейчас стало понятно и Лайме.
   – Я помню, как прощалась с Томом. Вспомнила нашу с тобой… Да, любовь. Мы были близки, тебе, наверно, приятно это знать.
   – Лайма…
   – Но послушай! Том еще не улетел. Только завтра… Или… Разве во вселенных-клонах не одно и то же время? Я имею в виду…
   – Я понимаю, что ты имеешь в виду, – вздохнул Леонид. – Я не знаю! Из общих соображений времена должны совпадать в квантовых пределах, но при таком возрасте… тринадцать миллиардов лет после Большого взрыва… квантовые неопределенности… расхождения в сотни лет возможны, я думаю.
   – Значит, – сделала вывод Лайма, – я вспомнила себя не в той вселенной, где Том…
   Она не смогла произнести слово.
   – Не в той, – кивнул Леонид.
   – Вот оно как, – пробормотала Лайма. – Я проводила Тома вчера, а он полетел четыреста лет назад из совсем другой вселенной, где мы… Я могу и это вспомнить?
   – Понимаешь… – Он должен был сказать правду. – Когда я понял, что ты вспомнила себя в той вселенной, где Том любил Минни, а мы с тобой… да… Я думал… надеялся… что именно там звездолет Тома уже достиг… то есть, не достиг… промахнулся мимо цели и… В общем, исчез, от него больше не могло поступить сообщений, потому что он попал в нашу Вселенную. Я не подумал, что если там прошли сотни лет, если там другое время, ты не могла…
   Он не хотел произносить слово.
   – Я не могла вспомнить, – закончила Лайма, – потому что там, где прошли четыреста лет после старта, меня нет. Я давно умерла. Да?
   Леонид отвел взгляд.
   – Да, – вынужден был признать он. – Вселенную, откуда появился Том, которого мы видели на экране, ты вспомнить не можешь.
   – Там я умерла, – повторила Лайма. Мысль о том, что где-то ее уже нет в живых, а где-то, может быть, она еще не родилась, показалась ей не столько невероятной, сколько эмоционально неприемлемой.
   – Значит, – сказала она, – ты с самого начала знал, что помочь Тому невозможно!
   – Как я мог это знать? Мне только этой ночью пришло в голову, что в разных вселенных могут быть разные времена. Этого нет в теории.
   – Какое время отделяет наш мир от того, что я вспомнила?
   – Я не знаю!
   – Почему?
   – Почему – что? – осторожно переспросил Леонид.
   – Не понимаешь? Мы – я, Том, ты – живем в двадцать первом веке. Здесь. Но там… я помню даже запахи, они стали еще сильнее, ощутимее. Я о чем… Почему там мы – я, Том, ты, эта Минни – живем в другом времени? Не другие, похожие на нас, а мы? Иначе я не смогла бы вспомнить! Скажешь, что это квантовые эффекты? – с неожиданной злостью спросила Лайма. – Ты физик или мистик? Во всех несуразицах, во всем, что ты не можешь объяснить, виноваты у тебя квантовые эффекты. Просто слова. Пустые.
   – Лайма…
   – Если где-то мы с тобой и Том живем в двадцать втором веке…
   – Ты помнишь дату? – быстро спросил Леонид.
   – …то где-то мы – тоже такие, как есть, – можем жить и в тридцатом веке, да или нет?
   – Ну… – с сомнением сказал Леонид. – Этого нельзя исключить.
   – Значит, где-то мы живем тогда, когда корабль Тома пролетел мимо цели и два века спустя исчез.
   – Не два века, – задумчиво сказал Леонид, – свет еще должен дойти до Земли.
   – Неважно. Живем в то время, когда стало известно, что звездолет исчез.
   – Ну… наверно.
   – А в какой-то вселенной мы живем в те годы, когда Тома еще можно было спасти.
   Леонид не представлял, как это можно было бы сделать, но сказал осторожно:
   – Наверно.
   – Тогда… – Лайма помедлила и добавила: – Я хочу домой. Отвези меня, пожалуйста.
   – Хорошо, – пробормотал Леонид и приподнялся, чтобы перебраться на переднее сиденье.
   – Не на этой, – сказала Лайма. – На моей. Эту ты взял у Колмана? Позвони ему позже, он заберет машину.
   – Хорошо, – повторил Леонид.
* * *
   Леонид вел машину медленно, искоса поглядывая на Лайму. Что она вспоминала? Ей нужно побыть одной, освоиться, заново себя понять, каждое слово будет лишним. Пусть заговорит первая, тогда он будет знать, как себя вести.
   Не меньше, чем Лайме, Леониду нужно было сейчас остаться наедине с собой. Рассказ Лаймы он воспринимал пока, как сюжет фантастического фильма. Точно знал, что на самом деле это фильм о реальной жизни, но на уровне ощущений это была фантастика.
   Лайма вспомнила себя в мире, где они были любовниками, а Том получил от ворот поворот и, в угнетенном состоянии, отправился в экспедицию. Почему психологи (должны же там быть психологи!) допустили, чтобы астронавт ушел в полет, не будучи совершенно здоров? Угнетенная психика опаснее недолеченного насморка. Какие физические законы привели к тому, что в мире номер два они, такие, какие есть, живут в другом времени и, похоже, в других странах?
   Существует ли мир, в котором Тома можно спасти? Нет. Если корабль потерпел катастрофу – то во всех мирах, где полетел к звездам. Во всех мирах скорость света одинакова в пределах квантовой неопределенности: триста тысяч километров в секунду. Если на Земле принят сигнал о помощи с расстояния в сотни парсек, то после катастрофы в любом случае прошли столетия, и на экране человек, много лет назад расставшийся с жизнью.
   Правда… В нашем мире Том не отправлялся к звездам. В нашем мире существует только электромагнитный сигнал, вспышка, разложенная в телевизионную картинку. Да, и сигнал был с абсолютной точностью направлен на Землю. Учтены десятки недостаточно определенных (здесь и сейчас) движений: Земли вокруг Солнца, Солнца вокруг центра Галактики, звездолета по его траектории. Нужно было определить расстояние до Земли с точностью до световой секунды, иначе узко направленный электромагнитный пучок прошел бы мимо. И нужно было рассчитать, чтобы мы этот пучок зафиксировали. Произойди вспышка на сутки раньше или позже, и она осталась бы незамеченной, потому что за этой областью неба никто не вел систематических наблюдений. «Маньяки» оказались в нужном месте в нужное время…
   И прочитать текст по губам говорившего позвали именно ту женщину, которая в нашей Вселенной любила Тома Калоху, астронавта…
   Сколько невероятных случайностей должно было сойтись на площадке по масштабам вселенной – микроскопической! Но такая цепь «случайностей» естественна в мироздании, где вселенных-клонов больше, чем атомов в каждой из таких вселенных. Антропный принцип в квантово-механической интерпретации.
   Все так, но поверить в это трудно. Папа не смог.
   Поверить – ключевое слово. Почему, даже оказавшись перед фактом, человек все равно хочет сначала поверить в происходящее и, лишь поверив эмоционально, принять? Даже неопровержимая система математических доказательств остается вне научного рассмотрения, пока не найдется человек, поверивший в новую идею. Сколько людей – профессиональных физиков в том числе, – до сих пор не верят в справедливость теории относительности, несмотря на очевидные ее подтверждения! Не верят – и создают альтернативные теории тяготения, бьются лбами о стены неприятия, но все равно не верят. Чем наука отличается от религиозной веры, если…
   «Стоп, – сказал себе Леонид. – Это важно понять, но не сейчас».
   Лайма, похоже, задремала. Бедная, как она смогла принять вторую свою память, третью, четвертую, и даже рассказать достаточно внятно – на языке, которого прежде не знала?
   Леонид припарковался перед домом Лайзы, выключил двигатель и проверил список входящих звонков на телефоне. Восемь. Семь от Папы, один – от Ренаты. Отвечу потом. Разбудить Лайму? Она спит так крепко…
   Леонид обошел машину, открыл дверцу со стороны пассажира и поднял Лайму на руки. Невольно огляделся – не видит ли кто.
   На скамейке под раскидистым деревом (что-то тропическое, в ботанике Леонид не разбирался) сидела женщина лет пятидесяти, гавайка, и смотрела, как Леонид шел к подъезду с Лаймой на руках. Что она подумала? Ах, какая разница… Открыть дверь Леонид не мог, нужно было потянуть на себя…
   Женщина поднялась и, не торопясь, приблизилась. Сказала несколько слов по-гавайски, Леонид пожал плечами и просительно улыбнулся. Женщина открыла перед ним дверь и что-то спросила, Леонид кивнул, не поняв. Он начал подниматься по лестнице и подумал, что Лайму все равно придется разбудить перед дверью в квартиру. Услышал тихие шаги – женщина шла следом, кивнула ему: иди, мол, я помогу.
   Ключ. Скорее всего, ключ в сумочке, сумочка в машине, машина на улице… Глупо. Лайма тихо вздохнула, будто во сне поняла причину его замешательства, но ничем помочь не могла – только сильнее прижалась щекой к его груди, отчего Леониду захотелось стоять, не шевелясь, всю оставшуюся жизнь. Чувствовать, как бьется ее сердце, ощущать запах волос, видеть близко ее губы, ресницы…
   Леонид растерянно посмотрел на женщину, протянувшую руку, чтобы помочь ему открыть дверь.
   – У меня нет ключа, – сказал Леонид по-английски, не уверенный, что его поймут. – Ключ в сумочке, сумочка в машине…
   Женщина кивнула и пошла вниз.
   Когда она скрылась за поворотом лестницы, на Леонида снизошло странное ощущение. Держать Лайму становилось труднее, он стоял, тяжело дыша, и в то же время – так ему казалось – видел сон, будто вошел в спавшее сознание Лаймы и оказался в знакомом мире, он здесь родился, прожил жизнь, помнил каждое мгновение, воспоминания лежали неразобранной грудой старых вещей в далеком закутке, куда он ни разу не заглядывал, потому что не подозревал о возможности распахнуть плотно закрытую дверь, в ней и замка не было, и ключ не нужно было доставать из сумочки, в памяти всех людей есть такая комната и дверь, о которой не знаешь, как о потайном ходе в старинном замке, но если нашел, если открыл дверь, если ступил на порог… Понимаешь, насколько безбрежен океан воспоминаний. Понимаешь, что океан не один, их множество, они не помещаются в маленькой комнатке в мозгу, да и комнатки на самом деле нет, дверь лишь открывает пути, множество дорог… куда? В собственное «я», которое богаче Вселенной, потому что живет в миллиардах миров. Не в миллиардах… сколько получалось в расчетах? Десять в шестьдесят седьмой степени, и это минимум.
   В какой из своих памятей видела сейчас сон Лайма? В той, где ее любимый Том не полетел к звездам, не погиб в дорожной аварии, не ушел к Минни, и жили они вместе долго и счастливо? Или в той, где Том улетел, но корабль удалось спасти, и Том вернулся – к Лайме, не к Минни? Или в той, где Том сказал Лайме: «Прости, я люблю другую» и ушел, а она осталась одна, потому что и Леонид, с которым она какое-то время была близка, тоже выбрал другую женщину? Он это помнил, точнее, знал, что помнит, но не мог выбрать именно это воспоминание, эту дорогу памяти, чтобы пойти по ней и разглядеть подробности.
   Как все сложно в мирах, где живет наше «я». Как, оказывается, все просто – если вспомнить.
   – Сэр, – женщина говорила по-английски с видимой неохотой. – Я не знаю, те ли ключи взяла. Они лежали в женской сумочке.
   – Да, – сказал Леонид. – Попробуйте желтый, он, кажется, подойдет.
   Ключ подошел, и женщина распахнула перед Леонидом дверь. Он положил Лайму на диван в гостиной – как недавно, вечером… вчера? Или сто лет назад? Здесь? Он бывал в этой квартире? Леонид не был уверен. Лайма положила ладони под щеку, поджала ноги – совсем как ребенок.
   Он поцеловал Лайму в щеку – тихо коснулся губами. Нужно было подумать. Подумать и решить. Решить и выполнить. Выполнить и понести ответственность.
   Он был готов?
   Если человек, в принципе, помнит себя во всех мирах-клонах, то как вызвать нужное воспоминание? Леонид с трудом вспоминал собственное детство. Помнил рассказы мамы, а реальные эпизоды если и вспоминались, то как иллюстрации к ее рассказам. Он и университетские годы почти забывал – остались события, даты, но не лица сокурсников, детали интерьеров. Он не запоминал имена, не всегда узнавал людей, с которыми вчера познакомился. Зато хорошо помнил числа, формулы.
   Дырявая память. Может, потому и дырявая, что остальные памяти неощутимой лавиной сметают реальные воспоминания? Мы не помним нужное, не зная о том, что помним другое?
   Леонид прикорнул в уголке дивана, чтобы не касаться Лаймы, не мешать… Пусть спит, а он посидит, подумает.
* * *
   Когда Леонид открыл глаза, в комнате было полутемно, и ему показалось, что проснулся он в своей квартире в Зелен-чукской. Запах свежемолотого кофе. Тихий разговор – по телевидению передавали новости. Леонид потянулся, медленно приходя в себя. Наташа встала сегодня раньше него и сейчас войдет в спальню с обычными словами: «Вставай, соня! Расчеты стынут!»
   – Лео, ты проснулся? Лайма!
   Леонид вспомнил, наконец, где находится.
   – Я слышу, ты проснулся. – Лайма вошла из кухни с двумя чашками в руках, поставила на журнальный столик, принесла блюдца и сахарницу и только после этого подошла к Леониду, положила руки на плечи и поцеловала в губы. Отстранилась.
   – Садись, Лео, выпей чаю.
   Лайма придвинула столик и села рядом с Леонидом.
   – Что тебе снилось? – спросила она.
   Леонид не запоминал снов. Он не был уверен, что сны у него вообще были. Что-то смутное. Ему и сейчас ничего не сни…
   Он вспомнил. Только что знал, что спал без сновидений, и – вспомнил, увидел, будто фильм, от первого до последнего кадра, весь, сразу, не во времени, кадры расположились в пространстве, и нужно было переходить от одного к другому, чтобы рассмотреть по порядку. Порядок он устанавливал сам – мог перейти от последнего кадра к тому, что в середине, мог начать с середины и перескакивать к началу и концу попеременно. Что-то это ему напоминало…
   Да. Вселенную Барбура. Леонид писал о ней в курсовой на втором курсе. Барбур утверждал, что понятие времени во вселенной отсутствует. Мир – множество статичных кадриков-реальностей, мгновений настоящего. Жизнь – переход от одного кадра к другому. Красивая идея, но совершенно не разработанная математически.
   «Наверно, – подумал Леонид, – я вспомнил во сне, и сон распался на кадры, а память хаотически их разбросала. Как я теперь сложу последовательность?»
   Не было ничего проще.
   – Мне приснилось, – Леонид взял со столика чашку и отпил глоток: какой вкусный заварила Лайма чай, – мне приснилось, что я работаю в Третьей Лунной обсерватории, у меня в подчинении семьдесят два сотрудника, мы занимаемся квантовым сканированием мультивселенной до расстояний трехсот парсек… Послушай, я помню все числа!
   – Конечно, – улыбнулась Лайма. – Кому помнить, как не тебе?
   – На каком языке мы разговариваем? – в замешательстве пробормотал Леонид. – Не по-английски.
   Лайма покачала головой.
   – И не по-русски…
   – Это гавайский, – объяснила Лайма. – Не старый гавайский, что был при императоре Камеамеа Первом, а новый, в нем много английских слов, но очень своеобразная грамматика. Не думай об этом, Лео. Вспоминай.
   Чашка в руке Леонида оказалась пустой, и он вопросительно посмотрел на Лайму.
   – Еще чаю? – сказала она. – И сэндвич? Может, сделать глазунью?
   Глазунью он терпеть не мог. Наташа закормила его разными видами яичниц в первые недели их брака. Выяснилось, что она не умела готовить, яичницы были ее единственным и коронным блюдом, после медового месяцы яйца, казалось Леониду, вылезали у него из ушей, как у фокусника на эстраде. В конце концов, он наотрез отказался от очередного «глазка» и пригрозил, что разведется, если не получит нормальной котлеты с гарниром из свежих помидоров и огурцов.
   – Да, – сказал он, – сделай. Обожаю глазунью. Сто лет ее не ел.
   Пока Лайма ходила по кухне, что-то включая, переставляя и взбивая миксером, Леонид раскладывал в памяти кадрики, точно определяя, что в его сне за чем следовало, из каких причин возникали какие следствия, и чем все закончилось в том мире, память о котором заняла место в его сознании, нисколько не потеснив обычную, – он вспомнил, как в первый раз привел Наташу к себе домой, родители ушли в гости, он усадил девушку на диван в гостиной и долго возился на кухне, настраиваясь на решительные действия, но так и не смог, он хотел Наташу, но боялся ее обидеть, не знал, как себя вести, но все получилось само собой, то есть, так, как хотела Наташа: когда он вернулся из кухни, она стояла перед зеркалом обнаженная, не стыдясь своего тела. Чего ей стыдиться, она пришла к своему мужчине, и, если он не решался сделать то, что нужно, она должна была ему помочь, разве нет?
   Лайма поставила перед Леонидом тарелку с аппетитной на вид глазуньей, она добавила ломтики бекона, посыпала укропом и, похоже, какой-то гавайской приправой. Леонид нацепил на вилку большой кусок, ему показалось, что ничего вкуснее он не ел в своей жизни. Пусть так всегда и будет: глазунья с беконом на тарелке, Лайма в коротком халатике и обнаженными руками, семейная идиллия вдвоем, нет, почему вдвоем, из спальни слышны голоса детей, двое, мальчики, одному три, другому пять…
   Память о том, что возможно? Дежа вю?
   В какой-то из вселенных-клонов…
   – Ты работал на Луне, – напомнила Лайма.
   – Да, – сказал Леонид. – Обсерватория квантово-парциального мониторинга мультивселенной. Представляешь, Лайма? В зоне нашей ответственности десять в пятнадцатой степени вселенных-клонов. Миллион миллиардов.
   – Миллион миллиардов, – Лайма пожала плечами. – Для меня это слишком большое число. Не могу представить себе ничего больше пары тысяч.
   – Пожалуй, я тоже, – улыбнулся Леонид. – Понимаешь, в квантовом мире вселенные-клоны связаны… Вспомнил: это называется «протоки Освальда». Освальд. Когда он жил? Неважно. Освальд первым описал квантовые переходы между вселенными с привлечением уравнений психического взаимодействия наблюдателей… Я понял!
   – Что? – осторожно спросила Лайма, потому что Леонид застыл с протянутой рукой, в которой держал вилку.
   – Что? – повторил Леонид. – Я понял, почему до сих пор не удалось построить единую теорию, объединить все физические поля. Не включен наблюдатель. А наблюдатель не включен, потому что еще не выведены уравнения психологии подсознания, а уравнения не выведены, потому что психология сегодня – наука описательная, феноменологическая, в ней даже базовые законы еще не открыты, это будет… Не знаю, когда это произойдет в нашем мире. Скорее всего, не при нашей с тобой жизни.
   – Говори, что помнишь, говори…
   – Я помню себя на лунной станции, мы занимались квантовыми переходами по Освальду. Генераторы, создающие «протоки Освальда», – что-то вроде Большого адронного коллайдера, но там не адроны сталкиваются, а бозоны Хиггса и апреоны… у нас эти частицы еще не открыли. Трудно вспомнить слова… язык… вижу кадры, картинки, я их перебираю в памяти, а звука нет.
   – Пожалуйста, – взмолилась Лайма. – Опиши картинки. Ты… смог спасти Тома?
   – Том, – Леонид надавил пальцами на виски, боль просачивалась из глубины черепной коробки, пока тихая, как набежавшая на берег волна начавшегося прибоя. Он чувствовал, что скоро вторая волна боли заставит его забыть, разметает сложенные по порядку картинки. – Лайма, мы научились летать к звездам. По «протокам Освальда» корабль попадает во вселенную-клон. Из-за квантовой неопределенности – всегда не в ту точку пространства-времени, откуда вылетел. Сдвиги рассчитываются квантовыми компьютерами, которые позволили справиться со сложностями психофизического описания.
   – Квантовые компьютеры? Они и у нас есть. Я как-то переводила статью…
   – Принцип работы тот же, что связывает вселенные-клоны. Перепутанные состояния квантовых систем. Я почти ничего не понимаю в квантовых компьютерах, никогда ими не занимался, сейчас мало кто знает, как это работает. Скорость расчетов, по идее, на много порядков больше, чем у лучших нынешних компьютеров. Но это преимущество видимое, внешнее. Квантовые компьютеры – мостик во вселенные-клоны. И если корабль Тома оказался в нашей Вселенной, то его квантовые компьютеры могли обеспечить любую точность наведения луча в пределах квантовой неопределенности. Потому нам и удалось наблюдать вспышку.
   – Я поняла, – сказала Лайма.
   – Что? Я сам себя плохо понимаю.
   – Корабль Тома перешел во вселенную-клон и не сумел вернуться. Да? И та вселенная, где он остался без надежды на возвращение, – наша?
   – Похоже, что да, – пробормотал Леонид.
   – В нашем прошлом…
   – В нашем прошлом, – повторил Леонид, не стараясь сгладить углы. – Несколько веков назад.
   – Они давно погибли. – Лайма будто только сейчас осознала эту мысль, до сих пор она надеялась… На что?
   Леонид молчал. Конечно, погибли. Сотни лет во времени и в пространстве. Никакой надежды.
   – Лайма, родная… – Леонид целовал ей щеки, говорил в промежутках между поцелуями, речь была похожа на прерывистую передачу, смысл сказанного ускользал от Леонида, а Лайма если и понимала, то интуитивно, по-женски слушая не слова, а стоявшую за ними мысль, чувство, желание. – Родная, мы можем спасти Тома… в своей памяти… он непременно спасся… в каких-то вселенных-клонах… а где-то он не полетел… остался с тобой… там, где мы с тобой не были… где-то он остался на Земле с Минни… извини, что я так… а мы с тобой… ты можешь вспомнить…
   – Ну и что? – Лайма отстранилась и посмотрела в глаза Леониду с выражением, которое он не смог определить. Раздражение? Непонимание? Отчуждение?
   – Вспомню – и что? – Лайма почти не разжимала губ, и Леонид не сразу понял, что говорит она опять по-русски. – Я буду помнить, что Том полетел и вернулся, стал героем, и мы с ним были вместе всю оставшуюся жизнь… Я не могу вспомнить всю жизнь? Для этого нужно умереть.
   – Да, – пробормотал Леонид.
   – Это безумие! – голос Лаймы сорвался на крик. – Я видела могилу Тома, я знаю, что его нет, он погиб, а помнить я буду, как он вернулся из космоса, и мы вместе… Ты понимаешь?
   – Да.
   – Ничего ты не понимаешь! Не хочу! Почему это должно быть со мной? Почему ты сделал это со мной? Почему позвал меня смотреть?
   Слезы текли по ее щекам.
   – Ты не хотел? Не думал? – Лайма слышала его мысли, или он говорил вслух? – О чем ты вообще думаешь? Уходи. Я не хочу тебя видеть. Я хочу забыть и забуду. Забуду. Забуду!
   Леонид пошел к двери.
   – Уходи! Ненавижу тебя!
   Дверь он прикрыл тихо – голос Лаймы будто отрезало.
* * *
   – Я вижу, ты передумал? – Бредихин встретил Леонида любезным кивком, будто не было между ними размолвки. Комната в Верхнем доме выглядела бесприютной, три стола с компьютерами – собственность обсерватории – стояли посреди помещения, да еще кресла и стулья вдоль стен.
   – Где… – начал Леонид.
   – Аппаратуру упаковали, – сообщил Папа. – Грузовик в аэропорт уйдет в шесть, Витя перед отправкой еще раз вместе с Коллинзом проверит комплектацию.
   – Меня не беспо…
   – Рену я отправил отдыхать. Извини, – Папа вгляделся, наконец, в бледное лицо Леонида. – Ты плохо выглядишь. Как мисс Тинсли?
   – Приходит в себя… понемногу. Евгений Константинович, я все больше убеждаюсь – эта передача…
   – Ну-ну… – пробормотал Папа. – Новая идея?
   – …результат квантовой переброски космического аппарата из вселенной-клона в нашу.
   – Извини, Леня, в квантовой космологии я не специалист, доверяю Линде, Старобинскому…
   – Мне – нет? Бредихин помолчал.
   – Тебе – нет. Вообще-то, мне и хаотическая инфляция по Линде кажется… м-м… притянутой за уши.
   – У вас есть другое объяснение?
   – Согласись, – миролюбиво отозвался Бредихин, – передача, во-первых, не совсем обычная, не похожая на сцену из блокбастера, слишком… э-э… непрофессионально для Голливуда. Во-вторых, простота декодирования. Согласись, будь это действительно… Леня, ну, право! Неужели ты думаешь, что реальный сигнал, отправленный якобы со звездолета, удалось бы декодировать за несколько часов?
   – Витя говорил, и вы тоже…
   – Все находились под впечатлением! Если не считать вспышки, природу которой мы пока не знаем…
   – Как же не знаем?
   – Не знаем, – повторил Бредихин. – Если не считать вспышки, у нас хорошие сеты наблюдений верхних пределов, верно? Мы на порядок уменьшили ожидаемые величины излучений ореолов. С этим ты не споришь? А с передачей дома разберемся.
   – Величина поглощений…
   – Послушай, Леня, – раздраженно сказал Папа, – это прикидочные оценки. Сигнал, скорее всего, не коммерческого телеканала. Закрытая линия, случайно отраженная…
   – Секретная передача ЦРУ, – насмешливо сказал Леонид. – Тренировка космических шпионов. Криптотелевидение, криптоастронавтика, теория заговора…
   – Твоя интерпретация менее фантастична? – рассердился Папа. – Сто парсек! Земной корабль из вселенной-клона! Мало того! Мисс Тинсли, оказывается, знакома с астронавтом! Может, она – участник проекта, о котором мы понятия не имеем?
   – Вы серьезно?
   – Как нельзя более, – буркнул Папа. – Теория заговора? Против нас? Кому мы сдались с нашей маниакальной аппаратурой?
   – А Лайма каким образом оказалась замешана? Ее специально подослали, чтобы…
   – Не специально! Я говорю: кому мы сдались! Зафиксировать всплеск можно было только на телескопах Кека. Откуда бы передача не велась, именно здесь ее должны были принять.
   – На Кеке нет аппаратуры с нашей разрешающей способностью.
   – Ты уверен? Точно знаешь, какие программы здесь ведутся?
   – Лист наблюдений есть на сайте обсерватории.
   – Написать можно что угодно!
   – И Лайма…
   – Мисс Тинсли участвует в программе, что тут странного?
   – И ломает перед нами комедию?
   – Играет свою роль. Я волновался – не пойдет ли она к начальству, не выдаст ли нашу… кхм… тайну. Скорее всего, по указанию начальства она и действовала.
   – Не забывайте, – вставил Леонид, – это я нашел ее, когда нам понадобился чтец по губам. Я ее нашел, а не она меня.
   – Естественно, ты ее нашел. Здесь есть другой специалист подобного рода?
   – Вы твердо убеждены…
   – Черт побери! – взвился Бредихин. – Ни в чем я не убежден! Анализом вариантов займемся дома.
   – В том числе и вариант вселенных-клонов?
   – Если хочешь. Иди, отдохни. Сбор в пять часов. Здесь. Собери вещи, за ними заедем по дороге. И не обижайся. Придешь в себя, поймешь, что я прав.
* * *
   Машина Лаймы стояла перед домом. Женщины, сидевшей утром на скамейке, не было. Двое садовников подравнивали кусты, создавали английский газон – судя по состоянию растительности, в запасе у них было лет двести.
   Леонид ходил взад-вперед, а потом, решившись, поднялся на второй этаж и остановился у знакомой двери. Тишина удручала.
   «Уходи, – повторял себе Леонид. – Тебя все прогнали. Прогнал Папа. Прогнала Лайза. Уходи».
   Леонид нажал на ручку двери. Заперто. Впрочем… Он вспомнил: дверь открывалась наружу. Потянув ручку на себя, Леонид не ощутил сопротивления. В прихожей было темно, дверь в гостиную полуоткрыта – он ее так и оставил два часа назад. Господи, что могло…
   В гостиной Лаймы не было, на кухне тоже. И в коридорчике, который вел в спальню.
   Лайма стояла у шкафа и смотрела на себя в зеркало. Руки опущены, взгляд пристальный, неподвижный. На Лайме было короткое цветастое платье, подпоясанное ремешком. Волосы рассыпаны по плечам. Она увидела в зеркале Леонида, но не отреагировала на его появление.
   Он осторожно обнял Лайму за плечи. Не отрывая взгляда от отражения, Лайма положила ладонь на руку Леонида и произнесла несколько слов на языке, которого он не знал. Гавайский? Недавно он понимал гавайский.
   Невозможно приказать себе вспомнить. Память не подчиняется сознанию. Почему? Он хотел вспомнить, как подошел к Лайме в библиотеке, и воспоминание явилось немедленно: светлый зал, столы, девушка смотрит на него удивленным взглядом и спрашивает: «Нужно подняться к телескопам?». Он может вспомнить себя в этой Вселенной, он может вспомнить себя в любой из вселенных-клонов. В той, где сейчас Лайма. Тогда они…
   – Лео, – сказала Лайма, переведя, наконец, взгляд с собственного отражения на отражение Леонида, – ты молодец, Лео. Тебе это удалось.
   Лайма говорила по-русски.
   Она вернулась или все еще… там? С кем она разговаривала? С ним или с его отражением в другой вселенной?
   Лайма закрыла глаза, и он поцеловал ее в губы. Если она не здесь, то…
   Лайма была здесь. Она была здесь настолько, что от поцелуя у Леонида захватило дух. Он чувствовал под ладонями ее напряженные лопатки, бретельку лифчика, провел ладонью по ее спине, а другой – по волосам. Глаза были закрыты, но он видел. Разноцветные пятна сливались и расползались, рисуя то хаотические фигуры, то неожиданно вспыхивавшие изображения – дом, окно, улица, небо, женщина… Лайма.
   – Да, – вспомнил он, – я это сделал.
   – Ты молодец, Леня. Ты сумел.
   Что сумел? Он должен вспомнить, не перебирая в памяти миллиарды, сотни миллиардов, бесконечное число миров.
   Идея была его, да, но работали сотни человек на Лунной базе, тысячи на Ганимеде и десятки тысяч на Земле, в обсерваториях и на генераторах Освальда. Нужно было сконструировать длинную серию перепутанных состояний, сотни компьютеров, соединенных в квантовую цепочку. Никакой гарантии. Скорее наоборот, он был почти уверен, что не получится, никогда еще квантовые компьютеры не работали в таком сложном режиме. Он испытывал на прочность свою теорию, аналог антропного принципа. При нештатной ситуации сеть выпадет во вселенную-клон, где терпел бедствие «Коринф». Пришлось рискнуть – машинами, не людьми. Если эксперимент не удастся, звездолет не вернется, экипаж погибнет в чужой вселенной, а компьютеры… Можно представить удивление археологов, которые найдут странные артефакты на раскопках древнего захоронения. Изумление палеонтологов, откопавших в кладбище динозавров приборы, которых десятки миллионов лет назад быть не могло…
   «Коринф» вернулся – из-за квантовой неопределенности (слишком много компьютеров, слишком много вселенных-клонов, задействованных в расчетах) корабль проявился в поясе Оорта втрое дальше Плутона. Обнаружить его и доставить на лунную базу – задача, решаемая обычными методами планетарной астронавтики. Четверо суток эскадра спасателей летела к «Коринфу». Успели. До полного отказа систем жизнеобеспечения оставалось несколько часов – кинематографическая ситуация, когда помощь главным героям приходит в последний момент на глазах у взволнованных зрителей.
   Он вспомнил это? Или всегда знал? Перед глазами плыли радужные круги, разболелась голова, в затылке вспыхнул огненный шар.
   Взгляд Лаймы…
   Только взгляд, будто улыбка Чеширского кота.
   «Куда ты идешь?»
   «Куда-нибудь».
   «Ты не придешь никуда, если не знаешь куда идти». «К тебе». «Ты со мной».
   Шар рассыпался на искры…
* * *
   Леонид открыл глаза. Комната показалась ему незнакомой. Он никогда здесь не был. Лежать было жестко. Лайма сидела у него в ногах.
   – Где… мы? – спросил он.
   – Дома, – улыбнулась Лайма одними губами, глаза смотрели тревожно и о чем-то спрашивали. Он понял бы вопрос, но не мог сосредоточиться. Мешала чужая обстановка – потолок без лампового покрытия, просто беленый, будто не в цивилизованном доме, а на островах Полинезии, где аборигены до сих пор сохраняли уклад чуть ли не середины двадцать первого века. Стены тоже беленые, ни одного экрана-просвета, только два старинных окна, он видел такие в Историческом центре Нью-Йорка, где осталась сотня зданий классической постройки. И настоящие деревянные шкафы, прозрачные дверцы, материал с отблесками… стекло?
   Лежал он, впрочем, на обычном диване. Под старину, да, у него был такой диван на «Эдмее». Не вормекс, но тоже удобно.
   – Дома? – переспросил он, взглядом показывая, что их домом эта комната быть не могла.
   – Ты совсем не помнишь? – Лайма наклонилась и положила ладонь ему на лоб, какая теплая, не убирай, ты меня лечишь, я чувствую твою внутреннюю энергию, сейчас мне станет лучше, и я все пойму…
   – Ты и так все понимаешь, мой хороший. – Почему в ее голосе такая грусть?
   – Очень устал, – пожаловался Леонид. – Тринадцать суток без сна – даже при активации срок слишком большой.
   Лайма кивнула. О чем-то напряженно думала, но он не мог понять ее мысли, Лайма была от него закрыта. Она никогда в последнее время не ставила мыслеблок. Зачем? Они были единым целым, иначе ничего не получилось бы, он должен был знать о Томе то, что знала только Лайма, он служил посредником между ее памятью и компьютерами, рассеивавшими воспоминания по огромному числу вселенных-клонов в поисках взаимно однозначного соответствия. Он не хотел знать об отношениях Лаймы и Тома, но так было нужно, он даже помнил, как они… Сейчас-то зачем это вспоминать, и, тем более, бессмысленно волноваться по этому поводу, а он нервничал, не мог справиться с волнением. Лайма закрылась – почему?
   – Лео, – мягко произнесла Лайма, – пожалуйста… Просто… Понимаешь, я помню и то, что было здесь, и то, что происходило… тоже здесь, с нами и Томом. А ты пока не вспомнил себя-здешнего, ты еще там.
   Он заставил себя сесть. Взял руки Лаймы в свои и понял, что вернулся. Внимательно оглядел комнату еще раз. Барьер между гостиной и кухней. Шкафчики. Чайник – электрический, с термостатом. Низкий столик – такие раньше называли журнальными, потому что… Журналы – настоящие, не на пластике даже, а на бумаге. Окно, как в домах Централ-парка. За окном (стекло?) голубое небо с единственным маленьким круглым облачком, похожим на луну. Крыша, дом напротив…
   Он никогда здесь не был, но знал, что, если подойти к окну и посмотреть вниз, можно увидеть садик с подстриженными кустами и скамейку, на которой сидит женщина-гавайка, у нее болят колени, она сжимает их крепкими ладонями, будто от этого ревматическая боль стихает, женщина смотрит вверх, и если он действительно подойдет к окну, взгляды их встретятся, и она спросит: «Как Лайма, сэр? С ней все в порядке? Не нужна помощь?»
   Откуда он знал…
   Он знал. Он вспомнил собственные расчеты, выступление на семинаре памяти Линде в позапрошлом году в Ванкувере за пару месяцев до отлета «Коринфа», Лайма поехать с ним не смогла, и он почему-то ревновал, думал, что она отправится в Касабланку к Тому, все-таки многое их в прошлом связывало, слишком много такого, о чем он не хотел знать, но тайн между ним и Лаймой не было, да и как могли возникнуть тайны, если на третий день после знакомства они раскрыли друг для друга память, они были так влюблены, так огорошены собственным счастьем и желанием знать все друг о друге, что не подумали о последствиях, кто об этом думает в такие минуты, и он узнал, как хорошо было Лайме с Томом, как они хотели ребенка, и как потом все пошло прахом, потому что Том полюбил другую, любовь непредсказуема, и, когда даешь клятву вечности, нужно понимать, что вечность порой бывает короче секунды, вечность – кажущаяся суть времени, Том ушел к Минни, и Лайма…
   – Лайма, – сказал он, – я люблю тебя.
   Слова остались в воздухе этой комнаты, в этом чужом мире, в этом своем мире.
   Лайма провела ладонью по его щеке, будто губкой коснулась не лица, а мыслей, памяти, и… он, пожалуй, узнал комнату… он бывал здесь… несколько раз. Да.
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →