Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Английский инженер Эдвин Биэрд Баддинг (1775–1846) изобрел газонокосилку и разводной гаечный ключ.

Еще   [X]

 0 

Фронтовые будни артиллериста. С гаубицей от Сожа до Эльбы. 1941–1945 (Стопалов Сергей)

О Великой Отечественной войне написано множество художественных произведений и мемуаров. Обычно они посвящены теме мужества и героизма советских воинов. Однако свидетельств об их повседневной жизни и быте опубликовано все еще недостаточно. Да и ветеранов, сохранивших в памяти события того времени, с каждым годом становится все меньше.

В книге ветерана войны С. Г. Стопалова, принимавшего в ней участие с первых дней и до Победы, без политических прикрас и преувеличений показано, как жили и воевали на передовой простые пехотинцы и артиллеристы, рассказано о буднях фронтовиков, работе в тылу и о том, как преодолевали трудности и невзгоды солдаты и офицеры, независимо от их происхождения, национальности и воинского звания. Приведены примеры взаимоотношений наших военнослужащих с немецким населением в послевоенной Германии.

Год издания: 2015

Цена: 149 руб.



С книгой «Фронтовые будни артиллериста. С гаубицей от Сожа до Эльбы. 1941–1945» также читают:

Предпросмотр книги «Фронтовые будни артиллериста. С гаубицей от Сожа до Эльбы. 1941–1945»

Фронтовые будни артиллериста. С гаубицей от Сожа до Эльбы. 1941–1945

   О Великой Отечественной войне написано множество художественных произведений и мемуаров. Обычно они посвящены теме мужества и героизма советских воинов. Однако свидетельств об их повседневной жизни и быте опубликовано все еще недостаточно. Да и ветеранов, сохранивших в памяти события того времени, с каждым годом становится все меньше.
   В книге ветерана войны С. Г. Стопалова, принимавшего в ней участие с первых дней и до Победы, без политических прикрас и преувеличений показано, как жили и воевали на передовой простые пехотинцы и артиллеристы, рассказано о буднях фронтовиков, работе в тылу и о том, как преодолевали трудности и невзгоды солдаты и офицеры, независимо от их происхождения, национальности и воинского звания. Приведены примеры взаимоотношений наших военнослужащих с немецким населением в послевоенной Германии.


Сергей Стопалов Фронтовые будни артиллериста. С гаубицей от Сожа до Эльбы. 1941–1945

   © Стопалов С.Г., 2015
   © ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015
   © Художественное оформление серии, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

От автора

   Великая Отечественная война нашла широкое отражение в тысячах художественных произведений. Однако не все еще сказано, если у людей, родившихся после войны, возникают, например, такие вопросы:
   – Что делали солдаты, когда не было боевых действий?
   – Встречались ли на фронте воры?
   – Как кормили солдат?
   – Было ли на войне страшно?
   – Кричали ли во время атаки «За Родину, за Сталина»?
   Эти вопросы не выдуманы. Их действительно задавали и продолжают задавать фронтовикам. В большинстве художественных произведений и кинофильмов ответов на них нет. А иногда авторы просто не хотят говорить правду. На первый план они обычно выдвигают героику войны, душевные переживания, дружбу и другие высокие моральные качества солдат. И это действительно было главным в те годы. Но нельзя же представить себе войну без колоссального физического труда, без голода, холода и вшей, без малообразованных и грубых командиров, без воров и водки, короче, без всего того, что было на самом деле. И еще нельзя забывать о том, как жили тысячи людей, эвакуированных с Запада, где шла война.
   Большинство современников мало знают о не столь отдаленном прошлом страны, скрытом идеологическим покрывалом. Поэтому у меня и возникло желание без прикрас и политических пристрастий честно показать, как жилось в военные годы простым советским людям, не отягощенным солидным наследством и не имеющим «волосатой руки», помогающей делать карьеру.
   Надеюсь, что книга будет интересной не только любителям истории, но и молодым людям, моим внукам и правнукам.

В канун войны

Что было, то было. Родня

   Я родился в семье революционеров. Дед и бабушка по материнской линии активно участвовали в политической жизни страны и за заслуги перед Октябрьской революцией были удостоены персональных пенсий. Однако так уж вышло, что мое раннее детство совпало с одним из самых трагических периодов ХХ века, когда к «врагам народа» – шпионам, вредителям и прочим предателям – было отнесено около 10 процентов населения, включая грудных младенцев. А среди интеллигенции, военачальников, крестьян и лиц некоторых национальностей (калмыков, чеченцев, евреев, крымских татар и других) эта цифра была много больше.
   Не избежала этой напасти и наша семья. Первым был арестован отец, а потом в Сибирь сослали и мать. Так случилось, что большую часть своей довоенной жизни я прожил с бабушкой, отдававшей все свои силы моему воспитанию.
   Вскоре после того, как мы остались одни, нас выселили из квартиры. Помог младший сын бабушки дядя Боря. У него была комната в коммунальной квартире, в которой мы прожили около года, в течение которого он находился у жены. Но все равно жить было трудно, бабушкиной пенсии не хватало, и приходилось на всем экономить.
   Напротив нашего дома находился продовольственный магазин, в котором торговали круглыми сырками с изюмом. Наверное, кто-нибудь из стариков еще помнит полукопеечную монету грош. А в те времена такой сырок стоил 2,5 копейки. Но из-за недостатка таких монет продавцы часто не давали сдачи. И бабушка, чтобы не потерять гроша, покупала два сырка, хранить которые без холодильника (а в то время их не было) было рискованно.
   Летом бабушкин младший брат, работавший главным инженером на строительстве дороги на озеро Рица, пригласил нас на Кавказ. Его семья занимала в Гаграх целый этаж большого дома, ранее принадлежавшего известному врачу, эмигрировавшему после революции за границу. Позже в этом доме снимали кинофильм «Веселые ребята».
   Теплое море с медузами, пальмы, мандариновые сады, цветущие магнолии, горы с крутыми зелеными склонами, а по ночам за верхней дорогой вой шакалов. Все это оставило неизгладимый след в моей памяти. И еще одно – скарлатина. Из того времени я хорошо запомнил добрые глаза толстой врачихи, которая приходила в палату по нескольку раз в день и с грузинским акцентом уговаривала меня, что я хороший мальчик. Помнятся также жиденькая манная каша и чудесный овощной суп на курином бульоне, ежедневно приносимый бабушкой.
   По дороге домой в Москву мы на несколько дней заехали в Днепропетровск, где я познакомился с прабабушкой, дедом (бабушкиным мужем), ее старшим сыном дядей Мишей, его женой и дочерью Шурочкой – моей двоюродной сестрой.
   О деде Льве Минухине ходили многочисленные байки. Рассказывали, например, что как-то раз ему надо было сесть в переполненный трамвай. В те годы вагоны не имели автоматически закрывающихся дверей и при большом скоплении народа люди висели на ступеньках. Дед схватился за поручни и пытался удержаться на подножке, но трамвай тронулся, и он вынужден был остаться на остановке. А в его руке оказалась палка с золотым набалдашником, и дед до следующей остановки бежал, чтобы вернуть палку ее владельцу. Много разговоров было и о его склонности к собирательству. В семье это вызывало постоянные нарекания, так как коллекции хранились в углах комнаты, под кроватью, везде создавали беспорядок и всем мешали. В то же время дед в любую минуту мог принести баночку, какой угодно формы, костыль, сковородку прошлого века и многие другие вещи, потребность в которых иногда возникала. Но самая интересная семейная легенда касалась известного во всем мире музыканта Иегуди Менухина, которого дед считал своим родственником. Правда, одна буква в фамилии не совпадала, но это объяснялось транскрипцией при переводе. Так ли это, осталось неизвестным.
   Судьба этой семьи сложилась печально. Дядя Миша был коммунистом и работал на каком-то заводе. В начале войны при приближении немцев к Днепру его пригласили в райком партии и предложили остаться в оккупированном городе для организации подполья. Он согласился, но вскоре вместе с дедом они были схвачены фашистами и расстреляны. А потом стало известно, что в боях за Крым погибла и его дочка, добровольно ушедшая на фронт.
   Вернувшись в Москву, мы с бабушкой несколько месяцев жили у ее старшей сестры на Страстном бульваре, напротив издательства газеты «Известия».
   Муж бабушкиной сестры был видным революционером. Он лично знал Ленина, в двадцатых годах учился в Лондоне и практически всю жизнь работал одним из руководителей Госплана СССР. От первого брака у него был сын Сергей – красный командир, друживший с моими родителями. Во время Гражданской войны он попал в плен к Колчаку и был расстрелян. Когда я родился, мне дали имя в память об этом человеке.
   После революции зарплата высоких руководителей была ограничена «партмаксимумом», то есть не должна была превышать среднего заработка рабочего. Позже это правило отменили, а партийные и государственные чиновники высокого ранга помимо больших окладов начали получать солидные суммы в конвертах. Однако дядя Семен до конца своей жизни, а умер он в 1936 году, не отказывался от «партмаксимума». По этому поводу его жена жаловалась бабушке: «Мы имеем прекрасную квартиру (две комнаты в большой коммуналке), прикреплены к хорошему магазину (где жены ответственных товарищей отоваривали продуктовые карточки), у нас есть казенная дача (комната площадью 12 квадратных метров с террасой в доме на четыре семьи), но у нас никогда не было денег.
   Однажды после ареста одного из своих друзей, дядя Семен пришел домой и как бы про себя тихо сказал:
   – Последний из могикан.
   Тогда я не понял, о ком он говорил и что имел в виду. Но последним из могикан – смелых и честных людей – конечно же был он.
   К маме в ссылку в небольшой городишко Ишим, больше смахивающий на деревню, мы с бабушкой приехали в начале лета. Мама работала там на молочном заводе лаборанткой и снимала комнату в обычном деревянном доме с сараем и большим огородом. Хозяин работал печником и неплохо зарабатывал, а его жена баба Настя занималась домашними делами.
   Иногда мама приносила с работы полуторалитровую крынку сметаны, которая стоила 15 копеек, а бабушка в целях экономии сама сбивала масло. Зная положение своих жильцов, хозяйка всячески старалась помочь: бесплатно снабжала нас картошкой и овощами, а меня постоянно поила парным молоком.
   Однажды вечером хозяин не вернулся домой. Обеспокоенная баба Настя о чем-то поговорила с соседкой, собрала узелок с продуктами и побежала в районное отделение милиции. Видимо, она о чем-то догадывалась.
   Три дня бедная женщина с утра до вечера бегала между тюрьмой, милицией и ОГПУ, а вечером, усталая и расстроенная, ни с чем возвращалась домой. Было ясно, что муж арестован, но за что и где он находится, ей не говорили.
   На четвертый день во двор вошли трое военных. Дома были только мы с бабушкой. Старший попросил у нас лопату, и все трое пошли в огород. Покопав немного у стены сарая, они перешли метра на два и снова взялись за лопату. Сначала им попалась какая-то гнилушка. Они потрясли ее, но потом отложили и опять начали копать. Потом из ямы вытащили бревнышко. Старший потряс его возле уха, что-то сказал, и все трое пошли во двор. На крыльце они разложили газету и аккуратно начали расщеплять принесенное полено большим ножом. Бревнышко раскололось, и из него высыпался десяток желтеньких бляшек – золотых дореволюционных червонцев. Затем военные составили протокол и зачем-то попросили бабушку его подписать. Потом попрощались и ушли. А вечером вернулся и сам хозяин.
   Из его рассказа мы узнали, что кто-то куда-то написал донос, его арестовали, накормили селедкой и не давали пить. А после того, как он рассказал, где спрятано богатство, золото изъяли и его выпустили.
   Все кончилось хорошо: доносчик получил моральное (а может быть, и материальное) вознаграждение, государство пополнило свою казну, хозяин вволю напился холодной колодезной воды, баба Настя успокоилась, а мы радовались за хозяев, которые были просто хорошими людьми.
   Ишимская зима для меня оказалась тяжелым испытанием. Я много болел, а мама несколько раз просила начальство, чтобы ее перевели в более теплое место. Наконец такое разрешение было получено, и мы начали готовиться к переезду в Алма-Ату.
   Южный город встретил нас ласковым солнцем и почти летним теплом. От болячек у меня не осталось и следа. Поселились мы в небольшом доме на окраине города. Вдоль улицы в арыках постоянно текла вода. Других источников водоснабжения не было. Здесь я поступил в первый класс, но заканчивать его пришлось уже в Москве, так как маму снова забрали, и мы с бабушкой вынуждены были покинуть этот славный город.
   После возвращения в Москву бабушка, как и раньше, поселилась на Страстном бульваре, а меня пригласила в себе старшая сестра отца, у которой было два сына. О судьбе старшего – Ильи я расскажу позже, а в то время ничего интересного в ней не было. Проживая у тети, я подружился с еще одним моим двоюродным братом Эдиком, сыном средней сестры отца. Мы часто встречались и весело проводили время. Спустя несколько лет бабушка по папиной линии повезла нас на летние каникулы в деревню Мишуково Смоленской области, где жила ее приятельница. Там мы работали в колхозе прицепщиками и на заготовке сена, за что получили почетные грамоты. Но самое интересное произошло потом. В первые месяцы войны я, в составе пехотного полка, на Центральном фронте проходил через ту деревню. Большинство домов было разрушено, а на их месте торчали обгоревшие трубы. Большинство людей ушли в близлежащие леса и жили в землянках. Мне очень хотелось рассказать обо всем увиденном своим братьям, но тогда я не смог этого сделать, а позже рассказывать было некому. Эдик погиб на третьем Украинском фронте, а младший брат окончил войну в прожекторной части, женился, а потом скоропостижно скончался.
   В 1934 году у родителей закончились сроки отбывания наказаний, и им разрешили поселиться вблизи Архангельска. Туда же приехали и мы с бабушкой.
   Наша семья – теперь уже папа, мама, бабушка и я – почти год прожила на берегу Северной Двины в нескольких километрах от города.
   Сначала здесь меня удивил местный говор с поменявшими места буквами «ц» и «ч». Так, в разговоре жителей нашего поселка можно было услышать, например, такие слова, как «пецка», «единича», «горцича» и т. п. Сначала это звучало странно, но потом я привык.
   Еще обращало на себя внимание отсутствие замков. Уходя на работу или по делам, люди не запирали дома, а лишь иногда подпирали дверь колом.
   Сын хозяйки работал на траулере и, когда возвращался домой, обычно привозил огромную красную рыбину, солидная часть которой доставалась нам. Попытка мамы заплатить за нее всегда кончалась одним и тем же – хозяйка молча махала рукой и уходила.
   Однажды осенью, когда река уже стала, а снега еще не было, вместе с ребятами из школы я отправился на другой берег Северной Двины за клюквой. Возвращаясь назад, мы увидели, что после прохода ледокола нас отделяла от дома полынья шириной не менее двадцати метров. Двое мальчишек ловко прыгнули на проплывавшую мимо льдину и благополучно преодолели препятствие. Я же в нерешительности стоял на месте. Тогда один из старших парней взял меня за руку, и мы вместе прыгнули на следующую льдину. Неуклюже пытаясь выскочить на противоположную кромку льда, я поскользнулся и очутился в ледяной воде. Парень мгновенно оказался рядом, схватил меня за воротник шубейки и двумя взмахами свободной руки выгреб к ребятам, которые помогли выбраться. Благодарность моих родителей была воспринята парнем и его матерью как оценка самого обычного поступка. Они не только отказались от вознаграждения, но и поделились с нами клюквой, так как моя корзинка уплыла.
   И так во всем. Архангельские поморы были честны, доброжелательны и всегда готовы помочь ближнему, даже рискуя собственной жизнью.
   В начале следующего лета родителей снова арестовали и отправили на Колыму. Больше мы никогда не виделись. Лишь полвека спустя я получил официальный документ, в котором было сказано, что их дело прекращено за отсутствием состава преступления и они реабилитированы.

На Хитровке

   Хитровка (кто не знает и не читал Гиляровского) – район старой Москвы в двадцати минутах ходу от Кремля. Когда-то там была площадь с Г-образным Хитровым рынком, сквериком и общественным подземным туалетом. Потом рынок и сквер снесли, а на их месте построили школу, через несколько лет преобразованную в трамвайный техникум. Оставшаяся за этим зданием небольшая площадка получила громкое имя площадь Максима Горького. Теперь она вместе со смежным проездом называется Хитров переулок. Двухэтажные дома около рынка раньше использовались в качестве ночлежек, а огромный двор представлял собой как бы центр этой самой Хитровки. Здесь жили мои родственники и несколько школьных товарищей. А я прожил на противоположной стороне переулка ровно тридцать лет и два года, почти столь ко же, сколько прожил старик со своею старухой у самого синего моря.
   Жители больших старых городов, наверное, много бы выиграли, существуй наука об адресах. А уж в Москве специалисты-адресологи всегда имели бы кусок хлеба.
   Дом номер 8, в котором я жил, представлял собой два двухэтажных кубика примерно одинаковой площади, но разной планировки. В одном из них имелось всего две квартиры: номер 4 на первом этаже и номер 42 на втором. В противоположном доме их было одиннадцать. Квартиры номера 1–3 и места общего пользования находились на первом этаже, а номера 5—12 – на втором. Остальные квартиры (номера 13–41) располагались в двух домах под номерами 4 и 6. Сейчас они называются строениями.
   Вот и попробуйте с ходу разобраться в этой домоквартирной путанице, а уж об объяснении ее логики и говорить нечего. Здесь без адресологии никак не обойтись.
   Мы с бабушкой проживали в квартире номер 42 и занимали комнатку размером 9,5 квадратных метра, а общее число постоянных жильцов в разные годы составляло от четырнадцати до семнадцати человек.
   Из мест общего пользования в квартире имелись кухня, малюсенький туалет и кладовка с лестницей на чердак. На кухне площадью около 12 квадратных метров, включая закуток, где хозяйки стирали белье, располагались большая печь, отапливаемая дровами, и тумбочки каждой семьи. Пищу готовили на примусах и керосинках, отчего кухня была изрядно закопчена и пропахла керосином. Позже вместо печи установили две газовых плиты, и копоти стало меньше, а запах исчез. Однако свободней не стало. По-прежнему, чтобы пройти в туалет, приходилось буквально протискиваться между несколькими хозяйками, постоянно торчавшими на кухне.
   Наиболее частыми поводами для квартирных баталий служили выполняемые поочередно расчеты за газ, электроэнергию и общий телефон.
   За газ платили по счетчику в зависимости от времени использования конфорок каждой семьей.
   Сложнее было с дележом электричества. Для этого следовало обойти все комнаты, записать мощность лампочек и электроприборов и со слов хозяев оценить продолжительность их использования.
   Многие годы телефон в Москве считался высокой привилегией. (Современному молодому человеку этого не понять.) Но так было. Перед войной в течение нескольких лет плата за его использование исчислялась по количеству исходящих звонков. Для их учета на стене рядом с аппаратом висел большой лист бумаги, на котором каждый звонивший против своей фамилии отмечал дату звонка. А кое-кто из соседей после звонка выходил из комнаты и как бы невзначай проверял, сделана ли запись. И если ее не было, возникал повод для очередного столкновения. К счастью, позже был установлен единый тариф, общая сумма делилась на число проживающих, и телефонные неприятности прекратились.
   Несмотря на тесноту и разнохарактерность, соседи жили относительно дружно, что в московских коммуналках встречалось не так уж часто.
   Первым, кто научил меня ругаться по-еврейски, был сосед Шурик Тучинский. Он учился в той же школе, что и я, но был на год старше. Их семья занимала двадцатиметровую комнату и в нашей квартире была самой большой: тихий бухгалтер Марк Исаевич, его шумная жена тетя Циля, старший сын Наум, уже отслуживший в армии, Шурик и маленькая Розочка.
   Окна их комнаты выходили на узкий Подколокольный переулок, по которому ходил трамвай. Поэтому дети обычно играли во дворе, который хорошо просматривался из окна нашей комнаты. Иногда тетя Циля с разрешения бабушки приносила свой табурет, взбиралась на него и, высунувшись из форточки, кричала дочке:
   – Хозочка! Кашки хочешь?
   За несколько лет до войны Тучинские переехали на новое место в большую квартиру, и я иногда бегал их навещать. Решил проведать бывших соседей и после войны. Передо мной сидел глубокий старик с ничего не выражающим потухшим взглядом, непривычно тихая тетя Циля и мило улыбающаяся красивая девушка. На вопрос о ребятах тетя Циля молча протянула две похоронки. Рядовой Александр Тучинский погиб под Вязьмой, а его старший брат – в Польше.
   В комнату Тучинских после их отъезда вселился грек Канделаки – мужчина высотой под два метра, косая сажень в плечах. Он изредка приходил ночевать, аккуратно оплачивал коммунальные услуги и не вызывал никаких нареканий. Потом куда-то уехал на год, а вместо него поселился новый сосед, тоже большой и тоже спокойный. До возвращения грека все было хорошо, но когда он вернулся, между мужиками начались скандалы, часто кончающиеся драками в коридоре. Тогда все выбегали и грудью защищали телефон, к которому каждый из дерущихся старался прижать противника. После длительного судебного процесса комнату разделили на две. Вернувшись из армии, я застал в них уже две новых семьи.
   Больше всех в нашей квартире мне нравилась семья Новожиловых. Симпатичны были все: милейший инженер Владимир Иванович, его интеллигентная жена Ксения Ивановна, ее мать баба Катя и сынишка Боря. Нельзя сказать, что зять и теща жили дружно, но оба они были изрядно глуховаты и не слышали взаимных упреков и насмешек.
   Боре исполнилось шесть лет, когда ему подарили детский бильярд. Несколько дней он с удовольствием гонял блестящий шарик, стараясь попасть в лунки. Потом игра ему надоела, и он… проглотил шарик. Все всполошились. С работы примчалась Ксения Ивановна и с перепуганным сыном побежала в ближайшую поликлинику. Рентген подтвердил диагноз – шарик в животе. Врач успокоил мать и велел ей вести наблюдение. Квартира замерла. На другой день пришла радостная весть: шарик вышел.
   А еще через день, Боря тихо сообщил мне, что опять проглотил шарик. Я не сразу оценил положение, а когда понял, рассмеялся и посоветовал мальчику никому об этом не говорить. Боря вырос, стал большим парнем, а судьба шарика на этот раз осталась неизвестной.
   Большинство хитрованцев имели прозвища. Это, вероятно, было вызвано необходимостью конспирации воровской братии и сокрытия настоящих имен. В середине тридцатых годах эта привычка в основном исчезла, и прозвища, потеряв начальное значение, превратились в привычку, удобную в дворовом общении. В большинстве случаев они отражали имена и фамилии или внешность человека. Так, Никифорова звали просто Ника, а Ахметова и Краснова – Ахмет и Красный, Косой имел дефект глаз, а Заяц – торчащие уши.
   Один уже немолодой мужик имел прозвище Кабан. Настоящее его имя давно забыли, но он удивительно напоминал это животное. Приплюс нутый нос и маленькие глазки на круглом лице, почти полное отсутствие шеи, коротенькие руки и ноги, солидный торс без признаков талии и рост не более 160 сантиметров. С Хитровым рынком была связана вся его жизнь. Говорили, что в молодости он был главой местной воровской шайки – грозой торговок. Местная милиция его хорошо знала и не чуралась использовать в своих целях. Когда же рынок закрыли, Кабан вскоре умер.
   Помимо прозвищ, понятных по своему происхождению, некоторых наделяли именами, возникшими неизвестно откуда. Одного парня звали Дюлик. Высокий, с гордо поднятой головой и всегда аккуратно одетый, он держался особняком, но на свое прозвище не обижался. Казалось, оно ему даже нравилось. Дружил он с Косым, которого постоянно таскал на художественные выставки, а Третьяковку и Пушкинский музей знал не хуже собственного двора. Главным развлечением, которому Дюлик отдавал много времени, было рисование. Свои картины он часто выставлял на рынке прямо за воротами дома. Иногда их даже покупали. Это доставляло ему огромное удовольствие, и не столько от выручки, сколько от признания его способностей.
   В первые месяцы войны Дюлику не было и шестнадцати лет, но все ночи он проводил на крыше, защищая дом от немецких зажигалок, а когда бомба попала в соседний дом, вместе с пожарными участвовал в его тушении, за что получил благодарность от брандмейстеров. Потом он исчез. Говорили, что он на фронте был разведчиком. Так ли, мы не знали. Но в конце сороковых вернулся совсем другим человеком. От прежнего осталась только походка с высоко поднятой головой. Теперь его почти не видели трезвым. На что он жил и чем занимался, во дворе не знали. Единственный его приятель погиб, а остальные особенно и не интересовались. Через несколько лет один из старожилов нашего двора рассказал, что видел на Рогожском кладбище сравнительно свежую могилу с табличкой, на которой было написано настоящее имя Дюлика – Кузнецов Александр Иванович и даты: 1925–1951.
   Моим самым близким дворовым приятелем был сын дворника Ахат. У него были замечательные руки, и он постоянно помогал отцу поливать улицы, убирать снег и выполнять многие другие работы. Как-то раз я ему помог, и мы посадили три дерева. Одно из них растет до сих пор. Вместе с Ахатом мы гоняли голубей, и наша стая была хорошо известна на Хитровке. Парень хорошо учился, был на фронте, окончил институт, а потом неожиданно куда-то исчез, и наше общение прекратилось. Только через много лет я случайно встретил его сестру, которая рассказала, что брат живет в Америке, но как он туда попал и чем занимается, она не знает. Примерно в то же время один из моих тогдашних приятелей как-то, между прочим, сказал, что видел Ахата в военной форме с зелеными погонами Госбезопасности.
   Еще во дворе жила девчонка со странным прозвищем Мама Рыжая. Ни мамой, ни рыжей в то время она не была, а ее настоящую мать, молодящуюся блондинку, уважи тельно звали тетя Катя, так как она работала секретарем в домоуправлении. Во время войны Мама Рыжая училась в каком-то закрытом заведении, потом получила квартиру в другом конце города, исчезла из нашего поля зрения и про нее забыли. Как она прожила лихие сороковые и послевоенные пятидесятые, никто толком не знал. Но кое-что все-таки стало известно.
   Однажды, уже после войны, на работе меня попросили съездить в управление цензуры и получить разрешение на публикацию пригласительного билета на юбилей нашего академика. Зайдя в здание, я нашел нужный кабинет, постучал и, не услышав ответа, заглянул в него. За столом сидела полная женщина в очках и разговаривала с посетителем. Я сразу же закрыл дверь и стал ждать. Через некоторое время посетитель вышел, а дама позвала:
   – Заяц, заходи.
   Я оторопел. Заяц было мое хитрованское прозвище. Давно уехал оттуда, забылось и оно. Глупо улыбаясь, я в упор смотрел на женщину.
   – Что, не узнаешь? – спросила она. – А помнишь Хитровку?
   И сразу же в памяти всплыл наш двор, и все стало на свои места. Несколько минут мы вспоминали довоенное время и наших ребят. Между прочим, Мама Рыжая упомянула и Ахата, с которым вместе училась, и, как мне показалось, его исчезновение для нее не было неожиданностью. Потом цензор мельком взглянула на приглашение, прямо на фотографии академика размашистым почерком поставила магическое слово «Разрешаю» и расписалась. Вот так судьба решила напомнить мне о девчонке, которую когда-то во дворе звали Мамой Рыжей.
   Жизнь на бабушкину пенсию не была легкой. Я ходил в штанишках и курточке, перешитых из старых вещей, подаренных родственниками. И едой меня не баловали. Ко всему этому я привык. Но вот велосипед мне очень хотелось приобрести. А для этого нужны были деньги.
   Как-то зимой один из моих школьных приятелей предложил заработать на уборке снега. После занятий пошли договариваться. В наши обязанности входило сгребание снега с тротуара и с середины улицы и перебрасывание его через высокий забор в садик. За два дня тяжелой работы каждый получил по 30 рублей. Для меня это была огромная сумма – более трети бабушкиной месячной пенсии. Купив немного конфет, остальные деньги я отдал в семейный бюджет. Бабушка радовалась, но почему-то была грустной и даже всплакнула. За зиму я еще несколько раз убирал снег. И хотя работа была тяжелой – болели все мышцы, – получать деньги понравилось, и я начал активно искать новые заработки.
   Весной, опять же с этим парнем, мы взялись покрасить крышу пятиэтажного дома. На этот раз управдом нас надул. Не говоря уж об опасности – приходилось привязываться веревкой к трубе, работа оказалась очень трудоемкой. Обычной кистью надо было дважды покрыть краской более 1000 квадратных метров крыши. И когда мы получили свои 100 рублей на двоих, особой радости не было. Обида – вот главное, что мы испытали.
   Еще одним заработком была спекуляция, преследуемая в те годы.
   Недалеко от школы находился магазин, в котором иногда продавали дефицитные в то время велосипедные шины и камеры. Как только становилось известно, что привезли шины, мальчишки старших классов сбегали с уроков и мчались в магазин. Многие из них имели велосипеды, а некоторые, в том числе и я, покупали шины для перепродажи. Покрышка с камерой стоили 9 рублей, а перепродавали их за пятнадцать-двадцать. Много заработать на этом не получалось, так как давали не более двух комплектов в одни руки. И еще, не зная точно, когда появится товар, надо было всегда иметь в кармане 18 рублей. А иногда это не удавалось.
   Однажды на рынке меня поймал милиционер и отвел в отделение. Там составили протокол и отправили его в школу. Разговор с директором был непростым. Пришлось во всем сознаться и рассказать о мечте приобрести велосипед, о бабушкиной пенсии и своих заработках. Директор молча слушал, потом как следует отругал и, получив обещание больше не торговать шинами, ограничился устным выговором.
   Обещание не торговать шинами я сдержал. Но это не означало отказа от других подобных заработков. Их главным источником стала спекуляция билетами в кино. Сразу же после школы я ехал в два-три кинотеатра, расположенные в центре, и в кассах предварительной продажи покупал билеты на вечерние сеансы. Вечером же попасть в кино было трудно, и парочки молодых людей с удовольствием брали у меня билеты, переплачивая за них в два, а то и в три раза. Это приносило хотя и небольшой, но стабильный доход. Надо было только не лениться.
   Неожиданно возник еще один заработок – ремонт электробытовых приборов, чаще всего утюгов. Я и раньше бесплатно выполнял подобные работы по просьбе соседей. Но однажды в нижней квартире дома вечером погас свет. Перегорели пробки, и нужно было поставить «жучок». Дежурного электрика на месте не оказалось, и я, не думая о деньгах, вызвался помочь. На этот раз мне заплатили и с тех пор начали приглашать для выполнения разных хозяйственных работ, но уже за плату. Я даже официально подменял домового электрика, за что получал небольшую зарплату в домоуправлении.
   Все эти заработки пополняли семейный бюджет и в конце концов позволили приобрести велосипед. Купить его в те годы было трудно, и машину пришлось собирать из запасных частей. Это дало не только некоторую экономию, но, самое главное, обеспечило высокое качество, так как я работал аккуратно и выбирал детали, заведомо хорошо зарекомендовавшие себя в эксплуатации. На таком велосипеде вместе со старшими ребятами я совершил в 1940 году путешествие от Симферополя до Керчи.

Школа. Будь готов к труду и обороне

   Красное кирпичное здание школы, в которой я учился до войны, размещалось недалеко от Хитровки на Ивановской горке почти рядом с исторической библиотекой. В огромном проходном дворе, окруженном двух-и трехэтажными домами, кроме школы громоздилась лютеранская кирха с остроконечной крышей и высоким шпилем над входом. По праздникам сюда приезжали какие-то богатые люди, и двор заполняли конные экипажи и автомобили. А мальчишки и нищие выстраивались в ряд и просили милостыню. Ребят интересовали не деньги, а те иностранные монетки, которые некоторым удавалось получить от сердобольных лютеранок. Потом кирху перестроили в кинотеатр «Арктика». Но вскоре из-за плохой акустики его закрыли, а после реконструкции превратили в студию «Мультфильм».
   А школа? После войны здание выросло на два этажа. Теперь это было закрытое учреждение, обнесенное высоким забором и охраняемое часовыми. Что там сейчас – неизвестно. Но ту старую школу жалко. В ее огромных залах, вокруг которых размещались классы, жизнь била ключом, а на третьем этаже с особенно высоким потолком и большими арочными окнами иногда устанавливали сцену, и школьный драмкружок под руководством учительницы русского языка Елены Антоновны ставил свои спектакли. Один из них, в котором я был суфлером, помнится до сих пор.
   Сидя под старинным креслом, обычно стоявшим в учительской, я подсказывал «актрисе», игравшей старую помещицу. А она тонким девчоночьим голосом, как бы проснувшись, кричала своим служанкам:
   – Машка, Агашка, Стешка, Наташка, чешите пятки!
   На сцену выбегал пионерчик в красном галстуке и, держа указательный палец у виска и удивленно поглядывая в зал, говорил:
   – Должно быть, винтик не в порядке!
   И все смеялись.
   По-настоящему, что такое рисование, пятиклашки узнали, когда в школе появился учитель рисования Борис Николаевич – мужчина средних лет, с рыжеватой волнистой шевелюрой. Классическим приемам рисования он не учил. На его уроках в угол класса дежурные ставили учительский стол, накрытый его газетой, затем водружали стул, на который учитель сажал кого-нибудь из учеников. Требование к «натурщику» всегда было одно – отсутствие валенок. (В те годы зимой большинство московских ребят ходило в валенках.) Затем учитель давал несколько указаний, на что следует обратить внимание, садился на свободное место за партой и начинал читать вслух. Так ученики познакомились с классикой: «Метелью» Пушкина, «Тупейным художником» Лескова, «Кондуитом и Швамбранией» Кассиля, «Тилем Уленшпигелем» Де Костера и другими. Иногда вместо чтения Борис Николаевич рассказывал разные истории из своей жизни. И это тоже было интересно.
   Минут за десять до звонка он проходил по рядам и несколькими штрихами своего мягкого карандаша поправлял детские рисунки, доводя их до некоторого сходства с оригиналом. Ребята всегда ждали его уроков.
   Однажды Борис Николаевич не пришел на занятия. Все были огорчены и уже было собрались съездить к нему домой и узнать, в чем дело, но классный руководитель их остановил. Больше школьники никогда не видели любимого учителя рисования. Шел 1937 год.
   Когда у нас появился новый классный руководитель – учитель немецкого языка Макс Ефимович, мы не обрадовались. До него эту должность занимала милейшая Матрена Станиславовна, не считавшая свой предмет важным и никому не ставившая плохих отметок. Только много позже стало ясно, что те два-три урока немецкого языка в неделю очень пригодились некоторым нашим мальчишкам, которые после войны еще находились в Германии.
   Но главное, чем запомнился Макс Ефимович, – это его любовь к искусству и желание привить ее своим ученикам. Он водил нас в музеи, на выставки и в театры. Как ему удавалось доставать дефицитные билеты на ходовые спектакли, никто не знал. А перед очередным походом в Художественный театр кто-то даже принес веселый стишок:
Удаче твоей подивится весь свет —
На «Анну Каренину» купишь билет.

   Большинство моих товарищей плохо представляли себе, что такое опера, и с неохотой шли «слушать песенки». Но Макс Ефимович уговорил ребят. Он рассказал о сюжете спектакля, о том времени, о композиторе и исполнителях ролей. И мы пошли. В филиале Большого театра шла опера «Мадам Баттерфляй». Пение великолепной примадонны Барсовой поразило всех. После спектакля мальчишки возненавидели англичанина, а девчонки утирали слезы. Следующего посещения оперы уже все ждали. И не зря. Это была «Аида». До сих пор невозможно забыть хор жрецов, судивших Радамеса и его заключительную арию. Кстати, спустя много лет, мне довелось услышать фрагменты этой оперы в исполнении украинского театра. Особое впечатление произвела последняя сцена, когда на, казалось бы, риторический вопрос заточенного в пещеру Радамеса: «…где ты, Аида?», из темноты на свет выходит молодая чернокожая девушка и поет: «Я идесь сховалась». Украинская мова вызывала улыбку.
   Наш седьмой класс среди сверстников отличался вполне приличной успеваемостью и особой активностью. В классе, например, долгое время еженедельно выходила стенгазета на развернутом тетрадном листе, содержащая две-три заметки и несколько рисунков. Название газеты каждый раз менялось. Выдумывала его редколлегия и держала в секрете до вывешивания газеты. Именно этого больше всего ждали читатели. Если вначале названия вызывали лишь улыбку – «Плюшка», «Колотушка» и т. п., то постепенно они становились все острей – «Ежик», «Колючка», «Жнейка-лобогрейка», а кончилось это литературное творчество стенгазетой «Ублюдок», в которой была опубликована вполне безобидная заметка об уроке истории. Сочетание этой заметки с названием газеты вызвало бурю негодования у исторички. Она наябедничала директору, и судьба газеты была решена.
   Вообще, Татьяна Арсентьевна не была лишена некоторых странностей. Любя историю, она твердо придерживалась своих педагогических методов. В течение урока она рассказывала очередную тему, а в последние несколько минут поручала некоторым ученикам к следующему занятию подготовить соответствующие доклады. При этом неукоснительно требовалось, чтобы докладчик точно называл даты, имена действующих лиц и географические названия. Ошибки неизбежно карались снижением отметки. На суть события обращалось гораздо меньше внимания. Именно этим великолепно воспользовался мой товарищ Колька Щербаков.
   Тема его сообщения была посвящена восстанию французских крестьян в 1358 году, названному Жакерией в честь наиболее распространенного в простонародье имени Жак. Колька все продумал. Он точно назвал имя главаря восстания и тут же добавил, что свое детство он провел на берегу большой реки в доме деда. Жил без родителей, много читал. Часто видел, как крестьяне-артельщики на веревках тащили по реке тяжелые баржи. Дальше довольно подробно было рассказано о жизни… Алексея Пешкова, изложенной в его повести «Детство». Разумеется, даты и места событий были указаны в соответствии с данными о Жакерии. И самое интересное, что Татьяна Арсентьевна положительно восприняла эту галиматью. Поставив отметку «отлично», она все же спросила, откуда Щербаков взял этот материал. И Колька, не моргнув глазом, ответил, что прочитал в журнале «Вокруг света» за 1903 год. Такой журнал у него действительно был (он даже давал его почитать мне), но в нем ни слова не было о Жакерии, а читал я приключенческий роман «Корсар Триплекс», публиковавшийся с продолжениями почти целый год.
   К счастью для школьников, большинство учителей достаточно внимания уделяли сущности своих предметов, и даже таким прохиндеям, как Колька, и в голову не могли прийти подобные шутки. Вместе с тем этот парень, племянник высокопоставленного партийного функционера, достойно прожил свою молодость. В начале войны он сразу же поступил в авиационное училище, через год был уже на фронте, вскоре получил звание капитана и в качестве штурмана летал бомбить Берлин. После ранения, минуя десятый класс, поступил в Московский университет, окончил его и работал в прокуратуре СССР.
   Хорошо помню директора нашей школы. Владимир Семенович Чуповой внешне походил на Маяковского – высокий, стройный, с черными волосами, зачесанными назад. Он редко повышал голос, говорил всегда громко и слыл строгим, но справедливым, и уж совсем ничего не имел общего со своим прозвищем Чумовой, возникшим по созвучию с фамилией.
   Владимир Семенович знал в лицо и по именам всех своих подопечных – около 1500 учеников – и большинство родителей. Он постоянно следил за всеми новшествами и одним из первых вводил их в образовательный и воспитательный процессы.
   В конце тридцатых годов в школе был создан учком – комитет, состоящий из учеников, избранных на собраниях старших классов открытым голосованием. В обязанности учкома входила выработка рекомендаций по многим вопросам школьной жизни, начиная от меню в столовой и кончая оценкой поступков некоторых преподавателей. В то время из школы нельзя было выгнать ученика без согласия учкома. Устав школы тоже разрабатывался с участием этого органа.
   Иногда между учкомом и учителями возникали разногласия. В особо серьезных случаях для решения спорных вопросов приглашали директора, который час то становился на сторону учеников и лишь иногда убеждал наиболее ретивых отказаться от чрезмерно радикальных решений. И к его словам прислушивались. Благодаря активной поддержке директора учком работал и, надо полагать, объективно был полезен. К сожалению, этого нельзя было сказать о многих других школах, где этот орган превратился в обычный для тех времен фарс.
   Вместе со мной училась отличница и красивая девочка Нина Живова. Я был влюблен в нее со второго класса. Во время войны их семья из Москвы не уезжала, и Нина продолжала учиться, а по вечерам ухаживала за ранеными в госпитале. Окончив школу, Нина поступила в институт, а потом и в аспирантуру. Когда ей исполнилось двадцать лет, она вышла замуж за сорокашестилетнего профессора. После демобилизации мы встретились на вечеринке одноклассников. Тогда жизнь в Москве была тяжелой, а Нина рассказывала, как хорошо она устроилась и какие льготы имеет ее муж. Потом он стал академиком, число льгот возросло, а его жена до конца жизни нигде не работала. Вскоре после смерти мужа в результате несчастного случая погиб сын, и Живова осталась одна. Теперь ее ничто не интересовало. Так бессмысленно и прошла жизнь этой когда-то замечательной женщины.
   До сих пор я дружу с еще одной девушкой из нашего класса – Лелей Лагонской. В отличие от Нины Живовой ее жизнь заслуживает самой высокой оценки. Отец Лели дальний родственник А. П. Чехова. С первых дней войны он оказался на фронте, а дочка поступила на военный завод. В апреле 1942 года с письменного согласия матери Леля добровольно ушла на фронт и попала в зенитную часть, защищавшую Москву. После возвращения домой она с девятиклассным образованием проработала на разных должностях, включая инженерные, почти семьдесят лет. Сейчас ее дружная семья состоит из двух сыновей, пяти внуков, восьми правнуков и трех праправнуков. Старшие во всем поддерживают друг друга и младших. А Леля – глава этого клана, еще несколько лет назад вместе с невестками и внучками купалась зимой в проруби.
   Из моих товарищей по классу получились самые разнообразные специалисты. С Мишей Ларионовым после войны я встретился, когда учился в аспирантуре. А он, вернувшись из армии лейтенантом, окончил институт и, защитив диссертацию, преподавал в вузах философию. Леня Воробьев, раненный в ногу, ходил с палочкой и работал в каком-то издательстве, выпускающем книги про животных. Яковлев – фронтовой связист, вернувшись домой, трудился на закрытом предприятии радиотехником. Я стал испытателем автомобилей, а потом более пятидесяти лет занимался эксплуатацией и надежностью тракторов.
   В конце тридцатых годов в стране шла активная подготовка к войне, и это сказывалось на развитии спортивного воспитания молодежи. В Москве и других крупных городах создавали многочисленные спортивные школы и всевозможные условия для привлечения мальчишек к занятию физкультурой и спортом. В частности, широкое распространение имели значки: для двенадцати – пятнадцатилетних школьников – БГТО («Будь готов к труду и обороне»), а для старших ребят – ГТО («Готов к труду и обороне»).
   В нашей школе не было спортивного зала, и занятия физкультурой при плюсовой температуре обычно проводили во дворе: бегали на время, прыгали в длину и в высоту, бросали гранаты, играли в футбол и волейбол. В холодное же время занимались в зале первого этажа: делали зарядку, прыгали в длину с места, доставали руками до пола, не сгибая коленей, и выполняли другие упражнения, не требующие спортивного оборудования и не очень шумные.
   Однажды учитель физкультуры предложил ученикам седьмого класса записаться в детскую спортивную школу. Мы пошли посмотреть. Нас поразил настоящий спортзал с брусьями, перекладиной, кольцами, конем и другими снарядами. С этого дня три раза в неделю мы посещали это чудное место. Нашим тренером стал известный советский гимнаст Костя Каракашьянц, не жалевший для школьников ни сил, ни времени. Повезло и тренеру. Новички очень старались. Первое время болело все тело. Еще бы, обойти большой зал гусиным шагом – занятие не из легких. Но постепенно привыкли. Вскоре «подъем разгибом», «соскок с поворотом», «разножка» на коне и другие гимнастические упражнения стали обычным делом, а через год мы уже участвовали в городских соревнованиях школьников и начали получать юношеские спортивные разряды.
   Зимой, во время финской кампании, вся спортшкола встала на лыжи. По выходным выезжали в Сокольники и после небольшой разминки бежали на время: мальчишки 5 километров, девчонки 3 километра. В один из таких дней после обязательной пробежки я пригласил прогуляться симпатичную девчонку, на которую обратил внимание еще в спортзале. Таня согласилась, предупредив, что плохо катается на лыжах. Но я успокоил:
   – Ничего, это дело наживное.
   Выйдя на аллею и став на параллельные лыжни, мы не спеша пошли. Таня не отставала. Я немного прибавил ходу. Таня снова шла рядом. Я побежал быстрей, но и теперь моя спутница не уступила. Наконец-то аллея кончилась, и мы вышли на железнодорожную станцию. Я, тяжело дыша, опустился на скамейку, а рядом, спокойно улыбаясь, села Таня. Оценив ситуацию, мы рассмеялись. И хотя мое самолюбие было задето, от этого случая осталось приятное воспоминание. Ведь Таня Оловянникова в то время была чемпионкой Москвы по лыжам среди девушек, а я всего лишь мальчишкой с Хитровки.
   Весной мне и моим товарищам по спортшколе торжественно вручили значки БГТО, и все мы очень гордились этой наградой, а в начале нового учебного года над школой взяло шефство общество «Спартак», и многие ребята сразу же нашли себе место в новых секциях.
   Володя Осокин решил заниматься боксом. На первое занятие вместе с ним пришли еще несколько ребят. Тренер выстроил мальчишек и объяснил им, что бокс – это не драка, а игра, и нужно все время помнить, что перед тобой не враг, а соперник, которого нужно победить, но не изувечить. Потом тренер надел перчатки и слегка ткнул ими каждого в физиономию. И хотя было совсем не больно, в секции остался один Володя. Остальным этот вид спорта не пришелся по вкусу.
   Осокин быстро прогрессировал. И уже скоро тренировка с грушей сочеталась с изучением приемов защиты и отработки ударов с таким же парнем, как и он сам. А через несколько месяцев Володя впервые был нокаутирован. Разучивали защиту от хука (удара сбоку). Стоя лицом к двери, Володя увидел, как в зал вошел чемпион страны Михайлов, и на секунду отвлекся. Его напарник не видел вошедшего и, воспользовавшись этой секундой, нанес сильный удар. Осокин быстро пришел в себя и уже никогда больше не ослаблял внимания во время боя. Из него получился неплохой боксер. Незадолго до войны он уже начал выигрывать настоящие бои.
   Судьба Володи сложилась печально. Он добровольно ушел на фронт, откуда вернулся с безжизненно висевшей рукой. Но не сдался, окончил институт и женился на замечательной девушке. К сожалению, через несколько лет она неожиданно умерла, и Осокин запил. Иногда его видели совершенно опустившимся, а вскоре и он последовал за женой. Воли этого крепкого парня хватило на сражения со спортивными соперниками, военным противником и на преодоление физического недуга, но оказалось недостаточно, чтобы преодолеть потерю любимой женщины.
   Общество «Спартак» обрело в школе много поклонников. Ребята с радостью получали удостоверение «Юный спартаковец» и с усердием занимались разными видами спорта. Около десяти учеников записались в секцию академической гребли и вскоре перетащили туда и меня. Осенью тренировки шли на «Стрелке» – в месте, где Москва-река расходилась с канавой возле кондитерской фабрики «Красный Октябрь». Обучение гребле началось со знакомства с четырехместной фанерной лодкой. А зимой мы два раза в неделю тренировались на гребном канале на Красной Пресне. Гребцы сидели на подвижных банках (сиденьях на роликах) и веслами гоняли воду по кругу. По сравнению с гимнастикой физическая нагрузка здесь была значительно большей, зато риск сломать руку или ногу много меньшим. Весной гребную базу «Спартака» перевели в Парк культуры имени Горького. Теперь мы ходили уже на настоящих спортивных лодках – клинкерах.
   Занятия греблей положительно отразились на моем физическом состоянии. Мышцы рук, ног и спины окрепли, и я почувствовал себя спортсменом, готовым даже к большим нагрузкам. Заметила это и наш тренер Ольга Руденко. После очередных занятий и контрольных упражнений она посадила меня на место загребного нашей четверки, от которого во многом зависела скорость лодки.
   Мы аккуратно тренировались и серьезно готовились к соревнованиям, когда на базе произошло чрезвычайное происшествие – во время очередного заплыва от сердечного приступа внезапно скончался один из гребцов. Занятия были приостановлены, а все спортсмены подвергнуты жесточайшему медицинскому контролю.
   К счастью, наша команда не понесла потерь, и через несколько недель тренировки возобновились.
   В классе сформировался дружный коллектив из мальчишек, и мы не только ходили на тренировки, но и собирались по праздникам. Вот и договорились вместе встретить Новый год.
   Собрались у Саши Никульшина. Его родители ушли в гости и предоставили комнату в распоряжение компании сына. Всего нас было семь человек. На столе стояли две бутылки полусладкого вина и несколько бутылок лимонада. А еще были пирожки и другие вкусные вещи, среди которых выделялись две банки щуки в томатном соусе. Их притащил Володя Осокин, который где-то вычитал, что в древности полководцы всегда перед Новым годом ели щуку, и это считалось залогом предстоящих побед. Тогда мы еще не знали, что нас ждет через полгода.
   Все выпив и съев, пошли гулять и зачем-то начали переворачивать скамейки на Ильинском сквере напротив здания ЦК ВКП(б). Тогда это было очень смешно.
   Потом я снова сидел на лавочке в том самом сквере, но было грустно. Некоторых ребят уже не было, а двое вернулись искалеченными. Но тогда на пиджаках и куртках многих из нас сверкали значки ГТО, и нам казалось, что мы готовы не только к труду, но и к обороне.
   Последний раз я сел в лодку в субботу 21 июня 1941 года. Это были соревнования юношей на кубок газеты «Комсомольская правда». И хотя наша команда заняла первое место, кубок, который должны были вручать в воскресенье после окончания всех заплывов, мы так и не получили. Но зато обрадованные победой мальчишки и болевшие за нас девчонки гуляли в парке допоздна и вернулись домой уже за полночь.
   Для некоторых моих друзей это был последний мирный вечер в их жизни.

В пехотном полку

Добровольцы. Первые бои

   В первые дни войны в военкомате царило столпотворение. Мужики с повестками в руках толпились у дверей кабинетов. Другие, а их было большинство, ходили по коридорам и искали, к кому следует обратиться со своими вопросами. Они пришли сами и пытались понять, с кем разговаривать и что делать. Среди этой толчеи были и мы – мальчишки, не достигшие призывного возраста, но рвущиеся на фронт. С нами никто не хотел разговаривать, но мы настырно лезли во все двери. Только через несколько часов мне удалось добраться до стола, стоявшего во дворе военкомата, где какая-то женщина записывала фамилии и адреса людей в группы, формируемые для строительства укреплений. Записала и меня.
   Дома к этой идее отнеслись настороженно, но, поскольку никто толком ничего не знал, а о приближении немцев к Москве и не думали, серьезных возражений не последовало. Однако через пару дней пришла повестка: «Явиться с вещами для отправки к месту назначения…» Строгий тон, да еще «с вещами», оказался неожиданным. Бабушка плакала, а соседки сочувственно вздыхали. Но я с небольшим заплечным мешком, заполненным пирожками и другой едой, собранной всей квартирой, явился в нужное время на сборный пункт. А уже на следующий день бодро шагал по улицам райцентра Витебской области со смешным названием Городок.
   Нас разместили у местных жителей, и началось тягостное ожидание. Между тем с фронта приходили тревожные вести. Ходили слухи, что немцы взяли Минск, а от него до Городка менее 200 километров. Над головами постоянно летали немецкие самолеты. На город дважды бросали зажигательные бомбы. Напряжение возрастало.
   Наконец прибежал посыльный и передал команду немедленно явиться к райкому партии. На площади уже собралось человек двести. Из здания вышел старший лейтенант, окинул всех взглядом и без всякого вступления объявил:
   – Положение изменилось. Немцы прорвали фронт и движутся на восток. Вы все являетесь добровольцами. Возьмите свои вещи и во дворе райкома получите оружие.
   Ни вопросов, ни возражений не последовало, и часа через полтора наш отряд вместе с небольшим обозом, состоящим из десятка подвод, груженных разным имуществом, тронулся в путь. Это были первые шаги навстречу военной судьбе.
   Много лет спустя, вспоминая те дни и своих товарищей, я как-то задумался, не пожалел ли кто-нибудь из них о том, что стал добровольцем. Ведь некоторые вообще не подлежали призыву, а другие (молодые ребята) должны были быть мобилизованы лишь через один-два года. Прямого ответа на этот вопрос не было. Конечно же иногда становилось страшно и хотелось избежать опасности, но все это было не то. А вот разговоров о том, что кто-либо с сожалением оценил свой поступок, я так и не смог вспомнить. С детства внушенный нам патриотизм успешно проходил проверку на прочность.
   В начале войны моторизованных стрелковых частей и автомобилей, перевозящих солдат, было совсем мало. Так что основная часть нашей пехоты шла пешим маршем. А еще нередко нужно было помогать лошадям из обоза, преодолевать болотистые низины, вытаскивать из грязи забуксовавшие машины и даже перекатывать по бездорожью тяжелые пушки.
   За первые три месяца мы прошагали более 600 километров. Иногда за день преодолевали до 60–70 километров. Бывало, шли сутками почти без отдыха. Особенно тяжело было ночью – люди буквально засыпали на ходу, и, когда идущий впереди останавливался, следующие сзади налетали на него. Если же поблизости двигался обоз, большой удачей считалось держаться за телегу. Можно было не смотреть под ноги, и уж тогда-то точно удавалось поспать на ходу.
   На другой день после выхода из Городка отряд добровольцев объединили с пехотным полком, сформированным из красноармейцев, рассеянных при отступлении. Прямо на лесной поляне наш отряд, теперь уже батальон, разделили на роты и взводы. Потом назначили командиров, всех постригли под машинку, выдали обмундирование: хлопчатобумажные брюки, гимнастерку, шинель, ремень, пилотку, ботинки с портянками и обмотками. Переодетых и стриженых солдат снова выстроили по ротам, но теперь уже для принятия присяги.
   Больше всего меня обрадовала обувка, так как мои парусиновые туфли были не новыми и оставляли желать лучшего. Пришлось, правда, учиться наматывать портянки. А вот обмотки сначала не понравились. Полоски трикотажного материала шириной 10 сантиметров и длиной около метра с завязками над икрами делали ноги какими-то тонкими и неэстетичными. Но уже вскоре стало ясно, что при ходьбе по грязи и даже лужам ноги почти всегда оставались сухими. Да и обувь эта была значительно легче кирзовых сапог, что для пехотинцев имело большое значение.
   Еще одна вещь поначалу серьезно осложняла жизнь. При получении оружия мне досталась самозарядная винтовка Токарева – СВТ, делающая десять выстрелов без перезарядки. Сначала это понравилось, но уже очень скоро стали ясны ее недостатки: повышенная чувствительность к малейшей грязи. Чистить винтовку приходилось иногда по нескольку раз в день, а во время боя это было очень некстати. Так я и тащил эту дуру, пока не обзавелся обычной трехлинейкой Мосина образца 1891 года.
   Рассказывая о пехотинцах, нельзя обойти молчанием вещи, которые им приходилось постоянно носить на своих плечах. Это вещмешок, в котором обычно находились небольшой кусок мыла, полотенце, бритва (чаще всего опасная), нож, тетрадка для писем и прочая мелочь. Некоторые из добровольцев, кроме того, несли свои гражданские вещи: брюки, куртку или пиджак, а иногда и пару нижнего белья. И конечно же в вещмешке всегда имелось место для сухого пайка и других продуктов, а также для кружки и котелка, привязанных тесемками или мягкой проволокой. Но наиболее тяжелыми предметами, от которых нельзя было избавиться, были шинель, свернутая в скатку, винтовка с комплектом патронов и саперная лопатка. Общий вес имущества, которое пехотинцу приходилось нести, составлял от 10 до 15 килограммов. При небольших переходах такая ноша не казалась тяжелой, а вот нести ее целый день, без отдыха, было нелегко. Но пехотинцы не жаловались, особенно если знали, что в вещмешке лежат банка мясных консервов, полбуханки хлеба и несколько кусков сахара. С таким грузом можно было идти хоть куда.
   Подавляющее число людей, не служивших в армии, лишь приблизительно представляли себе шинель как одежду солдата. Между тем она широко применялась и для других целей: на ней спали, ею укрывались, а при необходимости использовали в качестве носилок при переносе раненых. Летом шинель складывали особым способом в скатку, которую даже в жаркое время носили на себе. Нередко и в атаку шли со скаткой через плечо, так как оставить ее часто было негде.
   В начале войны рядовым пехотинцам плащ-палаток не выдавали, и во время дождя шинель, защищая от влаги, намокала и становилась тяжелой. А для ее сушки нужен был хороший костер и много времени. Но того и другого не было, и солдаты частенько подолгу были мокрыми.
   После формирования батальон двинулся дальше, и уже на следующий день солдаты услышали отдаленный гул артиллерии.
   Мое первое боевое задание практически не было связано со стрельбой. Батальон остановился на ночь в населенном пункте возле железнодорожной станции. Местные жители говорили, что накануне видели на проходящем невдалеке шоссе несколько мотоциклистов, которыми могли быть немцы. Командир батальона принял решение на ночь выставить боевое охранение вокруг поселка и станции. Меня вместе с моим товарищем Сашей Никульшиным назначили охранять пакгауз, в котором хранилась сельскохозяйственная техника. Я получил задание ходить вдоль этого объекта со стороны железнодорожных путей, а Саша – со стороны поселка. При этом каждый из нас должен был осторожно подходить к углу склада и поворачивать назад только после того, как увидит напарника. В случае появления посторонних или возникновения других непредвиденных событий надо было подать сигнал выстрелом в воздух и при необходимости спрятаться в заранее намеченное место.
   Сначала все шло хорошо. Мы встречались с почти постоянным интервалом, шепотом обменивались несколькими словами и расходились в разные стороны.
   Прошло более часа, и напряжение, охватившее меня вначале, исчезло. Однако сразу же стало не по себе, когда в очередной раз, подойдя к углу пакгауза, не увидел выходящего навстречу товарища. Немного подождав, я почему-то неуклюже стал на одно колено и, не дыша, заглянул за угол. Там никого не было. Руки и ноги мгновенно оцепенели, а тело покрылось испариной. Еще раз посмотрев за угол здания и не увидев напарника, я тяжело поднялся и медленно пошел на свою сторону к месту, где можно было спрятаться. В голове был сумбур. Что произошло? Куда делся Сашка? Нужно ли немедленно поднимать тревогу или еще немного подождать? Сделав несколько шагов, я остановился. Послышался какой-то звук, похожий на шуршание ботинка по деревянному настилу. Через несколько секунд он повторился. Потом я услышал кряхтение поднимающегося человека. И снова тишина. С другой стороны пакгауза явно кто-то был. Положив палец на спусковой крючок и вскинув винтовку, я прижался к стене и замер в ожидании.
   «Выстрелить все равно успею», – как бы про себя подумал я. Но это было сказано почти вслух. И сразу же последовал ответный шепот Александра:
   – Ты что? Это же я.
   Не опуская винтовки, я еще некоторое время молча смотрел на Никульшина. Потом, немного успокоившись, спросил:
   – Где ты был?
   – А там под настилом какая-то дверь. Я полез посмотреть, ну и закурил. Но из темноты я все хорошо видел и твои шаги слышал, – оправдывался Сашка. – Да и прошло-то всего несколько минут.
   Действительно, несколько минут. Но каких страшных!
   Этот эпизод я вспоминал потом много раз. А вот о первом бое помнил значительно меньше.
   В период интенсивного перемещения войск сплошной линии фронта не было, но чьи-то выстрелы часто были слышны. Однако это не мешало батальону бесшумно двигаться по узкой лесной дорожке. Потом по цепочке передали команду:
   – Стой!
   И все остановились.
   А через некоторое время поступила новая команда:
   – Рассредоточиться и повзводно вперед марш!
   Услышав шум автомобилей, мы остановились в придорожном кустарнике. Ожидание продолжалось минут пятнадцать. Проехало еще несколько военных машин, и впереди что-то громыхнуло. Как нам потом сказал командир взвода, это разведчики взорвали мост через речушку. Из машин повыскакивали немецкие солдаты и врассыпную бросились бежать с открытого места. Вот здесь-то и началась пальба.
   Команды стрелять я не услышал. Но когда увидел нескольких немцев, бежавших в мою сторону, понял, что нужно действовать. Рядом лежал более опытный красноармеец, всем своим видом говоривший, что пора. Оба мы выстрелили по нескольку раз. Один немец упал, а двое других, вскинув шмайсеры и стреляя перед собой, продолжали бежать. Поняв наконец, что в кустах засел противник, немцы повернули к дороге, вскочили в уже успевшие развернуться машины и умчались.
   Весь бой длился не более десяти минут. Никаких острых ощущений я не испытывал и действовал почти автоматически, повторяя поведение соседа-красноармейца. Возможно, именно поэтому тот первый выстрел в противника быстро забылся. Тем более что подобных эпизодов впереди было много.
   Сначала наш полк, почти не останавливаясь, двигался на юго-восток. Мы обошли город Витебск, уже занятый немцами, и продолжили путь вдоль железной дороги в сторону Смоленска. Первый серьезный бой произошел вблизи райцентра Рудня, возле которого наши войска почти двое суток пытались остановить продвижение противника. Здесь впервые мы столкнулись с немецкими танками. Они двигались с севера, и в их план, видимо, входило окружение наших войск и перекрытие шоссе Москва – Минск. Бой был тяжелым, и батальон впервые понес значительные потери.
   Нас, добровольцев, никто не учил воевать. Не было времени, да и командиры об этом не слишком заботились. Ведь и так все понятно. Для выстрела надо взвести курок и нажать на спусковой крючок, а для зарядки – отвести затвор и вставить патрон. Казалось бы, все очень просто. Но вот тонкостей прицеливания, способов быстрого укрытия на местности и других особенностей пехотного боя большинство из нас не знало. Особенно трудно было принимать правильное решение, когда прямо на тебя прет многотонный танк, а ты с одной винтовкой в руках сидишь в окопе и не можешь понять, как укрыться от этой громадины и остаться живым.
   Танковые атаки наводили ужас на пехоту. Нервы многих солдат не выдерживали, и они просто убегали куда глаза глядят, подставляя спины под пулеметные очереди. В первое время на западном направлении (а может быть, и на других) противотанковой артиллерии – 45-мм и 76-мм пушек и противотанковых ружей – было мало, а с другими способами борьбы с такой техникой мы практически не были знакомы. Потом положение медленно начало улучшаться.
   Под Рудней был тяжело ранен командир нашей роты, и его место занял лейтенант Рыленко, лишь несколько месяцев назад окончивший пехотное училище. Очень скоро в роте поняли, что нам повезло. Несмотря на небольшой военный стаж, Рыленко оказался хорошим командиром, смелым и очень приличным человеком. Во время боя он всегда был рядом с солдатами и все свои силы направлял на решение трех главных задач: безоговорочное выполнение приказов вышестоящего командования, максимальное сохранение личного состава роты и обучение военному делу своих подчиненных. Прежде всего нас начали готовить к борьбе с танками, и вскоре в роте появился взвод ампулометчиков. Эти ребята, находясь в окопе или в другом удобном месте, ожидали приближающуюся машину, выбирали мертвую зону, недоступную для поражения пулеметным огнем, неожиданно выскакивали и бросали в танк бутылки с горючей смесью. Потом в роте появились две 45-мм противотанковые пушки. Говорили, что и в этом тоже была заслуга Рыленко.
   В свободное время командиры взводов и отделений обучали нас создавать надежные укрытия от огня противника, строить блиндажи, предусматривать возможность безопасного отхода и многим другим военным премудростям. Все это шло на пользу, и вскоре мы стали меньше бояться танков, которые все чаще нам удавалось вывести из строя. Сократились и людские потери. Но, несмотря на наши небольшие успехи, отступление продолжалось. Быстрым маршем мы шли на юг и вскоре оказались на правом берегу Днепра. Остановились в лесу примерно в 30 километрах от Смоленска. Отдыхали и ждали обеда. Я пошел осмотреть окрестности и метрах в двухстах от нашего лагеря неожиданно натолкнулся на группу автомобилей, с установленным на них каким-то оружием, которого раньше никогда не видел.
   На шасси машин были наклонно закреплены двутавровые металлические балки с отверстиями между полозьев. Красноармейцы, возившиеся у машин, подтаскивали и крепили к полозьям какие-то снаряды, по внешнему виду напоминавшие ракеты. Подойти ближе и лучше рассмотреть эту технику мне не разрешили, и я вернулся в свою часть. Вскоре мы слышали, как машины завели моторы и уехали по направлению к железной дороге. Минут десять спустя со стороны леса раздался сильный свистящий звук. Все бросились к опушке и увидели, как из-за леса вылетают хорошо видимые ракеты с огненными хвостами. Залп длился несколько минут. Потом все стихло. Через некоторое время наш батальон вышел из леса и продолжил путь вдоль железной дороги. Подойдя к небольшой станции, мы увидели несколько разрушенных складских помещений, разбитые товарные вагоны и поврежденное здание станции, возле которого валялось десятка два мотоциклов и множество трупов немецких солдат. Картина была ужасающей. Так, молча, не поняв, что произошло, мы и ушли с этого жуткого места. Только потом, уже во время боев за Ельню, нам стало известно, что в тот день мы оказались свидетелями одного из первых залпов новых боевых установок БМ-13, впоследствии получивших широко известное название «Катюши». Позже я много раз видел это оружие, наблюдал, как оно стреляет, и достаточно полно мог оценить последствия. Но тот первый залп недалеко от Смоленска остался в памяти на всю жизнь.

От Смоленска до Подмосковья

   Начало июля мы встретили в окопах. Здесь впервые возникла острая потребность в шанцевом инструменте. Маленькие саперные лопатки были пригодны для рытья окопчика, в котором мог укрыться один солдат, а для копания окопов длиной в десятки, а то и в сотни метров и в рост человека нужны были большие лопаты и ломы. Такой инструмент имелся в обозе, но при большом объеме работ его не хватало, и часть окопов все-таки приходилось ковырять саперными лопатками.
   Если кто-нибудь думает, что копать окопы просто, он глубоко заблуждается. При их строительстве необходимо учитывать целый ряд важных факторов:
   – ожидаемое направление движения противника;
   – его вид: пехота, танки, артиллерия;
   – характеристика местности: равнина, холмы, поле, лес;
   – состав грунта: песок, глина, камни;
   – возможные пути отступления.
   Важно было также правильно оценить время, отводимое на строительство, и наличие материалов. От этого зависели рациональная конфигурация окопов, их общая длина, глубина, укрепление стен, возможность дополнительного сооружения командных пунктов, огневых точек, мест для укрытия и оказания первой помощи раненым.
   Одним из первых городов, отбитых Красной армией у противника, был город Ельня. В этом районе наши войска находились более месяца, постоянно переходя от обороны к наступлению. Здесь имелась возможность усовершенствовать опыт строительства окопов и сделать их приемлемыми для жилья. Аналогичные сооружения строили и немцы. По сравнению с нашими они имели большее число разветвлений и более крутые повороты. Из-за этого я однажды чуть не погиб.
   Во время очередной атаки мы бежали в сторону противника, стараясь оттеснить его и заставить выйти на поле под огонь полковых минометов. Неожиданно из немецкого окопа выскочил унтер-офицер. Увидев невдалеке нашу пехоту, он сразу же буквально нырнул обратно. Я ближе других находился к нему и, не задумываясь, прыгнул в тот же окоп. Немного пробежав и вскинув винтовку, я хотел было выстрелить, но немец внезапно исчез за очередным поворотом. Пробежав еще метров тридцать и несколько развилок, я окончательно потерял противника из виду и приостановился, чтобы понять, что делать дальше. Неожиданно сзади послышалось дыхание бегущего человека. В нескольких метрах от себя я увидел штык-кинжал винтовки того самого унтер-офицера, за которым чуть раньше гнался сам. Уберечься от удара не оставалось времени, и я почти бессознательно упал. В тот же момент по телу скользнуло холодное железо, рядом прогремел выстрел, и меня обдало чем-то горячим. Это были кровь и мозги немца, которого сверху в упор застрелил бежавший недалеко от меня командир роты Рыленко, видевший немецкого унтер-офицера и меня, бросившегося за ним. Сейчас я могу смело утверждать, что остался жив только благодаря умелым действиям нашего командира роты.
   Атака продолжалась. Я выбрался из окопа и вместе с другими побежал вперед. А несколько часов спустя после завершения боя мне пришлось отстирывать и зашивать гимнастерку. Делалось все это обыденно и никаких особых эмоций не вызывало. А те несколько секунд, отделявших меня от смерти, быстро забылись.
   Среди очередного пополнения в батальоне оказался грузин огромного роста. Это был буквально богатырь. Все звали его просто Кацо. Вел он себя спокойно, разговаривал мало и, кроме больших размеров, ничем не выделялся.
   Как-то после тяжелого боя солдаты дремали в окопах, а два санитара выносили с нейтральной полосы раненых. Светало. Нейтральная полоса шириной несколько сот метров хорошо просматривалась. Неожиданно послышался стон раненого. Командир роты устало посмотрел на санитаров, но те только опустили головы – вылезать из окопа было слишком опасно. Несколько минут все молчали. Видимо, лейтенант не счел возможным посылать людей на верную смерть. На нейтралке снова кто-то застонал. Напряжение возрастало. Кацо, сидевший невдалеке, ни слова не говоря, вылез из окопа и, слегка пригнувшись, пошел в сторону стонавшего. Подхватив его левой рукой, он подошел к другому раненому и обоих волоком потащил к нашим окопам. Теперь он шел во весь рост и конечно же хорошо был виден противнику. Командир роты и санитары замерли. Но немцы почему-то не стреляли. Положив раненых, Кацо еще раз вернулся на нейтралку и принес еще одного солдата. Только после этого он тяжело спрыгнул в окоп и пошел в сторону своего взвода.
   Потом, недели через две, я видел, как Кацо, сидя на земле и опершись спиной о березу, окровавленными волосатыми пальцами пытался что-то достать из большой раны на животе. Вскоре его увезли в госпиталь, и больше мы не встречались.
   Опыт окопной войны под Ельней очень пригодился. До этого времени наши войска быстро отступали, и копать окопы было некогда. Теперь же скорость движения фронта замедлилась. Пехота все чаще зарывалась в землю и более эффективно тормозила наступление противника.
   Длительные бои сильно подорвали боеспособность нашего полка. Мы очень устали, а личный состав части сократился в несколько раз. Теперь в полку было всего два батальона, человек по сто в каждом. Я находился во втором батальоне, в котором осталось только две роты, а в первом их было три. Тяжело раненного командира нашей роты Рыленко отправили в тыловой госпиталь. Все труднее стало выскакивать из окопов и идти в атаку. А немцы почти непрерывно наступали, и положение с каждым днем становилось все сложней. Но самое главное, существенно ухудшилось питание, и заметно снизилась активность голодных солдат.
   В первые военные месяцы нас кормили вполне прилично. Утром и вечером на брата давали несколько черпаков каши, в обед какой-нибудь суп, на второе кашу, макароны или картошку, сдобренную мясной подливой, а на закуску иногда и компот. Хлеба хватало, а к чаю всегда было несколько кусков сахара. И никто не жаловался.
   Плохо стало в августе, когда началось стабильное отступление от Ельни. Сначала уменьшили порцию каши. Потом на обед начали давать только одно блюдо – густой суп или жидкую кашу, чаще всего перловую, а вечером лишь кусок хлеба с горячей водой практически без сахара. Временами в течение дня кухня вообще не работала, и нас совсем не кормили. Приходилось самим доставать пищу и питаться лишь тем, что могли достать. И это не всегда было законным.
   Однажды полк, пройдя без отдыха по лесным дорогам почти 40 километров, к вечеру оказался на берегу реки Угра. Как часто бывало, заночевали в лесу. Спать легли на голодный желудок. А утром, напившись «чаю», снова двинулись вперед. К середине дня вышли на поляну, на которой стояло десятка два больших и маленьких домов, возле которых никого не было видно.
   Как всегда в подобных случаях, вокруг поселка выставили охранение, а личному составу приказали расположиться в лесу в километре от опушки. Вскоре был задержан и доставлен в штаб мужчина средних лет, представившийся Степаном. Он с опаской вышел из леса и, постоянно оглядываясь, проследовал к сараю одного из домов, где его и схватили. Показав дежурному офицеру паспорт, мужик рассказал, что это подсобное хозяйство научно-исследовательского института. За работающими здесь научными сотрудниками несколько дней назад приезжала машина и всех увезла, а постоянные жители поселка сами разбежались, кто куда мог. Степан работал завхозом и остался с сыном-школьником и больной женой. Они находятся недалеко отсюда, живут в землянке и ждут возможности перебраться в город Угра, находящийся в 30 километрах. Там у них есть родственники, и, может быть, вместе с ними удастся пережить эти трудные времена. В поселок он пришел за продуктами, спрятанными в сарае. И еще он сказал, что в деревушке, расположенной в 10 километрах по реке, находится штаб какой-то немецкой части, охраняемой отрядом моторизованной пехоты. Для командования полка эти сведения были очень важны, а для нас имело значение совсем другое – упоминание о продуктах. И уже через полчаса почти вся наша рота, несмотря на категорический запрет командования, вовсю шуровала в брошенных домах и сараях, а к лесу потянулась цепочка солдат, нагруженных мешками с зерном, картошкой и другими продуктами.
   В это же время, проанализировав сложившуюся обстановку, командир полка дал команду готовиться к маршу, проработать вариант обхода деревни, занятой немцами, и выделить из обоза повозку для больной женщины. Степан, хорошо знавший местность и довольный принятым решением, обещал помочь провести полк в Угру наиболее безопасным маршрутом и на радостях выдал под расписку капитану ПФС (продовольственно-фуражного снабжения) несколько сот килограммов картошки, заготовленной на зиму работниками подсобного хозяйства. Теперь несколько дней полк был обеспечен едой.
   Степан хорошо справился со своей задачей, и к утру мы без приключений достигли города Угра. Больную подвезли к дому ее родственников, поблагодарили Степана, и сразу же включились в подготовку оборонительной линии для отражения приближающегося противника, о котором нам уже сообщили из штаба.
   В сентябре возникли новые трудности – стало холодно, и почти все время шли дожди. Остро ощущалось отсутствие нижнего теплого белья, которое обещали выдать только с наступлением зимы.
   Особенно плохо было по ночам. За месяц нам довелось лишь один раз провести ночь в тепле и под крышей. Этому препятствовало многое. Чаще всего мы останавливались на отдых вдали от населенных пунктов – в лесу или в окопах. Иногда при отступлении наши войска проходили через разрушенные населенные пункты, дома в которых сгорели при обстреле или во время бомбежки. Бывали случаи, когда крестьяне, убегающие от немцев, разрушали свои дома, чтобы они не достались врагу. Да и для размещения на ночь, например, личного состава только одного батальона, требовалось не менее пятнадцати – двадцати домов, которые не всегда можно было найти в небольших деревнях. Вот и приходилось в холодное время или в дождь строить землянки, накрывая их ветками, досками и другими подсобными материалами. Совсем по-другому укладывались спать в теплое время и при отсутствии дождя. Солдаты устраивали себе подстилку из лапника, веток других деревьев или сена, подкладывали под голову вещмешок и укрывались шинелью. Разводить костер ночью обычно не разрешали, а днем чаще всего не было времени.
   Так и жили. Бесконечно долго куда-то шли по колено в грязи, мокрые, усталые и голодные. Время от времени рыли окопы, отстреливались, лежа на влажной холодной земле, бежали в атаку. И все это делали почти автоматически, без разговоров и жалоб, без планов и надежд на лучшее. Даже смерть или ранение товарищей почти не вызывали эмоций.
   Как-то раз полк оказался в глухом лесу без связи со штабом бригады. Разведчики, посланные выяснить положение, доложили, что мы окружены. Это и так чувствовалось: стало тихо, и даже артиллерийские выстрелы были ели слышны. Более суток солдаты сидели в окопе, занимаясь своими делами: ремонтировали одежду или чистили оружие, а командир полка совещался с командирами батальонов и рот. Потом поступила команда готовиться к маршу. Больше бездействовать было нельзя: у нас почти не осталось боеприпасов, к концу подходил запас продуктов, а в обозе были раненые. Да и боевой дух солдат требовал поддержки.
   Было принято решение двигаться с соблюдением всех правил предосторожности, выставив боевое охранение. Надо было искать путь к своим.
   На другой день подошли к деревне, в которой, по данным разведки, были немцы. С наступлением темноты решили обойти деревню, и ночью марш был продолжен.
   Судя по карте, на нашем пути находилось еще несколько деревень, в которых могли быть войска противника, и их также надо было обходить. Мы были голодны, очень устали и шли медленно. Особенно трудно было преодолевать заболоченные места.
   На отдых остановились в сосновом бору. Выставили посты, и разведчики приступили к обследованию местности. Через некоторое время из дома вышел мужик с ведром и направился в сарай. Разведчики подошли ближе и от него узнали, что рядом немцев не было. Соблюдая максимальную осторожность, мы тронулись в путь. Шли без отдыха и уже на следующий день встретили нашу воинскую часть и вместе с ней начали копать окопы и готовить оборону города Медынь. Потом снова шли, приближаясь к Москве. От всего этого настроение не улучшалось. Было так же трудно, холодно и голодно. Но и в самых тяжелых условиях бывали просветы.
   Недалеко от Малоярославца нашей роте было приказано охранять мост через реку Пра, по которому периодически двигались наши отступающие войска. Немцы неоднократно пытались перекрыть эту дорогу и создать условия для их окружения. Но рота стояла насмерть и отбивала все атаки. Ребята удобно расположились в мелколесье на небольшом бугре недалеко от шоссе. С этого места дорога хорошо просматривалась, а войска противника снизу не могли видеть наших позиций. Оценив обстановку, немцы решили вызвать на помощь авиацию, и вскоре над нами загудели моторы. Сбросив бесприцельно с десяток небольших бомб, штурмовики улетели.
   Рядом со мной лежал командир взвода лейтенант Борин. Люди буквально влипли в мокрую землю индивидуальных окопчиков, и казалось, уже никогда не смогут от них оторваться.
   После прекращения бомбежки мы увидели неподвижного Борина, в метре от головы которого лежал большой кусок телеграфного столба.
   – Лейтенант! Вы живы? – крикнул я.
   Борин чуть шевельнулся и шепотом ответил:
   – Бомба. Сейчас взорвется.
   Еще раз взглянув вокруг и ничего не заметив, я снова позвал:
   – Лейтенант, вставайте. Самолеты улетели.
   И снова услышал шепот:
   – Бомба. Сейчас взорвется.
   Еще один солдат, слышавший этот разговор, осмотрелся по сторонам и вдруг громко засмеялся:
   – Товарищ лейтенант. Это бревно, а не бомба.
   Рассмеялись и другие свидетели этой сцены.
   Смех людей, промокших и продрогших, пролежавших в грязи многие часы и лишь случайно избежавших ранения или гибели, вызвал особый прилив сил. Действительно, мост отстояли, и приказ выполнили без потерь. Ну а случай с «бревном лейтенанта» надолго стал ротной байкой, при воспоминании о которой становится легче.
   К сожалению, такие случаи были редким исключением. Чаще всего боевые действия сопровождались потерями. Из двухсот добровольцев, вышедших из Городка в начале июля, через три месяца в строю осталось не более двух десятков. Я был ранен одним из последних. Произошло это на окраине Наро-Фоминска в 60 километрах от Москвы.
   Перед атакой в течение двух часов противник обстреливал из артиллерии наши позиции. Снаряды разрывались где-то рядом, и после очередного обстрела солдаты обнаружили меня под осколками кирпича. Поняв, что я жив, они вызвали санитаров.
   Очнулся я уже в машине, увозившей раненых в Москву. Мне повезло. Ранение оказалось не слишком тяжелым. Болела поврежденная кисть правой руки, а все тело было покрыто ссадинами и синяками. Из госпиталя я позвонил домой и получил от соседей неутешительную информацию: бабушка с дядей Борей и его семьей эвакуировались, а куда, они не знали. Вскоре и меня погрузили в железнодорожную теплушку и отправили в Челябинский госпиталь. А через две недели я уже знал, что мои родные находятся в Верхнеуральске. Туда, после выхода из госпиталя, я сразу же и отправился.

В глубоком тылу

На Южном Урале

   В армию меня еще не брали по возрасту, и в военкомате сразу же предложили работу в совхозе или учебу в автошколе. Я выбрал автошколу, тем более что перед самой войной в доме пионеров окончил курсы юных автомобилистов и получил право «управлять автомобилем на специально отведенном участке города в присутствии опытного водителя-инструктора».
   В автошколе было две группы: младшая, в которой занятия недавно начались, и старшая, где обучение уже подходило к концу. Тогда я был скромным и записался в младшую группу. Но уже через несколько дней понял, что по теории существенно превосхожу своих соучеников. А вот практики не хватает. В Москве я наездил на старенькой полуторке ГАЗ-АА всего около двух часов. Преподаватель, к которому я обратился по этому вопросу, ничего внятного не сказал, посмотрел мое детское удостоверение, которое бабушка, к счастью, захватила, положил его в карман и вскоре уехал с ребятами старшей группы в Магнитогорск сдавать экзамены. А когда вернулся, вручил мне полноценные права шофера третьего класса. Так, с двумя часами учебной езды, и началась моя шоферская жизнь.
   После получения прав меня направили на работу на автобазу «Союзсовхозтранс». Сначала мне и еще одному парню – Филиппову, получившему права вместе со мной, поручили восстановить давно не работающий старый легковой автомобиль ГАЗ-А, принадлежавший местному райисполкому. Дней пять мы возились с машиной, приводя ее в порядок. Иногда к нам подходил пожилой механик Калмыков, проверял работу и говорил, что делать дальше. Наконец машина была готова. За руль сел Филиппов, а я взялся за заводную рукоятку. Несколько поворотов коленчатого вала, и двигатель заработал. Филиппов нажал на педаль сцепления, включил первую передачу и медленно начал отпускать педаль. Казалось, все хорошо, но… машина стала двигаться задом. Я обругал напарника, сел за руль, включил вторую передачу, но машина снова и еще быстрей попятилась задом так, что чуть не врезалась в стену. Мы молча уставились на непослушную легковушку. Подошел механик и, узнав, что происходит, сел за руль, включил задний ход и медленно двинулся вперед. Он сразу же понял, в чем дело, и объяснил, что неправильно установлен редуктор заднего моста. Через час мы с Филипповым уже с радостью катались по двору автобазы. Это был первый практический урок в нашей профессии.
   Первое время я работал на подхвате, замещая шоферов, не вышедших на работу из-за болезни или по другим причинам. Для меня это было важным, так как позволило мне достаточно хорошо познакомиться с городом и его окрестностями. Верхнеуральск оказался совсем небольшим городишкой, расположенным на левом берегу реки Урал. В то время в его одно-двухэтажных домиках проживало не более двадцати тысяч жителей. А на правом берегу Урала находились огороды и небольшие сарайчики для хранения сельскохозяйственного инвентаря. По реке проходила граница Европы и Азии. Поэтому в городе часто можно было услышать, например, такие слова: «Пойдем в Европу. Надо окучить картошку». И в этом не было ничего странного.
   В городе находилось два крупных объекта, выходящих за рамки районного масштаба. Первым была тюрьма, точнее, политизолятор всесоюзного значения. Надзирателем там работал муж хозяйки, у которой мы жили. От него я впервые услышал, что здесь отбывала наказание Фанни Каплан, стрелявшая в Ленина, которую будто бы вождь приказал оставить в живых, чтобы она увидела своими глазами, как развивается страна. Впоследствии было опубликовано много материалов, опровергающих эту версию. Но тогда было интересно, и я верил.
   Вторым предприятием, распространяющим свою продукцию по всему Уралу, был спиртной завод. Из его ворот постоянно выезжали грузовики с охраной, вывозившие двухсотлитровые металлические бочки со спиртом, а для возвращения пустой тары иногда использовали наши машины. Эту работу шоферы выполняли с большой охотой. А дело было в том, что из огромных бочек невозможно было вылить весь спирт, и там всегда оставалось несколько литров этой жидкости. Шоферы наливали в них два-три литра чистой воды, потом наклоняли и с помощью тонкого шланга отсасывали жидкость. Получалось нечто вроде довольно крепкой водки, которую употребляли сами или продавали. Однажды я принес домой пятилитровый бидон с этим напитком. Его продали на рынке, получив за это кучу разнообразных и нужных продуктов.
   Я всегда старался помочь родным и по возможности приносил домой полные карманы зерна, которое мололи с помощью ручной мельницы, и из муки бабушка делала вкусные блинчики, лепешки и другие кулинарные изделия. А как-то раз я притащил два больших куска каменной соли, подобранных в глубокой колее. Видимо, туда ее сбросили, чтобы вытащить застрявшую машину. Соль обмыли и пустили в дело, а один из кусков, весивший более двух килограммов, опять отнесли на рынок и обменяли на продукты. Соль, так же как и сахар, считалась дефицитным товаром.
   В городе особенно трудно приходилось эвакуированным. Не хватало всего: продуктов, дров и мужской силы, за которую приходилось дорого платить. А потребность в ней постоянно росла. В холодный зимний день умер отец тети Лены – тесть дяди Бори. Надо было организовывать похороны. Денег на это не было. Я находился в командировке, и основные заботы легли на плечи двух школьников, учащихся пятого и шестого классов, и уже немолодого дяди Бори. Они с большим трудом на санках отвезли труп на кладбище, находящееся на другом конце города, вырыли небольшую могилу и без гроба запихали в нее тело деда. На все это был потрачен почти целый день.
   На нашей автобазе в основном работали шоферы старшего возраста. Им было особенно трудно и постоянно приходилось выкручиваться. В этом плане отличался старый шофер Горобчук, приехавший с Украины. Как-то раз у его машины, полностью загруженной зерном, спустило колесо, а запасное лежало на дне кузова. Чтобы его достать, шофер разгреб зерно, кое-как вытащил запаску и сбросил ее на землю. После ее установки необходимо было закинуть в кузов спущенное колесо. На это у старого человека не хватило сил, но он все-таки нашел выход. Подкатив колесо к кабине, он буквально навалил его на подножку, потом по крылу перетащил на капот, с капота на крышу кабины, и, наконец, колесо оказалось в кузове. Когда он об этом рассказывал, мы слушали с интересом и представляли себе, как пожилой человек разделывался с колесом, весившим около 100 килограммов.
   Еще над одним «изобретением» Горобчука долго смеялись все работники автобазы. Как-то раз он раздобыл несколько пар женских чулок. Надевая их, Горобчук закреплял чулки наверху резинкой, вырезанной из старой автомобильной камеры, и носил до тех пор, пока наружу не вылезали пальцы. Потом обрезал лохмотья, зашивал простым швом и снова надевал тот же чулок, но немного укороченный. Так одной пары ему хватало более чем на месяц.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →