Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Меценат Савва Мамонтов назвал своих детей так, чтобы их инициалы составляли имя отца: Сергей, Андрей, Всеволод, Вера и Александра.

Еще   [X]

 0 

Лукреция Борджиа. Три свадьбы, одна любовь (Дюнан Сара)

автор: Дюнан Сара

Лукреция Борджиа наделена умом и красотой, и она ничуть не уступает своим братьям, даже властному Чезаре, в искусстве манипулировать людьми. Однако она еще очень молода, и все, о чем может мечтать, – это быть любимой и заслужить одобрение семьи. Но для этого ей придется сыграть важную роль в судьбе Италии, трижды побывать замужем и стать яблоком раздора между главными мужчинами своей жизни.

Год издания: 2015

Цена: 139 руб.



С книгой «Лукреция Борджиа. Три свадьбы, одна любовь» также читают:

Предпросмотр книги «Лукреция Борджиа. Три свадьбы, одна любовь»

Лукреция Борджиа. Три свадьбы, одна любовь

   Лукреция Борджиа наделена умом и красотой, и она ничуть не уступает своим братьям, даже властному Чезаре, в искусстве манипулировать людьми. Однако она еще очень молода, и все, о чем может мечтать, – это быть любимой и заслужить одобрение семьи. Но для этого ей придется сыграть важную роль в судьбе Италии, трижды побывать замужем и стать яблоком раздора между главными мужчинами своей жизни.


Сара Дюнан Лукреция Борджиа. Три свадьбы, одна любовь

   Sarah Dunant
   Blood and Beauty
   Copyright © Sarah Dunant, 2013. This edition is published by arrangement with Aitken Alexander Associates Ltd. and The Van Lear Agency
   © Павлова М., перевод на русский язык, 2015
   © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Историческая справка

Сиджизмондо де Конти. 1492 г.
   К концу пятнадцатого века карта Европы уже во многом напоминала современную. Франция, Англия, Шотландия, Испания и Португалия существовали как суверенные государства под управлением наследных монархов. Италию, напротив, все еще составляли разрозненные княжества и герцогства, что делало страну уязвимой к вторжению извне. За исключением Венеции, носившей статус республики, большинство городов-государств находилось в руках фамильных династий. В Милане это был дом Сфорца, во Флоренции – дом Медичи, а в Неаполе и на юге Италии – испанский дом из Арагона.
   А в самом центре стоял Рим – медвежья яма нескольких старинных родов. Все они боролись за власть, а главное – за папский престол. Хотя земные владения папы были весьма скромны и зачастую передавались в управление папским викариям, он обладал невероятным влиянием. Как глава церкви, папа, обычно итальянец по происхождению, руководил иерархами всей Европы, а как наместник Бога на земле использовал духовную власть для достижения стратегических и политических целей. Пользуясь неограниченным господством насквозь продажной католической церкви, папы богатели сами и стремились обеспечить безбедную жизнь и удачную карьеру членам своих семей.
   Так обстояли дела летом 1492 года, когда после смерти Иннокентия VIII папский престол опустел в ожидании нового преемника.

Глава 1

11 августа 1492 г., Рим
   – Папа избран!
   Воздух внутри прокис от пота старых тел. Рим в августе – город зноя и смерти. Вот уже пять дней двадцать три кардинала были заперты в капелле Ватикана, больше похожей на казармы. Каждый обладал статусом и богатством, еду вкушать привык не иначе как с серебряных тарелок в окружении дюжины слуг, готовых исполнить любой их каприз. Но тут не было ни писаря нацарапать письмо, ни повара подготовить пир, лишь единственный слуга помогал им одеться, а скромную пищу доставляли через деревянный люк, крепко запертый, когда им не пользовались. Солнечный свет лился в крохотные окна высоко под потолком, ночью же множество свечей мерцало под сводами здания, расписанными звездами и воистину напоминающими небеса. Кардиналы никогда не оставались одни, а выходить им было позволено лишь на голосование или по нужде, да и в уборной не стояли почтенные старцы без дела: над ручейком мочи звучали рассуждения и условия сделок. Наконец, когда они слишком уставали, чтобы продолжать переговоры, или нуждались в совете Господа, им разрешалось удалиться в свои кельи – временные комнатки по периметру капеллы, в каждой стол, стул и соломенный тюфяк: простота, несомненно призванная напомнить о тяжелых испытаниях, выпавших на долю честолюбивых святых.
   Впрочем, со святыми теперь было негусто. Особенно среди членов римской коллегии кардиналов.
   Двери заперли утром седьмого августа. Десятью днями ранее папа Иннокентий VIII, много лет пребывавший в состоянии крайней немощи, наконец перестал цепляться за жизнь. В своих комнатах в Ватикане его сын и дочь терпеливо ждали, когда их подзовут к ложу отца, но последние минуты жизни он приберег для того, чтобы разразиться бранью на кардиналов и докторов. Тело еще не остыло, когда по городу, подобно вони сточных канав, потекли сплетни. Послы и дипломаты нюхнули этой смеси, и вот уже их версии событий понеслись по всей стране в подседельных сумках быстрых коней: истории о том, как сморщенное тело его святейшества покоится на ложе, рядом, наполовину пуст, стоит графин с кровью, выкачанной из вен беспризорников с римских улиц по приказу еврейского доктора, уверявшего, что она спасет жизнь папы. Тем временем у папского ложа любимчик папы кардинал делла Ровере – раздражительный старик с продолговатым лицом, выступающими скулами и орлиным носом – обменивался резкими выпадами с вице-канцлером кардиналом Родриго Борджиа, да так, что ни один из них и не заметил, когда его святейшество испустил последний вздох. Возможно, он отошел в мир иной лишь для того, чтобы не слышать больше их постоянной ругани.
   Конечно, в подобной паутине лжи все сами выбирают, чему верить, и сильные мира сего смаковали новости, словно мясо, сдобренное специями. Пока одни опрашивали кардиналов, другие искренне поражались истории с кровью, ведь все в городе знали, что уже несколько недель его святейшество питался лишь молоком кормилицы. Ее держали в передней и платили из расчета за кружку. Ах, ну разве не удивительно: угодить на небеса с материнским молоком на губах!
   Что же до конклава – гадать о том, кто станет следующим наместником Бога на земле, бесполезно, ведь попасть на это место можно, полагаясь в той же степени на взятки и власть, в какой и на требуемую святость.
* * *
   Вечером третьего дня изможденные кардиналы разошлись по своим кельям, и Родриго Борджиа, вице-канцлер и кардинал Валенсии, отдыхал, наслаждаясь представшей его взору картиной. Над богато разрисованной драпировкой стены (новые кардиналы постоянно пытались отодвинуть занавес) была представлена сцена из жизни Моисея: прелестные и свежие, как утренняя роса, дочери Иофора, чьи завитки волос и цветастые одеяния приковывали взгляд даже в свете свечей. Сикстинская капелла может похвастаться двенадцатью такими фресками со сценами из жизни Христа и Моисея, и самые влиятельные кардиналы сами выбирали себе кельи. Чтобы отсечь любые сомнения в собственном честолюбии, кардинал делла Ровере сидел сейчас под изображением Христа, дающего святому Петру ключи от церкви, а его главному сопернику Асканио Сфорце пришлось довольствоваться Моисеем с каменными скрижалями в руках (хотя поговаривали, что кардинал Сфорца имел за душой побольше, чем десять заповедей, ведь его брат правил в Милане).
   На людях Родриго Борджиа всегда казался весьма скромным в своих амбициях. Он занимал должность вице-канцлера вот уже при пяти папах, что само по себе говорило о его выдающихся дипломатических способностях, а также имел несколько приходов, и это сделало его одним из самых богатых и влиятельных церковников в Риме. И лишь одно обстоятельство он не мог обернуть себе во благо: свою испанскую кровь. Именно из-за нее папский престол ускользал от кардинала Родриго Борджиа. Впрочем, возможно, не в этот раз: по результатам двух голосований два главных кандидата в папы набрали голосов поровну, и теперь те немногие, что были отданы ему, имели куда больше веса.
   Он тихо вознес молитву Богоматери, надел биретту[1] и, убедившись, что коридор пуст, неслышно пробирался между самодельными кельями, пока не нашел того, кого искал.
   Внутри сидел чуть располневший от пристрастия к вину молодой человек с бледным лицом, уставший как от жары, так и от политических интриг. Восемнадцатилетнему Джованни де Медичи, самому юному кардиналу в истории коллегии, еще предстояло решить, кого удостоить доверием.
   – Вице-канцлер! – Джованни быстро вскочил на ноги. Церковные дела давались ему нелегко, а мыслями он то и дело возвращался к белоснежным грудям девушки, с которой делил постель во время учебы в Пизе. Он сам не знал, как завладела она его сердцем – был ли в этом виноват ее смех или аромат кожи, но когда Джованни более всего нуждался в успокоении, в мечтах своих он жаждал ее тела. – Простите, я вас не слышал.
   – Напротив, ты прости меня. Я прервал твою молитву!
   – Нет… не совсем так. – Юноша предложил ему стул, но кардинал Борджиа жестом дал понять, что в этом нет нужды, и усадил свой объемистый зад на скромную постель.
   – Тут мне вполне удобно, – хлопнул он кулаком по матрасу.
   Молодой Медичи глядел на него в изумлении. Удивительно, как этот тучный человек не терял бодрости, пока все изнемогали от жары. Свечи выхватили из тени его широкий лоб под копной седых волос с тонзурой[2], крупный нос, полные губы и толстую шею. Никто не назвал бы Родриго Борджиа привлекательным, для этого он был слишком стар и упитан. Но едва взглянув на него, сложно было оторваться: столько энергии и страсти излучали его темные, проницательные и по-прежнему молодые глаза.
   – Пройдя через избрание пяти пап, я почти полюбил… как бы это выразить… невзгоды кардинальской жизни. – Его голос, как и внешность, впечатлял, был низким и полнозвучным, порой на гортанных звуках слышался легкий испанский акцент. – Но я все еще помню свои первые выборы. Я был немногим старше тебя. Стоял август, как и сейчас – увы, плохой месяц для здоровья его святейшеств. Место нашего заключения в те времена, конечно, не отличалось нынешним великолепием. Комары съедали нас заживо, а от постели болели кости. Тем не менее я выжил. – Родриго Борджиа громко засмеялся без тени смущения или фальши. – Хотя, конечно, у меня не было такого замечательного отца, как у тебя, и никто не мог дать мне совета. Лоренцо де Медичи был бы горд узнать, что ты получил место в конклаве, Джованни. Я искренне сожалею о его смерти. Это огромная потеря не только для Флоренции – для всей Италии.
   Молодой человек поднес руку к груди. Под рясой он хранил письмо отца, в котором тот открывал ему подноготную мира церкви: там были советы человека, умевшего с легкостью и изяществом скользить по тонкому льду. «Будь осторожен, сын мой. Рим нынче – сущий вертеп, средоточие зла. Не спеши делиться своими мыслями, пока не утвердишься в них». Со дня смерти отца прошло всего несколько месяцев, однако молодой кардинал выучил письмо почти назубок, хотя и отчаянно хотел, чтобы слова отца отличались большей конкретикой.
   – Скажи мне, Джованни… – произнес Родриго Борджиа подчеркнуто тихо, будто намекая, что речь пойдет о какой-то тайне. – Как ты справляешься со своей сложной задачей?
   – Я молю Господа указать нам нужного человека.
   – Отлично сказано! Уверен, твой отец осуждал всепрощенчество церкви и предостерегал от фальшивых друзей, которые увлекут тебя на путь растления.
   «В коллегии кардиналов почти не осталось достойных мужей, и ты преуспеешь, обезопасив себя от них». Юноша невольно положил на грудь другую руку, желая защитить письмо. «Опасайся развратителей и дурных советчиков, злодеев, которые утащат тебя вниз, считая тебя, как человека молодого, легкой добычей». Определенно, даже зоркие глаза вице-канцлера не в силах прочитать эти строки через два слоя одежды.
   Снаружи воздух пронзил крик, а затем раздался выстрел аркебузы: новые времена требовали нового оружия. Молодой человек вскинул голову к темнеющему в вышине окну.
   – Не беспокойся. Обычные беспорядки.
   – Да нет… я и не волнуюсь.
   История повторялась: Рим без папы становился неуправляемым, а жители его, вооружившись ножами, сводили старые счеты в темных аллеях или тайно замышляли новые злодеяния, пока в городе творились грабежи и убийства. Хуже всего приходилось тем, к кому судьба благоволила, ведь им было что терять.
   – Ты, я полагаю, уже был здесь, когда умер последний папа из рода делла Ровере, Сикст IV. Даже Лоренцо де Медичи не смог бы сделать своего сына кардиналом в десять лет. – Родриго засмеялся. – Его племянника так ненавидели, что чернь обглодала дворец быстрее, чем это сделала бы стая саранчи. Когда конклав закончил работу, остались лишь стены да перила. – Он покачал головой, не в силах скрыть удовольствия, которое доставляли ему эти воспоминания. – А ты, должно быть, чувствуешь себя как дома, сидя под картиной фаворита своего отца, – он поднял глаза к фреске на стене: стройные тела, казалось, вот-вот оживут. – Это Боттичелли, не правда ли?
   – Да, Сандро Боттичелли. – Его стиль был известен молодому флорентийцу не хуже, чем «Отче наш».
   – Талантливый человек! Удивительно, насколько одухотворенными он изображает людей в своих работах. Я всегда полагал, что папе Сиксту невероятно повезло с ним, учитывая, что двумя годами ранее он организовал заговор, чтобы убить его покровителя – твоего отца, и покончить со всей семьей Медичи. К счастью, ты слишком молод, чтобы помнить все это.
   Но не настолько молод, чтобы забыть. Лишь месть может быть еще более кровавой, чем нанесенное оскорбление.
   – Тебе повезло, твоя семья спаслась и процветает. Чего нельзя сказать о делла Ровере, – улыбаясь, добавил Родриго.
   – Мой отец отзывался о вас с почтением, вице-канцлер. Я знаю, что мне нужно многому у вас научиться.
   – Я вижу, ты унаследовал его ум и дипломатические способности! – Если прежде он улыбался, то теперь послышался смех. Свеча на столе затрепетала, причудливо отбрасывая свет на лицо Родриго. Молодой человек почувствовал, как по лбу стекает капелька пота, и быстро смахнул ее рукой. Кардинал Борджиа, в отличие от него, казалось, вовсе не страдал от жары.
   – Пожалуйста, прости меня, если я слишком навязчив. У меня сын твоего возраста, и, карабкаясь по карьерной лестнице церкви, он постоянно нуждается в советах. Впрочем, тебе, несомненно, известно об этом. Вы вместе учились в Пизе. Чезаре нередко рассказывал о тебе, называл добрым другом. Он говорил, что у тебя талант к риторике и праву.
   – То же самое можно сказать и о нем.
   Его отцу. Но если бы он осмелился на правду, то назвал бы молодого Борджиа нахальным испанским выскочкой, не способным на дружбу. Что даже к лучшему. Как бы ни был Чезаре богат (а он далеко не беден, порой под его ювелирными украшениями едва виднелась одежда), незаконнорожденный отпрыск Борджиа – не ровня законному наследнику Медичи. Однако Чезаре был умен и смекалист, во время дебатов с легкостью превращал черное в белое с помощью метких аргументов, а спорные моменты выставлял во всех оттенках серого. Он не нуждался в похвалах учителей и больше времени проводил в тавернах, чем в аудиториях, причем далеко не один.
   Молодой кардинал порадовался, что тени скрывают его лицо, на котором при свете дня можно было прочесть слишком многое. Эмблемой на гербе Борджиа был бык, но все знали, что членам этой семьи свойственна хитрость лисы.
   – Что ж, я уважаю твое стремление к добродетели. – Родриго Борджиа подался вперед и мягко положил руку на колено молодого человека. – Она сослужит тебе хорошую службу, когда ты приблизишься к Богу. – Он немного помолчал. – Как ни горько признавать, сейчас, во времена сильной коррупции, Италия не выживет без папы, который умерит аппетиты рыскающих вокруг волков.
   Пальцы у него были тонкие, изящные, с аккуратно подстриженными ногтями, и молодой кардинал неожиданно задумался о том, что за женщина делит нынче ложе с вице-канцлером. Говорят, настоящая красавица: едва ли старше его собственной дочери, молочно-белая кожа, золотистые волосы. Досадно, что красота должна мириться с таким убожеством, но когда мужчина обладает властью, его внешность уже не так важна.
   – Вице-канцлер, если вы хотите заручиться моей поддержкой в голосовании…
   – Я? Да что ты, нет! Подобно тебе, я лишь хочу служить Господу в нашей святой церкви. – Глаза старика сверкнули. Говорят, ярость делла Ровере способна поджарить мясо, и все же улыбка Борджиа вселяла куда больший страх. – Нет. Если я и выдвинул свою кандидатуру, то лишь из боязни, что папский престол отойдет в руки недостойнее даже моих.
   Джованни смотрел на него, поражаясь, как Родриго Борджиа может столь откровенно лгать, одновременно производя впечатление чистосердечного человека. В чем его секрет? В течение последних нескольких дней ему довелось видеть его за работой, и он обратил внимание, как ловко вице-канцлеру удается избегать острых углов в общении с другими кардиналами, как он первым спешит на помощь своим старшим коллегам, а во время переговоров замолкает, если разговор пошел не в то русло. Бывало, молодой человек заходил в туалет, и голоса тут же стихали. И почти всегда там присутствовал вице-канцлер. Он добродушно кивал и похлопывал себя по огромному животу, а мужское достоинство безжизненно висело в его руке. Выглядел он при этом так, будто ничем более естественным кардинал в присутствии своих коллег заниматься и не может.
   Казалось, дневной зной высосал из кельи последний воздух.
   – Пресвятая Дева Мария! Нужно проявлять осторожность, иначе мы медленно сваримся тут заживо, словно святой Кирин. – Родриго театрально помахал на лицо, а после извлек из глубин своего одеяния стеклянную бутылочку с замысловатой серебряной крышкой. – Попробуй, станет легче.
   – Нет, нет, спасибо.
   Он макнул палец в бутылочку и щедро помазал себя какой-то жидкостью. Молодой человек уловил аромат жасмина и сразу вспомнил, что уже не раз за последние дни ощущал его – и некоторые другие запахи – то тут, то там. Неужели кардиналы, подобно своре собак, специально орошают себя ароматом, чтобы как-то выделяться?
   Кардинал убрал бутылочку и встал, собираясь уходить, но остановился, словно неожиданно передумал.
   – Джованни, мне кажется, ты, как достойный сын своего отца, не можешь не понимать, что здесь происходит. Поэтому я скажу тебе кое-что по секрету. – Он доверительно наклонился прямо к лицу молодого человека. – Не беспокойся. Воспринимай это как дань моего уважения к твоей семье – совет как действовать, когда воздух пахнет хуже зловонного сыра. Делла Ровере не победит на выборах, каким бы вероятным это ни казалось.
   – Откуда вы знаете? – быстро спросил молодой человек. Удивление – а может, и удовольствие от лестных слов – пересилило его обычное желание отмолчаться.
   – Я знаю, потому что подсчитывал голоса, а кроме того, мне удалось заглянуть в сердца голосовавших. – Борджиа улыбнулся, но уже совсем не радостно. – На следующих выборах делла Ровере обойдет Сфорцу и соберет еще больше голосов, но для победы их будет все равно недостаточно. После этого Асканио Сфорца, который, в общем-то, мог бы стать неплохим папой, несмотря на то, что благоволил бы Милану в большей степени, чем Флоренции, начнет паниковать. И на это у него есть все основания. Ведь делла Ровере на папском престоле будет покровительствовать кому угодно, лишь бы тот щедро платил. А деньги, которые он использует, чтобы достичь своей цели, даже не его собственные. Ты знаешь, откуда они? Франция! Только представь! Итальянский кардинал продался Франции! Уверен, ты уже наслышан об этом. Должно быть, ты подумал, что все это гнусная клевета? Но не забывай, в Риме в слухах больше правды, чем лжи. – Старик многозначительно вздохнул. – Несомненно, это обернется сущим кошмаром! Власть чужестранцев в папском дворце! Чтобы не допустить такого поворота, Асканио Сфорца обратился ко мне. – Он немного помолчал, давая собеседнику возможность осознать его слова. – Ведь в данный момент я единственный человек, который может не допустить катастрофы.
   – Обратился к вам? Но… – Юноша осекся, вспомнив наставления отца пользоваться чаще ушами, чем языком. – Но я думал…
   – Что ты думал? Что папа Борха тоже будет чужестранцем? – спросил Родриго, намеренно произнося свое имя на испанский манер. – Человеком, который станет покровительствовать только своей семье, а поддержкой баловать Испанию в ущерб Италии? – Его глаза на миг сверкнули гневом, который он был не в силах скрыть. – Скажи, а станет ли папа из рода Медичи меньше заботиться об интересах святой церкви только потому, что любит свою семью и прибыл из Флоренции?
   – Кардинал Борджиа, я вовсе не хотел…
   – Обидеть меня? О нет! Ты и не обидел. Сильные мира сего должны открыто говорить друг с другом. Иного я и не жду.
   Он улыбнулся, хорошо понимая, что своими словами обидел молодого человека сам.
   – Да, я из рода Борджиа. И с детьми своими я говорю на нашем родном языке. Но при этом я не меньший итальянец, чем те, кто запускает руки во французскую казну! Если папская тиара продается – а Бог свидетель, не я начал эту торговлю, – то пусть она хотя бы останется на этой земле! – Он снова вздохнул и хлопнул собеседника по плечу. – Что ж, боюсь, я сказал уже слишком много. Смотри-ка, ты вытянул из меня всю правду. Как же ты похож на отца! Он был прирожденным политиком. Всегда держал нос по ветру и, уловив изменения, разворачивал паруса, чтобы направить корабль по верному курсу.
   Молодой Медичи ничего не ответил, слишком потрясенный происходящим. Всю жизнь наблюдая, как отец в случае необходимости с легкостью превращал уксус в мед, он лучше любого другого знал, что такое политика, но даже ему в новинку были и эта театральность, и это поистине гениальное коварство.
   – Ты устал. Отдохни. Что бы ни случилось, утро вечера мудренее. Знаешь, думаю, моему Чезаре алые одежды придутся к лицу, как и тебе. – Борджиа лучезарно улыбнулся на прощанье. – Я буду счастлив увидеть, как вы оба стоите рядом, стройные и крепкие, как кипарисы. Только представь, какой огонь вы сможете разжечь своей энергией и юностью в этой обители стариков! – Он засмеялся. – Ах, не слушай меня, во мне говорит глупая гордость человека, любящего сына сильнее, чем себя самого.
   После того как он ушел, молодой человек крепко задумался. Однако мысли его были заняты не предстоящим голосованием. Из головы никак не уходил образ Чезаре Борджиа в красном одеянии. Как-то он встретил его на улицах Пизы – выглядел Чезаре так, будто все двери мира открыты ему, даже стучать не нужно, да еще и не всякий дом он почтит своим присутствием. Всем известно, что верхушка церкви полна людей, весьма отдаленно представляющих себе, что такое смирение, высокомерных и ленивых (да и сам он не без греха), но по крайней мере на публике они ведут себя как положено, чего не скажешь о Чезаре Борджиа.
   Впрочем, самоуверенность Чезаре не шла ни в какое сравнение с амбициями его отца. Неважно, сколь высоко по карьерной лестнице забирался Родриго Борджиа, ему всегда хотелось выше. Каноническое право, которое они усердно изучали много лет, на этот счет совершенно недвусмысленно говорит: незаконнорожденные – пусть даже отпрыски самого папы – не могут войти в ряды священной коллегии кардиналов.
   Снаружи стали собираться к ужину. Донесся смех Родриго Борджиа и гул разговоров где-то в глубине общего зала. Если делла Ровере должен собрать все необходимые голоса на следующих выборах, кто-то обязательно агитирует сейчас за него в попытке обеспечить ему победу.
   Молодой человек достал письмо отца. Бумага пропиталась потом, и не только потому, что в комнате было жарко. Он встал на колени и вознес Богу горячую искреннюю молитву – впервые с тех пор, как собрался конклав.

Глава 2

   Подсчет показал, что делла Ровере заметно вырвался вперед. Сам он – слишком хороший политик, чтобы обнажать свои эмоции – сидел с непроницаемым лицом, в отличие от Сфорцы, который сразу стал выказывать беспокойство, нервно поглядывая в сторону вице-канцлера. Но кардинал Борджиа лишь смиренно потупил глаза, будто в молитве.
   Затем кардиналы разошлись по своим лагерям. Борджиа отправился в уборную. Сфорца смотрел, как он уходит, нервно переминался с ноги на ногу, будто его собственный мочевой пузырь вот-вот лопнет, и последовал за Борджиа, едва закрылись двери. Спустя несколько минут он вернулся с лицом белее мела. Пусть его брат правил частью Северной Италии, здесь требовалось обладать иной властью. Сфорца исчез в толпе кардиналов, а через некоторое время зов природы почувствовали его могущественные сторонники. Наконец Борджиа вышел из уборной. На этот раз он не улыбался. Его лицо выражало покорность неизбежному. Если, конечно, он не стремился просто ввести противника в заблуждение, прикидываясь проигравшим и в то же время планируя реванш.
   Не успела на город опуститься тьма, как через запертые двери и заколоченные ставни новости потекли из Ватиканского дворца подобно дыму, и слухи достигли столов городских богачей еще за ужином, так что все почтенные мужи (чьи интересы в борьбе за папский престол представляли их личные кардиналы) пошли спать с именем делла Ровере на устах, а его покровители мысленно уже распределяли должности среди своих фаворитов.
   Тем временем под покровом ночи на полдороге между мостом Святого Ангела и Кампо-деи-Фиори вершились иные дела. Дворец Борджиа был известен всему Риму как пример удачного союза больших денег с хорошим вкусом. В этом доме не только жил могущественный богатый кардинал, но и располагалась служба вице-канцлера: немаленькая и весьма доходная счетная организация. Не успели подсчитать голоса, как двери конюшни сбоку от дворца открылись, выпуская лошадей. Первым показался чистокровный породистый турецкий жеребец, а на нем – скрытый плащом с капюшоном наездник. Следом пронеслись шесть мулов. Жеребец достиг северных городских ворот, когда мулы еще тащились по одному из семи холмов Рима. Серебро весит много, даже когда нагружено на вьючных животных. Восемь тюков, все набиты задолго до этой ночи, ведь собрать такое количество серебра разом не удалось бы никому. Куда они направлялись? Во дворец кардинала Сфорцы. Поражение горько, но есть способы подсластить его.
   А под звездами на потолке Сикстинской капеллы жизнь конклава кипела. Молодые и старые, продажные и праведные бодрствовали и вели бесконечные разговоры. Даже кардинал из Венеции девяносто трех лет от роду не спал, слушая сладкие речи Джованни делла Ровере, Асканио Сфорцы и, наконец, Родриго Борджиа. Торг шел так бойко, что удивительно, как кардиналы справлялись с подсчетом прибыли без счетов. Тарелки с едой остались нетронутыми, но жиденькое вино лилось в избытке, и то тут, то там звучали призывы принести еще. В другом конце зала Иоганн Буркард, папский церемониймейстер немецкого происхождения, имеющий природную склонность к точному протоколированию, записывал в свой дневник все, что видел и слышал, искренне полагая, что никто, кроме него самого, никогда этого не прочтет.
   К исходу ночи они сидели кругом на своих величественных резных креслах под куполами, украшенными гербами каждого из кардинальских приходов. Воздух был пропитан запахом тел, пылью и резкими ароматами духов. Большинство присутствующих с ног валились от усталости, но это не мешало им насладиться торжественностью момента. Став частью истории, сложно не испытать душевный подъем, особенно если удалось на этом подзаработать.
   Голосование проходило в полном молчании. Когда объявили результаты, зал взорвался возгласами: от яростных до ликующих. Все глаза устремились на кардинала Борджиа.
   По традиции, лишь одно слово должно прозвучать: латинское volo, что означает «желаю». Но вместо этого крупный мужчина, отлично поднаторевший в политике и дипломатии, вскочил с кресла и триумфально поднял вверх руки, будто одержавший победу борец.
   – Да! Я папа! – И рассмеялся как ребенок. – Я папа!
* * *
   – Pontificem habemus! Папа избран!
   Человек в оконном проеме замолчал, жадно глотая свежий ночной воздух. Теперь к нему присоединился еще один, крепко сжатые в кулаки руки широко раскинуты, как у уличного фокусника, который вот-вот покажет какой-то трюк. Он разжал пальцы, и вниз устремился ворох листовок. Они кружились в утренних сумерках; несколько штук попали в огонь затухающих факелов и превратились в пепел, который, мерцая, закружился в воздухе как стайка пьяных светлячков. За всю историю конклава никогда еще Рим не видел такого представления, и люди принялись прыгать и драться, пытаясь поймать листки до того, как они упадут на землю. Кто умел читать – щурил глаза, силясь разобрать каракули. Другие слушали:
   – … Родриго Борджиа, кардинал Валенсии, избран папой Александром VI.
   – Борд-жи-а! Борд-жи-а! – скандировала толпа. Новость разносилась по городу, и люди стекались к мосту Святого Ангела и заполняли площадь. После долгого ожидания они, верно, были бы рады увидеть на папском престоле и самого дьявола. И все же за их обожанием стояло нечто большее. Старые римские семьи могли рвать и метать, недовольные тем, что папство досталось иноземцу, однако простой люд, кому нечего было терять, приветствовал человека, который щедро и без колебаний развязывал кошелек и открывал двери своего дворца для праздничных пиров. Родриго Борджиа уже давно протаптывал дорожку к сердцам римлян.
   – Борд-жи-а!
   Не в пример иным богатеям, он никогда не упускал случая показать, как любит делиться. Его щедрость не знала границ. Когда приезжал высокопоставленный иностранный сановник или по городу проносили религиозные святыни, улицы рядом с дворцом Борджиа были усыпаны цветами, из окон всегда свисали самые большие расписные гобелены, его фонтан бил вином, а представления с фейерверками, озаряющими ночное небо до самого рассвета, могли развлечь даже самую требовательную публику.
   – Борд-жи-а!
   Почти шесть месяцев назад Рим праздновал освобождение Гранады от мавров. Это была победа его родной Испании и церкви, и по этому случаю Борджиа открыл двери своего дворца и превратил двор в арену для боя быков. Представление поразило всех своим фееричным безумием. Один из быков даже помутился разумом, выбежал прямо в толпу и проткнул рогами с полдюжины зрителей. В наказание молодой Чезаре, сменивший в тот день рясу церковника на пышный наряд матадора, быстро насадил его на вертел. Еще много дней спустя люди рассказывали друг другу о том, как ловко юноша поверг беснующегося быка на колени и одним взмахом меча отсек ему голову, а еще о деньгах, которые получили семьи двоих погибших от нанесенных быком ран. Богатство старика и сила его красавца сына. Щедрость и мужество. Лучшую рекламу для нового папы и представить сложно!
* * *
   Официальные гонцы папского дворца уже мчались по городу. Некоторые из них отправились к каменному мосту Святого Ангела, где лодочники сразу же опустили весла в воду и поплыли к острову и мосту Сикста, по пути делясь новостями. Другие пересекли реку с южной стороны, а затем поскакали на восток, где располагались банки и торговые дома, первые этажи которых все еще были заколочены в страхе перед вандалами, или на запад – в самую оживленную часть города, где в изгибе Тибра теснились жилища и богатеев, и бедняков, разделенные то аллеей, а то лишь сточной канавой.
   – А-лек-сандр!
   В спальне на втором этаже дворца на Монте-Джордано под крики пьяных от новостей и вина гуляк проснулась молодая женщина – и повернулась лицом к той, что спала рядом. Изящная рука лежала на простыне, густые ресницы покоились на бледных щеках, полные, чувственные губы были слега приоткрыты.
   – Джулия?..
   – Да?
   Обычно девушки не спали вместе, но последние несколько ночей им позволили составить друг другу компанию, уж слишком страшно было слушать в одиночку гул толпы за окном. Два дня назад по улице пробежал человек, он дико кричал и молил о пощаде, а за ним по пятам гналась разъяренная банда. Несчастный ломился в двери, но никто не открыл ему, и вскоре вместо криков о помощи снизу доносились лишь гортанные звуки, когда бедняга захлебывался собственной кровью. Девушки в страхе попрятали головы под подушки, чтобы не слышать предсмертных хрипов. На рассвете Лукреция увидела, как несколько монахов в черном достали труп из сточной канавы, чтобы отвезти в городской морг, и водрузили на телегу, где лежали другие подобранные тела. В монастыре она порой размышляла, сколь благодатен такой труд, и видела себя в белых одеждах, живущей в бедности и смирении, глаза всегда опущены, и все вокруг благоговеют перед ее святостью.
   – Джулия! Проснись! Только прислушайся!
   Лукреция не любила спать в одиночку. Даже ребенком, когда мать или служанка оставляли ее одну и вокруг сгущалась тьма, она находила в себе смелость добраться до кровати брата и лечь рядом с ним, и он обнимал ее и гладил по волосам, пока она не пригреется и не заснет. В школе она просила поменять причитающуюся ей отдельную комнату на общую. Когда она вернулась домой, Чезаре давно жил один, а ее тетя совершенно не понимала подобных причуд:
   – Что ты будешь делать, когда выйдешь замуж и уедешь в Испанию? Твой брат не будет нянчиться с тобой всю жизнь.
   Конечно, нет, но тогда ее защитит будущий муж, а если он уйдет на войну или уедет по делам, она попросит служанок спать в ее комнате.
   – Александр Борджиа!..
   – Проснись! – Она села в кровати и сняла пропитанные маслом ночные перчатки, которые надевала, чтобы кожа рук оставалась белой. – Слышишь, что они кричат? Послушай!
   – Валенсия! Александр Борджиа!
   – Да!
   Девушки радостно закричали и обнялись, затем выбрались из кровати и подбежали к окну. Сеточки слетели с их голов, и густые волосы разметались по спине. От волнения они едва дышали. Несмотря на строгий запрет, Лукреция отворила ставни. Комнату залили первые лучи восходящего солнца. Девушки высунули головы на улицу, но сразу захлопнули ставни, стоило какому-то мужчине заметить их и начать зазывать. Подруг распирало от смеха и била нервная дрожь.
   – Лукреция, Джулия! – раздался голос тетушки, резкий, как охотничий рожок. Она уперла руки в бока, лицо раскраснелось, а маленькие темные глазки сверкали под черными бровями, которые почти срослись в одну линию, несмотря на все попытки их выщипывать. Тетка, вдова, мать, теща и кузина. Адриана де Мила, испанка по рождению, римлянка в браке, но всегда и во веки веков истинная Борджиа. – Не открывайте ставни, иначе спровоцируете мятеж.
   Позже Адриана замучает всех вокруг бесконечными рассказами о том, как она сама узнала эту новость. Четыре дня кряду она не вставала с колен, молясь всем святым подряд, и едва отправилась в постель, чтобы забыться коротким сном, как «в темноте, такой, что я не видела даже собственных рук», почувствовала, будто рот ее пронзила дюжина иголок. Боль была настолько сильной, что она заставила себя встать с кровати и отправиться вниз в поисках бутылочки с гвоздичной настойкой.
   На полпути ее свеча потухла «так неожиданно, будто кто-то закрыл ее колпачком или сильный ветер задул ее, но, клянусь могилой великого дяди вашего Каликста III, ветра не было и в помине».
   А потом мимо нее что-то пронеслось, и, хотя она опасалась за свою жизнь в городе, полном воров и бандитов, ее охватило теплое умиротворяющее чувство, и она «сразу поняла, словно кто-то остановился и прошептал ей на ухо», что кузен ее, кардинал Валенсии, выбран наместником Бога на земле. Боль исчезла так же быстро, как вспыхнула, и она упала на колени прямо на каменные ступени и возблагодарила Господа.
   Когда на улице начался шум, Адриана разбудила слуг. Скоро их дом станет одним из самых влиятельных домов Рима, надо подготовиться к наплыву гостей и пирам. Она хотела поднять и своих подопечных, но услышала их голоса и лязг ставен.
   – Если уж проснулись, лучше ступайте вниз.
   В ответ послышались только смех и болтовня. Девушки выбежали из комнаты на лестницу. Чужак мог бы принять их за сестер, причем если старшая блистала уже зрелой красотой, приковывая к себе взгляд, то та, что моложе, напоминала еще не распустившийся цветок. И отношения между ними были доверительные, близкие, скорее семейные, чем дружеские.
   – Борджиа! Валенсия! Вот что они кричат! Это правда, тетя? – Лукреция так быстро пробежала последний лестничный пролет, что едва успела затормозить, чтобы не врезаться в тетушку. Ребенком она всегда так приветствовала отца, прыгая с последней ступеньки прямо ему в объятья, а он притворялся, что еле-еле может удержать ее. – Ведь это он, да? Он выиграл!
   – Да, с Божьей помощью твой отец избран папой Александром VI. Но это не повод разгуливать по дому полураздетой подобно куртизанке, ничего не слышавшей о хороших манерах. Где твои перчатки? Ты уже молилась? Тебе следует сейчас стоять на коленях и воздавать хвалу Господу нашему Иисусу Христу за ту честь, которой он удостоил нашу семью.
   Однако слова тетушки лишь вызвали новый взрыв смеха, и Адриана, уже далеко не молодая телом, но по-прежнему ребенок душой, сдалась. Она горячо обняла племянницу, затем чуть отстранилась и поправила ее каштановые волосы – пусть не такие густые и золотистые, как у Джулии, но и они выглядели необычно в городе, где волосы у красавиц черные как вороново крыло.
   – О, ты только посмотри на себя! Дочь папы! – У Адрианы на глаза навернулись слезы радости. «Милостивый Боже, – думала она, – как быстро летит время. Неужели эта девочка совсем выросла? Ей не было и шести, когда меня приставили к ней. Господи, как же она истошно кричала, когда ее забирали от матери». Адриана изо всех сил пыталась успокоить ее, обещая, что они будут часто видеться, и твердила, что теперь ее дом здесь, в этом величественном дворце, а она принадлежит к великому роду. Но Лукреция лишь заливалась слезами пуще прежнего. Утешить ее мог только Чезаре. Она просто боготворила брата: неделями не спускала с него глаз, ходила по пятам и жалобно тянула его имя, пока он не поднимал ее на руки, хотя сам был немногим старше ее. Когда Хуан насмехался над ней, Чезаре дрался с ним, пока младший брат не убегал в слезах. А потом у них появился маленький Джоффре, и в доме начался такой тарарам, что она не знала, как утихомирить детей.
   – Ах, мы, Борджиа, всегда плачем так же неистово, как и смеемся, – говаривал Родриго. Он вечно потворствовал детям, позволяя шуметь и хулиганить, а они повисали на отце, стоило ему войти в дом. – В нашей природе остро чувствовать и порицание, и одобрение, гораздо острее, чем это умеют скучные римляне, – кивал он, с удовольствием выслушав рассказы о том, как плохо вели себя сыновья. – Очень скоро они поутихнут. А пока что взгляни на мою дочь, Адриана. Совершенной формы нос, румянец на щеках… Я вижу в ней красоту Ваноццы. Она внешне походит на мать, а характером вся в меня. Ах, что за женщина из нее выйдет!
   «И это произойдет очень скоро», – думала Адриана. На будущий год девушке исполнится четырнадцать, а она уже помолвлена с испанским дворянином, владеющим обширными землями в Валенсии. Она засияет ярче, чем золото в ее приданом. К слову, все дети Родриго Борджиа отличались красотой. Своему избранному слуге милосердный Бог охотно прощал плотские аппетиты. Будь Адриана чуть более завистливой женщиной, она бы негодовала, ведь сама она, несмотря на кровь Борджиа, текущую в ее жилах, и замужество за Орсини, произвела на свет лишь одного щупленького косоглазого мальчика, а потом ее скупой нытик-муж умер от удара.
   После его смерти жизнь Адрианы заметно изменилась в лучшую сторону. Никакого траура и заключения в монастырь, нет! Ее любимый кузен кардинал Родриго Борджиа предложил ей присматривать за его четырьмя детьми. Ответственность за них и новое положение в обществе вновь вдохнули в Адриану желание жить.
   Семья. Только ей она предана да Богу. За эти восемь лет она отдала им себя без остатка. А для своего кузена была готова на все. Абсолютно на все.
   – Доброе утро и мои поздравления тебе, невестка!
   Прекрасное грациозное создание замерло на верхней ступеньке, и на секунду от красоты девушки у Адрианы перехватило дыханье, как в тот день три года назад, когда она увидела ее впервые. Тогда кардинал предложил Джулию в жены ее сыну.
   – Ее зовут Джулия Фарнезе. Красавица, к тому же девственна. Семья ее небогата, но доверься мне, и это вскоре изменится. После свадьбы у моего племянника Орсино ни в чем недостатка не будет. Ни сейчас, ни потом. Он станет состоятельным человеком, будет владеть землей, распоряжаться ею по своему усмотрению и даст фору любому члену семьи. Ты его мать – а в каком-то смысле мать всего нашего рода, – и он послушает тебя. Что скажешь, Адриана?
   Родриго откинулся в кресле и сложил руки на толстом животе. Он уже знал, что она скажет. А вот она свои чувства умело скрывала. Не делилась своими переживаниями и Джулия Фарнезе. Они никогда не затрагивали в разговоре этой темы. Ни тогда, ни сейчас. В день свадьбы она была не старше Лукреции, однако гораздо миловидней, а может, и опытней. В городе, где мужчины дают обет безбрачия, своей красотой она могла свернуть горы, а теперь, когда Родриго добрался до папского престола, один из ее братьев точно получит кардинальскую шапку. Семья. Важнее ее лишь Бог.
   – Джулия, ты хорошо спала?
   – Да, пока нас не разбудил шум.
   Пожелай кто-нибудь придраться, он сказал бы, что голос Джулии, хоть и сладкозвучный, не дотягивает красотой до ее тела. Она откинула волосы с лица; позади длинные золотистые пряди ниспадали почти до колен. Эти волосы, наряду со скандальной историей ее замужества, стали предметом самых свежих сплетен на улицах Рима: горожане судачили, что в спальне кардинала обретаются Мария Магдалина и Венера в одном лице. Говорили, вице-канцлер распорядился перевесить картину с изображением Богоматери в зал, чтобы святая Мария не видела того, что творится в его покоях.
   – К чему мне готовиться? Чего ждут от меня?
   – Ах, уверена, его святейшество будет в ближайшие дни сильно занят. Вряд ли мы увидим его скоро. Используй это время, чтобы навести красоту, помой волосы с корнем мирта, услади свое дыхание и тщательно выбери наряд. Мне нет нужды говорить, Джулия, что за невиданная честь выпала всем нам. Возможно, тебе даже в большей степени, чем остальным. Быть любовницей папы – значит находиться на виду у всего мира!
   Щеки девушки зарделись румянцем, будто подобная честь потрясла ее.
   – Я знаю. Я готова. Но я… – Она запнулась. – Я хотела спросить… А как же Орсино?
   Родриго, как всегда, оказался прав – им повезло с Джулией. Девушка была не только красива, но и проста в своей непосредственности, а ведь подобная красота часто порождает в женщине коварство и злобу.
   Адриана натянуто улыбнулась – вся семья знала эту улыбку:
   – Не беспокойся. Я уже написала ему, и письмо отправлено. С божьей помощью он получит его прежде, чем до него дойдут последние новости.
   – Я… даже если так, мне следовало добавить пару слов от себя… Он мой муж… Я хочу сказать, что все было бы проще…
   – Все идет так, как должно. В моем сыне не меньше от Борджиа, чем от Орсини, и он будет горд узнать о том, какая честь выпала нашей семье. Равно как и тебе. Скоро этот дом заполнят просители. Нам надо сказать Родриго, чтобы он нанял секретаря, иначе мы не справимся.
   В разговор вмешалась Лукреция. Смеясь, она взяла Джулию за руки.
   – Не волнуйся, Лиана. Он будет счастлив за тебя, я уверена. – Она поймала ее взгляд и внимательно смотрела в глаза, пока та не улыбнулась. – Иногда мы с тобой будем навещать его и подбадривать, но по большей части проводить время вместе здесь, совещаясь. Тетя Адриана будет встречать посетителей и распечатывать письма, да? А мы с тобой будем их читать и решать, кто достоин его внимания. Папе понравятся наши суждения, мы будем его домашними представителями.
   И все три женщины рассмеялись. Нервы у них за последние несколько дней натянулись как струны. Теперь наконец сбылось то, чего они так страстно желали, хоть и немного побаивались.
   – И мы не пустим к нему Хуана и Джоффре. Так ведь, тетя? Кстати, где они? Они уже знают? Поверить не могу, что они до сих пор спят!
   «А придется», – подумала Адриана, ведь за эти годы она изучила своих подопечных как облупленных. Джоффре свернулся калачиком и сосет во сне палец, как младенец, хотя ему уже исполнилось десять, а Хуан тоже в постели, но не обязательно в своей. Кем бы ни была в этот раз его возлюбленная, она попробует выжать из него побольше, узнав, чей он нынче сын. А может, предложит себя бесплатно… Рим. Город святой церкви, в котором куртизанок не меньше, чем священников. Иногда Адриана задумывалась: неужели Бог так занят усмирением турок, что не замечает других грехов? В любом случае теперь им надо быть осторожней. Она должна повидаться с Родриго… нет, с Александром, его святейшеством, ведь так теперь надлежит обращаться к нему, и посоветовать поговорить с детьми, особенно с Хуаном. Объяснить, какую ответственность накладывает их новое положение в обществе. «Святой Иисусе, – думала Адриана, – как крутится колесо фортуны! Пока мы беспечно спали, оно перевернуло наши жизни – и кто знает, что будет дальше?»

Глава 3

   Родриго Борджиа вознес молитву Пресвятой Деве Марии – своему надежному проводнику и единственной женщине, которой хранил верность, – за то, что указала ему правильный путь. Теперь его кардинальские одежды были сброшены на пол, а сам он стоял голым – бочкообразная грудная клетка, провислое брюхо над мощными ногами – и вытирал полотенцем пот с тела. Перед ним лежали выглаженные и полностью готовые три папские ризы, три комплекта белья и три митры, все разного размера – ведь телосложение человека, которому суждено надеть все это, заранее неизвестно. За годы службы в Ватикане Родриго Борджиа довелось увидеть пятерых мужчин, которые покинули комнату, полностью преображенные этим нарядом. Каждый раз он представлял на их месте себя, а между тем его собственное тело становилось все тучнее, увеличиваясь пропорционально желанию стать папой.
   Он намазал себя сладким мускусным маслом: лоб, подмышки и вокруг паха, неосознанно копируя крестное знамение, и взял белье самого большого размера.
   Снаружи доносился гул толпы. Родриго замурлыкал себе под нос строчки из какой-то песенки фламандского музыканта, весьма популярного в последнее время при папском дворе. Уже несколько дней он не мог отделаться от этой заунывной мелодии. Конечно, теперь ему придется позаботиться, чтобы в Ватикане звучало больше музыки – на мессах, на особых литургиях. Новый папа должен начать новую эру и оставить свой след повсюду, начиная с государственных дел и заканчивая музыкой, которая будет у всех на слуху. И это правильно. Как там звали того композитора-валлонца? Неважно, подойдет и дю Пре.
   В нетерпении, не дожидаясь церемониймейстера, Родриго начал натягивать на себя нижнее белье, затем перешел к верхней одежде. Он воевал с морем шелка, поражаясь его невероятной мягкости при таком солидном весе. Вскоре он будет дополнен бархатом и мехом горностая. В молодости у Борджиа был жакет из такого меха, тогда он еще мог себе позволить носить мирскую одежду наряду с церковной. Ах, каким значительным он казался себе тогда, ступая с корабля на итальянскую землю, – молодой мускулистый Геркулес, которого распирало от самодовольства и который кичился своими испанскими манерами. Он прибыл на службу к своему дяде Каликсту III – первому и до сегодняшнего дня единственному испанцу на папском престоле.
   Очень скоро начались нападки, обвинения в протекционизме, а потом и откровенные насмешки со стороны старых римских семей. Впервые смех в свой адрес Родриго услышал, едва переступив порог комнаты: изнеженные итальянские церковники подносили к носам флаконы с ароматическим маслом или в отвращении театрально закатывали глаза, будто вот-вот грохнутся в обморок. Хотя Родриго с гораздо большим удовольствием расквасил бы эти носы, он делал все необходимое, чтобы перенять привычку итальянцев к чистоплотности, и теперь без труда мог узнать вновь прибывшего испанца по запаху, который проникал в помещение еще до появления его источника. Давая советы новичку, Борджиа всегда касался вопросов гигиены:
   – Страсть к купанию римляне переняли у арабских варваров, но, брат мой, по правде говоря, если ты хочешь преуспеть в этом городе…
   Затем, с легким щелчком открыв маленькую коробочку, он предлагал священнику ароматных леденцов, чтобы подсластить переход на чужой, полный грубых открытых гласных язык, который им теперь предстояло использовать. После стольких лет он стал больше походить на итальянца, чем на испанца, хотя кое-кто до сих пор за глаза называл его не иначе как «грязным испашкой». Отныне недоброжелателям придется наглухо запирать двери и окна да следить за тем, чтобы их не подслушивали чужие уши.
   И наконец пришел черед папской шапки. На выбритой макушке она смотрелась неуклюже. Родриго недовольно глянул на свое отражение в медной вазе: седые волосы напоминали взбитые сливки по краю пирога, а ниже торчал крупный орлиный нос. Выходит, самая большая шапка ему мала. Ладно, сойдет, пока не изготовят новую. Он сделал шаг назад, поднял правую руку и медленно опустил ее, будто благословляя. Его охватил трепет, и он едва сдержался, чтобы вновь не закричать от радости.
   На медной поверхности вазы мелькнула тень, и Родриго обернулся. В дверях стоял Иоганн Буркард. По традиции, он должен помочь новому папе одеться, а также замерить его палец, чтобы ювелир сразу же приступил к работе над папским кольцом. Он знавал пару кардиналов, которые вошли в конклав, уже имея в кармане свои собственные кольца рыбака, просто на всякий случай. Родриго Борджиа ничего подобного не делал. С годами он проникался к Господу все большим уважением, а может, просто не хотел испытывать судьбу.
   Был ли худосочный немец рад тому, что в выборах победил испанец, или нет, вида он не показал. Его работа требовала недюжинного таланта все подмечать, оставаясь бесстрастным. У этих двоих было нечто общее: оба иностранцы при папском дворе, оба знали, кому и сколько платить, чтобы получить желанное место (десять лет назад за должность церемониймейстера требовалось отдать четыреста дукатов, сейчас она обошлась бы втрое дороже). Но за пятнадцать лет знакомства они едва ли обмолвились друг с другом и словом, если это не касалось их прямых обязанностей. Теперь они связаны до конца жизни. Не успел папа заговорить, как немец упал на колени и простерся вперед – безошибочно прикинув расстояние, – чтобы поцеловать голую и, к счастью, чистую ногу Родриго. Вот она, работа церемониймейстера.
   Кардинала Валенсии – в эти последние минуты, когда кто-то еще мог назвать его так – охватила радость. Он приподнял подол и пошел к балкону.
   Шестьдесят один год. Сколько лет ему будет отведено? К этому возрасту четыре из пяти лично знакомых ему пап уже гнили в могиле. Но Борджиа живучи. Его дядя, Каликст III, дожил почти до восьмидесяти. Шестьдесят один. Три сына, подрастающая дочь и красивая молодая любовница, которая тоже может родить. Сколько времени ему надо? Дайте еще десять, нет, пятнадцать лет, и половина Италии окажется под геральдическим быком.
   Он вышел на балкон. Занимался новый день. Толпа кричала приветствия. Однако стоило Александру VI поднять руки в традиционном благословении, как наступила тишина. Рим принял нового папу.
* * *
   Конь из конюшен Борджиа, привезенный из Мантуи, где выращенные герцогами Гонзага турецкие жеребцы, по слухам, были лучше, чем у самих турок, и оседлавший его гонец отлично справились с задачей.
   Путешествие из Рима в Сиену тяжелое, хоть и не дальнее. Сразу за городскими стенами дорога становится опасной как для человека, так и для животного. Во времена, когда люди не знали еще Господа нашего, они поклонялись языческим божкам, а местность вокруг Рима была знаменита плодородными землями и хорошими дорогами, по которым тут и там проезжали телеги, везя товар на городские рынки. За века господства истинной веры дорога пришла в упадок, став дикой и полной разбойников, и теперь была поделена между семьями знатных римских вельмож: людей, которые прятались в замках и крепостях и предпочитали истреблять друг друга, а не вступать в союзы ради общего блага.
   Но чтобы ограбить и убить, жертву нужно сначала поймать. А наездник, молодой человек, будто рожденный в седле, на протяжении всего пути ни разу не остановился. Он изнемогал от жары, но ветер сдувал с него пот. Чем больше он потел, тем дольше мог ехать, не задерживаясь по малой нужде. В начале одиннадцатого он достиг Витербо. Тут располагалась крупная почтовая станция, которой уже много лет пользовались кардиналы, и с момента созыва конклава она стояла в полной готовности. Так что лошадей поменял сам старший конюх. Он понимал, какого рода новости несет гонец, хотя сути не знал. А прочесть что-то по лицу вестника и пытаться не стоило, там виднелась лишь дорожная грязь да следы усталости: когда ему отдавали запечатанное письмо, то ни о чем не рассказывали. Негоже старшему сыну кардинала оставаться в неведенье, когда другие празднуют победу или сопереживают поражению, и те, кто давно работает на семью Борджиа, за много лет уяснили, что делать именно то, что велят, в их же собственных интересах.
   И вновь дорога; свежий конь поначалу капризничал, но вскоре они с всадником нашли нужный ритм. Гонец скакал, изнемогая от жары, весь день и после обеда достиг ворот Сиены. Лес и сельская местность неожиданно сменились темными улицами, полными лошадей. На каких-то ехали верхом, других вели под уздцы. В августе Сиена превращалась в огромную конюшню. Куда ни кинь взгляд, везде вышагивали чистокровные жеребцы. Пофыркивая, они направлялись к тренировочным дорожкам. Телеги, торговцы, даже самые зажиточные горожане всегда уступали им дорогу. Повсюду пахло лошадиным потом и навозом. Менее чем через неделю лучшие тосканские жеребцы понесутся сломя голову по пыльной площади, сметая все на своем пути. В переулках уже вовсю делали ставки, и деньги перекочевывали из одного кармана в другой. На улицах творилось нечто невообразимое. Чезаре Борджиа, который вообще-то должен был в эти дни находиться на учебе в Пизе, но как любой молодой богатей, был без ума от охоты и спорта, выставил на скачки двух лошадок с неплохими шансами на победу.
   В этот момент они как раз отдыхали в конюшне, и обращались с ними получше, чем с любым из жителей Сиены. Каждый день на рассвете лошадок тренировали. Так было удобно их владельцу – новоиспеченному епископу Паломара, ведь его день начинался, когда солнце клонилось к горизонту, а всю ночь напролет он работал или играл, пока другие видели сны. Как говорится, что хорошо хозяину, то хорошо его слугам, поэтому, когда прибыл гонец, весь дом еще спал, лишь несколько слуг да старый конюх – по совместительству сторож – бодрствовали в этот час.
   – Тебе придется прийти позже. Мы принимаем посетителей только с шести вечера, – сказал сторож.
   В ответ жеребец фыркнул прямо ему в лицо. Конские бока блестели от пота.
   – Я приехал из Рима по срочному делу.
   Нехотя старик отворил двери в тихий двор.
   – Где твой хозяин?
   – Спит.
   – Так разбуди.
   – Ха! Мне шестьдесят пять лет, и я хочу дожить до шестидесяти шести. Сам буди его. Хотя нет. Даже в этом случае мне несдобровать.
   В углу здания отворилась дверь, и появился невысокий, крепко сложенный полуголый мужчина. Тело его было покрыто следами от ран, а лицо испещрено шрамами так сильно, что казалось, будто его разрезали на кусочки, а потом в великой спешке собрали обратно.
   – Мигель да Корелла? – Голос молодого человека сорвался от усталости, а может, дрогнул от страха, ведь репутация у того, кто стоял перед ним, была еще красноречивей его шрамов. – Я приехал из Рима, – поспешно добавил он по-каталонски.
   – Когда?
   – На рассвете. – Гонец спешился, подняв вокруг облако пыли, протянул затянутую в перчатку руку, и они традиционным жестом пожали друг другу запястья. – Меня никто не догнал.
   – Да ты неплохой ездок! Ты ведь Педро Кальдерон, так? Сын Романо?
   Их язык звучал грубовато, небрежно – слишком далеко они были от родного дома. Молодой человек кивнул, невероятно польщенный тем, что его знают.
   – Ладно, где письмо?
   Гонец достал из-за пазухи потемневший от пота кожаный мешок.
   – Я его возьму, – сказал да Корелла.
   Педро отрицательно покачал головой:
   – Велено передать лично ему в руки, Микелетто.
   Он рискнул использовать это имя, хотя обычно так звали да Кореллу лишь те, кто любил его. Или ненавидел.
   – Вот эти руки, – да Корелла показал свои ладони, – эти руки принадлежат ему, парень.
   Гонец даже не пошевелился.
   – На рассвете, говоришь? Хорошо. – Да Корелла жестом указал на дверь с лестницей на второй этаж. – Прежде чем войти, окликни его. А войдешь – опусти глаза. Он не один.
   На полпути ноги у Педро подогнулись, и он схватился за перила. Вот уже два года он состоял на службе у вице-канцлера Борджиа, два года путешествовал по стране с поручениями. Конечно, он видел Чезаре Борджиа, однако всегда в обществе других людей. Никогда еще они не встречались с глазу на глаз.
   – Господин Чезаре! – позвал молодой человек и занес уже руку, чтобы постучать в дверь, как та неожиданно распахнулась, и к его уху кто-то приставил меч. – Из Рима, мой господин! – взвизгнул он, подняв вверх руки в знак капитуляции. – Я привез вести из Рима.
   – Святый Боже! Ты топал по ступеням как слон! – Свободной рукой Чезаре затащил гонца в комнату. Снизу раздался смех Микелетто.
   Чезаре взял у Педро из рук мешок и отвернулся, оставив дверь приоткрытой, чтобы в нее проникал свет. Он тут же напрочь позабыл о гонце, взломал печать и развернул бумагу. В комнате пахло сексом и потом. Педро стоял, не шевелясь. Он не мог отвести глаз от Чезаре – от человека, который с легкостью прокалывал шею быка одним ударом и мог запрыгнуть на несущуюся галопом лошадь. Или это только слухи? Говорят, он каждое утро заставляет Микелетто бить себя кулаком в живот, чтобы проверить, насколько крепки его мышцы. Говорят… Да, что уж там, мир полон слухов.
   В золотистом полуденном свете Чезаре выглядел молодым и сильным: с блестящим от пота мускулистым торсом, пушком волос на груди, упругим животом. На склонившейся над письмом голове в густых волосах Борджиа едва виднелась маленькая тонзура, за которой он явно плохо ухаживал. Все знали об этом и тем не менее удивлялись. Не сомневались ли сами ангелы, взирая на Чезаре Борджиа сверху, в том, что он принадлежит церкви? Молодость беззаботна. Молодежь оценивает тела друг друга без оглядки на возраст, и каждый сразу понимает, если недотягивает до стандартов привлекательности. Дело не только в спортивном телосложении. Важно, как человек умеет преподнести себя. Чезаре делал это безупречно. Догадывался он о своей привлекательности или нет, вел себя так, будто весь мир существует лишь для него.
   Чезаре читал, и лицо его оставалось невозмутимым. Он не выказывал никаких эмоций, даже не моргнул. В глубине комнаты зашелестели простыни, раздалось нежное воркование: там кто-то просыпался. Педро слишком поздно вспомнил наказ опустить глаза и тут же уставился в пол.
   Неслышным шагом Чезаре снова приблизился к нему.
   – Ты принес лучшие новости в своей жизни, – проговорил Борджиа, на этот раз так громко, что слышно его было далеко за пределами комнаты.
   Внизу, во дворе, Микелетто испустил победный вопль.
   – О, мой господин! Я знал… То есть… я надеялся. – Педро упал на колени. По правде говоря, так легче было стоять.
   – Да нет, глупец! – засмеялся Чезаре. – Речь не обо мне – пока что. Побереги почести для нового его святейшества.
   Педро поднялся, стараясь скрыть смущение.
   – Вы напишете ответ?
   Чезаре внимательно изучал его из-под полуопущенных век.
   – Когда ты будешь готов ехать?
   – Сейчас. Я готов выехать прямо сейчас.
   – Ты, может, и да. А вот твоя лошадь просто-напросто сдохнет под тобой.
   – Я… Я возьму другую.
   – Ха! Да тебе не терпится услужить.
   – Готов отдать за вас жизнь! – сказал Педро и ударил себя кулаком в грудь. От куртки поднялась пыль, и потому жест показался еще трогательней.
   – Ну, этого не требуется, по крайней мере, сейчас. – В улыбке Чезаре сквозило удивление.
   В углу комнаты снова раздалось воркование. Стало чуть светлее, и теперь можно было различить кровать, смятые одеяла и чей-то силуэт.
   – Мой господин? – послышался тихий, но звонкий смех, будто волна ударилась о песчаный пляж.
   Чезаре оглянулся, затем положил руку на плечо молодого человека, вывел его из комнаты и закрыл за собой дверь.
   – Микелетто!
   Микелетто стоял во дворе. Улыбка у него разъехалась до ушей, отчего лицо стало казаться еще уродливей. В доме то тут, то там открывались двери, из них выходили люди. До конца не проснувшись, они терли глаза, на ходу натягивая одежду.
   – Скажи Карло, чтобы через час уже скакал в Рим.
   Слуги – несколько пожилых мужчин и молодых женщин – стояли в тени. Говоры Валенсии и Тосканы были сильно похожи, и слуги вполне могли отличить ругань от хвалы, но уже давно привыкли реагировать исключительно на приказы. Управление домом Чезаре Борджиа – искусство тонкое.
   – Сказать ему зачем?
   Чезаре кивнул. Впервые на его губах заиграла улыбка.
   Микелетто набрал в легкие побольше воздуха.
   – Христианский мир обрел нового папу! – закричал он на итальянском языке, да так громко, что услышало полгорода. – Им избран Родриго Борджиа. И все вы прислуживаете в этом доме его сыну.
   Чезаре спустился по ступеням. Слуги ликовали. Многие из них делали ставки, и теперь можно будет несколько недель пропивать выигрыш. На нижней ступени Чезаре и Микелетто, замерев, на несколько секунд задержали взгляд, а затем сдавили друг друга в медвежьих объятиях. Борджиа был на полторы головы выше своего чернявого помощника и настолько же привлекателен, насколько уродлив был Микелетто. Красавец и чудовище, шептались о них в народе, хотя никогда не говорили этого в лицо.
   – Ну?
   – Поедем в Сполето.
   На миг воцарилось недоуменное молчание.
   – Не в Рим?
   Чезаре опустил глаза – не время говорить об этом.
   – А как же Паллио?
   – Будут другие.
   – А что с девчонкой?
   – Отправь ее обратно в Пизу с кошелкой денег – такой полной, чтобы в следующий раз, когда к ней постучится этот зубрила Джованни де Медичи, она сказала, что занята. Ступай. Мне нужно поесть. А еще принеси бумагу и чернила. Позаботься о коне и гонце. Как его имя?
   – Педро Кальдерон.
   – Хорошо, – сказал он и добавил, повышая голос по мере того, как удалялся в глубь двора: – Убедись, что со всадником обойдутся не хуже, чем с конем.
   Микелетто обернулся, полагая, что молодой человек слышал их разговор. Но на лестнице никого не было. Он посмотрел на второй этаж – Педро Кальдерон спал стоя, прислонившись к стене рядом с закрытой дверью в комнату Чезаре.

Часть первая

Кардинал Асканио Сфорца 1492 г.

Глава 4

   Но в реальности все не так, и бесчисленные разочарованные паломники могут это подтвердить. Рим – вовсе не процветающий город, а скорее несколько островков богатства в море трущоб и упадка. И винить в этом можно лишь время. Время, которое беспощадно расправилось с великой империей, пережевало ее и выплюнуло остатки на растерзание шакалам и стервятникам. Сотни лет войн и невежества сделали свое дело: отсутствие чистой воды, канализации, нормальной работы – лишь гробовщики всегда востребованы в этом городе. В итоге большая часть населения бежала или погибла. Правительство ослаблено межродовой жестокой враждой нескольких влиятельных семей. И так на протяжении сотен лет… тысячелетия…
   В то время как другие итальянские города – Флоренция с ее тканями и Венеция с ее лодками – накапливали в эпоху Возрождения богатства и знания, Рим только просыпался после кошмаров великого папского раскола. Надежда на светлое будущее забрезжила шестьдесят лет назад, когда папская резиденция вернулась из Авиньона в Рим: кардиналы, епископы, папские юристы, секретари, писари, послы, дипломаты и просто слуги, каждого из которых нужно было накормить и обеспечить всем необходимым.
   Когда Родриго Борджиа в возрасте двадцати пяти лет прибыл в Рим, уже появились явные признаки прогресса: пешие и конные ходили по улицам, не опасаясь грабителей или падающей на голову черепицы, а церковники в желании выглядеть получше давали работу торговцам, швеям и ювелирам. Пока молодой Борджиа карабкался по карьерной лестнице церкви, происходили дальнейшие изменения: после обрушения старого моста через Тибр (что привело к гибели большого числа паломников) строили новый, незаконно возведенные здания сносили, на их месте появлялись парки и рынки. И, что самое важное, наконец починили сотни подземных водоводов. Теперь Рим гордился самой большой водопроводной системой в мире, и горожане могли пить прямо из фонтанов или за деньги проводить воду в свои дома. Этим не преминули воспользоваться церковники, повсеместно строящие себе хоромы, с каждым разом все просторнее, богаче и моднее предыдущих. Родриго пользовался всеми благами наравне с остальными, кроме того, он еще и активно участвовал в процессе их создания, ведь должность вице-канцлера предполагала покупку и продажу помещений, контроль за налогами и денежным потоком: богатство церкви и благополучие города шли бок о бок по скользкой дорожке коррупции.
   Теперь это был Рим Родриго Борджиа: город, где путешественнику предстояло пройти немало дорог, прежде чем попасть в центр, где животных было больше, чем горожан, а на развалинах империи паслись козы и коровы. Бедных и богатых по-прежнему разделяла пропасть, да и вражда между влиятельными семьями не утихала. Тем не менее впервые за многие столетия будущее рисовалось римлянам более светлым, чем прошлое, они обрели уверенность в завтрашнем дне, и новый папа взял себе имя, способное убедить их в том, что жизнь города меняется в нужном направлении.
   Александр Великий. Александр-воитель.
* * *
   Как глава церкви он в первую очередь постарался предать заблудшие души вечному суду. После смерти старого папы морги заполнились сотнями трупов, город погрузился в беззаконие. Родриго увеличил число гвардейцев, запретил покупать и продавать оружие без особого папского разрешения и ускорил процедуру судейства. Множество преступников было повешено прямо во дворах их собственных сожженных дотла домов, и небо над городом заволокли дымы – свидетельства скорых расправ.
   Чтобы доказать, что он не только жесток, но и справедлив, папа лично инспектировал городские тюрьмы, а затем назначил один день в неделю для приема просителей. Народ хлынул в Ватиканский дворец. Уже давно люди не видели папу сидящим на троне не сгорбившись, пышущим энергией и здоровьем. В одеждах из сияющего бархата (и в шапке точно по размеру) он слушал, размышлял, взвешивал «за» и «против» и выносил решения: Александр с Соломоном в одном лице, с голосом звонким, как церковные колокола. Даже тот, кто не получал желаемого, уходил довольным.
   Более тяжелый труд доставался другим: мулы и слуги сгибались под тяжестью гобеленов, кроватей, сундуков с золотом и майоликой и гербовыми накидками с изображением быка Борджиа. Вещи выносили из бывшего дворца Родриго в одну дверь и вносили в другую: Асканио Сфорца был назначен вице-канцлером, и теперь здесь находился и его дом, и место службы.
   Тех, кого Борджиа не мог умаслить деньгами, он располагал к себе грамотно начатой политикой. Несмотря на общие опасения, за первые недели в Ватикане не появилось ни одного испанского дармоеда. Дети новоиспеченного главы римской церкви не были замечены ни на одном официальном приеме. Тут и там велись разговоры о сохранении целостности святого престола, борьбе с коррупцией и намерении папы твердо придерживаться желаний коллегии кардиналов. Старые враги впали в замешательство, а те послы и дипломаты, которые еще пару недель назад считали Родриго Борджиа жестоким и жадным манипулятором, теперь едва не захлебывались слюной от восторга, описывая преимущества новых порядков.
   Коронация тоже сослужила ему добрую службу. Да и как иначе? Этого празднества Борджиа ждал на протяжении долгих тридцати лет. Приготовления заняли несколько недель. В назначенный день все, кто имел деньги или влияние, столпились в соборе Святого Петра и выворачивали шеи в попытке увидеть, как напыщенные кардиналы выражают свое почтение, падая ниц у ног папы, целуя его туфли, затем руку и губы.
   Зато площадь Ватикана – чуть позже – походила на поле битвы: отряды городских войск, лучники и турецкие всадники толкались бок о бок с епископами, кардиналами и сановниками, на каждом отличительные цвета их семейных гербов, а родовые флаги трепетали на ветру под бой барабанов. Когда наконец все собрались и повернулись в одном направлении, процессия под предводительством папских гвардейцев – на их отполированных щитах сверкало утреннее солнце – двинулась по мосту Святого Ангела и через весь город к лютеранскому собору Святого Иоанна, что у южных ворот.
   Тяга Борджиа к театральности и здесь проявилась в полную силу: тут и там раздавали бесплатную еду и вино, арки, попадающиеся на пути процессии, всего за ночь, как по волшебству, покрылись гирляндами из цветов, а дороги были обильно политы водой. Что, впрочем, не принесло большой пользы. К полудню все едва не ослепли и не задохнулись от пыли, теряя сознание под безжалостным солнцем. Но стоило папе появиться, как толпа возликовала. Огромный мужчина на огромном белом коне. С губ не сходит улыбка. Александр VI, римский папа, наместник Христа на земле, правитель Рима и папского государства, защитник людских душ, дающий Божье благословение всем страждущим. Новый папа доволен происходящим и хочет, чтобы все разделили с ним его триумф.
   Люди помнили об этом дне еще долго после того, как были выпиты последние капли вина…
* * *
   – Город не спал всю ночь, мой господин. Даже звезды в небе праздновали избрание Родриго Борджиа на папский престол!
   Все это, и даже больше, Чезаре узнавал не только из писем, которые регулярно получал из Рима, но и от молодого человека, чьей работой было доставлять их. У Педро, принятого теперь в некий тайный круг и мечтающего услужить хозяину, прорезалась тяга к поэзии.
   – Я слышал, как какой-то знатный человек из толпы сказал, что даже Антоний не получал столь пышного приема от Клеопатры, как папа Александр от римлян. Ах, а конь папы – настоящий красавец, белее первого снега, с танцующей походкой, а уздцы его, клянусь, были из чистого золота, а….
   – Да люди, верно, даже не заметили, кто на нем сидит. – Легкомысленному Чезаре, который не выносил, когда другие проявляли свободомыслие, неожиданно понравился этот энергичный молодой человек.
   – Что вы, господин, ваш отец восседал на нем, как победитель. Я слышал, кто-то сравнил его с самим Иоанном Богословом!
   – «И небеса разверзлись, и увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, который праведно судит и воинствует»[3]. – Чезаре заметил, как от удивления у молодого человека отвисла челюсть. – Я церковник, Кальдерон. Моя работа – знать Священное Писание. Расскажи мне снова о том, как он упал в обморок. Многие обратили внимание?
   – Да ничего особенного не случилось. Он проехал десять миль, может, больше, и половина жителей Рима к тому моменту уже потеряла сознание от зноя, пыли и давки. Произошедшее лишь напомнило людям, что он тоже человек из плоти и крови. Он быстро пришел в себя, и восторженные крики после этого стали лишь громче. Будто он одним своим взглядом может подарить благословение. – Молодой человек немного помолчал, а затем продолжил: – Вот что я слышал. Но я не мог быть во всех местах одновременно.
   – Почему бы и нет, – пробормотал Микелетто.
   Снова наступило молчание, затем Чезаре разразился смехом, и Педро с облегчением выдохнул.
   В своем вынужденном изгнании молодой Борджиа страдал от отсутствия развлечений. Обыкновенно он сидел в кресле в одной из комнат замка Сполето, уставившись на возвышающийся над городом холм. В окно задувал легкий ветерок, неспособный охладить помещение даже в сентябре. Напротив Чезаре стоял сундук с резной крышкой, заваленный картами и документами.
   Педро Кальдерон, уже семь раз съездив с письмами в Ватикан и дом Адрианы де Мила и обратно, без труда выбирал скорейший путь. Дорога в Сполето оказалась гораздо тяжелее дороги до Сиены, ведь город был затерян глубоко в холмах Умбрии, и к тому времени, как гонец достигал ворот замка, и он, и его конь были мокрыми от пота. Однако результат того стоил. Теперь по прибытии Педро сразу отводили в личные комнаты Чезаре. Часто он заставал там и Микелетто – тот, помимо руководства слугами, выполнял функции телохранителя. На кухне Педро услышал, что наняли еще двух дегустаторов еды. Во дворце теперь говорили на двух языках: на одном с теми, кто из Сполето, а с приближенными на каталонском.
   – Я… я боюсь, что не могу дать справедливую оценку, господин. Вам стоило присутствовать при этом самому.
   – О, уверен, что семьи Орсини и Колонна орали: «А где же ублюдок папы – недавно избранный епископ Валенсии? Нам не терпится поздравить его с повышением, крепко схватив за яйца!»
   На этот раз засмеялись все, и Педро почувствовал, что его уставшее тело и больное горло – не более чем мелкие неудобства.
   – Назначение важное, ваше превосходительство. Никто не станет это отрицать.
   – Осторожнее, Кальдерон, – сладко пропел Микелетто. – Ты суешь свой нос слишком далеко, не ровен час, слухи достигнут чужих ушей, и тогда ты станешь нам бесполезен.
   Глаза молодого человека сверкнули, но смех застрял в горле. Микелетто это позабавило еще больше.
   Чезаре оказался добрее.
   – А что насчет Флоренции? Новый герцог Пьеро де Медичи составил компанию своему брату-кардиналу?
   – Да. Хотя… я слышал, что во Флоренции какие-то проблемы.
   – Проблем там даже больше, чем о них говорят. Дела отца ему явно не по плечу. Его братец Джованни едва ли справится лучше. Кстати… Я не получил ни одного письма от моего брата Хуана. – В голос Чезаре просочился холод. – Должно быть, он слишком увлечен торжествами, чтобы черкнуть мне пару слов.
   – Не знаю, мой господин.
   – Ты видел его во дворце Адрианы?
   Кальдерон отрицательно покачал головой. Любовница папы точно там была, в этом он не сомневался. Она находилась в комнате прямо перед тем, как он вошел: воздух был пропитан благовониями с ароматом розы и жасмина, а пышная юбка быстро удаляющейся девушки подняла в лучах солнца клубы пыли. Когда он впервые пришел за письмом, его усадили на стул, на спинке которого он заметил длинный светлый волос. Золотистый волос. Значит, слухи не врали. Молодой человек украдкой намотал его на палец. Позже он обвязал им связку писем на удачу, но по дороге волос порвался и затерялся где-то на дне сумки.
   – А что говорят на улицах?
   – На улицах? О вашем брате? – Молодой человек запнулся. – На улицах говорят… что герцог Гандийский любит приодеться, а портные и ювелиры процветают на его заказах. – «А еще говорят, что он наслаждается обществом молодой и прекрасной, но чужой невесты, пока ее недоделанный женишок ничего не видит», – подумал Педро про себя, но умолчал об этом, ведь так сложно решить, о чем говорить, а что лучше оставить при себе. – Определенно, его нынче сложно застать дома, мой господин.
   – Не сомневаюсь. – Чезаре безрадостно засмеялся. Гонец при всем желании не смог бы рассказать ему о брате что-то, чего не знал он сам. Разница в возрасте у них всего в полтора года, но вражда началась между братьями задолго до того, как они научились говорить. Возможно, если бы Хуан постоянно не искал защиты у отца, он рано или поздно научился бы давать отпор старшему брату.
   – Знаешь ли ты, Кальдерон, что уже назначен переезд?
   – Что? Вас вызывают в Рим, ваше превосходительство?
   – Нет, речь не о нас – о доме Адрианы де Мила. – Чезаре взглянул на Микелетто. Тот поджал губы, не одобряя такого поворота в разговоре. – Они будут жить в палаццо Санта-Мария-ин-Портико. Ты знаешь, где это?
   Педро кивнул. Он мог бы кивнуть в любом случае: за последние недели он изучил все дома наделенных властью римлян. Этот дом был новым, полным стремительных гладких линий. Такую архитектуру он не понимал, но знал, что богатые любят отдавать дань моде. А вот расположен дом был очень удобно: слева от Ватиканского дворца, так близко, что, по слухам, попасть из одного здания в другое можно было, не выходя на улицу, – между ними проложили тайный ход.
   – Это дом кардинала Зено?
   – Да. Ничего, вскоре он любезно предложит его нашей семье, – сказал Чезаре. При этих словах Микелетто залился грубым смехом.
   – Когда это случится, мой господин?
   – Когда случится, тогда и узнаешь, – отрезал Микелетто. – Такие новости не для чужих ушей, надеюсь, ты понимаешь это, мальчишка.
   Педро понимал. Хотя и заработал бы на таких сплетнях больше, чем проскакав половину Италии.
   – Я понимаю, сеньор Корелья, – ответил он, посмотрев ему прямо в глаза. Как любой, кто привык проводить в седле много времени, Педро знал, как важно держать рот на замке. Иначе в него попадет много грязи. Он повернулся к Чезаре. – Уверен, вы прибудете в Рим задолго до переезда.
   – Не сомневаюсь. И тогда мне понадобится гонец, резвый пешком не меньше, чем в седле. – Он сделал еле заметное движение пальцем, и Микелетто, который уже собирался что-то сказать, закрыл рот. – Может, ты знаешь, кто подойдет для этой работы?
* * *
   Чезаре был настроен милосердно. Человек по природе своей очень темпераментный, он ни с кем не шел на компромисс, но последние письма из Рима оказались весьма многообещающими. Еще до того, как собрался конклав, они с отцом сошлись во мнении, что если Борджиа изберут, то первым же обвинением против них будет обвинение в непотизме: слишком велик страх, что множество иностранных церковников тут же заполнят Ватикан, вытеснив оттуда итальянцев. Что ж, Чезаре неплохо и на должности архиепископа Валенсии. Конечно, кому-то может не понравиться, что этот сан подразумевает большие церковные дотации, однако любой папа обязан отказаться от службы, которую нес до избрания. И если какой-то приход и должен был остаться под крылышком их семьи, то это Валенсия, ведь род Борджиа ведет свое начало именно оттуда.
   – В чем дело? – Он посмотрел на Микелетто, который стоял, хмуро уставившись в пол. – Не волнуйся. Кальдерон знает не хуже нас, что проходит испытание.
   – Он нам не нужен. У нас достаточно гонцов. Он просто голодный мальчишка.
   – Я знал многих, кто начинал еще моложе. И был еще голодней. Оставим его. А пока есть дела поважнее.
   Хоть Чезаре и хотелось вернуться в Ватикан, он использовал временное изгнание в своих интересах: Рим был далеко, а со стороны все шероховатости политического ландшафта видны лучше. Наслаждаясь жизнью, как и любой молодой человек, обладающий богатством и властью, он тем не менее ни на миг не забывал, что в Италии он лишь пришлый испанец и должен держать ухо востро. Юридическое образование также дало ему понимание стратегии и планирования: он мог найти погрешности в безупречных для остальных аргументах и предугадать действия оппонента еще до того, как тот о них подумает. Теперь, после победы отца, перед семьей открывались новые перспективы. Но то, что для других стало бы причиной волнений, у Чезаре вызывало восторг.
   По-настоящему его тревожило – если не принимать в расчет распутный образ жизни брата – только одно: слабость отца к этой девчонке, Фарнезе. Какой толк прятать свою семью, если половина Рима знает, что твоя малолетняя невестка – жена племянника – проводит ночи у тебя в постели? Такая привязанность к женщине была непонятна Чезаре, который в восемнадцать лет менял девчонок как перчатки. По его мнению, это было достаточно невинным развлечением, в отличие от охоты, к которой он питал заметную слабость. Впрочем, погоня доставляла ему гораздо больше радости, чем убийство.
   Однако он знал, что для отца привязанность всегда была важнее зова плоти. Будучи кардиналом, он мог позволить себе содержать с дюжину куртизанок, но был верен лишь Ваноцце – матери Чезаре. Она была ему скорее женой, чем любовницей, хоть по красоте и подходила на роль последней. Разумеется, отец дарил матери драгоценности и баловал, исполняя ее капризы, но в самых ярких воспоминаниях о детстве Чезаре видел мать в простой домашней одежде на коленях перед большим чаном с горячей водой, а отца сидящим на стуле – он погружал ноги в воду и смеялся, запрокинув голову. Эта женщина в равной степени могла дать облегчение уставшим ногам и удовлетворение набухшему члену. При мысли об этом Чезаре пробила дрожь.
   Даже после того, как они разошлись и Родриго забрал детей, его привязанность к ней осталась прежней: Ваноцце не знала недостатка в деньгах и была обеспечена всем необходимым, даже мужем, всегда готовым исполнить супружеский долг. Чезаре не помнил ни одной ссоры между ними, ни одного скандала. Да и кому пошло бы на пользу, если бы она кричала о своих проблемах направо и налево? Напротив, она всегда была обходительна, добродушна, радовалась его нечастым визитам и никогда не требовала, чтобы он не уходил, и поэтому Чезаре было неизменно хорошо в ее компании. Что бы ни говорили многочисленные моралисты, на протяжении многих лет у него была дружная и крепкая семья, которую он любил и в которой любили его.
   А потом появилась эта девчонка Фарнезе, и отца понесло. Новости о ее прибытии в Рим достигли даже лектория Пизы: красавица Джулия, способная очаровать кого угодно, девушка из хорошей семьи, которая надеется обеспечить свое будущее через постель. «Неплохая сделка, – думал Чезаре. – Очень скоро ее братец станет кардиналом: еще один голос в пользу Борджиа, к тому же благодетель собственной семьи. И новая династия начнет свой путь к власти».
   На другом конце комнаты сидел, неуклюже сложив руки на груди, Микелетто и нетерпеливо покачивал ногой. Он не был льстивым, даже когда лицо ему еще не изуродовали: сладкие речи притупляли инстинкты.
   – Клянусь, ты куда нетерпеливее меня, Микелетто, – сказал Чезаре, в насмешку принимая такой же хмурый вид.
   Тот лишь помрачнел еще сильнее.
   – Я просто думаю, что если бы мы были в Риме…
   – Если бы мы были в Риме, то не смогли бы и пукнуть без соглядатаев. Сейчас они угомонятся, а мы спокойно обождем за пределами города, пока все не уляжется. – Чезаре махнул рукой на стопку писем на столе. – В письмах папы говорится, что он уже отправил войска в Перуджу. Они будут там к концу недели.
   – Ха! Семье Баглиони это не понравится. Они узнают, что новости идут от вас.
   – Именно этого я и хочу.
   Когда-то они дружили: юный Чезаре учился в Перудже, а мальчишки Баглиони, его ровесники, всегда были рядом. Уже тогда они походили на банду разбойников – сыновья двух облеченных властью братьев, готовые лезть в драку по малейшему поводу, да и без него. Папский посол в городе вздохнуть не мог от страха чем-то их обидеть. Теперь, когда братья подросли, а доходов семьи нет, они готовы были драться и за меньшую власть. И не собирались ни перед чем останавливаться.
   – Это не их город. Нечего им там хозяйничать, как в своей вотчине. Так и в других папских областях вообразят, что подобное поведение может остаться безнаказанным.
   Микелетто фыркнул.
   – Над чем ты смеешься?
   В ответ Микелетто поднял руки, будто сдаваясь. Несмотря на большую разницу в положении, этим двоим нравилось подкалывать друг друга и дурачиться, словно щенкам.
   – Просто поражаюсь, с какой легкостью удается обойти каноническое право. Думаю…
   – Я знаю, о чем ты думаешь: куда проще было бы провернуть все это с помощью меча, а не тонзуры.
   Микелетто улыбнулся.
   – Я не давал никаких клятв.
   – За что церковь тебе, уверен, бесконечно благодарна. Не волнуйся. Придет время, и волосы быстро отрастут.

Глава 5

   Когда Родриго Борджиа впервые пригласил Джулию Фарнезе в свою спальню, она предстала пред ним, нервно переминаясь с ноги на ногу, прикрытая лишь ниспадающими волосами, и сквозь эту золотистую накидку проглядывали груди и темный треугольник на лобке. Какой мужчина мог бы устоять?
   Волосы любовницы папы. Тема для целого вороха сплетен. Да почему бы и нет? Если у святых старцев длина волос являлась доказательством преданности Богу, то Марии Магдалине они лишь помогали прикрыть срам.
   Для Джулии Фарнезе волосы всегда были предметом особой гордости.
   Когда она родилась, повитухи смыли с ее головы кровь и пришли в изумление, увидев мокрые локоны. В годовалом возрасте волосы приобрели пшеничный цвет и уже закрывали уши. К трем годам доходили до плеч, а к семи до лопаток. Когда она поняла, что волосы – ее билет в счастливое будущее? С раннего возраста прислуге приходилось о них заботиться: мыть, осветлять, увлажнять, ополаскивать, сушить, расчесывать, бесконечно расчесывать. Ее братья изучали латынь и упражнялись в борьбе, а она сидела, не шевелясь, и напрягала мышцы шеи, когда ее тянули за волосы расческой, не в состоянии ни читать, ни шить, ни заниматься чем-либо еще, кроме разглядывания складок своего платья. К тому времени, как у нее начались месячные, волосы уже доходили до колен, а слава о них и ее красоте разнеслась по округе.
   Однажды она приехала в Рим, совсем ненадолго. Все знали, как сильно кардинал Родриго Борджиа падок до женщин. Также все знали, что его племянник, Орсино Орсини, уже достиг возраста, подходящего для брака, и что, несмотря на происхождение, косоглазому мальчишке трудно будет найти себе красивую невесту. После этого требовалось лишь устроить спланированную до мельчайших деталей «случайную» встречу в чьем-то доме. Она и ее волосы расположились в выгодном свете прямо у открытого, залитого солнцем окна. Он – конечно, речь сейчас не об Орсино, мальчишку занял какими-то срочными делами один из друзей Фарнезе – направился прямо к ней, обаятельный, полный желания и восхищения, мужчина, умеющий слушать не хуже, чем говорить. Когда она поднялась, намереваясь уйти, он спросил – с огоньком в глазах, против которого было не устоять, – позволит ли она ему коснуться своих волос. Он подошел совсем близко, взял их в руки, взвешивая, словно решил купить, и она почувствовала его дыханье на своей шее, а затем его руки оказались на ее плечах, а губы зашептали, как она прекрасна и как сильно он хотел бы увидеть ее еще раз.
* * *
   – Не пугайся. – Их первая ночь случилась в суровую зиму, и он предусмотрительно погрел руки перед тем, как дотронуться до нее. – Обещаю, что не причиню тебе вреда.
   Мало кто мог сдержать подобное обещание – тем более мужчина, обладающий такой властью. Однако она была благодарна ему за эти слова. Многие не стали бы даже обещать.
   Позже он расстелил ее локоны по подушке и постели, словно у нее из головы лились солнечные лучи, а потом уговорил ее оседлать его и осыпать своими волосами его грудь и лицо. Он был обходительным и вежливым любовником, так что бояться его казалось абсолютной глупостью.
   И все же она боялась. Боялась не только своей силы (которую теперь вполне осознавала), а скорее того, что шелковое чудо, которое она постоянно носила с собой, выглядит идеально, только когда никто его не трогает. Пот и сплетение тел сделали свое дело: волосы теперь спадали паклей и запутались. В иные моменты Родриго случайно придавливал их, и она не могла шевельнуть головой. Разумеется, она старалась молчать. Ведь волосы принадлежали ей, она принадлежала им, и вместе они были его наядой, Венерой, его личной Марией.
   По прошествии пяти или шести первых свиданий дом стали оглашать ее крики. Теперь волосы стали путаться быстрее, и как бы бережно слуги ни пытались привести их в порядок, какую бы расческу ни брали, Джулия не могла сдержать слез, так что через некоторое время ни она, ни они уже не были уверены в том, что она оплакивает – свои волосы или свою жизнь, так сильно все изменилось за столь короткое время.
   В конце концов, она вынуждена была поговорить с Родриго. Удивительно, но он проявил понимание: ее желание угодить ему тронуло его, и, по правде говоря, ему и самому надоело такое обилие волос в постели. Вместе они договорились об их заточении. С тех пор на время занятия любовью волосы Джулии заплетались в тугую косу. В этом имелось еще одно преимущество: теперь, когда она стояла обнаженной, ничто не закрывало ее тело от его глаз, а когда он брал ее, то накручивал косу ей на шею, один виток, потом другой, как тяжелое золотое ожерелье. Или петлю. Она быстро уловила сходство и теперь откидывала голову и стонала как от удушья. Было страшно, но вместе с тем это возбуждало.
   Спустя три года у нее был муж, который никогда не смотрел ей в глаза, и любовник, ставший теперь папой римским. И хоть страсть Александра не угасла (пожалуй, она только росла), акты любви стали реже, так что бывали моменты, когда собранные в толстый пучок шелковистые волосы Джулии служили ему подушкой, а не объектом страсти, и он просто зарывался в них лицом и вдыхал аромат своим огромным носом.
   Она привнесла в его жизнь спокойствие и уют. Иногда после секса он клал голову между ее грудей и так лежал, пока дыхание его не превращалось в храп, а она ласково гладила его огромные, покрытые жесткими темными волосами плечи. Только убедившись, что он погрузился в глубокий сон, она мягко, но уверенно отодвигала его от себя, ведь под тяжестью его обмякшего тела она едва могла дышать.
   Позже, уже ночью, он мог зашевелиться и скользнуть рукой ей между ног или провести пальцами по ее безупречной спине, однако это был скорее жест обладания, чем свидетельство зова плоти. Управлять всем христианским миром – непростая задача, и хотя все знали о неутомимой энергии и выносливости Александра, его возможности были не безграничны. Их не всегда хватало на постель, со временем Джулия поняла и это.
   Он все же старался доставить ей удовольствие, раздвигая пальцами ее лобковые волосы, щекоча ее, от чего, к ее немалому удивлению, у нее вырывался неподдельный стон удовольствия. И он улыбался ей, ведь даже обладая великой властью, Александр любил женщин и любил, чтобы они отвечали ему взаимностью.
   Вначале он ввел ее в семейный дом через замужество, а потом распорядился, чтобы этот дом оказался рядом с его собственным. И хотя он день и ночь без устали работал, для него ни с чем не сравнимым удовольствием было подхватить полы своих одежд и пробраться по тайному проходу из Ватикана во дворец Зено, зная, что там еще горят свечи и его ждут.
   А больше всего ему нравилось приходить неожиданно: лицо Джулии тогда озарялось радостью, верная Адриана что-то счастливо щебетала, а дети… О, его дети… Лукреция бросается в объятья, стоит ему показаться в дверях. Джоффре карабкается по нему, как по лестнице, а Хуан… что ж, в те редкие моменты, когда Хуан дома, он ведет себя самоуверенно и даже нагло, как молодой лев. Хуан с копной темно-рыжих волос и носом, таким же прямым и крючковатым, как его собственный. Хуан, воплощение свежести и молодости, с таким красивым лицом, что его можно было принять за девичье. Хотя в свои семнадцать лет он держался совсем не по-женски. Что за бесконечная энергия, что за возмутительная самоуверенность! Там, где другие видели тщеславие, Александр видел отличный потенциал. Молодой человек, который громко хохочет и шутит по малейшему поводу, готов завоевать мир. Почему бы и нет? Разве жизнь когда-либо награждала тех, кто трусливо отсиживается по углам?
   Некогда у Александра был брат, такой же неистовый и нетерпеливый, как Хуан. Ах, как он любил его! Став папой римским, их дядя Каликст сделал его префектом города, обратив на брата ненависть всех старых римских семей. Падение и смерть Каликста глубоко ранили Александра, утвердив в желании отомстить, которое с тех пор не угасало. Но опыт научил его, что стоит, а что нет выставлять напоказ. Чезаре, обладающий удивительно холодным сердцем, кажется, родился с этим талантом. Хуану еще предстояло его обрести. Что ж, он научится…
   До чего же прекрасную семью даровал ему Господь! Какой энергией они его наполняли, эти красивые, сильные молодые люди! Он подпитывался их бодростью и с ними рядом сам становился сильнее и могущественнее.
* * *
   Родриго вытащил руку из-под спящей Джулии и пошевелил затекшими пальцами. В желудке чувствовался какой-то дискомфорт. Болеть он не любил. Он всегда был здоровым, как буйвол – или как бык. Так или иначе, все пройдет. Вероятно, в последнее время перебрал жирной пищи. Папа должен потчевать огромное количество людей, и еда просто обязана быть роскошной. Сам он, даже будучи весьма богатым человеком, предпочитал простую пищу и деревенские вина. Сколько раз он бывал на приемах, где люди пожирали одну за другой отбивные с густым соусом, а потом валились, объевшись, без сил на диванные подушки, разбалтывая чужие секреты развязавшимися языками. Но от Борджиа гости не расползались, придерживая разбухшие желудки, и ни разу еще никто не вынес из дома ни словечка, не предназначенного для чужих ушей.
   Он принялся изучать изгибы тела Джулии. Живот уже стал заметен. Должно быть, все случилось перед тем, как был созван конклав: удачный момент для зачатия нового Борджиа, хоть ему (а Родриго не сомневался, что будет мальчик) и потребуется время, чтобы понять, к какому великому роду он принадлежит. Неважно. Под присмотром Адрианы и с помощью искусной швеи беременность можно скрывать сколько потребуется, а потом Джулия может ненадолго заболеть, и это будет хорошим поводом не пускать в дом посетителей, пока она не сможет снова их принимать.
   Он провел рукой под ее животом, будто взвешивая растущую в нем новую жизнь. Родриго возбуждал вид беременной женщины: живое напоминание о его власти над ней. Он вспомнил первую беременность Ваноццы. Тогда она носила Чезаре. Ее груди набухли, а от пупка к паху протянулась темная линия. Как хорошо было опустить голову ей на живот, пытаясь уловить шевеление ребенка. Чезаре озорничал уже в утробе матери: его пинки и толчки всегда были неожиданными. Мальчишкой он любил вставать в боевую стойку, сжав кулаки, а на личике читалась затаенная агрессия. Лукреция совсем не такая. Ах, она с самого рождения походила на крошечную богиню, само совершенство, и такая маленькая, что он мог держать ее на одной своей ладони. Никогда еще не доводилось ему видеть ребенка прекраснее.
   Родриго лениво провел пальцами вниз по животу Джулии к аккуратной маленькой влажной складочке между ее ног. На этот раз она зашевелилась.
   – Ты не спишь?
   Она пробормотала что-то неразборчивое. Он был рад услышать ее голос.
   – Скоро рассвет. – Он отвел в сторону ее волосы и поцеловал изгиб шеи. – Мне пора идти.
   Хоть он никогда и никому не говорил ни слова, его церемониймейстер – вездесущий, но верный Буркард, отлично знал, когда папа ночует не в своей постели. Строгий немец думал, что хранит свои чувства при себе. Александр улыбнулся. Должно быть, он ни разу не смотрелся в зеркало, а иначе увидел бы на своем лице не покидающее его выражение неодобрения.
   Джулия повернулась на спину и придвинулась ближе к Родриго. Он приподнялся на локте и заглянул ей в лицо. Идеально белая кожа, казалось, излучала в темноте лунный свет.
   – Хорошо ли вы спали, господин? – спросила она хриплым ото сна голосом.
   – Я спал с богиней. Как же могло быть иначе? – Он убрал с ее лба прядки волос.
   Она тихо засмеялась и вздохнула:
   – Пока вы не ушли…
   – Пока я не ушел?..
   – Хочу… попросить вас о милости.
   – Чего же ты хочешь, Джулия Фарнезе? Ведь у тебя все есть, – ответил он чуть снисходительно. Она умела принимать от него подарки так изящно, что дарить их ей доставляло ему особое удовольствие.
   – Ах… ничего особенного. Пустяк. Да и не для меня вовсе.
   – Тогда считай, что ты это уже получила.
   – После того как родится ребенок… Я хочу сказать, когда здесь жизнь снова войдет в свою колею… Я хотела бы… повидать Орсино.
   Ответом ей стало красноречивое молчание. Оказалось, это все-таки не пустяк.
   – Я не имею в виду надолго. Он уже больше года живет в провинции. Он услышит о ребенке, как бы тщательно ни хранили этот секрет. Мне кажется, правильнее будет, если я сама расскажу ему.
   Что бы ни говорили люди, но совесть у Александра была. Конечно, он время от времени думал о судьбе своего племянника, этого рогоносца и неудачника с косыми глазами. В отличие от многих других сильных мира сего, он не любил причинять людям боль. Напротив, он хотел, чтобы Орсино жилось хорошо, и дарил ему земли и привилегии. Но когда ему предстояло выбрать между тем, быть ли счастливым самому или сделать счастливей другого, Родриго легко игнорировал голос совести и ненавидел, если ему о ней напоминали.
   – Когда придет время, мать скажет ему все, что необходимо. Он хорошо понимает ситуацию. Он Борджиа и уважает свою семью.
   – Но он еще и мужчина. И не самый счастливый.
   – Мужчинам и не дано купаться в счастье, – сказал Родриго напыщенно. – Он выражает тебе свое недовольство в письмах?
   – Нет. Но мне не нужно, чтобы он его выражал. Я и так все понимаю. – Она одарила его нежной улыбкой. – Я люблю вас, мой господин, не его. И вы знаете об этом. Я не уеду надолго. Поймите, ведь он мой муж.
   – А я твой святой отец. – Родриго и сам удивился, как сильно разозлила его просьба Джулии. – Я дам тебе все, кроме него. – В этот момент он отчетливо осознал, что не передумает. Он не отдаст ему Джулию. Она никогда не достанется ни ему, ни какому-то другому мужчине. Без нее, согревающей его постель и охлаждающей его разум, он уже не будет таким, как сейчас, он потеряет жизненно необходимую ему силу. – Попроси у меня что-нибудь другое, – сказал он, смягчившись.
   Она отрицательно покачала головой; в темноте было трудно разглядеть выражение ее лица:
   – Мне больше ничего не надо, мой господин.
   Некоторое время они молчали. Затем она нежно взяла его руку и положила обратно себе под живот. И когда его пальцы вновь окунулись в ее лоно, она тихонько застонала.
   – Лишь вы нужны мне, – прошептала она, раздвигая бедра, чтобы ему было удобней. – И перед тем, как вы уйдете…
   Он поверил ей, потому что хотел поверить.
* * *
   И опять этот странный звук – резкий, пронзительный, как будто лиса или другой дикий зверь страдает от боли. На землях, окружавших замок в Субьяко, где в детстве они часто отдыхали летом, она, бывало, слышала по ночам похожий шум, и он всегда навевал ей мысли о смерти.
   Но это не животное, и никто не умирал. Лукреция отлично это знала. Эти звуки издавал ее отец в постели с Джулией. Девушка поглубже зарыла голову в подушки. Ну вот, опять. Она ждала, когда послышится голосок Джулии – порой та издавала какие-то сладкие щебечущие звуки, будто певчая птичка на ветвях. Это были звуки любви, а не насилия. Она видела их вместе, видела нежность друг к другу и страсть. Но также она знала: то, чем они занимаются, под запретом. У Джулии есть муж. По законам церкви, это грех. А ведь согрешающий мужчина – ее отец. А ее отец – это церковь. Даже более того: не греши он, ее самой бы не было на свете. Ни ее, ни Чезаре, ни Хуана с Джоффре. Потому что их мать была замужем за другим. Не делает ли это и их, детей, грешниками? Их, так нежно любимых? А не означает ли это, что грех сам по себе, может, и не грех, в зависимости от того, кто грешит?
   Вернувшись из монастыря, Лукреция все чаще думала об этом. Раньше, когда она еще была ребенком, все, что происходило вокруг, казалось простым и понятным. Она едва помнила мать – только ее теплое тело и широкую улыбку, – зато отца всегда обожала и знала, что он великий человек, который служит Богу и порой бывает к нему ближе, чем любой другой. Все это было в порядке вещей. Когда Чезаре высокомерно хамил учителям, а Хуан бродил вокруг дома, истошно вопя на каждого, кто посмел ему перечить, она думала, что такое поведение свойственно всем мальчишкам. Сама же она, напротив, рано поняла, что если будет вести себя мило и приветливо, то получит все, чего ни пожелает. Да это и не составляло для нее никакого труда – все желаемое она бы и так получила, а добрый нрав просто был у нее в характере.
   – Подойди, дай посмотреть на мое солнышко, – так отец приветствовал ее, когда приходил, уставший, после церковной службы. Чем она могла ответить на эти слова, как не улыбкой?
   Чезаре, правда, считал иначе. Однажды, еще до того, как его отправили учиться, а вражда между ним и Хуаном набирала обороты, Чезаре спровоцировал брата метким словом, а тот ответил кулаками. Как обычно, Хуан в драке проиграл. Адриана принялась утешать его, излечивая уязвленное самолюбие и синяки, а в Чезаре, хоть он и победил, еще долго, подобно загноившейся занозе, сидел гнев. В такие моменты Лукреция приходила и садилась рядом, брала его за руку и ждала, как верный пес, когда он наконец обратит на нее внимание. Рано или поздно так и случалось.
   – Думаю, в тебе есть какая-то магия, Крецци, – говорил он, не в силах сдержать улыбку. – Где другие жалят, ты лечишь.
   Теперь, похоже, она сама нуждалась в лечении. Недавно у нее начались месячные, и нахлынуло море новых ощущений, контролировать которые она была не силах: неожиданная раздражительность, злость на весь мир, слезы без причины. Даже ее кожа, всегда гладкая и нежная, пошла прыщами, словно избавить ее от всех проблем могли лишь фонтаны гноя. Адриана ходила за ней по дому с мазями и горькими настойками. «Это пройдет, – говорила она. – Пройдет». «Я знаю», – думала Лукреция и только больше злилась. «Ну почему все до сих пор считают меня ребенком?» Прямо как в монастыре. Каждый месяц случались дни, когда спертый запах крови преследовал ее повсюду, окутывая собой клуатры, а по ночам просачиваясь в часовню.
   Воспитанницам монастыря посещение заутреней не вменяли в обязанность. Монастырь скорее служил им школой, чем пристанищем на всю жизнь, и потому они имели привилегии, которых обычно лишены монашки и послушницы. Но Лукреция всегда плохо спала. Когда Чезаре покинул дом, она нашла ему замену в лице Бога, поэтому полюбила находиться вместе с теми, кто был к нему еще ближе. Церковь Сан-Систо, древнее строение, располагалась недалеко от того места, где погиб мученической смертью сам святой Павел. Настоятельница рассказала им об этом в первые же дни. Если девушки будут чисты и искренни в своих размышлениях о милости Божьей, то смогут услышать отголоски его последней молитвы. В монастыре воспитывались дочери самых влиятельных римских семей. Все они были богаты, многие уже сосватаны. Девушки обменивались тайно пронесенными в монастырь безделушками и сладостями, шептались и смеялись до полуночи, пересказывали друг другу шокирующие истории и делились секретами. Именно там Лукреция поняла, насколько жестоки молодые сплетницы, и впервые узнала о греховности своего рождения. Приглядывающая за ними монашка нашла ее в слезах. Девушка была безутешна, и той пришлось отвести ее к настоятельнице.
   – Ты не должна порочить свою любовь к Господу подобными мыслями, Лукреция, – сказала она таким добрым, полным понимания голосом, что девушка сразу прониклась к ней глубокой симпатией. – Он все знает, и его всепрощение безгранично.
   Только недавно ей в голову пришло, что она не единственная из воспитанниц монастыря нуждалась в словах утешения.
   Дом погрузился в тишину. Сон не шел. Занимался рассвет. В голове у Лукреции вертелась куча мыслей. О, как хотелось бы ей быть ближе к Богу в своих молитвах! Она выскользнула из-под одеяла, зажгла свечу и бесстрашно шагнула в темные коридоры дома.
* * *
   Погруженный в собственные мысли, Александр направлялся через небольшую, плохо освещенную домашнюю часовню обратно в Ватикан, как вдруг увидел у алтаря призрачную фигуру. Он никогда в жизни не встречал бестелесных созданий, и сердце его екнуло от страха. Не кара ли это Божья мужчине, без капли раскаянья спящему с женой своего племянника?
   Фигура повернулась.
   – Лукреция!
   – Отец! Ты напугал меня!
   – Что ты делаешь здесь, дитя?
   – Ах… я просто… молюсь…
   Он тихонько засмеялся. Мог бы и догадаться! Лукреция единственная из его детей посещала церковь по собственному желанию. Она поднялась с колен. Он шагнул к ней, взял ее лицо в ладони и внимательно всмотрелся в него. Кожа влажная от пота, под глазами небольшие тени: признак того, что скоро она станет совсем взрослой, хоть пухлые щечки еще напоминали о той малышке, которая могла затронуть самые тонкие струны его души.
   – Едва рассвело, милая. Почему ты не спишь?
   – Ты забыл, папа. В монастыре мы вставали чуть свет. Я проснулась… Признаться, сегодня я проснулась рано. И… захотела с кем-нибудь поговорить.
   Она перевела взгляд на статую Богоматери.
   – Как думаешь, сможет ли папа римский заменить ее?
   Она улыбнулась, и они сели. От него исходил легкий кисловатый запах, напоминающий о недавнем акте любви – помыться не было времени. Они оба знали это. Он нежно гладил ее руку. Лукреция стала уже слишком большой для иных проявлений любви с его стороны.
   Какое-то время они сидели, молча разглядывая алтарь: крест с изможденным телом на нем, голова беспомощно склонена в бесконечной печали. Построивший этот дворец кардинал Зено слыл ценителем искусства, и Иисус, заказанный специально для этой часовни, выглядел совсем как живой. Рядом стояла старая деревянная статуя святой Марии, тяжелые складки ее одеяния ниспадали до самых пят, а розовый румянец щек изъели древесные черви. Александр подумал, что надо бы поручить кому-нибудь заняться статуей. Не пристало Богоматери стоять рябой.
   – Как Джулия?
   – У нее все хорошо. – Беременность еще хранили в тайне от домочадцев. По крайней мере, ему хотелось в это верить. – Я задержался по делам и пришел, когда ты уже легла.
   Она кивнула, показывая, что все понимает и ему не нужно объясняться.
   – Так скажи мне, что тебя гложет? Ты должна быть счастливейшей девушкой во всем христианском мире!
   – Я знаю, папа. И вспоминаю об этом в своих молитвах каждый день. Но все же… – Она глубоко вздохнула. Если Бог свел их сегодня вместе в этой часовне, Он несомненно хочет, чтобы они поговорили. – Меня тревожат мысли о моем муже.
   – Твоем муже! Ха! Похоже, сегодня всем охота поговорить о мужьях. И о чем же конкретно ты думаешь?
   Она внимательно посмотрела на него, пытаясь угадать настроение. Он сжал ее руку:
   – Давай, скажи мне. Я твой отец и нежно люблю тебя, моя милая.
   – Я хочу знать, он будет из Милана или из Неаполя?
   – Из Милана или Неаполя? Откуда такие мысли?
   – Я слышала, что свадьба графа д’Аверса отложена.
   – И от кого же ты это слышала?
   – Ах, папа, люди многое говорят. Я знаю, что мы… как сказать… Ты стал папой римским, и все изменилось. Теперь мы тесно связаны с миланской семьей Сфорца, не так ли? Ведь они каким-то образом помогли тебе. И чтобы закрепить эту связь, тебе нужен брак. Адриана сказала, не мне, но я слышала разговор, что Милан и Неаполь враждуют, поэтому я подумала, что ты должен сохранить между ними хоть какой-то мир, а значит, нужно оказать честь и Неаполю тоже…
   – О, дорогая! – Александр вновь сжал ее пальцы и засмеялся. – Определенно, ты зря растрачиваешь себя на учебу и шитье. Твое место в папской консистории. Ты лучше всех там присутствующих разбираешься в подобных вещах.
   – Неправда, – возмутилась Лукреция. – Думаю, многие понимают это гораздо лучше меня! Два дня назад тетя Адриана не приняла гонца от графа д’Аверса. Я просто не могла не узнать об этом, ведь он расшумелся на весь двор! Она говорит, что сделала это по твоему приказу.
   – А что еще она говорит? – спросил Александр, стараясь не выдать голосом удивления.
   – Ничего. Но к нам многие приходят.
   И слухи сочатся из складок их одежды. Иногда он думал, что Рим можно захватить, просто прислушавшись к городским сплетням, а экономику поддерживают не банкиры с торговцами, а пустая болтовня. Ничего удивительного, что Венеция и Флоренция процветают, а Рим топчется на месте.
   – К нам тянутся, чтобы приблизиться к тебе. Несколько недель назад приезжал принц Феррары! Его отец хочет заполучить кардинальскую шапку для своего младшего брата. Ты знал об этом? Мы приняли его подарки, но ничего не обещали. Мы соблюдаем приличия. Тетя Адриана все делает правильно, папа. Она понимает все лучше, чем я или Джулия.
   Женщина, превратившая собственного сына в рогоносца ради удовольствия кузена. Похоже, эти мысли будут преследовать его весь день. Что сделано, то сделано. И Орсино в результате оказался не в таком уж невыгодном положении. Он обеспечен всем необходимым. Кроме жены. Александр будто вновь услышал голос Джулии в темноте.
   – Я удивлен, что принц Альфонсо не попросил твоей руки, пока был здесь.
   – Ты злишься, папа?
   – Нет, что ты, дитя! Я думал совсем о другом.
   – Прости, если озадачила тебя, – неожиданно с жаром сказала Лукреция. – Просто мне кажется, что если я уже достаточно взрослая, чтобы выйти замуж, то должна знать такие вещи.
   Он взял ее руку, белую, как крыло голубки. В Испании, под знойным жестоким солнцем эти бледные руки ценились бы выше любого сокровища. В Валенсии Лукреция стала бы предметом всеобщего обожания. Однако она нужна ему здесь.
   – Ну, хорошо, – проговорил он серьезным тоном, приняв решение сказать ей правду. – Вполне вероятно, что ты не выйдешь замуж за дона Гаспара д’Аверса.
   – Мы помолвлены! Как он это воспримет?
   – Он будет рвать и метать. Но потом успокоится.
   – Так, значит, Милан?
   – Не уверен. Пока мы лишь ведем переговоры. – Александр улыбнулся. – Глядишь, Пресвятая Дева поможет нам принять решение.
   – У меня еще не было времени как следует поговорить с ней. Хотя… хотя я знаю еще один способ найти ответ.
   Она сгорала от нетерпения. Став отцом всех католиков мира, он все реже мог побыть с ней наедине. И сейчас они в равной степени наслаждались обществом друг друга.
   – И что же это за способ?
   – Надо взять чашу с водой, обвести вокруг нее воском или свечной золой, – теперь глаза Лукреции сияли, – затем сказать несколько слов и слегка помешать деревянной ложкой, а когда вода успокоится, заглянуть в нее. Там можно увидеть лицо своего будущего мужа.
   Александр не смог сдержать смеха:
   – Думаю, не очень-то умно для дочери папы римского вызывать дьявола, гадая на свое будущее.
   – Это вовсе не дьявол, папа! И слова произносятся богоугодные.
   – Неважно, все равно такие обряды запрещены. Кто научил тебя этому?
   – Никто… – потупилась она. – Это просто игра…
   – Полагаю, настоятельница Сан-Систо не одобрила бы такие игры.
   – Я узнала о ней как раз в монастыре! Девочки все время играли в нее. – Теперь она сжала его руку. – Конечно, настоятельница ни о чем не догадывалась. Ты не представляешь, как скучно там порой бывало, одни молитвы и никаких развлечений!
   Монашки, вызывающие духов, чтобы предсказать будущее!.. Не будь он так занят, выдирая зубы у кишащих повсюду ядовитых змей, мог бы навести порядок в монастырях. Что ж, это подождет. Он заглянул в веселые глаза дочери. Она любит игры. Не только внешне в ней сохранились детские черты. В свои тринадцать она еще слишком юна для замужества. Кого бы ни выбрали ей в мужья, в контракте будет прописан пункт об отсрочке консумации брака.
   Однако избранник не будет испанцем, в этом не оставалось сомнений. Расстроит ли ее это?
   Она задумалась над его вопросом.
   – Раньше я всегда хотела там жить. Вы с тетей Адрианой так много рассказывали о Валенсии, о том, как сверкает море под ярким солнцем, а по городу гуляет легкий ветерок, о том, как много там церквей и дворцов, а люди веселые и дружелюбные. Но сейчас я хочу остаться здесь. Мы – одна из самых влиятельных семей Италии. Каждый из нас должен сыграть свою роль ради общего будущего, и замужество – это шаг, который многое для нас изменит, – произнесла Лукреция как по заученному.
   – Браво! Вот слова настоящей Борджиа! Не переживай больше. Когда решение будет принято, ты узнаешь о нем.
   Она встала.
   – Отец. Я хочу попросить тебя кое о чем.
   Александр едва не ответил «все, что пожелаешь», но вспомнил разговор с Джулией и решил уточнить:
   – Что же ты хочешь?
   – Мне бы не хотелось иметь очень уж старого мужа. Хуан говорит, что старики писают в постель.
   – Правда? – Он удивленно посмотрел на дочь.
   – Ах, он вовсе не тебя имел в виду!
   – Я знаю.
   – И еще кое-что…
   Он театрально вздохнул, словно смиряясь с тяжелой участью. Они улыбнулись друг другу.
   – Верни Чезаре домой. Он тоскует по Риму. Я читаю об этом между строк в его письмах.
   – Он приедет к твоей свадьбе. Обещаю.

Глава 6

   Он прошел мимо караульного, чьей обязанностью было следить, чтобы лампы у алтаря никогда не гасли. Возле нефа сидел другой гвардеец – он следил, чтобы караульный у алтаря не заснул. Когда папа проходил мимо, оба подняли глаза, а затем тут же уставились в пол. Они отлично знали, что им положено видеть, а что нет.
   Со свечой в руке Александр прошагал по мраморным плитам в центр капеллы к трансепту. Как и многие сильные мира сего, он привык к роскоши. Когда двадцать лет назад был достроен его собственный дворец, первые недели он ходил по нему как ребенок, очарованный новой игрушкой. Но очень скоро он переключился на повседневные дела. Рассмотрение жалоб, составление договоров, манипулирование людьми и денежные махинации – все эти заботы поглотили его, а сводчатые потолки, расписные стены и золотые тарелки быстро отошли на задний план. Богатство было неотъемлемой частью положения в обществе, оно вызывало чувство уважения и восхищения. Впрочем, в отличие от других кардиналов, Родриго Борджиа не стремился во всем следовать моде.
   Но даже он не мог пройти по этой недавно выстроенной капелле, не восхищаясь ее роскошью и величием. Старый хитрый лис Сикст IV! Рим всегда был полон головокружительно высоких зданий, но Сикст понял, что возведение такой капеллы само по себе явление из ряда вон выходящее. За десять лет с момента ее постройки Александр много раз наблюдал за тем, какой волшебный эффект производит Сикстинская капелла на входящих в нее: люди стоят, открыв рот, пытаясь осознать ее огромные размеры – за основы были взяты габариты Соломонова храма. А увидев, как свет играет на фресках с изображением Моисея и Христа, посетители невольно улыбаются, изо всех сил вытягивают шеи и скользят взглядами выше, выше, по изображениям на стенах к потолку, декорированному под усыпанное звездами небо.
   И он сейчас тоже устремил свой взгляд вверх. Какое мудрое архитектурное решение! Среди такого великолепия человек чувствует себя ничтожным и покорным. Лишь святые и отшельники видят чудесное в птичьем крыле и обычной травинке. Большинству людей для того, чтобы поверить в могущество Бога, нужно нечто большее. В этом и состоит работа Рима. Каждый добросовестный папа оставлял после себя высеченное из камня и мрамора наследие. Он повидал много примеров, пока ожидал своей очереди на папский престол. Жажда строительства охватывала всех: и скромных, и тщеславных. Однако Сикст превзошел любого из своих предшественников. Он начал жизнь францисканцем, исповедуя бедность и добродетель, но едва головы его коснулась тиара, как он принялся раздавать указания архитекторам и инженерам, воздвигая великую капеллу под своим именем. Счета росли, и Родриго Борджиа, в то время вице-канцлеру, приходилось исхитряться и добывать все больше денег. Не удовлетворившись содеянным, Сикст перестроил несколько церквей, заложил свой личный алтарь в уже обветшалом соборе Святого Петра и возвел новый мост через Тибр, также дав ему свое имя. Его строительные амбиции были непомерно велики – неужели он думал, что доживет до момента, когда все его проекты завершатся? Месса в честь открытия капеллы, совпавшая с праздником успения Пресвятой Девы Марии, прошла незадолго до смерти Сикста, и к тому времени он уже больше походил на растение, чем на человека.
   Александр прекрасно помнил эту церемонию: скамьи ломились под сановниками, прибывшими со всего христианского мира, воздух был пропитан ладаном, а великий папский хор возносил славу Господу. Это продолжалось часами, и большинство стариков задремали. Только не он. Он без устали разглядывал все мельчайшие детали капеллы, особенно фрески в верхней части стены, поражаясь красоте работ Гирландайо и Боттичелли и дипломатическому таланту Сикста, который умудрился купить их услуги у Флоренции вскоре после того, как организовал против нее тайный сговор. Сикст хотел отобрать власть в городе у Медичи и передать ее, в частности, собственному племяннику. И куда только делся набожный францисканский проповедник? Если бы все тогда сработало, не стоял бы теперь Родриго Борджиа здесь – он бы жил и умер состоятельным вице-канцлером, оттесненный с высшей должности семьей делла Ровере, которая держала бы под контролем и конклав, и всю Флоренцию.
   Нет, Сикст, при всей своей набожности, стремился к бессмертию другого рода: бессмертию семьи. Это стремление Александр понимал всеми фибрами души.
   Сикст кормил червей в мраморной гробнице, а Борджиа правил. Конечно, его папство тоже будет отмечено выдающимися произведениями искусства и большой религиозной работой. Потолок капеллы словно бросал ему вызов, но сейчас Александр был слишком занят укреплением города и обустройством своих новых апартаментов. Что касается ближайшего будущего, его приоритеты достаточно ясны. Борджиа достигают бессмертия с помощью сыновей и дочерей, племянников и племянниц, кузенов и кузин, и каждый из них вплетает шелковую нить своей верности и влияния в семейную паутину, которая позволяет править Римом и всем, что лежит за его пределами.
   Александр задумался о раскинувшихся перед ним возможностях.
   Его любимая Лукреция станет первой. Ее муж получит поистине драгоценный цветок. Какой-нибудь мелкий испанский дворянин подошел бы в супруги незаконнорожденной дочери кардинала, – но не отпрыску папы римского. Эта мысль вызвала у него улыбку. Конечно, граф д’Аверса узнал обо всем слишком рано, сплетни в Риме разносятся быстро. Пока продолжаются переговоры об объединении с домом Сфорцы, он нужен им для отвода глаз. Александр назначит ему аудиенцию и залечит уязвленное самолюбие.
   «Нет, Гаспар, что ты… Слухи распустили специально, чтобы отпугнуть других претендентов. Конечно, она твоя. Просто мне нужно время, чтобы все устроить», – скажет он ему.
   Ах, как приятно мипулировать людьми! Позже, когда настанет подходящий момент, он даст графу от ворот поворот и спровадит его прочь из города, предварительно хорошенько набив ему сумку деньгами.
   А потом придет очередь Хуана. Дорогой Хуан, как легко протоптал он дорогу к сердцу своего отца! В Испании он уже носил титул герцога Гандийского, и многие захотят связать с ним свою судьбу, ведь именно он станет продолжателем династии. Его жена будет законнорожденной и обязательно королевских кровей. Александр знал, корону какой страны он хочет, но еще не знал, как ее получить. Ничего, рано или поздно получит. Любая страна и любая правящая династия христианского мира на том или ином этапе нуждаются в одобрении папы – вот в чем прелесть и сила этой должности. Остается лишь решить, что, когда и как затребовать в качестве оплаты за услугу.
   И наконец Джоффре. Джоффре… При мысли о младшем сыне Александр нахмурился. Да, он милый мальчик, хорошенький, с большим круглым личиком и щербатыми зубами. Но порой Александр сомневался, что именно он отец ребенка, чьи черты лица и нрав так сильно напоминали ему последнего мужа Ваноццы – ее выдали замуж для того, чтобы сделать респектабельной дамой, пусть она по-прежнему развлекала кардинала в постели. Наверняка все получилось не специально – Ваноцца была верной любовницей. Но кто откажется подсунуть ребенка тому мужчине, отдача от которого будет больше? Что ж, если его подозрения и верны, он извлечет выгоду и из этого мальчика. Решение уже принято: этот дареный конь будет носить имя Борджиа, и неважно, кто его настоящий отец.
   Ах, ведь еще есть Чезаре…
   Чезаре.
   Даже самый слепо любящий отец в состоянии увидеть достоинства и недостатки своих детей. Александр знал, что старший сын наделен умом и полон энергии. Он видел, как ранит он словами и как ловко пускает в ход обаяние, чтобы достичь цели. Одновременно с этим он чувствовал, насколько холодна его душа и как сильно отличается он от своего простодушного брата. Несомненно, из него вышел бы лучший солдат, чем священник. Но решение уже принято, и слишком поздно менять его. Ни одна великая римская династия не выживет без поддержки изнутри церкви. И чем выше карабкаешься, тем больше шансов, что скоро мир увидит другого папу. Кузен Александра, Хуан Борджиа Ланцо, хороший священнослужитель, грамотный и верный, никогда не пойдет дальше коллегии кардиналов. Нет, только Чезаре имеет все шансы дойти до конца. В этом нет никаких сомнений. Целый штат юристов уже работает над проблемой его незаконнорожденности. Внебрачный или нет, его сын станет кардиналом.
   – Ваше святейшество, это очень сложная проблема.
   – Тогда разберитесь с ней, как с любой другой сложной проблемой!
   До конца года они разберутся. Так лучше для Чезаре, пусть и вызовет у него смех. В мире, где божьи политики могут быть так же безжалостны, как политики мирские, его старший сын будет чувствовать себя как рыба в воде.
   – И еще кое-что, отец… – услышал он голос Лукреции, шепчущий ему прямо в ухо. – Верни Чезаре домой. Он тоскует по Риму. Я читаю об этом между строк в его письмах.
   Александр повернулся и склонил голову к алтарю. Как по-разному люди молятся и просят!
   Он снова прошел в ватиканский коридор и подозвал слугу, который в ожидании возвращения хозяина дремал на соломенном тюфяке рядом с дверью в папскую спальню.
   – Вставай! – Он потряс его за плечо. – Пора завтракать и приниматься за работу. Разбуди Буркарда и пришли его ко мне.

Глава 7

   – Признаться, я рад, что ты дома, Чезаре.
   Александр откинул голову на позолоченную деревянную спинку папского трона, где он чувствовал себя наиболее комфортно в присутствии старшего сына.
   – Не знаю, как христианский мир обходился без тебя! А если логика у тебя развита не хуже, чем риторика, ты сможешь сам ответить на свой вопрос.
   Чезаре быстрым шагом пересек комнату, его новая архиепископская мантия скользила по плитке пола. Просторные залы Ватикана были для него в диковинку, и пусть он никогда не признался бы в этом, он нервничал. Сарказм в голосе отца не остался незамеченным. Пока Чезаре ожидал в Сполето разрешения вернуться, любимым сыном для отца стал Хуан, и теперь старшему брату предстояло доказать свое превосходство.
   Что ж, если это проверка, то она проще тех, которые устраивали преподаватели канонического права. Практика всегда казалась ему интересней теории.
   – Мы в долгу перед Сфорца за помощь на выборах, и теперь они нужны нам в качестве союзников против римских семей. – Это было скорее утверждение, чем вопрос. – Теперь мы должны уравнять Милан и Неаполь. Назначив достаточно своих кардиналов в священную коллегию, мы сможем получить таким образом контроль над этими семьями.
   – Великолепно! Профессорам следовало выдать тебе диплом раньше времени. – В голосе Родриго теперь не было и тени иронии. – Не сомневаюсь, что коллегия кардиналов поможет. Однако не по своей инициативе. Это вопрос времени. Слишком много наших людей быстро поднялись по карьерной лестнице, и враги на каждом углу кричат о продажности. «У десяти предыдущих пап, вместе взятых, нет такого количества родственников, как у этого!» Ах! Что за преувеличение!
   – И кто же посмел говорить так?
   – Посол Феррары! В личной переписке со своим герцогом.
   Александр широко улыбнулся – он обожал копаться в чужом грязном белье. Невозможно забраться так высоко, не обзаведясь шпионской сетью для наблюдения за врагами.
   – Что ж, он в чем-то прав. Побывал бы ты поутру у меня в приемной: испанцы повыскакивали, как лягушки после дождя, и каждый заявляет, что женат на дочери кузины какой-то из моих тетушек, которых я в глаза не видел. Должно быть, Валенсия сейчас потеряла добрую половину населения. – Папа самодовольно хмыкнул. – Мы выберем лучших и отправим остальных восвояси. Что до Феррары – герцог будет лизать нам руки в благодарность за то, что мы даруем кардинальскую шапку его сыну.
   – Да и добрую половину остальных семей мы можем купить таким же образом. А оставшиеся всегда найдут на что пожаловаться. Но дело уже сделано. – Чезаре взмахом руки обвел комнату. – Ты здесь, и этого им у нас не отнять. А когда дойдет до замужества Лукреции…
   – Когда дойдет до замужества Лукреции, ни один из претендентов тебя не устроит, Чезаре. И мы обсудим это, когда ты наконец куда-нибудь сядешь. Я старый больной человек, и у меня кружится голова, когда ты скачешь по комнате как на танцах.
   – Я думал, что в присутствии папы не дозволяется сидеть без его дозволения, – ехидно парировал Чезаре.
   – Да, это так. Но ты, похоже, ростом превосходишь папу, даже когда он восседает на троне, так что сядь, – сказал Александр так, будто отдал команду псу.
   Чезаре с размаху уселся в деревянное кресло. Замысловатые резные ручки и реечное сиденье казались чересчур хрупкими рядом с его молодым здоровым телом. Папские кабинеты будто предназначались исключительно для приема дряхлых и болезных церковников.
   – Так что ты имеешь против Сфорца?
   Вопросы пошли попроще.
   – Мы уже заплатили им по счетам. Шесть сундуков с серебром и должность вице-канцлера – достойная цена за папский престол. Асканио Сфорца все равно не набрал бы необходимого количества голосов.
   – Это так. Но не его нам надо задобрить, а его брата в Милане.
   – Он нам за это спасибо не скажет. Отец, он ведь отъявленный мерзавец!
   – Ты совершенно прав, – засмеялся папа. – Так и обо мне много раз говорили. Мерзавец… Но какой! Да любого, кто планирует отнять власть у собственного племянника, надо опасаться, словно бешеной собаки!
   – И это еще одна причина держать его подальше. – Чезаре многозначительно помолчал. – То, что говорят о Франции, правда?
   – А что говорят? – оживился Александр.
   – Что Людовико Сфорца предлагает королю Франции заявить о своих притязаниях на трон Неаполя.
   – Ах! Что за поганые сплетни! Если он сделает это, то будет последним дураком. Чужая армия разрушит Милан, а вслед за ним всю Италию. Откуда эти слухи?
   Настал черед Чезаре улыбаться:
   – Разве не ты учил меня всему, что я знаю, отец?
   Что ж, правда. Как любой хороший политик, Чезаре Борджиа многому научился у отца, еще беспечно качаясь у него на руках. В детстве он больше всего любил, когда вечерами после ужина Родриго отпускал слуг и женщин, подзывал к себе их с Хуаном, и они садились рядом за столом, наблюдая за тем, как отец составляет на деревянной поверхности карту своей любимой Италии из того, что осталось от трапезы.
   – Смотрите, эта страна вчетверо больше в длину, чем в ширину. И каждая часть разная.
   В верхнем правом углу рыбные скелеты изображали Венецию, куриные косточки использовались для обозначения Милана. Неаполю доставались свиные кости. Флоренция, Сиена и другие маленькие города-государства Родриго помечал горсткой ягод. А посередине всего этого сплетались в виде шатра вилки и ложки – земли, принадлежавшие папе, и сам Рим, его Родриго обозначал ножом. Хуан всегда тянулся за ножом и подъедал со стола ягоды. Чезаре, напротив, внимательно смотрел и слушал. Эта игра в разделение власти за обеденным столом всегда казалась ему в разы интересней шахмат, и похожий на сапог кусок земли под названием Италия он мысленно представлял сделанным из куда более жесткой кожи сверху и снизу и из мягкой – посередине.
   – Думаю, Людовико Сфорца способен на это, – осторожно произнес он. – Его амбиции не знают границ.
   – Что ты хочешь сказать, Чезаре? Что вместо этого мы должны поощрять Ферранте? Человека, которому нравится держать своих недругов в клетках посреди Неаполя и наблюдать за их медленной смертью?
   – Не делай вид, что тебя это волнует, отец! Тебе просто не нравится, что Неаполь способствовал продаже замков папы Иннокентия.
   – Да, мне это совсем не нравится! – рявкнул Александр, довольный, впрочем, проницательностью сына. Папский дворец был полон пустых советчиков, но лишь несколько из его людей умели смотреть в корень, подобно Чезаре. Не зря он отправил его в Пизу набраться ума-разума. Теперь глупо жаловаться, что сын вернулся чересчур умным. – Замки принадлежали церкви, его паршивый сынок не имел никакого права их продавать. И уж точно не семейству Орсини. Черт бы их побрал! Это просто преступление против папства! Только посмотри, сколько дорог в Рим оказалось под контролем Орсини!
   – Ты забываешь, отец, что я держу в голове все карты. Я прибыл сюда по этим самым дорогам.
   Он выехал из Сполето десять дней назад, инкогнито, в сопровождении одного Микелетто. И дороги выбирал намеренно – так, чтобы осмотреть земли близ замков Орсини к северу от города.
   Едва прибыв в Рим, Чезаре сразу отправился в дом Ваноццы. Мать и сын не виделись два года, и ее неподдельная радость от встречи с возмужавшим красавцем сыном передалась и ему. Она напоила его собственным молодым вином (после того как у Ваноццы забрали детей, она занялась виноделием) и уделила ему столько внимания и заботы, сколько он никогда бы не вытерпел ни от какой другой женщины. Даже Микелетто позволил себе в ту ночь расслабиться.
   На следующий день по дороге в Ватикан Чезаре внимательно изучал римские улицы. Анонимность позволила ему увидеть то, что обычно скрыто от глаз. Оставшиеся после коронации украшения арок поблекли и осыпались, и улицы теперь выглядели не лучше, чем обычно. По дороге к реке им попалось много развалин: под серым зимним небом они показались Чезаре еще более убогими, чем он помнил. Похоже, в его отсутствие откопали еще несколько древних сокровищ. Рим охватила мода на изучение древностей.
   Неподалеку от Форума они остановились, чтобы посмотреть, как группа мужчин грузит на телеги камни из руин. Что не удалось сохранить, пригодится где-нибудь еще. По новому указу отца, каждый камень, выкопанный с целью строительства, облагался церковной десятиной. Проведя полжизни на посту вице-канцлера, папа знал, как получить для церкви дополнительный доход. Но в целом в Риме мало что изменилось за время отсутствия Чезаре, и он почти ничего не упустил. Разве что возможность лишний раз блеснуть перед отцом интеллектом.
   – Не только Неаполь ослушался тебя в отношении этих замков, отец. Ты писал, что делла Ровере способствовали сделке.
   – Способствовали и свидетельствовали при подписании договоров в их собственном доме. Предатели! – сердито рявкнул Александр. – Но поскольку наш враг хочет разозлить нас… – он сделал театральную паузу и глубоко вздохнул, – мы будем дружелюбны. А чтобы сохранить необходимый баланс, свяжем Милан крепкими узами брака с Лукрецией, а Неаполь чуть позже другим союзом. Хвала деве Марии, у меня трое прекрасных детей, готовых к супружеству.
   – Позволь мне уйти из церкви, и у тебя будет четверо. – Слова так быстро слетели с языка Чезаре, что он сам им удивился.
   – Мы уже говорили об этом, – ответил Александр. – Ты знаешь, нам нужен кто-то из Борджиа в церкви.
   Хуан. Это имя вертелось на языке, но, похоже, чем хуже брат вел себя, тем больше отец его любил. Что ж, нет смысла поднимать эту тему.
   – Так пусть это будет Джоффре.
   – Ха! Да он еще под стол пешком ходит!
   – А ты сказал, что он готов к браку.
   Александра снова одолели сомнения, но он быстро отогнал их.
   – Помолвка может длиться годами. И те части тела, которые необходимы для женитьбы, возмужают в нем быстрее, чем мозги. Ты похож на пса, который никак не может выпустить из пасти кость. Решение принято. Лукреция выйдет за Джованни Сфорцу – пусть он и марионетка, он станет нашей марионеткой. Мы получим город Пезаро и, если будем действовать правильно, узнаем все замыслы Милана. А потом, после того как мы получим кое-какое возмещение за упущенные замки, Джоффре возьмет в жены неаполитанку.
   – А Хуан?
   – Пока мы ведем переговоры… Обсудим это все вместе, когда он приедет. А сейчас я хочу, чтобы ты посмотрел свои новые апартаменты.
   – Какие переговоры? С Испанией? Он женится на испанке?
   – Я сказал достаточно, Чезаре! – Судя по тону, разговор был окончен, и Чезаре подчинился. Он был слишком настойчив и прекрасно понимал это. Он предложил отцу руку, когда тот спускался по ступеням трона, однако тот с раздражением отмахнулся.
   – Я не так стар, чтобы нуждаться в твоей помощи. Хочу показать тебе кое-что. Знаю, ты не сильно интересуешься картинами, но современный папа должен оставить свой след не только в политике, но и в искусстве, иначе нас заклеймят мещанами. Хватит и того, что нас считают чужаками. А сейчас, пожалуйста, пусти в ход свое обаяние.
* * *
   В самом деле, Чезаре, как и его отца, не сильно трогало искусство. Если другие возводили стены, чтобы покрыть их фресками, то Чезаре скорее интересовали строительные объекты, возведенные с более практической целью. В данный момент его волновала в первую очередь реконструкция замка Святого Ангела – огромной крепости на реке, под фундаментом которой скрывался старый императорский мавзолей. Архитектор и инженер Джулиано Сангалло как раз проектировал внутри замка новые комнаты, а также усиливал внешние укрепления и ремонтировал верхний проход между замком и Ватиканским дворцом. Хотя теоретически считалось, что весь город принадлежит обладателю ключей этого замка, на самом деле, чтобы попасть в него, любому папе, оказавшемуся в немилости, приходилось бежать сломя голову по городским улицам.
   Чезаре знал много людей, подобных Сангалло. Он отличал их по взгляду на окружающий мир: они видели скорее то, что могло бы быть, чем то, что есть на самом деле, мысленно строили величественные здания, поражающие воображение еще на этапе проектировки. В своих амбициях они чем-то походили на лучших из генералов. Им тоже нужна была целая армия людей для того, чтобы осуществить свои замыслы. Одна из черт, которые Чезаре так не любил в Людовико Сфорце, – это бездумная эксплуатация талантливых людей искусства. Вот сейчас он держит у себя при дворе в Милане человека, который заявлял, что может построить мост, несокрушимый для любой армии, а Сфорца поручил этому да Винчи мастерить глиняную модель для статуи огромного бронзового коня, которую он заказал, чтобы польстить своему и без того немалому самолюбию. Пустая трата энергии. Когда он, Чезаре Борджиа, поскачет из Рима во главе армии (а он рассуждал об этом с уверенностью, присущей молодому человеку), рядом с ним бок о бок будет ехать инженер, и если какой-нибудь замок или крепость откажутся сдаваться, то над их разрушением поработает голова, которая разбирается в этом гораздо лучше, чем его собственная.
   Отец с сыном прошли вниз по лестнице, а затем по длинному коридору в старый Ватиканский дворец. Грузное тело Александра совершенно не мешало им двигаться быстрее, чем окружающие. Встречные останавливались и низко кланялись. Впрочем, они тут же вздергивали голову вверх, чтобы взглянуть на Чезаре. Его прибытия уже давно ожидали, и он их не разочаровал: красивый молодой человек в церковном облачении, волосы густые и длинные, как у самого Господа – напоминание о том, что для него это не последняя ступень священства, пусть он и сменил уже ряд должностей в церкви. По прибытии в свой новый дом в Трастевере он обнаружит с дюжину приглашений в дома прелестных женщин, часто с сомнительной репутацией. Почему бы и нет? Став архиепископом, Чезаре обеспечил себе доход в шестнадцать тысяч дукатов в год, и пока святая церковь требовала от своих слуг безбрачия, но не целомудрия, всегда оставались лазейки для получения удовольствия.
   Для себя Александр выбрал вереницу просторных комнат вдоль стены дворца, примыкающих к почти достроенной (осталось возвести только зубчатые стены) башне. Когда завершатся работы, тут появятся и закрытые помещения, и залы для свободного доступа. Как и многое во время правления Борджиа, строительство велось в ускоренном порядке. Пока же он спешил покрыть фресками уже имеющиеся стены и сводчатые потолки, ведь не за горами свадебная церемония. Любимый художник папы – Пинтуриккьо – работал в поте лица. Впрочем, при такой нагрузке качество его произведений изрядно хромало.
   – Тут будет Зал святых, – сказал Александр, едва они зашли внутрь. Группа подмастерьев трудилась возле столов. Папа приветливо улыбнулся им, и на его белой с золотом шапке сверкнул луч солнца. Когда им позволят повидаться с семьями, они расскажут, как сияние исходит от его святейшества. – На этой задней стене изобразят святую Екатерину при Александрийском дворе. Наша дорогая Лукреция будет позировать. Ах, какая прекрасная святая из нее получится! Пинтуриккьо уже сделал наброски. Теперь, когда ты здесь, он захочет и с тебя кого-нибудь написать. А сам я буду здесь, видишь? – Папа указал на леса, стоящие возле люнета над дверью в следующую комнату, – над проемом был изображен Иисус Христос, возносящийся над золотистым пламенем, а рядом с ним парили маленькие херувимы. Ниже мелом был сделан набросок гробницы Иисуса и спящих возле нее солдат. Голос Александра теперь звучал громче: – Вот здесь, видишь? Я буду припадать на колени, облаченный в папские одежды – живой свидетель чудесного воскрешения.
   Из-за занавеси на лесах раздался мужской голос:
   – Этого не случится, если вы не отыщете времени попозировать.
   – Ах, Пинтуриккьо! Вот вы где! – воскликнул Александр. – Спускайтесь сюда! Я нашел для ваших картин еще одно прелестное лицо!
   Все еще скрытый занавесью, художник начал спускаться и вскоре появился перед ними. Это был необыкновенно уродливый человек хрупкого телосложения с головой, слишком большой для его тела, и горбом – удивительно, как он умудрялся смотреть вверх, оценивая свои шедевры, а еще удивительней, как он умудрялся их писать.
   – Мне пришлось выложить за него кругленькую сумму. Он оставил часовню делла Ровере незаконченной, – сказал Александр громким шепотом. – Горб заработал, проведя полжизни в сточных канавах – раскапывал старый Рим и изучал древнее искусство. А пахнет он так, будто до сих пор там. – Александр наморщил нос и почесал ухо. – Еще и напрочь глухой. Жена у него вечно кричит, и никто не знает, причина это его глухоты или следствие.
   Он улыбнулся художнику.
   – Как поживает ваша жена, Пинтуриккьо? – заорал он.
   – Она меня почти не видит, – буркнул тот в ответ, вытирая руки о кусок ткани. Его возраст не поддавался определению. С равным успехом ему могло быть и сорок, и шестьдесят.
   – Мой сын, архиепископ Валенсии.
   – Очень рад, мой господин, – ответил Пинтуриккьо, хотя радости на его лице не было. Он громко сопел, мотая головой и разглядывая Чезаре в профиль: прекрасный нос, идеальная линия скул, полные губы, почти как у девушки, квадратный, чисто выбритый подбородок. Красивей всего были глаза: словно темные камни, сверкающие из-под воды, непроницаемые, они не выдавали мысли хозяина. Воин? А может, судья? Тогда он должен быть жесток. Будь у него больше времени… Что ж, семейные портреты – это ноша, которую он обязан нести, чтобы заселить те миры, которые он создает своей кистью.
   – Вы по-прежнему считаете, что мне нужно позировать вам здесь? – Александр указал на стоящий неподалеку постамент.
   – Если вы хотите, чтобы потолок был закончен быстро, то да. Ваше святейшество, – с запозданием добавил художник последние два слова.
   – Что ж, поговорю с Буркардом. Он найдет для вас подходящее время. – Александр улыбнулся Чезаре. – Видишь, папа должен тянуться к небесам, даже находясь на бренной земле.
   Позади них в дверном проеме кто-то кашлянул.
   – Иоганн! Удивительно – стоит упомянуть тебя, и ты тут как тут! Ты что, подслушивал?
   В ответ папский церемониймейстер промолчал. Чезаре с любопытством смотрел на него. Иоганн Буркард. Единственный человек в Риме, чье выражение лица не меняется, неважно, намазан ли его нос духами или дерьмом. Кто пустил эту шутку? Чезаре хорошо помнил Буркарда: высокий мужчина, похожий на цаплю или баклана с маленькими глазками-бусинками, такой спокойный и уравновешенный, но лишь до тех пор, пока не начнет клевать всех и вся. Впрочем, теперь он больше походил на медлительную ящерицу с отяжелевшими веками и свисающими с шеи складками кожи. Он тоже относился к людям неопределенного возраста. Как и художник, он выглядел чахлым и сморщенным. Казалось, ни тот, ни другой никогда не были молодыми. «Некоторые люди рождаются уже иссохшими, – подумал Чезаре. – А другие, например мой отец, слишком сочными».
   – Ваше святейшество. Ваше преподобие, архиепископ, – Буркард поклонился так низко, что чудом не свалился на пол. – Я принес вам письмо от испанского посла. Неотложные дела задержали его дома, и он умоляет о прощении. И… прибыл герцог Гандийский.
   Папа захлопал от радости в ладоши, совсем как ребенок.
   – Как хорошо! Проводите его сюда!
   Впрочем, герцог Гандийский, также известный как Хуан Борджиа, уже появился сам.
   Чезаре не видел брата очень давно, и хотя он слышал от Педро о чудачествах Хуана, но оказался не готов к тому, что предстало его глазам.
   Молодой человек был одет по восточной моде. Его волосы скрывал огромный шелковый тюрбан, похожий на облако сливок, искусно взбитых кондитером прямо на голове, отчего его походка стала нарочито важной, ведь он боялся уронить всю эту красоту. Широкое, расшитое шелком одеяние бордового цвета спускалось до самых колен, а ноги скрывали широкие зеленые штаны и торчащие из-под них кожаные тапки с закрученными носами. На поясе висела тяжелая арабская сабля с изогнутым клинком.
   Чезаре посмотрел на отца, однако Александр, похоже, не замечал странного наряда сына – так сильна была радость от встречи с ним. Пинтуриккьо отступил назад, чтобы дать возможность семье воссоединиться, и теперь искал глазами бумагу и мел. Чем замысловатей и цветастей одежда, тем интересней ее писать.
   – Чезаре! – крикнул молодой человек, и его вопль был похож на боевой клич. Братья обнялись, Чезаре при этом старался держаться подальше от лезвия сабли. Но отстранившись и внимательно приглядевшись к брату, он увидел не бесстрашного воина, а пухлощекого юнца с пушком на верхней губе, претендующим на гордое звание усов.
   Чезаре почувствовал отвращение. А ведь он уже почти забыл, как сильно ненавидит младшего братца. Тем не менее лицо его сияло лицемерной улыбкой – этому он тоже научился у отца.
   – Ты только посмотри на себя! Сполето полнится слухами о твоем тонком вкусе, хотя пока никто не рассказывал, что ты оставил святую церковь ради язычников. Что случилось? Мне поднять против тебя армию, или сразимся один на один?
   Хуан засмеялся, довольный произведенным эффектом.
   – Конечно, один на один! – Заученным жестом он выдернул саблю и рассек ею воздух, а потом направил острие на Чезаре. – Будь осторожней, братец! Перед тобой настоящий мастер клинка!
   Лезвие блеснуло на солнце. Чезаре осторожно отодвинул его от себя. Иоганн замер как вкопанный, а подмастерья в глубине комнаты разинули в жадном ожидании рты.
   – Твой брат – поклонник стиля принца Джема, – сказал папа. Его голос потеплел от удовольствия – ему нравилось это представление.
   Хуан поднял саблю, а затем повертел ею в воздухе и засунул обратно в ножны. Что ни говори, а для того, чтобы выучиться этому, наверняка потребовалось время.
   – В самом деле! Он неистовый человек и весьма обаятелен. Знаешь, Чезаре, он воевал почти во всех странах Востока и тысячу раз был на волосок от смерти.
   – Всего тысячу?
   – Ах, не завидуй! Хуан уже вписал свое имя в историю. Он убил больше людей, чем ты убьешь за всю свою жизнь.
   – Да, я слышал, что большая часть из них умерла от смеха.
   Папа расхохотался. Ему нравились добродушные шутки сыновей, нравилось, что они такие умные, красивые и полны энергии. Все остальные тоже сочли шутку забавной. Подмастерья, не стесняясь, загоготали, а Пинтуриккьо заулыбался. Даже на лице Буркарда появилось некое подобие улыбки. Недавний конфликт неожиданно превратился в милую семейную сцену. Чезаре понял намек отца, снова заключил Хуана в объятья и похлопал по плечу.
   – Как же я рад снова видеть тебя, брат!
   – И я тебя! Мы так скучали по твоей кислой физиономии при дворе, правда, отец? – Хуан толкнул Чезаре в грудь. – И едва ли ты сможешь рассмеяться Джему прямо в лицо. Он настоящий тигр! Когда мы с ним выходим в город на прогулку, люди разбегаются.
   Чезаре, все с той же улыбкой, бросил быстрый взгляд на отца.
   – Ты гуляешь по улице в таком виде?
   – Ах, твой брат всегда отличался эксцентричностью. Они оба участвовали в недавних церемониях. Произвели неизгладимое впечатление. Но довольно, не хочу больше ничего слышать о язычниках и тиграх. Если мы не дадим Пинтуриккьо закончить работу, нам нечем будет поразить гостей на свадьбе Лукреции. Буркард! Может, вы присоединитесь к обсуждению протокола предстоящих празднеств? Боюсь, без вашего опыта мы ударим в грязь лицом!
   Чезаре посмотрел на Буркарда. Его улыбка исчезла так же быстро, как появилась. По Ватикану гуляли слухи, что он ведет тайный дневник, в который записывает все, что имеет отношение к папским церемониям. Подготовка к свадьбе дочери папы, на которой будут присутствовать его молодая любовница, трое сыновей, множество кардиналов и добрая половина знатных семей Италии, станет непростой задачей даже для него.

Глава 8

   Лукреция передернула плечами.
   Она была счастлива: старший брат вернулся домой, и теперь они вдвоем с отцом станут о ней заботиться. Сегодня она навестила Чезаре в Трастевере. Пусть его дом был не так велик, как дворец кардинала Зено, он все же прекрасно подходил для богатого священнослужителя. Фриз под потолком приемной расписан прелестными херувимами, а плитка на полу выложена идеально. Она радовала глаз, и ступать по ней было истинным наслаждением.
   – Возможно, это лишь слухи, – она пожала плечами. – Откуда мне знать? Я еще ни разу его не видела.
   Лукреция сидела прямо, руки сложены на коленях, всем своим видом показывая, что повзрослела и прекрасно об этом осведомлена.
   – Вот и не надо! – усмехнулся Чезаре. – Этот человек – пьяница и убийца.
   Боже, как сильно изменилась сестра в его отсутствие. Из девочки она превратилась в молодую женщину – это было заметно и по одежде, и по осанке. Сегодня она надела платье из кремовой и золотистой парчи, расшитое тут и там цветами, талия завышена, воздушные складки юбки ниспадают водопадом к ее ногам. А грудь приподнята вверх и теперь виднеется поверх сложной конструкции, призванной удерживать ее на месте. Волосы Лукреции спереди скреплены небольшой диадемой, а сзади свободно струятся по спине. Даже запах ее неуловимо изменился, за ароматом духов Чезаре уловил нотки зрелости. И ему не нравилось, что кто-то другой тоже мог их почувствовать.
   – Ты ведь знаешь его историю?
   – Конечно. Он брат султана. – Она кокетливо махнула рукой, потом вздохнула. – Впрочем, больше мне ничего не известно. Не смотри на меня так, Чезаре. Я чуть не охрипла, выспрашивая о нем. Адриана говорит, что меня это не касается. Все относятся ко мне, как к ребенку. А я уже выросла!
   – Да, ты далеко не ребенок. Но теперь я дома, и им придется признать это.
   – Боже, как я скучала по тебе, братец!
   Он тоже скучал. Хотя признавать это несколько неприятно.
   – Что ж, слушай. Когда последний султан умер, между Джемом и его братом разгорелась борьба за власть. Джем собрал армию в Египте, а потерпев поражение, отправился к мальтийским рыцарям на Родос и попросил их о помощи. Они отказали ему и взяли в плен – его брат заплатил им за это. Спустя несколько лет узника переправили в Рим. Пример великолепной дипломатии. Новый султан в долгу у нас, а Джем томится в золотой темнице.
   – Его собственный брат платит нам за то, чтобы мы держали его здесь. Определенно, надо попробовать обратить его в свою веру. Это послужит хорошим уроком для язычников.
   – Нет, он слишком испорчен. Хотя, возможно, у тебя и получилось бы. Надеюсь, ты все еще молишься за меня?
   – Каждый день. – Лукреция сморщила носик и снова стала похожа на того ребенка, милого и серьезного одновременно, которого он помнил. – Порой дважды, на случай если ты забыл.
   Он засмеялся.
   – Ну, значит, я в полной безопасности!
   – Ты ведь забываешь, да?
   Он притворно задумался.
   – Ах, Чезаре! Ты можешь обладать всеми сокровищами вселенной, но если в сердце твоем нет Бога…
   – …мне придется рассчитывать лишь на помощь сестры.
   Он залюбовался ею. Будь проклят Джованни Сфорца! Это замужество равносильно союзу Венеры и слепца.
   – Что ж, если ты в состоянии ходить со всем этим ворохом юбок, хочу тебе кое-что показать!
   Она засмеялась и грациозно встала, опершись на предложенную братом руку. Они прошли по каменным ступеням на задний двор к скамье под недавно посаженными деревьями. Там на постаменте обнаружилась скульптура – спящий каменный мальчик. Одна пухлая ручонка непринужденно свисала вниз, а тело тонуло в мягких складках постели.
   – Ах, братец, что за прелесть!
   – Знаешь, кто это? Посмотри ближе.
   Подойдя, Лукреция заметила крылья, аккуратно сложенные у ребенка за спиной.
   – Боже всемогущий! Купидон! Надо же, совсем как живой! – Она провела пальцами по каменному плечу и груди. – Откуда он? Из развалин?
   – В некотором роде, – засмеялся Чезаре.
   – Должно быть, ты много заплатил за него. Тетя Адриана говорит, все сейчас просто с ума сходят по таким вещам. А я-то думала, тебе до них дела нет!
   – Обычно нет. Как думаешь, сколько ему?
   – Уж точно больше, чем Риму!
   – А вот и нет. Он младше тебя.
   – Не может быть!
   – Может! Это копия.
   – Но… он так прекрасен. – Глаза Лукреции расширились от удивления. – А камень выглядит таким старым и зернистым, будто пролежал в земле много лет.
   – Состарен с помощью кислоты и грязи.
   – И кто же это сделал?
   – По-видимому, какой-то флорентиец. У них хорошая деловая хватка, и они смыслят в скульптуре. Ты не единственная, кого ему удалось обмануть. Один кардинал отдал за эту скульптуру целое состояние. Когда он обнаружил обман, то потребовал деньги назад. А потом его купил я. Работа хитреца, который может надуть пол-Рима, достойна поощрения.
   Лукреция посмотрела на каменного херувима.
   – Думаю, неважно, сколько ему лет. Он восхитителен! Только взгляни, как крепко он спит!
   – Утомленный собственными проделками, не иначе. – Чезаре скользнул рукой туда, где между двух каменных яичек покоился маленький пенис купидона. – А ты, сестренка, пока не испытала на себе остроту стрел купидона? Несмотря на то, что тебя уже просватали.
   Она смущенно улыбнулась, щеки залились румянцем. После разговора с отцом в ту ночь в часовне несколько месяцев назад ее жизнь понеслась так быстро, что голова шла кругом.
   – Я угадал?
   – Ах, Чезаре! Я еще даже не видела его портрета! – Лукреция села на скамейку. – Что ты думаешь о нем, брат? О Джованни Сфорце? Папа говорит, что он богат и образован. Как считаешь, он мне понравится?
   – Он вовсе не обязан тебе нравиться, – резко ответил Чезаре.
   – Как ты можешь такое говорить! Мы помолвлены. До свадьбы меньше месяца!
   – Брачных отношений между вами не будет.
   – Сначала не будет. – Она снова покраснела. – Но невозможно быть замужем и всю жизнь избегать супружеского ложа.
   – Ну, не знаю… Некоторым это удается, – сухо сказал Чезаре.
   Теперь они оба засмеялись, обменявшись понимающими взглядами.
   – Она прелестна, правда?
   – До тебя ей далеко.
   – Чезаре! Я говорю о малышке. – Она немного помолчала. – Я знаю, что ты думаешь о Джулии. Не гляди на меня так – не так уж сложно догадаться. Я видела, как ты смотрел на нее при встрече.
   Да, встреча оказалась непростой. Он приехал с кучей подарков для сестры, и никто не остановил его, даже не подумав – или побоявшись – подготовить к тому, что он обнаружит в Риме. Это был его первый визит в новый дом в палаццо Санта-Мария-ин-Портико, и он застал всю семью в сборе. К счастью или к несчастью, Джулия в этот день вымыла голову и, разумеется, волосы заполнили собой всю комнату, свисая со спинок двух стульев, а она восседала рядом, как королева. Новорожденная лежала подле нее в колыбели, рядом хлопотали Адриана и нянечки.
   Никто не рассказывал о ребенке, пока Чезаре не прибыл в Рим, и отец сам не поделился с ним новостью. Он не мог винить Педро в том, что тот не разнюхал об этом раньше. Напротив, это доказывало, как хорошо отцу удается скрывать свою личную жизнь от посторонних глаз. Однако Чезаре чувствовал себя обманутым. Впрочем, все это не так уж и важно. Родилась девочка, что повлечет за собой лишь дорогостоящую свадьбу лет через пятнадцать, не более того!
   Он был вежлив и обходителен, однако не проявлял к ребенку никакого интереса. Джулия тоже нисколько не заботила его. Она стала еще красивей, после рождения ребенка ее формы приобрели округлость и женственность, а лицо светилось. Джулия вошла в жизнь отца, когда Чезаре учился, и прежде они встречались лишь дважды. Будь она любой другой молодой женщиной, он уже давно затащил бы ее в постель. Теперь, после родов, он чувствовал к ней что-то вроде отвращения, и это его беспричинно злило. Джулия уловила его неприязнь быстрее, чем он сам, и вскоре она, ребенок, нянечки и ее длинные-длинные волосы переселились в другую часть дворца, так что брат с сестрой могли встречаться без свидетелей.
   – Она мне не мать, – зло прошептал Чезаре.
   – Не мать. Она никогда и не пыталась занять ее место. – Лукреция вспомнила животные крики по ночам. – Она любит отца и добра к нему. А он отвечает ей взаимностью. Все не так, как думают люди.
   – Ах, Лукреция! Ты наивна!
   – Нет, я точно знаю! Он счастлив с ней!
   – Ты верная и любящая дочь, Лукреция. И сестра.
   – Ах, Чезаре! – Она радостно засмеялась и взяла его за руку. – Надеюсь, мой муж будет так же красив и умен, как ты!
   – Это просто невозможно. – Он развернул ее руку ладонью вверх. – Видишь? Тут написано: «Не так красив, как твой брат». – Он провел пальцами по ее коже. – Ах! Да у тебя будут и другие мужья! А вот здесь твоя линия жизни. Я даже вижу, когда ты умрешь.
   – Не может быть! Ты правда все видишь? Так когда я умру?
   Он притянул ее руку ближе, пальцы нежно гуляли по бугорку около ее большого пальца и ниже к запястью, где кожа была почти прозрачна. Лукреция вздрогнула.
   – Не скоро.
   – А сколько у меня будет мужей? – спросила она, сгорая от любопытства.
   – Три… а может, четыре. – Чезаре с любовью посмотрел на нее. – И никого из них ты не полюбишь так сильно, как меня. Потому что мы связаны кровными узами, и ни один мужчина не будет тебе ближе. – Он ухмыльнулся. – И ни один не покажется красивей.
   – Не подобает тебе вести такие речи! – Лукреция засмеялась и выдернула у него свою руку, как будто он мог причинить ей боль. – Держи свои темные чары при себе!
   – Они не темнее твоих гаданий на мужа по бадье с водой.
   – Кто тебе рассказал?
   – Не забывай, я все знаю. Ты моя сестра.
   – Что ж, будь осторожен. Ведь и я знаю твои секреты. – Она широко улыбнулась, и на мгновенье они снова почувствовали себя беззаботными детьми. – Папа сказал, что бракосочетание пройдет в заново расписанных залах Ватиканского дворца. Только представь! На стенах будем изображены мы! Хотя я не уверена, что работа окончится в срок. Там всем руководит Иоганн Буркард, – она состроила рожицу. – Он похож на жабу.
   – Для жабы он слишком тощий. Скорее, на ящерицу.
   Лукреция весело засмеялась.
   – А его глаза! – Она устремила вдаль холодный взгляд, заморгала, передразнивая старого церемониймейстера, немного помолчала, а потом сказала: – Ты уже знаешь, что к алтарю меня поведет Хуан?
   Судя по выражению лица, Чезаре этого не знал.
   – Зато первый танец будет твой, – быстро добавила она. – Конечно, после того, как я потанцую с мужем.
   – Ваше превосходительство?
   В глубине двора появился Микелетто. Его уродливое лицо над красивым бархатным камзолом смотрелось нелепо.
   – Сударыня, – он низко поклонился Лукреции. Она кивнула и сразу же опустила глаза. – Ваше превосходительство, – преувеличенно официально продолжил он. – Из Мантуи прибыл гонец, принес вести о ваших конях.
   – Ты же видишь, я занят. Вели ему подождать.
   Микелетто вновь отвесил Лукреции низкий поклон. Когда он ушел, она нахмурилась и стала взволнованно перебирать складки платья – привычка, от которой ей пока не удалось избавиться.
   – Что?
   – Ничего. Я… я просто не думала, что ты возьмешь с собой в Рим этого человека. Теперь, когда ты так возвысился. – Она вздохнула. – У меня от него мурашки по коже. Он кажется мне… не знаю… таким жестоким.
   – Он не так жесток, как тот, кто стал причиной его уродства. Микелетто – мой телохранитель, сестра. Он всюду следует за мной.
   – Что ж, я бы предпочла, чтобы он не приходил на мою свадьбу, – сказала Лукреция. – Думаю, его злое лицо не принесет мне удачи.
   – В таком случае, будь уверена, ты его там не увидишь. – Чезаре помолчал. – Сестренка, не волнуйся насчет свадьбы. Если он чем-то расстроит тебя…
   – Ах, братец. – Она покачала головой. Оба они знали, о ком говорят. – Мы больше не дети. Ты не сможешь защитить меня от всего света.
   – Разве? А вот я не уверен.
   Свадьба прошла чрезвычайно пышно. Дворец был полон людей, ошеломленных всем увиденным.

Глава 9

   Что бы ни говорил Чезаре, Джованни Сфорца был довольно привлекательным мужчиной. Высокий, с густыми волосами, прямыми стройными ногами и без малейших признаков косоглазия. Ему повезло родиться в знатной семье, хоть и незаконным сыном. Впрочем, ублюдки в роду вельмож, подобных Сфорца, стали обычным делом, их появление скорее свидетельствовало о плодовитости мужчин, чем об отсутствии морали, поэтому ничто не помешало Джованни унаследовать Пезаро, где дядюшки прикрывали ему спину.
   Не повезло ему лишь в том, что он не унаследовал их гипертрофированного тщеславия. В двадцать семь он уже достаточно повидал жизнь, чтобы понять, что никогда не добьется многого. Каждый раз, когда судьба подбрасывала ему возможность отличиться, живот скручивали такие спазмы, что порой он не мог разогнуться и часами не выходил из туалета. Выращенный на историях о войне и интригах, он хотел бы побороть этот недуг, но был не в силах.
   Женитьба казалась Джованни безопасным предприятием, тем более что он уже имел подобный опыт. Его первой женой стала ни много ни мало сестра герцога независимой Мантуи. Пусть это был брак не по любви, супруги прекрасно ладили. Их отношения могли развиться даже во что-то более глубокое, но через два года молодая жена умерла в родах, забрав с собой на тот свет и появившегося младенца. Она успела лишь нежно обнять малыша перед смертью, пока врачи тщетно пытались остановить кровотечение.
   Впервые Джованни прознал о предстоящем альянсе, когда дядя Людовико назначил его на хорошую должность в миланской армии, присовокупив к ней соответствующее содержание. Однако лишь услышав фамилию Борджиа, он начал беспокоиться. Мантуя, по крайней мере, располагалась неподалеку от дома, а все члены семьи Гонзага могли похвастаться чистой итальянской кровью. Но что тут возразишь? Еще худшим кошмаром обернулась бы для него попытка увильнуть от брака, инициированного самим папой при посредничестве его собственного дяди – папского вице-канцлера и герцога Милана. Джованни вызвали в Рим на переговоры, и почти три недели он провел в четырех стенах в ожидании приема. Как оказалось, его невеста уже была обещана какому-то испанскому вельможе – тот тоже приехал в Рим и теперь грозился зарубить мечом любого, кто посягнет на его суженую. Джованни решил, что безопасней не выходить из дома.
   Затем его соперник неожиданно уехал. Ходили слухи, что от него откупились, отдав три тысячи дукатов. Такая крупная сумма вызывала приятные мечты о размерах приданого невесты. Дядя Джованни, кардинал Асканио, позаботился обо всех нюансах сделки, не скупясь на сладкие слова и щедрые посулы. Помолвка состоялась в феврале, от имени Джованни выступал его поверенный. Вернувшись домой, он рассказывал о том, как чиста и свежа невеста и как словоохотлива ее тетушка. Ее беспокойные братцы не объявились. В приданое давали впечатляющую сумму – тридцать тысяч дукатов. Будущий муж попадал в окружение папы, а впоследствии получал полный доступ к телу его драгоценной дочери. Такой шанс выпадает раз в жизни. Джованни нетерпеливо бродил по дворцу, все реже вспоминая свою первую жену. Он представлял, как эти комнаты вновь наполнятся музыкой и смехом. Город превратится в культурный центр страны. Они станут устраивать приемы для послов и кардиналов, да что там, для самого папы римского! Он будет охотиться, танцевать и сидеть за столом с любимой и любящей женой, и она подарит ему сыновей, которые достигнут высот, неведомых их отцу. Джованни провел большую часть того дня в туалете, хотя и не знал почему, ведь впереди его ждало столь радужное будущее.
   Впрочем, желудочные колики определенно пришлись не ко времени. Из Рима сообщали, что подготовка к роскошной свадьбе идет полным ходом. Одно лишь свадебное платье будущей жены, по слухам, обошлось в полторы тысячи дукатов (и его заверили, что эти деньги взяли отнюдь не из приданого). Собственный гардероб Джованни был далек от идеала. Как член одной из богатейших семей Италии, он не мог позволить кому-то затмить себя, а приданое поступало в его распоряжение только после консумации брака. В конце концов он решился просить о помощи. У его бывшего шурина из Мантуи имелось великолепное церемониальное ожерелье, изготовленное знаменитым ювелиром и подходящее даже жениху королевских кровей. Эта услуга ничего не будет ему стоить, ведь в ответ он тоже когда-нибудь окажет шурину с десяток куда более полезных услуг, учитывая, насколько влиятельна семья его невесты.
   Восхитительное и тяжелое, как ярмо, ожерелье прибыло очень быстро. С самой свадьбой, однако, не спешили. Она была запланирована на апрель, затем отложена до мая, а после и до июня. То дворец оказался не готов, то папа отлучился по срочным делам. Прочие женихи оживились. Правда, когда Джованни отважился задать вопрос напрямую, ответ последовал незамедлительно. Можете не сомневаться, она будет вашей и только вашей.
   Формально, но не физически. Не поэтому ли Джованни чувствовал, что для полного счастья ему словно чего-то не хватает? Впрочем, как можно желать ту, кого еще ни разу не видел? Важнее было другое: ведь всем известно – брак становится настоящим, лишь когда муж и жена делят вместе ложе, и пищеварительная система Джованни не одобрила официальную отсрочку начала брачных отношений. Одним словом, этот союз, который на бумаге выглядел как сбывшаяся мечта, по сути с самого начала попахивал каким-то шарлатанством.
* * *
   Тем временем Александра волновали вещи поважнее, чем желудок будущего зятя. Лукреция – единственная из его четверых детей, кого он мог использовать в нынешней шахматной партии. А христианский мир полон множества проблем, требующих каждодневного внимания понтифика. Хорошо, если интересы семьи пересекаются с интересами папства. Как в этом июне, когда в Рим в обстановке строжайшей секретности, тут же породившей множество слухов, прибыл испанский посол дон Диего де Аро.
   Казалось, Бог услышал молитвы Александра Борджиа.
   Со своего великолепного папского трона он взирал на пузатого суетливого человека, взмокшего от волнения в теплом бархатном камзоле. Тот раскатал перед понтификом пергаменты с начертанными на них картами и расставил по краям грузики, чтобы было удобно смотреть.
   – Видите этот остров, ваше святейшество? Мы зовем его Эспаньола. Смотрите – вот здесь написано его название. Все говорят о нем, как о Новом Свете! Он и сам по себе удивителен, но кто знает, что лежит за ним дальше? – Голос посла, высокий от природы, становился все выше от волнения. – Поэтому необходимо начертить какие-то границы. Уверен, вы со мной согласитесь.
   Александр задумчиво кивнул. Этот Новый Свет действительно новый, и в спешке созданные карты почти ничего не могут о нем поведать. К востоку, за очерченными берегами Европы и Африки, раскинулось море с нарисованными волнами, рыбами и парусными лодками, а дальше – вертикальная линия длинных островов. На одной из карт посредине моря была прочерчена тонкая линия, на другой же такой линии не было. Когда христиане воюют за обладание новыми землями, к кому им обращаться за наставлением, как не к папе? Александр выжидал, воздавая хвалу Господу за открывшиеся перспективы и наслаждаясь тем, какими глазами смотрел на него маленький пузатый человечек, чья жизнь и карьера зависели теперь от того, заключит ли он нужную его хозяевам сделку.
   – Ваше святейшество, принятое сегодня решение позволит вам навсегда войти в историю, – робко сказал посол.
   – В историю, да, дон Диего. Но, подозреваю, не в историю Португалии. Правда ли, что они претендуют на земли, простирающиеся дальше этой линии?
   – Ох, все это пока не совсем понятно, ваше святейшество, дальнейшие детали придется обсуждать позже. Сейчас их величества – Фердинанд и Изабелла – просят вас рассмотреть данный вопрос в целом. Наши притязания справедливы. Это доказывают, как видите, слова нашего адмирала.
   Александр взял в руки письмо.
   – Признаюсь, удивительное послание. Удивительное. – Он ухмыльнулся. – Просто чудо. Тут ваш адмирал пишет, один этот остров Эспаньола больше всей Испании. Я слышал, что он написал и другой, более подробный отчет, который читают все монархи Европы.
   – Это Новый Свет, ваше святейшество. Всем просто не терпится хоть что-то о нем услышать. Но то, что он пишет здесь, предназначено только для ваших глаз.
   – Ха! И мои глаза хотели бы сами увидеть все эти чудеса. Богатства, несметные богатства! А аборигены – они меняют золото на шнурки от ботинок и ходят почти голыми. Похоже, они невинны, как Адам и Ева. Что за диво! Хм. Судя по письму, адмирал им понравился ничуть не меньше, чем они ему. Они считают, что он прибыл с небес. Надеюсь, твой Колумб не намерен выдавать себя за божество?
   – Он испанец, ваше святейшество, сын нации, которая изгнала евреев и мавров и искоренила ересь во всех уголках нашей страны! Мы любим Господа нашего Иисуса Христа так же горячо, как и вы! Он уверен, что эти дикари готовы к обращению в истинную веру. Никаких признаков идолопоклонства, пишет Колумб. Если они думают, что он сошел с небес, значит, истинная вера, которую он принесет им, быстро укоренится и принесет плоды.
   – Непременно. Тем не менее мы должны серьезно подумать над ответом. – Александр повернулся к Буркарду, который сидел с занесенным над пергаментом пером. – Что скажете, Иоганн? Нам надо составить буллу?
   Буркард кивнул.
   – А текст? Думаю, он должен быть простым и ясным. Демаркационная линия нанесена за много миль до этих островов. Как их там? Острова Зеленого Мыса?
   – Да. Триста миль, вот сколько хотели бы их испанские величества.
   Буркард еле заметно кивнул.
   – Триста, – повторил папа и снова взглянул на карту. Ах, как он любил эти моменты! – Тогда другим почти ничего не останется, дон Диего. Такая тонкая линия, а какую империю она создаст!
   – И благодаря ей мы покроем себя славой! – воскликнул посол. Дело это было столь важно для Испании, что он прибыл в город инкогнито. И, подобно Колумбу, не с пустыми руками. Правда, его подарки были несколько дороже шнурков от ботинок.
   Ненадолго наступила тишина. Казалось, Александр погрузился в раздумья.
   – Ваше святейшество, я… должен сказать, что оба мои величества с нетерпением ждут приезда вашего сына Хуана, герцога Гандийского. Его невеста, Мария Энрикес, приходится королю кузиной. Прекрасная девушка благородных кровей, ее руки просят все видные женихи Европы. Союз с ней вашего сына будет…
   – Простите, сэр! – возмутился папа. – Мы не намерены обменивать нашего сына на линию в океане! Он для нас важнее и драгоценнее любого племени дикарей!
   – Разумеется! – Посол нервно засмеялся. – Так же, как и кузина для их величеств. Но знаете ли, ведь речь о королевской крови. Между Испанией и Ватиканом возникнет глубокая связь. В интересах церкви. В интересах семьи. – Он помолчал. Достаточно ли сказано? Очевидно, нет. – И приданое невесты. Я уверен, вы согласитесь, что оно должно быть не менее ценным, чем сама девушка. Это не считая земель, которые после свадьбы перейдут вашему сыну.
   Неужели и этого недостаточно? Посол посмотрел на Буркарда. Тот опустил глаза и чуть махнул пальцами вниз.
   Еле заметно. Но папа все равно уловил это движение. «Хитрый старый лис», – подумал Александр. Буркард договорился с послом у него за спиной.
   – Да, конечно. Церковь и семья, что может быть важнее! Наши основные ценности пересекаются. Что ж, детали мы обсудим позже. Буркард, я оставляю все на ваше усмотрение. Триста миль так триста миль. Лучше сделать пометку на карте чернилами. И добавьте в буллу несколько слов из адресованного нам письма Колумба. Чтобы подчеркнуть его уважение и почтение по отношению к святому престолу.
   Папа кивнул послу, отпуская его.
   – Ваше святейшество, – посол нервно сглотнул, – хочу обратиться к вам еще по одному вопросу.
   Папа молча смотрел на него.
   – Мои величества слышали… ходят слухи… как бы это сказать…
   Александр ждал. За много лет служения в Ватикане он поднаторел в дипломатии и культуре лести и теперь с почти детской радостью наблюдал за другими на этом поприще.
   – Да не тяните уже, дон Диего. Пока вы раздумываете, ваша страна успеет заявить права еще на одну неоткрытую империю.
   – Это касается Франции. Ходят слухи, что при поддержке Милана новый король Франции претендует на трон Неаполя. Это…
   – …крайне расстраивает их испанских величеств.
   – Да, несомненно. Политическое равновесие….
   – …вещь хрупкая. Посол, вам не нужно напоминать мне о моей работе. Я поддерживаю политическое равновесие почти всю свою жизнь. Скажите вашим величествам, что когда папа установит дружеские и матримониальные отношения с Миланом, частично в ответ на непозволительно агрессивное поведение их соотечественника из Неаполя…
   – …в отношении которого мы ясно выразили свое неодобрение…
   Александр замолчал, явно недовольный тем, что его перебили, и посол прикусил язык. Иногда во время молитвы папа вопрошал Бога, не граничит ли такое упоение властью с грехом гордыни. Или тщеславия. Впрочем, подобные мысли задерживались у него в голове ненадолго.
   – Тем не менее, дон Диего, несмотря на все происшедшее, мы хотели бы помириться с королем Неаполя Ферранте, если он сделает первый шаг. Более того, мы не поощряем зарубежное вмешательство в дела нашей страны. Посол Франции знает наше мнение по этому вопросу. Оно было недвусмысленно озвучено его суверену.
   – Ваше святейшество, какое облегчение слышать это! – быстро и сбивчиво заговорил дон Диего; в голосе его почти не слышалось подобострастия.
   – Хорошо. И поскольку вы сейчас здесь, то, возможно, захотите сделать ваш визит официальным. Тогда мы могли бы пригласить вас на празднование бракосочетания нашей дочери. Да, и передайте вашему адмиралу, пусть напишет нам что-нибудь еще. Нам интересны его истории о дальних берегах.

Глава 10

   – Не крутись! – прикрикнула на нее Адриана.
   Девочка замерла. Перед ней, обернувшись спиной, стояла Лукреция, с чьих плеч вниз струился богато расшитый белый шелк. Ничего более прекрасного девочка в жизни не видела.
   – Хорошо. А теперь подними его. Наклонись! И бери! Да, двумя руками. Теперь разведи в стороны. Выше. Почувствуй его вес, – голос Адрианы звучал раздраженно. – Помни, это твоя работа. Ты держишь шлейф и идешь позади госпожи Лукреции. С той скоростью, которую мы отрепетировали вчера. Не быстрее и не медленнее. Ни на кого и ни на что не смотришь. Когда она остановится, ты тоже остановишься. Когда она пойдет, ты пойдешь следом. И никогда, ни при каких обстоятельствах не выпускай его из рук. Никогда! Пока я сама тебе не велю. Ты поняла?
   Пальцы девочки побледнели: так сильно она вцепилась в ткань. Покрытое пятнами лицо Адрианы вздулось от напряжения, от крыльев носа к щекам пролегли борозды.
   – Понимаешь? – Адриана в отчаянье взмахнула руками. – Этот ребенок совершенно никчемен! Да, она чернокожая, зато глуха и нема как пень! Я же просила не присылать мне дикарку.
   – Думаю, она прекрасно слышит тебя, тетя, – обернулась Лукреция. – Я беседовала с ней вчера, и ее итальянский ничуть не хуже того, на котором говорим ты и я.
   Она подошла ближе, всколыхнув целое море шелка, наклонилась и положила руки на плечи девочки.
   – Ты понимаешь, что говорит моя тетя?
   Девочка кивнула. Лукреция провела пальцами по ее руке, любуясь контрастом между расшитой жемчугом белой тканью и сияющей черной кожей.
   Девочка подняла на нее глаза.
   – Вы идете, и я иду. Вы останавливаетесь, и я останавливаюсь. Я держу шлейф, пока она не велит мне его отпустить.
   – Вот видишь! – лучезарно улыбнулась Лукреция. – Замечательно! Ты великолепно выглядишь, – шепнула она ребенку.
   – Вы тоже, – ответила девочка.
   Адриана хмыкнула и что-то злобно пробурчала.
   В зале на верхнем этаже дворца царил переполох, будто там разместили бродячую театральную труппу – правда, актерами были исключительно молодые женщины. Десятки представительниц лучших семей Рима готовились исполнять роли подружек невесты. Сейчас они находились на грани истерики, вереща, как скворцы на закате. Адриана среди всего этого безобразия походила на генерала, утратившего контроль над собственной армией.
   В помещение вошла какая-то женщина, пошептала Адриане на ухо, и та замерла, а затем хлопнула в ладоши.
   – Тишина! Тишина!
   Голоса утихли.
   – Мы готовы. Пора! Слушайте, слушайте внимательно! – Она двинулась к балкону на другом конце комнаты.
   Все молча стояли и прислушивались, и тут ветер донес звуки рожка, а вслед за ним зазвучали трубы, флейты и барабаны.
   – Они по ту сторону реки. Скоро пересекут мост Святого Ангела и через полчаса будут здесь.
   Адриана выскочила на балкон, перевесилась через перила, а затем нырнула обратно в комнату. Лицо ее светилось, и она выглядела гораздо моложе своих лет.
   – Ах! Площадь полна людей! Боже! Ну-ка, все по местам! Я скажу, когда вам выдвигаться. Лукреция, иди на балкон, но стой так, чтобы тебя пока не видели.
   Комната опустела. Девушки поспешили занять места и освободить проход для Лукреции. И ее маленького пажа, который даже не шелохнулся.
   Адриана повернулась к ребенку.
   – Ты что, не слышала? Иди к остальным!
   Девочка посмотрела на Лукрецию, но не двинулась с места.
   – Она хочет сказать, чтобы ты пока отпустила шлейф, – сказала ей Лукреция.
   Девочка задумчиво закусила нижнюю губу, сделала реверанс и медленно опустила реку шелка на пол, да так грациозно, что обе женщины просто не могли оторвать от нее глаз. Затем, высоко подняв голову, прошествовала, словно солдатик, в дальний конец комнаты.
   Адриану охватило смутное чувство, что она проиграла поединок. Тряхнув головой, она тут же переключила внимание на племянницу.
   – Все в порядке, тетя, – кивнула та. – Я могу идти сама. Я готова.
   Приближался самый яркий момент предстоящего семичасового торжества. Лукреция проснулась еще до рассвета, не дождавшись звона колокола, и лежала в кровати, вознося молитвы и прося поддержки в этот важнейший день ее жизни – ведь она впервые увидит своего мужа! Возле кровати под «Подражанием Христу» и часословом лежал маленький замусоленный томик рыцарских историй, которые взрослые сочли подходящими для девушки ее возраста и положения. В них чистокровные принцессы, обманутые и преданные своими злыми братьями или королями, незаконно взошедшими на престол, боролись за трон и истинную любовь. Пока она не питала иллюзий относительно собственного будущего, но голова у нее немного кружилась, и она не могла побороть легкую дрожь при мысли, что сегодня всеобщее внимание сосредоточено именно на ней.
   За окнами спальни занимался новый день, и он обещал быть отличным. В начале лета в Риме царит прекрасная погода, небо голубое, а солнце ласковое. Ах, должно быть, именно в такой день Артур женился на своей Гвиневре. А ведь они были счастливы, хоть и недолго.
   Лукреция повернулась к тете.
   – Как я выгляжу?
   Адриана приоткрыла было рот, вновь сомкнула губы, а затем из глаз ее брызнули слезы. Она тоже читала сентиментальные истории. А может, у нее были свои причины расстраиваться из-за политических браков.
   – Что ж, все равно уже поздно что-то менять, – сказала Лукреция, сжимая тетину руку. Жемчуг на ее одеждах сверкал в лучах солнца. – Ах, это платье такое тяжелое!
   – Подожди, вот приедет твой брат, и ты поймешь, что твое одеяние легче перышка, – ответила Адриана. – Он нацепил на себя половину ювелирной лавки.
   Лукреция улыбнулась неожиданной шутке, обняла тетушку, а затем вышла на балкон. Хотя она старалась не показываться людям, кое-кто из толпы все же заметил ее, раздались приветственные крики. С празднования коронации папы прошел почти год. Торжественные свадебные церемонии – обычное дело в других итальянских городах, а теперь вот и в Риме есть собственная королевская семья. Любимая дочь папы выходит замуж! Все предвкушали горы фруктов, реки бесплатного вина и безудержное веселье.
   Музыка приближалась. Звук барабанов отдавался эхом у нее в животе. «Это происходит со мной. Сейчас. Здесь, – думала она. – Мне почти четырнадцать лет, и я вот-вот познакомлюсь с мужчиной, который станет мне мужем. Милостивый Боже, сделай так, чтобы я понравилась ему. Пусть он полюбит меня. И я полюблю его с твоей помощью!».
   Лукреция старалась запомнить это чувство, заморозить, запасти впрок, сохранить на будущее и потом возвращаться к нему, что бы ей ни выпало дальше.
   Происходящее внизу напоминало скорее карнавальное шествие, чем торжественную процессию: разодетые в пух и прах дворяне, рыцари, пажи и музыканты в сопровождении шутов и клоунов крутили колеса повозок, болтали и подшучивали над прохожими; кто-то в наряде священника предлагал всем свое благословение. А где-то в этой толпе ехал жених.
   Когда первые барабанщики и знаменосцы появились на небольшой площади напротив дворца, Лукреция подалась вперед к перилам балкона, и головы всех присутствующих взметнулись вверх. Большинство увидело ее впервые: хрупкую девушку, наряженную в шелк и жемчуга, длинные волосы убраны под сеточку, украшенную драгоценными камнями. Она покорила их с первого взгляда. Говорят, папа обожает ее. Теперь понятно почему. Отныне она стала всеобщим достоянием. Новым цветком в саду. Весной, обещающей хороший урожай. Нежным поцелуем. Предметом вожделения. Римляне изголодались по возвышенным чувствам. Боже, храни семью, которая дарит им такой потрясающий театр.
   На площади появилась главная группа всадников. Затем все расступились, оставив лишь одного.
   Он медленно направил коня к балкону и притормозил прямо под ним. Мужчина на коне, женщина на балконе. Позади нее появилось множество девушек. Он снял шляпу и склонился в глубоком поклоне, бедрами крепко сжимая седло. Уздечка зазвенела, и конь тихо заржал.
   В ответ Лукреция опустилась в глубоком реверансе, на миг исчезнув из поля зрения жениха и толпы. Еще миг – и мужчина вернул шляпу на место, дернул поводья, его конь присоединился к остальным, и процессия двинулась дальше в открытые двери Ватиканского дворца, чтобы воздать почести отцу невесты.
   Толпа гудела в знак одобрения разыгранного ритуала.
   Лукреция вернулась в комнату. Тетя стояла на прежнем месте, ее глаза все так же блестели.
   – Солнце ослепило меня, – дернула плечами Лукреция. Сердце у нее по-прежнему колотилось от волнения. – Я увидела только золотые украшения на его груди.
   Все сочли это невероятно забавным.

Глава 11

   Иоганн Буркард руководил действом с такой тщательностью, как если бы ему пришлось организовывать второе пришествие. Для подобных событий не существовало общепризнанных правил – ведь папе не полагается иметь дочерей, но Буркард умудрился действовать по неписаному протоколу. Список гостей поражал размерами. В него попали представители могущественных римских семей, церкви и власти, а также кое-кто из иностранных высоких гостей, и всех и каждого следовало надлежащим образом разместить и обеспечить всем необходимым соответственно их положению в обществе.
   Новые апартаменты папы едва успели подготовить. Пинтуриккьо и его подмастерья были под громкие стоны художника изгнаны, недоделки закрыли богатыми гобеленами. Позолоченный папский трон осторожно перенесли в главный зал, а вместо него поставили более скромное кресло, чтобы папа мог свободно совмещать роль главы христианского мира и заботливого отца. Поскольку религиозные фрески еще не успели украсить стены, больше всего притягивал взгляд герб семьи Борджиа: вздымающееся пламя, двойная корона Арагона и бык, могучий и воинственный.
   Вначале дела не заладились. В час, назначенный для церемонии бракосочетания, Александр величественно сидел на своем троне среди дюжины кардиналов, готовый принимать гостей, когда двери открылись и в помещение хлынула толпа подружек невесты. От волнения они забыли, что им полагается преклонить колени у ног папы, и сразу заняли свои места в ожидании невесты. Лицо Буркарда исказило невыносимое страдание, казалось, он вот-вот рухнет замертво и его тело утащит в ад армия демонов. Позже папа сказал церемониймейстеру, что в случившемся не было его вины. Но это не помогло. Буркарда заботило вовсе не то, что мог подумать о происходящем папа. Ему было обидно за весь христианский мир в целом.
   В остальном свадьба прошла как любое бракосочетание у влиятельных семей Италии: гости бахвалились своим высоким положением, переживали и веселились. Многие из них никогда не входили в личные покои папы – и вряд ли им довелось бы попасть туда в будущем, – и сейчас они трещали без умолку, обсуждая праздничное убранство, гербы и эмблемы. Утомившись судачить об обстановке дворца, они принимались судачить друг о друге. Экстравагантнейшие наряды то там, то тут приковывали взгляд, и появление герцога Гандийского, который, казалось, вместо камзола напялил на себя содержимое сундука с драгоценностями, было встречено добродушным хохотом. Ожерелье невесты, напротив, было подобрано со вкусом и выглядело весьма достойно. Когда Лукреция склонила колени на бархатные подушки, в то время как крошечная, похожая на темную фею негритянка придерживала ей шлейф, очевидная непорочность и ранимость новобрачной тронули всех собравшихся до глубины души.
   И не ее вина, что внимание большинства гостей постоянно переключалось на еще более ослепительную молодую женщину с копной золотых волос, которая в этот день впервые была представлена общественности в качестве спутницы папы.
   Чезаре в обычной церковной одежде (в отличие от брата, он понимал, что важнее видеть, чем быть увиденным) стоял сбоку, наблюдая, как к креслу Джулии Фарнезе формируется что-то похожее на очередь. Конечно, дипломаты наверняка готовились впоследствии описать эту сцену в самых ядовитых выражениях, но сейчас их глаза выражали абсолютное одобрение. Хорошо, что Пинтуриккьо не успел закончить работу, – уже пронесся слух, что мадонна над дверью в спальню будет изображена с лицом папской любовницы. Ах, насколько же охоча молва до скандалов! Что ж, чем больше они судачат, тем меньше задумываются о более важных вещах. Например, о его, Чезаре, будущем. Ничего, скоро все они запляшут под его дудку.
   – Ваше превосходительство! С возвращением!
   Впрочем, отвадить от себя пару чересчур любопытных послов он не в силах.
   – Рим соскучился по вашим выдающимся боям с быками! – с лучезарной улыбкой обратился к нему Алессандро Боккаччо из Феррары. Лицом он напоминал рыбу, а носом походил на бладхаунда. Посол не был новичком в политике, но доверять дипломатические секреты ему было опасно. – Мы все молимся, чтобы одежды архиепископа не помешали вам снова выйти на арену.
   – К счастью, сеньор Боккаччо, я так занят делами церкви, что убийство быков меня больше не привлекает.
   – Может, это потому, что великое множество их теперь украшает стены, – ответил посол, и они вместе засмеялись тонкой шутке над гербом семьи Борджиа. Под одним из гербов расположились в окружении доброжелателей и злопыхателей молодожены, переговариваясь с кем угодно, только не друг с другом.
   – Должен сказать, ваша сестра, госпожа Лукреция, неотразима.
   – Совершенно с вами согласен.
   – А ваш брат Хуан!
   Чезаре промолчал, явно ожидая продолжения.
   – М-м… ваш брат Хуан… просто ослепил всех нас!
   – Несомненно. Сегодня он затмил само солнце.
   – Он и сам теперь видный жених. Какой же девушке выпадет честь стать его женой? Смотрите-ка, с лица посла Испании не сходит улыбка. Конечно, ему есть что отпраздновать! Говорят, корабли его величества открыли целый новый мир! Если бы я был послом Португалии, эта улыбка заставила бы меня сильно обеспокоиться. – Посол снова помолчал. Не то чтобы он ждал ответных слов, просто наслаждался собственной речью. – А вы, ваше превосходительство, не тоскуете по чему-то подобному?
   – По чему? По мореплаванью?
   – Честно говоря, я имел в виду женитьбу.
   – Да вы ведь знаете, что я обручен со святой церковью. Она удовлетворяет все мои желания.
   За исключением тех, которые удовлетворить под силу лишь куртизанке по имени Фьяметта, которая содержит уютный дом возле моста Святого Ангела.
   Молчание затянулось, и оба собеседника решили перевести разговор на другую тему.
   – Ваш дядя отлично выглядит в одеждах кардинала.
   – Да, так и есть.
   По правде говоря, Хуан Борджиа Ланцо – недавно получивший должность, но уже давно старик, – выглядел совсем не так хорошо.
   – Мы все надеемся, что коллегия пополнится новыми людьми. Вы сами стали бы великолепным кардиналом. Может быть, вашу кандидатуру все-таки рассмотрят?
   Ах вот оно что! Вот к чему весь этот разговор! Обычно эту тему не осмеливаются поднять впрямую – незаконнорожденность Чезаре не позволяет ему стать кардиналом.
   – Вы полагаете? Мне кажется, я для этого уже староват. Сдается мне, сейчас стремятся ввести в коллегию юношей помоложе. Я слышал, младший сын вашего герцога отметил свое пятнадцатилетие.
   – Ипполито д’Эсте – юноша добродетельный и умный. Вы даже представить себе не можете, как он хочет служить Ватикану. Семья д’Эсте сегодня тоже устроила празднования в Ферраре в знак поддержки и любви к папе.
   – О, его святейшество прекрасно об этом осведомлен. Принц Альфонсо рассказал об этом моей сестре по время своего последнего визита. Она отметила, что он очень симпатичный молодой человек.
   – А он был очарован ее скромностью и красотой.
   – Они говорили на итальянском, не так ли?
   – Простите?
   – Мне не хотелось бы думать, что она приветствовала его на испанском.
   – Ах, нет!
   – Хорошо. Вот только… Боккаччо, упорно ходят слухи, что нас осаждают толпы людей, требующих нашей милости, некоторые даже говорят, дескать, десяти папских жизней не хватит, чтобы удовлетворить желания такого количества родственников. – Последние слова Чезаре произнес с особой интонацией, давая понять, что это цитата.
   – Что за нелепые сплетни!
   Послы, конечно, никогда не краснеют. Это одно из требований профессии: любую новость принимать, ничуть не изменившись в лице.
   – Я сам прослежу за тем, чтобы эти слухи прекратились. Как всегда, было очень приятно с вами пообщаться!
   Примечательно, что он отнюдь не лукавил. К его чести, Алессандро Боккаччо достаточно хорошо знал, в чем состоит его работа, и понимал, когда не справляется с ней. Удаляясь, он уже перебирал в уме всех своих подчиненных, чтобы вычислить слабое звено. Или же, напротив, использовать его в своих целях. В любом случае, теперь у него не осталось сомнений: со старшим сыном папы определенно придется считаться.

   Чезаре проводил посла взглядом. Он думал о Педро и своей собственной информационной сети, поначалу созданной, чтобы доставлять новости между Римом и Пизой, а теперь раскинувшейся по всей Италии. Никто из работающих на него людей не посмел бы без позволения Чезаре открыть рот или развязать кошелек. Расплата за это была бы слишком жестокой. Впрочем, награда за молчание оправдывала подобную строгость. Люди знали, на что способен Микелетто, если его разозлить. Чезаре вспомнил, как отзывалась Лукреция о лице Микелетто. Злость – не совсем подходящее слово. Нет, Чезаре хорошо знал, что силу его слуга черпает из источников гораздо более темных и холодных. Еще юношей, приехав в Италию с группой испанских детей, призванных служить буфером между юным Борджиа и окружающим миром, он демонстрировал те же качества: истинно испанскую верность и садистскую жестокость. Начиналось все с обычных драк и разбитых носов (как ни странно, многие итальянцы видят в испанцах бывших евреев). По мере того как росло положение семьи Борджиа, стычки становились все серьезней. Иногда Чезаре присоединялся к нему, но чаще оставлял разбираться с обидчиками в одиночку. Лишь раз Микелетто попался соперник сильнее: этот человек из Перуджи в отместку исполосовал кинжалом его еще юное лицо, подкараулив возле дома. Микелетто отказался от лечения, отвергая бальзамы и мази. Раны заживали много месяцев. А потом Чезаре стал свидетелем ответной расправы. Микелетто поднял обидчика на меч и сказал:
   – С таким лицом люди лучше запомнят меня перед смертью, правда?
   У Микелетто был только один грешок: гордыня. Уж слишком много удовольствия он получал от выполнения своей работы. И не знал пощады. Даже тот, кто был предан Борджиа или считал себя в большом фаворе, опасался поворачиваться к Микелетто спиной. А поскольку он постоянно находился рядом со своим хозяином, всем мерещилось что-то зловещее и в облике Чезаре.
   Сегодня, впрочем, Чезаре сдержал данное Лукреции обещание, и изувеченное лицо его подручного не омрачало праздника. Честь выступить в роли телохранителя досталась Педро Кальдерону, чья страсть к верховой езде, по счастью, не отразилась на форме ног. Из него получился отличный молодой прислужник, и он ожидал хозяина во дворе, чтобы вечером проводить домой.

   Это было первое задание Кальдерона на службе у Чезаре Борджиа с тех пор, как они перебрались в Рим. Юноша не переставал восхищаться своим хозяином. Он поражался, как тот меняется со сменой одежды: охотник, церковник, атлет, вельможа. Кальдерон уже знал, что готов ради Чезаре на все. По вечерам в постели он предавался мечтам: если Микелетто будет в отлучке и на хозяина совершат покушение, лишь он один будет рядом и пронзит сердце убийцы кинжалом, пусть даже ценой собственной жизни.
   Праздничный ужин, который последовал за официальной церемонией бракосочетания, предназначался лишь для членов семьи и особых гостей. Слуги на него не допускались – их отправили в скромную, ничем не украшенную комнату неподалеку, где они могли перекусить в ожидании хозяев. Но и сюда доносились звуки всеобщего веселья: смех эхом отражался от стен коридора, а за ним следовали возгласы восхищения, когда избранные гости преподносили молодоженам подарки. Потом заиграла музыка, и начались танцы, а под конец такое безудержное ликование, что все, кто его слышал, недоумевали: что же там происходит?
   Новости просочились быстро: слуги внесли в зал целую гору сладостей и угощений из марципана, и гости начали бросаться ими друг в друга. Точнее, мужчины стали кидаться в женщин. А если совсем точно, папа бросил свой десерт в Джулию Фарнезе, попав ей то ли на колени, то ли вовсе за корсаж. Естественно, все остальные последовали его примеру. Слуги сообщили, что любовница папы обладает отменным чувством юмора.
   Педро знал, чьи колени он выбрал бы для своих сладостей.
   Несмотря на то, что он уже бывал в этом доме с десяток раз, вдыхал аромат ее духов, а однажды слышал ее – да, он уверен, что именно ее – смех откуда-то с лестницы, он никогда доселе не встречался с ней лично. И вот сегодня в качестве телохранителя Чезаре Педро болтался в толпе, как вдруг появилась она: молодая женщина в подвенечном платье, бледная кожа на фоне расшитого жемчугом белого шелка. Он впился взглядом в идеальное лицо в форме сердца и яркие, сияющие глаза. А какое изящество! С высоко поднятой головой девушка скользит по коридорам, будто не касаясь земли, а вслед за ней летит облако шелка. Как долго он ждал этого момента! Каждый, отдавший свое сердце Чезаре, уже загодя любит и его сестру. И теперь, стоило Педро закрыть глаза, перед его мысленным взором возникала Лукреция.
   Незадолго до рассвета ему представился шанс еще раз мельком увидеть ее: она шла, опираясь на руку брата, в сопровождении тетушки и двух фрейлин. Мужа ее не было даже поблизости. Сейчас она казалась совсем хрупкой, взволнованной и одновременно уставшей. На плечах колыхался легкий плащ. Когда они проходили мимо, Педро вытянулся по стойке «смирно». Чезаре поймал взгляд слуги и кивком приказал ждать его возвращения. Крепко сжимавшая руку брата Лукреция тоже посмотрела на него. Педро увидел серо-голубые глаза и маленький аккуратный рот, почти как у ребенка. Она слегка улыбнулась, немного взволнованно, будто они знали друг друга, но она не могла вспомнить откуда, а затем отвернулась и ушла.
   Позже он вместе с другим всадником проводил Чезаре из Ватикана мимо замка Святого Ангела и через мост к дому Фьяметты. Они проехали по продуваемым всеми ветрами улицам Рима, миновали горы мусора: стекло, цветы, порвавшиеся гирлянды, оставили позади людей, спящих прямо в канавах или нетвердой поступью спешащих домой. Рим праздновал сегодняшнее событие на свой манер. Кальдерон внимательно смотрел по сторонам, одна рука на поводьях, другая на рукояти кинжала. Вдруг то, чего он ждет, случится прямо сейчас: гордецы из семьи Орсини или Колонна, а может, один из любовников Фьяметты, которому она дала от ворот поворот из-за Чезаре, выскочат с воплями из темноты, и Педро примет удар на себя, встав между ними и своим хозяином и обнажив клинок.
   К месту прибыли без происшествий. Когда они подъехали через маленький дворик к дому, было еще темно. В окне второго этажа показалась молодая женщина, свет факелов выхватил из темноты ее рыжие волосы и ярко-зеленые одежды. Женщины ее профессии бодрствовали, когда другие спали, и пусть это был далеко не единственный ее талант, именно он особенно устраивал Чезаре. Женщина подняла руку и еле заметно помахала ему. Он ловко спрыгнул с коня (может, он и не участвовал больше в боях быков, но по-прежнему гордился навыками хорошего наездника) и проскользнул в дом, оставив животное на попечение слуг.
   – Как все прошло, малец? – Педро обернулся: позади стоял Микелетто. – Видел море разодетых толстосумов?
   – Что?.. Ох… Я и не думал, что ты здесь. Ты напугал меня.
   – Правда? Когда куда-то приезжаешь, первым делом надо оглядеться. Я мог поджидать вас здесь с кинжалом под плащом. А от тебя, мой друг… – Он толкнул его, прижал к стене и несильно ударил прямо между ребер. – Какой от тебя прок моему хозяину?
   Педро засмеялся. Он хотел спросить, каким образом чужак мог бы подобраться так близко к дому – разве что его пригласит Фьяметта? – но решил, что не стоит вступать в спор. Все происходящее забудется быстрее, если дать Микелетто возможность почувствовать, что он прав. Смена командования явно подпортила ему настроение.
   – Ты только посмотри на себя! Каков щеголь! Что, удалось залезть под юбку какой-нибудь леди?
   – Да, целой дюжине, – ответил Педро ровно. Он никогда не видел Микелетто с женщиной, хотя и слышал множество историй о девушках, которые красивым мордашкам предпочитают лица со шрамами.
   – Это объясняет, почему от тебя так пахнет. – Тот отпустил его и отвесил небольшую затрещину, будто в шутку. – Ты хорошо поработал, – сказал Микелетто резко, отчего вынужденный комплимент прозвучал как обвинение. – Иди. Теперь можешь убираться отсюда.
   – Мне велено остаться и завтра проводить его высокопреосвященство до дома.
   – Что ж, хорошо, но завтра уже наступило, и я здесь.
   Секунду они смотрели друг на друга, будто оценивая силы. Затем Педро покорно опустил взгляд.
   – Береги себя. Улицы нынче опасны.
* * *
   А на другом конце города тем временем подле своей кровати сидела невеста. Ее платье валялось на комоде, расшитые жемчугом рукава топорщились, как у тряпичной куклы. Пока служанка закрывала ставни, осторожно расчесывала девушке волосы и помогала улечься в постель, глаза Лукреции казались стеклянными от усталости. Она уже вознесла все положенные молитвы, теперь присовокупив к привычным именам и имя своего мужа, с которым едва перебросилась парой слов и чье лицо она сейчас почти не могла вспомнить – оно смешалось с сотней других увиденных сегодня лиц.
   – Какой симпатичный мужчина, – звучал в ушах Лукреции голос ее тети. Но стоило ей перевести взгляд с него на Хуана, Чезаре или одного из дюжины окружающих ее кавалеров, как она понимала, что Джованни едва ли выдержит сравнение с ними. Ни разу за все четырнадцать лет она не находилась в компании такого количества мужчин, никогда не видела столько обожающих глаз. Ей бесспорно льстило и вместе с тем докучало такое внимание. В ответ она улыбалась и отвешивала реверансы, смеялась и хлопала в ладоши, танцевала, танцевала и снова танцевала до упаду. Теперь ее ноги болели, ступни ныли, а голова кружилась. Это был самый длинный и самый захватывающий день в ее жизни. Даже сейчас в своей комнате она еще чувствовала его отголоски.
   – С нетерпением жду, когда нам представится возможность узнать друг друга лучше в качестве законных супругов, – такими были его последние слова, вежливые, безобидные, будто он назначал деловую встречу. Он взял ее за руки и быстро поцеловал в обе щеки. Она еще ощущала его сухие губы на своей коже. Будь она постарше или поопытней, то смогла бы понять и его нервозность, и свою. Муж и жена. Неужели он правда с нетерпением ждет этого? А она? Та ли она Лукреция Борджиа, которая проснулась этим утром, или уже Лукреция Сфорца, герцогиня Пезаро? Правда в том, что они – одно и то же лицо. Ее губы отказывались произносить эти имена вместе. Как странно, что в один день изменилось столь многое и в то же время ничего.

   А в Ватикане папа Александр VI уже давно спал. Отдав замуж любимую дочь, он оставил сегодня свою молодую любовницу ночевать в одиночестве. Этот день он хотел завершить в обществе другой главной женщины своей жизни. Дева Мария наблюдала за ним с портрета в изголовье его огромной кровати, и если у нее и было какое-то мнение по поводу прожитого дня, она оставила его при себе.
   В заполненном книгами кабинете на другом конце Ватиканского дворца Иоганн Буркард, церемониймейстер, с застывшим, будто у трупа, лицом макал перо в чернильницу и записывал все мельчайшие детали минувшего дня.

Глава 12

   – Я знаю, знаю, папа. Чезаре вчера полдня читал мне нотации, как будто он вообще может что-то понимать в браке и супружеских отношениях. Он считает меня полудурком!
   Утро. Летнее солнце сочилось в окна, окрашивая колонны своими золотыми лучами. Со стенами пока не закончили, но пол уже крестообразно покрыли новой плиткой, выполнив гербы рода Борджиа в горячих испанских цветах: зеленом и синем, дабы посетитель, потупив взгляд в пол и слушая произносимые с резким акцентом слова, решил, что находится в каком-то мавританском или византийском дворце, а не в доме римского понтифика.
   – Уверен, это не так. Он твой брат, и ты ему дорог не меньше, чем мне. Но Испания – это не Рим. Ты не можешь вести там такой же образ жизни, что и здесь. Они не смотрят сквозь пальцы на чужаков, которые приходят в их монастырь со своим уставом.
   – Мы ведь испанцы. Ты всегда это нам говорил.
   – По крови, да. Но ты родился в Италии, и, если не будешь вести себя разумно, это обернется далеко не в твою пользу. Помни, ты едешь туда не просто в качестве мужа, не просто в качестве представителя семьи Борджиа, а как посол Ватикана.
   – Ах, они быстро узнают об этом, – ухмыльнулся Хуан. – К тому времени, как мы приедем в Барселону на свадьбу, вся страна уже будет судачить о нас.
   – Разговор разговору рознь. То, что может произвести хорошее впечатление здесь, там может обернуться провалом.
   – Хочешь, чтобы я жил как нищий?
   – Как будто ты сможешь! – резко ответил Александр, не в силах сдержать раздражения. – В Чивитавеккье стоят четыре груженых корабля. А ты, полагаю, уже скупил большую часть ювелирных изделий Рима!
   Хуан нахмурился.
   – Чезаре наболтал?
   – Об этом болтают все!
   – Я герцог Гандийский, отец, – сказал Хуан. – Ты мне постоянно твердил, что в Валенсии у меня дворец и я могу заполнить его чем захочу. А привезти подарки жене ты сам предложил.
   – Я уверен, она будет счастлива, просто преподнеси их тактично. Твоей новой семье хвастовство не придется по вкусу.
   Хуан презрительно фыркнул и надул губы. Он никогда не мог конструктивно воспринимать критику, да и редко кто осмеливался его критиковать. А реже всех отец.
   – Я думал, Испания тоже заинтересована в том, чтобы преумножить свои богатства. Говорят, скоро испанцы будут использовать золото в качестве балласта на кораблях.
   – Да, эта страна скоро разбогатеет. Однако потребуется время, чтобы они привыкли к своему новому положению. Испания не приняла возрождение искусства и науки так, как их приняли другие страны. Они не имеют вкуса к… к тому, что у них называется фривольностью. Для них мир – это Бог и монархия. И стандарты у них строже, чем те, к которым ты привык. Люди там очень набожные. Тебе придется каждый день посещать церковь. Ты должен отказаться от азартных игр. А что касается женитьбы, от тебя потребуется уважать жену и вести себя осмотрительно. Надеюсь, я внятно выразил свою мысль, Хуан. Никаких шатаний по улицам. И не дай бог заразишь чем-то жену!
   – Ух… – Молодой человек застонал и плюхнулся в кресло. – Думаю, я предпочел бы остаться дома и взять в жены супругу Джоффре.
   Теперь настала очередь папы смеяться. Он обожал этого пылкого и веселого молодого человека вопреки всем его недостаткам, такого красивого, с такой жаждой жизни и падкого до женщин.
   – Я слышал, что она обучила своего поверенного, как вести себя на помолвке, – ухмыльнулся Хуан, ухватившись за возможность увести разговор с нравоучений на более приятную тему.
   При воспоминании об этом оба засмеялись. В воздухе еще витали отголоски недавней свадьбы, когда король Неаполя достиг мирового соглашения с папой, и в переговорах по поводу женитьбы Джоффре стороны перешли к помолвке. Такие церемонии – простая формальность, и поверенные выполняют скорее функции юристов, чем возлюбленных. Но поскольку Джоффре еще совсем юн – ему лишь одиннадцать лет – и это его первый официальный выход в свет, предстоящее мероприятие с самого начала грозило превратиться в фарс. Так что когда молодой сановник из Неаполя, выступающий за невесту, начал хлопать ресницами, бросать вокруг жеманные взгляды и говорить фальцетом «да, я согласна», все присутствующие разразились громким смехом.
   – Если бы на нем было платье, я и сам сделал бы ему предложение.
   – И вот этого, сын мой, никогда не одобрили бы в Испании, – строго, хотя и без прежнего напора, сказал Александр. – Я говорю все это не просто для сотрясения воздуха. Санча Арагонская – внебрачная дочь неаполитанского дома. Ее семья может рассчитывать на создание политического альянса, но не королевской династии. От тебя зависит наше будущее, Хуан. Когда дело дойдет до постели, прояви хоть немного благородства. А что касается страны, просто раскрой глаза, почувствуй испанское солнце на своей коже, и ты очень скоро ее полюбишь. Идем. У нас осталось мало времени. Не будем тратить его на ссоры.
   Папа и его младший сын обнялись. За последние месяцы Хуан вытянулся и теперь стал выше отца. Он старался изо всех сил: избавился от турецкой одежды, тщательно брился, но его нескладное юношеское тело еще хранило детскую неуклюжесть. Пусть при виде покидающего зал сына сердце Александра разрывалось, даже самый любящий отец безошибочно понимает, когда вино в бочке еще не созрело. Испания и ее жесткие нравы помогут ему возмужать, и мальчик, которого он туда отправляет, вернется мужчиной.
   Когда два дня спустя они попрощались и Хуан ускакал прочь мимо Ватиканского дворца и собора Святого Петра во главе своего войска, его провожало гораздо меньше людей, чем он рассчитывал, зато все они искренне радовались новому представлению от семьи Борджиа. Одобрительные крики раздавались не только из уст женщин, но и мужчин, и Хуан работал на публику: слуги разбрасывали цветы, а он посылал всем воздушные поцелуи.
   Папа стоял на балконе и наблюдал за происходящим. Слезы градом катились по его лицу, и он не пытался их скрыть. Нет ничего предосудительного в любви к сыну. Как и в том, чтобы один из сыновей стал самым любимым. За семнадцать лет жизни Хуан ни разу не покидал дом. Внезапно Александра охватило сильное волнение. Мир таит в себе столько опасностей! Поездка в Испанию, конечно, не путешествие на край света, но все же это так далеко, и кто знает, когда мальчик вернется домой и вернется ли вообще.
   Как только процессия скрылась из поля зрения, папа направился в кабинет. Выглядывая в сад, где ряд апельсиновых деревьев был призван напоминать ему об Испании – ему, полжизни не видевшему собственной родины, он написал письмо и затем отправил с самым быстрым гонцом, чтобы адресат получил его в порту Чивитавеккьи.
   «Мой дорогой сын!
   Я пишу тебе эти слова, чтобы они всегда были с тобой и ты в любой момент мог прочесть их. Всего лишь еще один маленький совет, а с ним пара новых лайковых перчаток, чтобы ты берег кожу от солнца и соленого воздуха, ведь ты знаешь, что превыше всего испанцы ценят красивые руки…»
   Он уже говорил ему все это прежде. Но пока он писал, боль утраты утихла. И Александра радовала мысль о том, что хоть голоса его сын уже не услышит, письмо это найдет дорогу к его сердцу.
* * *
   Брак Лукреции с Джованни Сфорцей протекал не совсем благополучно.
   Нельзя сказать, что она плохо старалась, – скорее наоборот, да и супруга ее сложно было в чем-либо упрекнуть. Почти каждый день со дня церемонии герцог Пезаро послушно навещал жену во дворце Санта-Мария-ин-Портико неподалеку от Ватикана. Вместе они трапезничали, играли, а порой даже принимали гостей. У них было множество тем для разговоров: их дом в Пезаро, его дядюшки, ее семья, книги, сплетни и мода. Лукреция улыбалась и смеялась, когда он что-то говорил, хоть его слова часто совсем не казались забавными, а он отпускал в ее сторону комплименты по поводу каждого нового платья, коих имелось великое изобилие.
   Возможно, если бы это было традиционное ухаживание в преддверии свадьбы, оно принесло бы свои плоды: постепенно робость исчезла бы, сменившись удовольствием от общения с надеждой на нечто большее… нечто физическое. Или же взаимный магнетизм заставил бы их поначалу следовать правилам поведения и однажды просто нарушить их…
   Увы, этого не произошло. Хотя Лукреция росла не совсем обычным ребенком, она была единственной дочерью, избалованной и изнеженной, и невинность ее должна была оставаться нетронутой как можно дольше. Разумеется, она уже не раз видела, какую власть над мужчинами может иметь привлекательная женщина, но сама еще не перешагнула тот возраст, когда примерять одежду нравится гораздо больше, чем снимать ее. Оставшись наедине с мужчиной, она понятия не имела, как подтолкнуть его к более активным ухаживаниям, даже если бы полагала, что именно это от нее и требуется. Нет, Лукреция считала, что одного ее присутствия вполне достаточно. И не из надменного высокомерия – наоборот; она очень волновалась, но почему – и сама точно не знала.
   Конечно, есть мужчины, которые находят такую невинность заманчивой, она их возбуждает. Хуан, к примеру, имел репутацию любителя девственниц самых строгих правил. К сожалению, Джованни Сфорца был слеплен совсем из другого теста. Незаконнорожденный наследник отца, который большую часть жизни игнорировал его существование, и дядюшек, которые вспоминали о нем, лишь когда им от него что-то требовалось, он подходил на роль кавалера ничуть не более, чем Лукреция на роль кокетки. Как и многие мужчины, Джованни впервые познал плотскую любовь в объятьях падших женщин. Его первый брак закончился ранней беременностью, во время которой его жене так сильно нездоровилось, что ни о какой близости не могло быть и речи. Ее смерть тронула его больше, чем ему хотелось бы признать, он потерял вкус к жизни и предпочитал проводить время в одиночестве.
   Теперь, оказавшись рядом с чудесной девушкой, которая еще не рассталась с детством, ее дорогущими платьями и ее безумно могущественной семьей, Джованни понял, что не в силах принять этот вызов.
   Конечно, у них случались моменты взаимного притяжения – пока в Риме не стало слишком жарко, а его долги не превысили все разумные пределы (ведь без консумации брака он не мог рассчитывать на приданое). Случайные касания рук, протянутых за одной и той же книгой, невинные объятия во время танца, когда их тела соприкасались, ее легкий смех заставляли его чувствовать себя настоящим мужчиной, а однажды днем, когда они играли в шахматы, она наклонилась над доской, чтобы переместить королеву, в задумчивости чуть прихватила кончик языка зубами, не замечая, как сильно обнажилось ее декольте, и Джованни неожиданно подался вперед, обхватил ладонями ее голову и привлек к себе. Губы его встретили лишь ее острые зубки, крепкие, как решетка на воротах крепости, и все же ему удалось бы их разжать, прояви он чуть больше настойчивости.
   К сожалению, в этот самый момент в комнату вошла Адриана. Они тут же отпрянули друг от друга как ошпаренные. Едва ли в этом была виновна тетушка. Ей полагалось позволить им общаться наедине и узнать друг друга, в то же время оберегая чистоту племянницы до тех пор, пока папа собственнолично не решит, что они могут пойти в своих отношениях дальше. В тот день Адриана даже не следила за ними. Но сама мысль о постоянном надзоре пугала обоих. Той ночью в своих молитвах Лукреция не знала, благодарить ли ей Бога или просить о прощении. А более удобного случая сблизиться молодоженам так и не представилось.
   Постепенно этот дом стал казаться Джованни чуть ли не территорией врага. А ведь он был еще и домом самой вожделенной женщины Рима, принадлежавшей между тем отцу его жены. Пусть Джулия всегда была добра и обходительна, ее присутствие постоянно напоминало о могуществе его новоявленного тестя. В те дни, когда Джулию посещал Александр или когда ее вызывали к нему, она до самого обеда оставалась в своей комнате, а потом томно спускалась по лестнице в зал, излучая глубокое удовлетворение жизнью и одновременно изображая недотрогу. Она полностью распоряжалась и Адрианой, и слугами, не говоря уж про нянек, которые, вечно хихикая и шумя, неотступно следовали за маленькой Лаурой, ползающей по всему дому на правах обожаемого первенца. Дворец Санта-Мария-ин-Портико был настоящей женской обителью, и временами Джованни чувствовал себя почти погребенным под шелком шуршащих юбок, а от запаха грудного молока ему делалось дурно.
   Лишь когда приходил Чезаре, поведение домашних как по волшебству менялось: Адриана притихала, Джулия становилась враждебно-сдержанной, а Лукреция светилась словно масляная лампа. Джованни раз за разом удостаивали комплиментов по поводу красоты его свадебного облачения и украшений, и более ничего. В основном его полностью игнорировали.
   В конце августа ситуация накалилась до предела. Лукреции надоело тратить столько времени на свой туалет, когда в этом не было особого смысла, а Джованни залез в огромные долги, пытаясь содержать второй дом в Риме, в то время как были не выплачены старые долги, связанные с расходами на свадьбу. Аудиенция у папы, где он просил пять тысяч дукатов на покрытие долгов, окончилась неудачно. Александр, занятый отправкой Хуана с флотилией нагруженных под завязку кораблей, давно забыл, что значит нуждаться в деньгах, и не желал обсуждать подобные вопросы. Проблема осталась нерешенной. Наконец, когда город накрыла неизбежная летняя лихорадка и Джованни заявил, что возвращается домой, чтобы позаботиться о своих людях, никто даже не подумал его остановить.
   Едва покинув границы города, он сразу почувствовал, что дышится ему теперь заметно легче.
* * *
   Несколько дней Лукреция хандрила, затем поняла, как приятно снова оказаться в привычном женском окружении. Она играла со своей очаровательной сводной сестрой и занимала послов и просителей, ожидавших приема папы: людей, чьи льстивые речи казались такими свежими и остроумными, будто не далее как этим утром их придумали придворные поэты. Но пусть она смеялась и вновь чувствовала себя живой, ее не покидало неприятное чувство собственной неполноценности. Она провела много времени в часовне, прося помощи у Богородицы и святых Бригитты и Перпетуи, которые, как женщины замужние, могли понять все горести земной любви. Полученный от них совет ничем не отличался от того, который она дала себе сама: она больше не ребенок и должна принять на себя обязанности взрослой женщины. Вероятно, это ее вина, что муж не находит ее привлекательной.
   – Что я сделала неправильно? – в конце концов спросила она Джулию через несколько недель после того, как Джованни уехал. День был особенно жарким, и они сидели под тенью балкона в надежде на легкий ветерок.
   – Ах, дело вовсе не в тебе, Лукреция. Он славный, но опасается собственной тени. Ни одна женщина не сможет добиться любви мужчины, если он сам не захочет полюбить.
   – Что ты имеешь в виду?
   Джулия вздохнула.
   – Это… как огонь, пожирающий изнутри. Ты видишь это в его глазах. У некоторых он такой сильный, что кажется, будто в него постоянно надо подбрасывать дров. Иногда я думаю, что им даже неважно, что за женщина рядом. С другими же надо очень постараться, чтобы разжечь их пламя.
   Лукреция смотрела на нее и думала о Чезаре, затем о Хуане и идущей от них энергии – может, это и есть огонь, пожирающий изнутри? А потом она подумала о своем отце. К какому типу мужчин относится он? Она не хотела знать ответа на этот вопрос.
   – А Джованни? Что за огонь увидела ты в его глазах?
   Джулия помолчала, пытаясь подобрать правильные слова.
   – Я не очень уверена, что… Ох, думаю, Джованни относится к тем мужчинам, которых заботит, как бы они не сожгли сами себя, – улыбнулась она. – Извини, просто глупые мысли. Тебе не о чем беспокоиться. Ни в чем нет твоей вины.
   – Что же с нами тогда будет? – Разница в возрасте у них была всего в несколько лет, но Джулия казалась Лукреции гораздо старше. Станет ли и она сама однажды такой же мудрой?
   Джулия пожала плечами.
   – Или он осмелеет, или ты встретишь кого-то еще.
   «Мы женаты, – подумала Лукреция. – Как может быть кто-то еще?»
   – Именно так и случилось между тобой и Орсино? – спросила она, ведь когда вся эта история начиналась, она была еще слишком юна, а теперь, сама став замужней женщиной, чувствовала, что настало время задать этот вопрос.
   – Не совсем так, – смущенно засмеялась Джулия. – Твой отец… Твой отец, да что там, вся твоя семья привыкла подчинять весь мир своим желаниям…
   – Как странно. Чезаре всегда говорит, что у Борджиа больше врагов, чем друзей.
   – Среди мужчин, может, и да, но не среди женщин.
   – Понимаю, – сказала Лукреция, хотя на самом деле не очень понимала, о чем речь. – Он тебе нравился? Твой муж? С тех пор как вы виделись, прошла уйма времени.
   – Да, пожалуй. – Джулия немного помолчала, будто обдумывая вопрос. – У нас не было возможности как следует узнать друг друга.
   – Ты жалеешь об этом?
   – Ах, нет никакого прока жалеть о том, чего не можешь изменить, – тихо сказала она.
   Смущение на ее лице свидетельствовало, что это не столько ответ на вопрос, сколько тревога – вопрос причинил ей боль. Лукреция с минуту смотрела на нее, а затем наклонилась и заключила в объятья. Может, Джулия не так уж и мудра.
* * *
   У Александра в то время было столько других дел, что он совсем не замечал печалей своей дочери. Хуан благополучно отплыл, и теперь все внимание папы занимал Чезаре. Будущее старшего сына – вопрос весьма деликатный, на который они смотрели совершенно по-разному. Священная коллегия кардиналов, главная опора папы, могла в любой момент обернуться его главным противником. Александру было очень важно собственнолично контролировать ее. Если сын двинется дальше по карьерной лестнице церкви, то сможет войти в коллегию. Однако церковный закон неоспорим: ни один незаконнорожденный не может стать кардиналом. А всем давно известно, что Чезаре Борджиа – внебрачный ребенок.
   

notes

Примечания

1

2

3

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →