Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Сперматозоид – самая маленькая одиночная клетка тела. Яйцеклетка - самая большая.

Еще   [X]

 0 

Время перемен (Груэн Сара)

Двадцать лет прошло с того момента, как Аннемари получила травму на скачках, и с тех пор все в ее жизни пошло кувырком. У нее есть любимый мужчина, но он не спешит делать предложение. А годы идут, ей уже почти сорок, и она очень боится не успеть устроить личную жизнь. А тут еще Ева, дочь-подросток, собирается пойти по стопам матери, стать ученицей знаменитой олимпийской чемпионки и участвовать в опасных соревнованиях. Аннемари в растерянности. Она не хочет, чтобы дочь повторила ее ошибки, но понимает, что должна дать ей шанс самой выбрать судьбу.

Год издания: 2015

Цена: 139 руб.



С книгой «Время перемен» также читают:

Предпросмотр книги «Время перемен»

Время перемен

   Двадцать лет прошло с того момента, как Аннемари получила травму на скачках, и с тех пор все в ее жизни пошло кувырком. У нее есть любимый мужчина, но он не спешит делать предложение. А годы идут, ей уже почти сорок, и она очень боится не успеть устроить личную жизнь. А тут еще Ева, дочь-подросток, собирается пойти по стопам матери, стать ученицей знаменитой олимпийской чемпионки и участвовать в опасных соревнованиях. Аннемари в растерянности. Она не хочет, чтобы дочь повторила ее ошибки, но понимает, что должна дать ей шанс самой выбрать судьбу.


Сара Груэн Время перемен

   Как всегда, посвящается Бобу
   Господь поймал пригоршню южного ветра, согрел своим дыханием и сотворил лошадь.
Бедуинская легенда.
   Sara Gruen
   Flying Changes
   Copyright © 2005 by Sara Gruen. This edition is published by arrangement with Emma Sweeney Agency LLC and The Van Lear Agency LLC
   © Папилина Л., перевод на русский язык, 2014
   © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1

   Вздрогнув, как от удара, просыпаюсь и краткий миг все еще скачу верхом на Гарри. Гарри – моя эфемерная половинка, мой призрачный мальчик. Но в следующее мгновение веки вздрагивают и взгляд упирается в потолок. Я понимаю, что нахожусь не на спине Гарри, а лежу, свернувшись клубочком, под пуховым стеганым одеялом в холодной спальне в квартире, что расположена над конюшней, принадлежащей матери. Закрываю глаза и боюсь пошевелиться в надежде удержать видение и в этот раз все-таки уговорить Гарри не исчезать. Тщетно. Поводья, словно снег, тают в руках, и Гарри уносится галопом вдаль, неуловимый, как порыв ветра. Я замираю, прислушиваясь к затихающему в вечности стуку копыт.
   Клянусь Всевышним, я отчетливо его слышу.
   В последнее время Гарри с завидной регулярностью приходит ко мне во сне. Удивительно, ведь очень долго он избегал встречи. Многие годы после его гибели я умирала от тоски и ночью, крепко смежив веки, словно кадры кинопленки, прокручивала в памяти образы Гарри. Вот он с гордо поднятой головой и раздувающимися ноздрями скачет кентером по лугу, потом, прядая ушами, настороженно вдыхает принесенные ветром запахи. Гарри выбрасывает вперед изумительной красоты ноги, как это делают американские верховые лошади… А я все ждала и надеялась пообщаться с Гарри хотя бы во сне.
   Бесполезно. Несмотря на страстные мольбы и попытки удержать ускользающий образ, наступал критический момент, когда от меня уже ничего не зависело, и Гарри, или то, что от него осталось, в очередной раз исчезал в ином неведомом мире, куда мне не было доступа. Пару раз Гарри все-таки приснился, хотя я и не ждала, но сон превратился в кошмар с неизменно повторяющейся сценой его гибели, когда много лет назад он разбился до смерти, пытаясь преодолеть препятствие.
   Кошмары остались в прошлом, и теперь Гарри является ко мне совсем как живой, целый и невредимый. Только мне уже не восемнадцать, а тридцать девять. Иногда мы с ним скачем легким галопом по полю с колышущейся травой, а порой я стою рядом, и Гарри дышит мне в руку, приветствуя тихим ржаньем. Случается, мы даже преодолеваем одно за другим препятствия, и ничто не нарушает четкого ритма.
   Минуло более двадцати лет, а образ Гарри ничуть не потускнел и занимает в моих снах такое же место, как некогда в жизни.
   Наверное, психолог скажет, что Гарри все эти годы был рядом, но только сейчас я позволяю ему навещать меня во сне. Что я наконец достигла состояния, когда могу думать о нем без разрывающей сердце боли. Да, пожалуй, психолог сделал бы именно такой вывод. Однако утверждать не могу, потому что визит к психологу в мои планы не входит.
   Правда, Мутти и Дэн настоятельно рекомендуют обратиться к нему за консультацией. Не возьму в толк, что натолкнуло дорогих мне людей на эту мысль, но оба раза их предложение вызывало в душе бурю возмущения, горькую обиду и злость. Я сразу же начинала мысленно проигрывать в памяти свои недавние поступки и слова, пытаясь найти объяснение, почему окружающие считают меня чудачкой с большой дуринкой. Однако позже, уединившись в спальне, где не было нужды обороняться от поползновений Мутти и Дэна, я вдруг обнаружила, что идея с посещением психолога меня явно заинтриговала. Разумеется, не настолько, чтобы рассматривать ее всерьез, и все же эта мысль прочно засела в голове. И тут я задумалась, какое мнение сложилось бы у психолога о моей персоне, рискни я к нему обратиться. Не самое полезное занятие для человека, склонного к копанию в себе и детальному анализу происходящего. Только остановить этот процесс не в моих силах. Нельзя отделаться от идеи фикс и извлечь ее из сознания, словно застрявший осколок.
   Поселившийся в душе псевдопсихолог нашел объяснение регулярным появлениям Гарри в моих снах: мне удалось найти его брата, и это способствовало заживлению старой раны. Однако вторая половинка души свято верит, что Гарри непонятным образом нашел-таки способ ко мне вернуться, дает свое благословение и ликует по поводу того, что его братец по кличке Восторг жив, здоров и живет безбедно в конюшне, что находится внизу.
   Я со вздохом обнимаю подушку, а сердце переполняет нежность, как в мечтах о возлюбленном. Это чувство останется со мной на весь день, и я благодарна за такой бесценный дар.
   Ежась от холода, торопливо натягиваю джинсы, свитер и стеганый жилет. С вечера окно осталось приоткрытым, и сейчас изо рта вырываются облачка пара. У двери на мгновение задерживаюсь и возвращаюсь к туалетному столику, чтобы пригладить щеткой всклокоченные после сна волосы. Потом приведу себя в приличный вид. Женщине, которой вот-вот стукнет сорок, нельзя, сорвавшись с кровати, нестись на улицу, не глянув в зеркало. Даже если точно знаешь, что никого не встретишь. Особенно когда имеешь шестнадцатилетнюю дочь, как моя Ева. Неухоженный вид матери повергает ее в уныние, и девочка утверждает, что в определенные моменты я похожа на кикимору болотную.
   Только позавчера я вычистила щетку, но в ней опять полно волос. С треском выдираю спутанные клочья, словно открывается застежка на липучке. Придирчиво изучаю соотношение белокурых и седых волос. Слава богу, белокурых значительно больше! И все же подношу несколько волосков к свету, чтобы окончательно убедиться, что не ошиблась. Потом, наклонившись к зеркалу, тщательно рассматриваю лицо и волосы, оценивая общее впечатление.
   В следующее мгновение я уже торопливо спускаюсь по лестнице, стуча сапогами по деревянным ступенькам. В конюшне еще холоднее, чем в квартире. Помещение обогревается, но не до температуры, предназначенной для дома, потому что лошади выходят на улицу без попон, и мы не хотим испортить им зимнюю шерсть. Я растираю руки, пытаясь согреться, и проскальзываю в комнату для отдыха, которая отапливается отдельно. Устанавливаю терморегулятор на семьдесят четыре градуса и завариваю кофе.
   А теперь наступает очередь утреннего тонизирующего средства.
   Три-четыре раза в неделю, свежая и бодрая после снов, в которых меня навещает Гарри, я езжу верхом на его брате Восторге. На других лошадях езжу днем, обычно во время уроков, так как считаю, что лучше один раз показать ученикам, что именно следует сделать, чем десять раз рассказать. Восторг в это время находится в деннике. С ним я общаюсь наедине, так как это нечто очень личное, не предназначенное для посторонних глаз.
   И вовсе не я делаю из этого историю, как утверждает Мутти. Переполох поднимают совсем другие люди, и в результате я утрачиваю способность вести себя как нормальный человек. Понимаю, что попала в порочный круг, а как вырваться, не соображу. Разве могу я ездить верхом на Восторге, точно зная, что окружающие изо всех сил стараются выискать у меня признаки маниакальной одержимости? Что они анализируют каждый взгляд, каждое движение? Учитывая прошлогодний случай, их нельзя судить слишком строго, но как бы там ни было, ездить на Восторге в присутствии посторонних зрителей я не могу.
   Исключением являются рабочие на конюшне. При их появлении я не тороплюсь спешиться и поскорее отвести Восторга в денник. А все потому, что у этих людей хватает деликатности и такта не заострять внимание на моей персоне и уважать личное пространство другого человека. Рабочие не делают вид, что меня не замечают, а просто, поприветствовав кивком, отправляются по своим делам и оставляют наедине с лошадью. В знак благодарности я всегда слежу, чтобы по утрам к их приезду в комнате для отдыха было тепло и на плите поджидал кофейник с горячим кофе.
   Моя лошадь. Эти слова звучат так сладко, что на глаза сразу же наворачиваются слезы. Вопреки всеобщему мнению, я точно знаю, о какой лошади идет речь. Возможно, Восторг и является двойником своего неповторимого именитого брата, но нрав у него совсем другой. Не устаю удивляться, какие они разные под седлом, а вернее, непосредственно подо мной, так как я всегда езжу без седла и без потника.
   Если спросите, почему, отвечу, что просто ленюсь седлать коня. Но причина кроется в другом и не имеет ничего общего с вырабатыванием красивой посадки. Хотя как инструктор я заставляю учеников регулярно тренироваться в езде на неоседланной лошади. На самом деле все объясняется очень просто: не хочу, чтобы между мной и лошадью находились посторонние предметы.
   Колени и лодыжки плотно прижаты к теплому мускулистому телу, руки, держащие поводья, чувствуют малейшее движение головы, и я угадываю все мысли Восторга. И чувствую себя очень умной. Да только Восторг умудряется прочесть мои мысли еще до того, как я успею подумать. Едва возникнет желание проехаться кентером, и Восторг уже выгибает дугой шею, подбирает задние ноги и, наклонившись вперед, скачет неторопливым плавным аллюром, предназначенным для арены, где проводятся соревнования по выездке. Этот аллюр выдает олимпийское прошлое лошади.
   Я скачу на Восторге, вверяя ему себя всю без остатка. Верхом на этой лошади я становлюсь другим человеком. Откуда ни возьмись появляется уверенность и профессионализм, все движения выполняются автоматически и в полной гармонии с великолепным животным, на спине которого я сижу. Спешившись, ощущаю переполняющую тело энергию, будто заново родилась. А теперь скажите, разве можно допустить, чтобы за этим священнодействием наблюдали чужие любопытные глаза? Все равно что заниматься любовью при свидетелях.
   И вот сейчас я направляюсь к деннику, где уже ждет Восторг, а сердце в предвкушении встречи готово выпрыгнуть из груди.
   Заворачиваю за угол и в замешательстве замираю при виде распахнутой двери. Не может быть! Вчера вечером я сама проверила всех лошадей. Осознав, что мне не померещилось и дверь в денник Восторга действительно открыта, срываюсь с места, но в следующее мгновение резко торможу и останавливаюсь как вкопанная.
   Лучи восходящего солнца пробиваются через прутья решетки на окне, и столбы пыли клубятся в их холодном свете, словно сперматозоиды в чашке Петри. Но в деннике никого нет. Пусто.
   Теряясь в догадках, верчу головой в разные стороны. Ворота, ведущие на улицу, закрыты, а значит, если дверь в деннике не закрыли на задвижку и Восторг непонятным образом умудрился выбраться наружу, он сейчас находится в конюшне. Только бы не добрался до бункера с кормом. Неуемное воображение уже рисует распухшие воспаленные копыта и корчащееся в коликах тело лошади.
   Я лечу к помещению, где находятся бункеры для подачи корма, но дверь туда заперта.
   Ладно, причин для паники нет. Восторг вырвался на свободу, но, разумеется, не раздулся от обжорства и не повредил ноги.
   В растерянности пробегаю по всем проходам и, не обнаружив лошади, устремляюсь на манеж. Восторга там тоже нет. Прерывистое дыхание учащается, выдавая растущую панику. Я несусь стремглав по коридору, где хранится снаряжение. Не могу поверить, что Ева без разрешения вывела Восторга на улицу, но других вариантов не остается.
   Шлем, принадлежащий дочери, висит на крючке рядом с седлом. Вскрикнув от ужаса, прикрываю ладонью рот.
   Восторга похитили! А что прикажете думать? Если ворота на улицу закрыты? Вот только…
   Бегу к воротам, прислушиваясь на ходу к тихим, напоминающим икание звукам. Похоже, они вырываются у меня изо рта, хотя я ничего не чувствую. Однако другого источника шума поблизости нет.
   На улице гаснет последняя теплившаяся в душе искорка надежды. Разумеется, рабочие не могли подъехать незаметно. И с какой стати им выводить из денника одного Восторга, а потом запирать ворота, оставив лошадь на улице?
   В ужасе застываю на месте.
   Надо сбросить оцепенение и срочно вызвать полицию. Только телефона нет под рукой. Я бегу к дому, где можно, по крайней мере, рассчитывать на поддержку Мутти.
   Пыхтя, напрягаю почти сорокалетние ноги и взбираюсь на пригорок. На полдороге, среди мертвой тишины, откуда-то слева раздается стук копыт, отдающийся громовыми ударами в голове. Я останавливаюсь и поворачиваюсь на звук, вглядываясь в два поля, где порядочной лошади просто нечего делать. Оба поля мы оставляем на осень под покос, чтобы сэкономить на покупке сена. Дает о себе знать скупость Мутти, над которой я потешалась, но недолго, когда намеревалась взять бразды правления конюшней в свои руки.
   Сейчас, в конце марта, порыжевшая стерня скорее похожа на солому, превратившуюся в слегка тронутую морозом, придавленную снегом, плоскую узорчатую ткань. Правда, сам снег уже сошел, но земля еще остается промерзшей. Гулкие удары копыт отбивают четырехтактный ритм галопа и становятся все громче благодаря слегка вогнутой поверхности поля. Они раздаются со всех сторон, но источника не видно. Я вообще не могу ни черта разглядеть, так как рваные клочья тумана и спустившиеся на отдых низкие облака скрывают поле.
   Затаив дыхание, всматриваюсь и изо всех сил стараюсь не моргать. В конце концов, знакомый звук рано или поздно должен материализоваться в лошадь. Бац! Из густого облака выплывает кентавр! Вернее, моя дочь верхом на моей лошади, без седла и без шлема! От природы белокурые, но в данный момент иссиня-черные волосы Евы развеваются за спиной. Округлив плечи, она погоняет Восторга и несется галопом во весь опор, будто следом гонится орда диких кочевников. Похоже, она не замечает только что побеленного деревянного забора, которым огорожено наше пастбище, и скачет прямо на него.
   Душа уходит в пятки, и сердце останавливается. Не могу ни дышать, ни кричать.
   «Ева, опомнись и посмотри на забор», – мысленно умоляю я. Ради всех святых, пусть она увидит проклятый забор! Ну же, Ева!
   В следующее мгновение меня осеняет: Ева прекрасно видит забор, смотрит прямо на него, так же как и Восторг. Моя дочь намерена с галопа преодолеть преграду на неоседланной семнадцатилетней лошади, у которой всего один глаз.
   Словно в замедленной съемке, предвещающей катастрофу, перебираю в уме всевозможные варианты. Восторг выбросит передние ноги, выпрямит колени и с грохотом врежется грудью в деревянное заграждение, которое затрещит по всем швам. Удар будет страшным, и Ева, перелетев через голову лошади и через забор, рухнет на землю. Тело покорежит, как алюминиевую консервную банку, и даже если дочь выживет, все равно получит ужасные травмы головы и позвоночника. Расколотые доски не выдержат тяжести лошади, и Восторг их проломит, а острые щепки вонзятся в грудь, подобно бандерильям, поразившим несчастного быка. А потом огромная туша в пятьсот килограммов рухнет на хрупкую Еву и раздавит в лепешку грудную клетку, легкие и все остальное.
   Или же Восторг попытается преодолеть препятствие высотой в четыре фута, и тогда дочь все равно вылетит из седла. Отдать должное Еве, посадка у нее потрясающая, только она уже не имеет значения, если несешься карьером на неоседланной лошади, а впереди изгородь высотой в четыре фута. Здесь очень важно, куда она упадет. Если Еву выбьет из седла в момент, когда ноги лошади оторвутся от земли, она отлетит в сторону и Восторг ее не придавит. Такой исход самый благоприятный. Разумеется, без травм не обойтись, но речь пойдет о переломе ноги, руки или ключицы, и, по крайней мере, дочь не свернет себе шею.
   Тем временем Восторг со всадницей на спине, не замедляя хода, несется к забору, а у меня в голове мелькает очередная жуткая мысль. Допустим, они преодолеют препятствие, но не сумеют удачно приземлиться. Восторг, коснувшись передними ногами промерзшей почвы, не сможет найти опору и поскользнется. Раздастся треск переломанных костей, и у Евы не останется надежды на жизнь. Она перелетит через плечо лошади со скоростью тридцать миль в час и ударится головой о землю. Именно так произошло со мной и Гарри на последних соревнованиях.
   В отчаянии от собственного бессилия я прижимаю руки к щекам.
   Восторг вскидывает голову, а потом опускает ее на грудь. Ноздри лошади раздуваются, уши настороженно подняты.
   Я напрягаю все силы, пытаясь передать ему свою мысль: «Не надо, Восторг! Понимаю, дружок, она приказывает, но ты не слушай, остановись!»
   Бесполезно! Ева работает руками, как вышедший на финишную прямую жокей. Сильные молодые ноги обхватывают грудную клетку лошади. До забора остается около двадцати футов, я издаю тихий стон, не зная, как лучше поступить: то ли отвернуться и зажмурить глаза, то ли набраться сил и досмотреть жуткое зрелище до конца. В этот момент Ева неожиданно поворачивает голову и видит меня. Она отклоняется назад, резким рывком отводит Восторга влево, а затем, вскинув вверх руку, издает победный клич. Повинуясь воле наездницы, Восторг переходит на кентер, а потом на рысь. Ева покачивается в такт движениям неоседланной лошади, и я невольно любуюсь ее выправкой, а сердце все никак не может успокоиться и рвется вон из груди.
   – Привет, ма. – Ева останавливает лошадь прямо передо мной. – Что стряслось? – Ноздри Восторга трепещут, грудная клетка раздувается, как кузнечные мехи, а бока покрыты клочьями пены.
   Я не отрываясь смотрю на дочь, бессильно хватая ртом воздух. Усилием воли стараюсь устоять на ватных ногах и сохранить вертикальное положение.
   – Тебе плохо? – Ева наклоняется, всматриваясь в мое лицо. – Отвратительно выглядишь. Похоже, даже причесаться не удосужилась.
   Проходит еще несколько секунд, прежде чем ко мне возвращается дар речи.
   – Ева, ты что вытворяешь?
   – Ха, езжу верхом! Разве не видно?
   От пережитого потрясения слова застревают в горле.
   – Слезай с лошади, – выдавливаю я наконец.
   – Что?
   – Немедленно слезай!
   За долю секунды лицо дочери меняется и вместо настороженного удивления выражает глухую враждебность. Брови презрительно приподняты, губы плотно сжаты. Ева перебрасывает правую ногу через спину лошади и соскакивает вниз. Во время этих действий она умышленно не смотрит в мою сторону.
   Я закрываю глаза и стараюсь успокоиться, а когда набираюсь мужества взглянуть на дочь, вижу, что поводья переброшены через голову Восторга, и Ева сосредоточенно разглаживает его челку.
   – Не понимаю, чего ты бесишься? – небрежно бросает она.
   – Ты ездила верхом без шлема, на неоседланной лошади! – взрываюсь я. – Неслась во весь опор к забору по промерзшей земле! Забыла, что у Восторга всего один глаз?
   – И что из этого следует? – с невозмутимым видом вопрошает Ева и, прищелкнув языком, направляется к воротам. Восторг, тяжело дыша, идет рядом.
   – То есть как это что?! – не верю я собственным ушам.
   Я нахожусь с противоположной стороны и стараюсь идти в ногу с дочерью и Восторгом. Нервно заглядываю между досок, придирчиво изучая ноги Восторга. Следов хромоты не видно. Слава богу, и Ева и лошадь целы и невредимы, но голова по-прежнему идет кругом и дышится тяжело. В организме бушует адреналин…
   – Не возьму в толк, с чего ты так разошлась, – недоумевает Ева, останавливаясь возле ворот. – Я все время езжу без седла. Наверное, надо было надеть шлем, но ведь я не собиралась прыгать через барьеры.
   – Нет, собиралась. Не ври.
   Ловкими пальцами дочь открывает ворота и толкает створку ко мне. Я ловлю ее и придерживаю, дожидаясь, пока Ева заведет лошадь внутрь, а потом закрываю. Некоторое время вожусь с цепочкой, а Ева уже направляется к конюшне.
   – Ева, будь добра, подожди!
   Однако дочь, будто обращаются вовсе не к ней, идет дальше, даже ни разу не оглянувшись.
   Ненавижу, когда она ведет себя подобным образом. Человек, плетущийся сзади, не может стать хозяином положения, и Еве это отлично известно. Так что действует она продуманно. Я роняю цепочку, с которой закоченевшие пальцы все равно не в состоянии справиться, и бегу трусцой вслед за Евой. За спиной скрипят распахнутые ворота.
   – Ева! – снова окликаю я, ускоряя шаг. Наверное, я сейчас похожа на несчастного Смайка из романа Диккенса, когда он с хныканьем тащился за мистером Сквирсом. – Ева, подожди, прошу тебя!
   Дочь продолжает изображать из себя глухую.
   – Ева, ты меня слышишь?
   Ну все, сколько можно терпеть это издевательство! Я почти поравнялась с беглянкой и резким движением вырываю у нее из рук поводья.
   Голова Восторга взмывает вверх, и он в недоумении косится левым глазом в мою сторону. Я глажу лошадиную морду и шепчу ласковые слова, чтобы успокоить животное.
   Ева не может скрыть удивления, но сразу приходит в себя и, упершись руками в бока, выставляет вперед ногу. Воздев глаза к небу, она испускает тяжкий вздох.
   – Признайся, ты собиралась перепрыгнуть через забор.
   Дерзкий взгляд карих глаз устремлен прямо на меня. Прежде чем дать ответ, Ева выдерживает короткую паузу.
   – Возможно, – с равнодушным видом пожимает она плечами. – Ну, ладно, так и быть. Да, собиралась.
   – Господи, Ева! Ты бы разбилась до смерти!
   – Ничего подобного, – презрительно фыркает дочь. – За всю жизнь я ни разу не свалилась с лошади.
   – Ерунда! – вконец разозлившись, кричу я. – Полная чушь! Восторг не прыгал через препятствия с тех пор, как потерял глаз. А если бы он ошибся? Проломил своим телом забор? Или просто отказался прыгать? А на тебе никакой защиты. Ни стремян, ни шлема, ни жилета, вообще ничего!
   – Да успокойся же, мама.
   – Что ты сказала? – Руки бессильно падают вдоль тела, я смотрю в глаза дочери в надежде уловить искру понимания. Чувствую себя совершенно сбитой с толку при виде девочки-подростка, которая не соображает, что несколько минут назад могла случиться непоправимая беда. Мне больно.
   Восторг нервно пританцовывает, отступая на несколько шагов в сторону. Он старательно следит за нами здоровым глазом.
   Я подхожу к лошади, успокаиваю, поглаживая по голове и шее.
   – Немедленно возвращайся в дом и жди меня. – Эти слова адресованы Еве.
   Ее лицо принимает раздраженное выражение.
   – Но почему?
   – Мы не закончили разговор.
   Ева поворачивается спиной и сердито топает по подъездной дорожке.
   – Вот черт! – шипит она, не заботясь, что я услышу, но все же недостаточно громко, чтобы в случае чего отпереться и списать все на мою глухоту. В сердцах она поддает носком сапога гравий, и тот взлетает фонтанчиком в воздух.
   – А ну стой!
   Откинув голову назад, Ева останавливается:
   – Ну, что на сей раз?
   – Что ты сейчас сказала?
   – Ничего, – бросает она, по-прежнему стоя ко мне спиной.
   – Неправда, сказала. Сама ведь знаешь.
   Ответом меня не удостаивают.
   – Ты наказана, будешь сидеть под домашним арестом, – объявляю я.
   – Вот удивила! – бурчит дочь и удаляется с гордо поднятой головой, время от времени подбрасывая гравий носком сапога.
   Я смотрю Еве в спину. Вот она поднимается по уклону, ведущему к крыльцу, и заходит в дом через черный ход, оглушительно хлопнув дверью.
   Бедная Мутти. Если она на кухне, Ева ей непременно наябедничает.
   Я переключаю внимание на Восторга и провожу рукой по влажной от пота груди лошади. В душе поднимается очередной приступ гнева, направленный против дочери. Однако нет сомнений, что Ева знает, как правильно остудить Восторга, ведь она понимает и любит лошадей так же, как я. Да и проблемы у нее не с лошадьми, а со мной.
   Веду Восторга на крытый манеж и не спеша выгуливаю по периметру, время от времени останавливаясь, чтобы пощупать его грудь и проверить дыхание. Убедившись, что Восторг остыл, веду его в денник, где он будет дожидаться утренней трапезы. Другие лошади тоже волнуются и тихо ржут в предвкушении завтрака. Я могла бы сама их накормить, но у рабочих, обслуживающих конюшню, свой, отработанный до тонкостей ритуал, и мешать им не хочется.
   Выйдя из конюшни, вижу, как рабочие с грохотом подъезжают на двух допотопных развалюхах. Машу им в знак приветствия рукой и с обреченным видом бреду к дому и малоприятным сюрпризам, что там поджидают.
   На полдороге меня вдруг осеняет: стук копыт, что я отчетливо слышала, проснувшись, не имеет никакого отношения к Гарри. Это был Восторг.
* * *
   Берусь за дверную ручку и на мгновение застываю на месте, изучая жесткий коврик на полу и собираясь с духом на случай, если Ева еще на кухне. Наконец, сделав глубокий вдох, как перед прыжком в воду, решаюсь войти.
   К неописуемой радости, Мутти на кухне одна, засыпает зерна в электрическую кофемолку. Белокурые волосы, как всегда, стянуты в тугой узел, а стеганый бирюзовый халат застегнут на молнию до дряблого подбородка. Иногда мне приходит в голову, что обвисшая кожа может попасть в застежку. Интересно, случалась ли такая неприятность с Мутти? Если да, то как она с ней справлялась? Наверное, было больно.
   Мутти, нахмурившись, бросает взгляд в мою сторону, будто умеет читать мысли, и снова переключает внимание на кофемолку. Рычание кофемолки на время избавляет нас от необходимости начать разговор. Сняв рабочие сапоги, я вешаю на крючок жилет и сажусь за стол.
   Мутти ссыпает молотый кофе в кофеварку и нажимает на кнопку. Сразу же раздается знакомое бульканье – значит, она налила туда горячей воды.
   Иначе и быть не может. Надо знать Мутти.
   Она, прищурившись, снова смотрит на меня, будто в очередной раз прочла сокровенные мысли. Я вспыхиваю и с испугом опускаю глаза, давая мысленно клятву никогда больше не думать о Мутти в ее присутствии.
   Мутти отворачивается и, вытерев руки посудным полотенцем, что висит на дверце плиты, вынимает из буфета две кружки, ставит их на стол и садится рядом со мной.
   – Ну и что дальше? – спрашивает она с отчетливым немецким акцентом, уронив руки перед собой на стол.
   – Что дальше, – уныло повторяю я.
   – Может, расскажешь, что произошло? – Приподняв брови, Мутти рассматривает свои руки и поворачивает одетое на безымянный палец золотое обручальное кольцо. Костяшки пальцев распухли, на бледной коже видны старческие пятна.
   – А что рассказала Ева?
   Мутти оставляет в покое кольцо, складывает руки и смотрит мне в глаза.
   – Она говорит, что решила рано утром прокатиться на Восторге, но тут явилась ты и… – Мутти хмурится и отводит взгляд, стараясь подобрать нужные слова. – По-моему, она сказала, что ты совсем взбесилась. Да, именно так.
   – Думаю, она забыла упомянуть одну мелочь и не рассказала, как без шлема неслась галопом на неоседланной одноглазой лошади с намерением перепрыгнуть через весьма внушительный забор. Я права?
   – Да.
   – Именно за этим занятием я ее и застала.
   – И что случилось?
   – В последнюю секунду Ева увидела меня и развернула коня.
   Мутти встает с места и, проплыв к кухонному столу, останавливается перед булькающей в тишине кофеваркой. На мой взгляд, кружки стоят там, где и следует, но Мутти снова их передвигает и только потом идет к холодильнику за кувшином со сливками. На обратном пути она захватывает сахарницу. Всегда уравновешенная и невозмутимая, Мутти представляет собой воплощение гордого достоинства.
   Она добавляет сливки в мой кофе и ставит обе кружки на обеденный стол.
   Я благодарю Мутти за заботу и, обхватив пальцами горячую керамику, наблюдаю за струйками пара, поднимающегося с поверхности. В центре еще виден маленький водоворот. Наклонившись, отпиваю кофе и едва не выплевываю обратно в кружку: слишком горячо. Поглядываю украдкой на Мутти, ожидая выговора.
   Но она, похоже, даже не заметила оплошности и смотрит сквозь меня безмятежными голубыми глазами, ожидая продолжения истории.
   – Я и не собиралась беситься. В данной ситуации мне даже удалось сохранить определенное спокойствие. Думала, стану свидетелем смерти собственной дочери.
   Мутти молча гладит меня по руке.
   – Ну и что мы имеем на данный момент? – интересуется она.
   – Непонятно. Ева, как всегда, ушла и не стала разговаривать.
   Мутти берет кружку, делает глоток и снова ставит на стол. Потом пробегает указательным пальцем по ободку, будто перед ней бокал вина.
   – По-моему, девочку следует отпустить, – изрекает она наконец.
   – Твое мнение мне известно.
   – Но ты такой вариант даже рассматривать не желаешь, верно?
   – Вот именно! И вообще, определись, на чьей ты стороне?
   – Разумеется, поддерживаю вас обеих.
   Дело в том, что Ева бредит международными юношескими соревнованиями по конному троеборью, которые проводятся в Страффорде. Что ж, я сама виновата, в прошлом месяце разрешила ей участвовать в Кентерберийском конном троеборье во Флориде. Хотела поощрить за хорошее поведение и исправленные оценки, но Ева посчитала это началом своей спортивной карьеры. Кампания по моей психической обработке началась сразу же после соревнований, и с каждым днем дочь проявляла все больше настойчивости.
   – Сама понимаешь, об этом не может быть и речи, – слабо протестую я. – Наш лучший конь Малахит совершенно непригоден для таких соревнований. Кроме того, у него скверный нрав, и при первой же возможности он сбросит Еву.
   – Лучший конь вовсе не Малахит, а Восторг.
   – Мутти, он же слепой!
   – Только на один глаз…
   – Ему семнадцать лет, – настаиваю я. – Даже если я позволю Еве выступать на Восторге, ему все равно скоро придется уйти.
   – Тогда купи дочери другую лошадь, – пожимает плечами Мутти.
   – Мы не можем себе позволить такую роскошь. Другая лошадь обойдется по крайней мере в сорок тысяч долларов. Никак не меньше. Ни ты, ни я такой суммой не располагаем.
   – Можно попросить у Роджера.
   – Ни за что на свете, – фыркаю я.
   – А собственно, почему? Ведь он – отец Евы.
   – Потому что у него и без того уйма расходов на новый дом, новоиспеченную жену и новорожденного младенца.
   Наступает неловкое молчание. Понимаю, в моих словах слишком много горечи и яда, а потому невольно краснею и опускаю глаза на сцепленные пальцы.
   – Но ты же никогда не пробовала к нему обратиться и не можешь знать ответ, – мягко возражает Мутти.
   Некоторое время она не отрываясь смотрит на меня, а потом наклоняется через стол и берет за руки.
   – Schatzlein[1], не хочу продолжать спор, впрочем, как и ты. Но подумай сама, ты вырвала девочку из привычного окружения, увезла из дома, от отца и друзей, и притащила в глушь, на ферму, где разводят лошадей. Несмотря на все перипетии, она показала себя молодцом, исправила оценки в школе, каждый день занимается верховой ездой. И теперь, когда Ева хочет воспользоваться плодами своих трудов, ты жмешь на тормоза. Скажи, где тут смысл? Не говоря уже об ответной реакции. Ведь сама прекрасно понимаешь, она найдет способ тебя наказать.
   Чувствую, как щеки заливает краска стыда, и устремляю горящий взор на Мутти.
   – Конечно, понимаю, – шепчу я.
   – Тогда позволь девочке уехать.
   – Не могу, Мутти. При всем желании не могу, потому что до смерти боюсь.
   – Тогда пора поговорить об этом со специалистом.
   – Консультация психолога не принесет пользы.
   – А ты пробовала? Зачем же так огульно утверждать?
   Я тупо смотрю на стол, а Мутти начинает проявлять признаки раздражения.
   – Прекрасно. – Она с презрительным видом машет рукой. – Поступай, как знаешь, ведь ты взрослая женщина.
   Я резко встаю с места, и ножки стула со скрипом проезжают по линолеуму.
   – Пойду приму душ. Можно взять твой шампунь?
   – А разве твой закончился? Я купила бутыль на прошлой неделе.
   – Он остался в конюшне.
   Откинувшись на спинку стула, Мутти складывает руки на груди.
   – Твои метания между домом и конюшней выглядят смехотворно. Почему не вернуться в дом и жить как все нормальные люди?
   – Потому что, – бормочу я, передергиваясь от смущения.
   – Ей-богу, Аннемари! Тебе ведь уже сорок лет.
   – Тридцать девять!
   – Ну да, еще целый месяц.
   – До тех пор пока двадцать восьмого апреля часы не пробьют полночь, мне тридцать девять. И потом, я и не думала переезжать из дома, просто сплю в конюшне.
   Лицо Мутти становится сердитым.
   – Кто бы сомневался, – с нескрываемым осуждением заявляет она. – В любом случае, мне это кажется полной бессмыслицей.
   Я направляюсь к раковине и выливаю кофе. Понимаю, что веду себя безобразно, и тут же раскаиваюсь. Даже не из-за того, что жалко превосходного кофе, а из-за противного молочного налета, который появляется на раковине. Оставить его нельзя, так как Мутти является воплощением австрийской чистоплотности, ну а я – самая несносная в мире неряха. Приходится расплачиваться за необдуманный акт протеста и смывать застывшую пленку. Мой демонстративный жест окончательно утратил свою значимость, но я не сдаюсь и решительно направляюсь к плите, чтобы снова налить себе кофе.
   Никогда еще эта процедура не проходила с таким шумом и грохотом. Сердито булькают сливки, и резкий звон ложки отдается в ушах. Готова поклясться, что слышу, как тает каждая крупинка сахара. Закончив приготовление, с оглушительным лязгом швыряю ложку в раковину и удаляюсь наверх.
   На Мутти смотреть избегаю, но ясно представляю, как она сидит с поджатыми губами, скрестив на груди руки, и неодобрительно качает головой.
   Поднимаюсь по лестнице, тихонько бормоча ругательства. Знаю, Ева, навострив уши, затаилась у себя в комнате. Понимаю, что нахожусь в невыгодном положении и не представляю, с чего начать разговор. А у Евы было достаточно времени сформулировать свои аргументы. Потому решаю сначала принять душ и обдумать дальнейшие действия. Кроме того, надо ее хорошенько помариновать, может быть, сменит гнев на милость. Хотя вполне допускаю и противоположный результат. Ева непредсказуема. Я думала, пятнадцать лет – самый трудный возраст, но шестнадцатилетний рубеж не принес семье облегчения, и характер дочери остался неуравновешенным. Прошлый год оказался тяжелым для нас обеих.
   Потоптавшись у двери ее комнаты, иду в ванную, злясь и на Еву, и на мать. Дочь вызывает раздражение по причинам, вполне понятным до разговора с Мутти. Что касается мамы, она обладает удивительной способностью проявлять проницательность, где не надо, и демонстрировать полную тупость в некоторых деликатных вопросах, внося сумятицу в нашу жизнь.
   Вернуться в дом я не могу. Здесь только две спальни, а Ева заняла мою детскую. Остается спальня родителей наверху и столовая, которую переоборудовали в спальню, когда отец тяжело заболел и был не в состоянии подниматься по лестнице. В этой комнате он и скончался, а Мутти с ослиным упрямством по-прежнему там спит. Наступил момент, когда мириться с таким положением стало нестерпимо. Мысль, что Мутти проводит в одиночестве ночи в комнате, где умер ее муж, не давала покоя. Поначалу я хотела переселиться туда сама, но быстро поняла, что об этом не может быть и речи. Слишком многое хранит там память о папе, несмотря на то, что комнату снова переоборудовали в столовую и сделали косметический ремонт. Мы все чувствуем себя там не в своей тарелке. Я заметила, что Мутти даже для торжественных случаев накрывает на стол в кухне.
   Однако, сказать по чести, это не единственная причина, заставившая меня перекочевать в конюшню. Ведь я могла бы спать на бугристом раскладном диване в кабинете, несмотря на металлическую перекладину, впивающуюся в спину.
   Отлично помню, что мне тридцать девять лет и я нахожусь в разводе, а потому имею право спать с кем захочу. Однако сама мысль заняться любовью с Дэном в непосредственной близости от комнат Мутти и Евы наводит ужас, подобно эпидемии холеры, и половое влечение угасает на глазах. Пару раз мы все же попробовали, но, несмотря на героические усилия Дэна, потерпели полное фиаско. В течение двух месяцев, потребовавшихся для принятия окончательного решения перебраться на ночлег в конюшню, мы с Дэном скрывали свои отношения, как делали в подростковом возрасте. Это имело свое очарование и добавляло пикантности, но все закончилось в ночь, когда моя такса приняла хозяйку за вооруженного грабителя.
   Я знала, что Дэн должен приехать, и ждала у окна в старой родительской спальне. Заметив свет фар, я стала осторожно спускаться по лестнице.
   Спуск по лестнице представляет собой священный ритуал: нужно пройти по трем ступенькам с левой стороны, перепрыгнуть через четвертую, перейти на правую сторону и преодолеть еще пять ступенек, а на десятую ни в коем случае не наступать. Дальше можно перемещаться без опаски, так как остальные ступеньки не скрипят.
   В ту ночь на мне была тонкая хлопчатая ночная сорочка в мелкий голубой цветочек, длиной до лодыжек, в стиле Лоры Эшли. Мне она казалась по-викториански романтичной, но совершенно не подходила для уже наступивших холодов. Однако я думала, что быстро пробегу по подъездной дорожке, а Дэн уже будет ждать меня в конюшне в комнате для отдыха с пуховым одеялом и включенным обогревателем.
   Прокрадываясь мимо холодильника, я прихватила бутылку шампанского, припрятанную под листовой капустой, натянула на босые ноги резиновые сапоги и открыла заднюю дверь, изо всех сил стараясь не шуметь.
   В этот момент послышалось визгливое тявканье, и на лестнице появилась Харриет, тринадцатилетняя, абсолютно глухая такса. Она делила со мной спальню и спала без задних ног, когда я уходила. Прихрамывая, собака спускалась по ступенькам, грозно порыкивая, словно трехглавый Цербер. В то время Мутти еще спала в столовой, а потому уже через несколько секунд оказалась рядом и включила на кухне свет. И я предстала перед ней во всей красе: растрепанная, в цветастой ночной сорочке и резиновых сапогах на босу ногу, с контрабандной бутылью шампанского в руках. Поняв свою оплошность, Харриет умолкла, забыв закрыть пасть, и на ее морде застыло подобие смущенной улыбки. В следующее мгновение она уже стыдливо помахивала хвостом, а Мутти, скривившись, пыталась приспособиться к яркому свету. Наконец, ее взгляд остановился на моей пышной фигуре.
   – Господи, что ты здесь делаешь в такой час? – изумилась она.
   – Я… э…
   Дар речи меня покинул, а сама я покраснела до корней волос. Тут я непроизвольно оглянулась, а Мутти, наклонив голову, проследила за моим взглядом и наконец заметила через стеклянную дверь грузовик Дэна. Не сказав ни слова, она с громким смехом удалилась в столовую. А назавтра я переехала на ночлег в конюшню.
* * *
   Подумав, я меняю решение и намереваюсь побеседовать с дочерью до принятия душа. К чему тянуть, сохраняя напряженную обстановку в доме? Предварительно проверив донышко кружки, ставлю ее на белоснежную кружевную салфетку на антикварном туалетном столике и возвращаюсь к дверям Евиной спальни. Поднимаю руку, не решаясь постучать.
   – Ева? – окликаю я. – Милая?
   Из-за двери слышится приглушенное ворчание, и, поскольку открыто меня к черту не посылают, осторожно открываю дверь.
   И застываю на пороге. Ева сидит за туалетным столиком, взгромоздив на него ноги в перепачканных навозом сапогах. Рядом стоит фотография Джереми в серебряной рамочке. Джереми – ее маленький сводный братик. Он уютно устроился в машине под пестрым одеяльцем, в специальном кресле для детей, и лучезарно улыбается в камеру беззубым ртом.
   Ева откидывается на спинку стула и балансирует на двух ножках, с явным намерением подействовать мне на нервы. В чем, несомненно, преуспевает. Буйная фантазия уже рисует, как дочь падает навзничь и получает открытый перелом черепа.
   Поджав губы, пристраиваюсь на краешек кровати, готовясь в любой момент прийти на помощь на случай, если стул все-таки перевернется.
   Матрас проседает под моей тяжестью, и наши с Евой взгляды встречаются в зеркале. Из-под иссиня-черной челки смотрят горящие негодованием глаза. Ева покрасила волосы пару месяцев назад, и у корней они уже приобрели природный цвет, о котором мечтает множество женщин, тратя целое состояние на всевозможные ухищрения. Но Ева обожает экспериментировать с волосами, и я не строю препятствий. Ведь волосы со временем отрастут, чего не скажешь о ненавистной татуировке, убрать которую весьма проблематично.
   Под испепеляющим взглядом Евы я поджимаю ногу, пытаясь сесть в позу «лотоса». Нетренированные мышцы и сухожилия немедленно дают о себе знать, недвусмысленно намекая, что безопаснее закинуть ногу за ногу. И это удручает. В былые времена я без труда закладывала обе ноги за голову, а еще делала великолепный шпагат и сальто назад.
   После неудачных манипуляций с ногами опускаю их на пол.
   – Ну и чего ты хочешь? – вопрошает Ева, сверля меня взглядом из зеркала.
   – Нам надо поговорить.
   – Тогда говори.
   Я делаю глубокий вдох, слегка надувая щеки.
   – Хорошо. Обещай, что никогда больше не будешь вести себя подобным образом. Ты прекрасно знаешь правила – без шлема ездить верхом запрещено.
   – Можно подумать, ты бесишься из-за этого.
   Потирая подбородок, мгновение смотрю на дочь.
   – И из-за этого тоже. У Восторга один глаз. А что, если бы он не стал прыгать? Или поскользнулся перед прыжком? Или не смог удачно приземлиться? Господи, даже если бы все прошло успешно, на тебе не было никакой защиты! Даже стремян, и тех не было!
   – Восторг с легкостью взял бы препятствие, – пренебрежительно фыркает Ева.
   Я наклоняюсь к дочери и начинаю убеждать:
   – Ева, милая, послушай меня! Понимаю, ты считаешь себя непобедимой и неуязвимой, но твой утренний поступок иначе как глупостью не назовешь.
   – Спасибо, мама.
   – Я не хотела тебя обидеть, просто представь себя на моем месте.
   Ева поднимает взгляд:
   – Прекрасно. А ты не пробовала сделать наоборот и посмотреть на ситуацию моими глазами?
   Беспомощно мигая, смотрю на ее отражение в зеркале:
   – М-м-м, ладно, попробую.
   – Всю зиму я пахала как проклятая, не отрывая задницы от стула. Исправила оценки и хорошо выступила в Кентербери. И вот ты ни с того ни с сего вдруг перекрываешь мне кислород.
   – Послушай, милая. – Я смотрю на дочь и вдруг роняю голову на руки, борясь с желанием разрыдаться. Чувствую себя совершенно измотанной, все аргументы иссякли, а это – в высшей степени зловещий признак. – Понимаю, ты думаешь, я поманила тебя красивой мечтой, а потом пошла на попятную? Прости. Даже не представляешь, как я горжусь тобой и восхищаюсь работой, что ты проделала. Понимаю твое желание поехать в Кентербери, и поначалу я думала, что смирюсь с твоим решением. Только все это время я жила, дрожа от страха.
   – Все из-за давнишнего дурацкого несчастного случая, да?
   – Ева!
   – Ох, мама, перестань! Он произошел в Каменном веке, кроме того, там вообще все выглядело как-то странно. Никто и не ожидал. Так что пора об этом забыть.
   Ева не понимала, как жестоко ранят ее слова. Да, разумного объяснения той катастрофе нет. Но люди никак не возьмут в толк, что именно по этой причине происшествие кажется особенно жутким. Мы с Гарри не совершили ни одной ошибки, но во время прыжка его передняя левая нога разломилась на части, и мы оба грохнулись на землю. Я еле выжила. А Гарри? А Гарри просто пристрелили.
   Некоторое время я молча размышляю:
   – А ты не согласилась бы ограничиться просто выездкой?
   – Ни за что.
   – Тогда я разрешила бы тебе уехать и даже ездить верхом на Восторге.
   – Нет! – с раздражением выкрикивает Ева. – Я хочу прыгать через препятствия! Неужели не ясно?
   Разумеется, чаяния дочери для меня не тайна, но согласиться не могу и лишь бессильно кусаю губы.
   – Хочу заняться преодолением препятствий. – Ева сверлит меня горящим взором.
   – Да-да, знаю.
   – Это моя самая заветная мечта, – не унимается она, снимает ноги со столика и, крутанув стул, поворачивается ко мне лицом.
   – Я слышала.
   – Тогда разреши поехать в Страффорд и продолжай зажмуривать глаза.
   – Как ты сказала? – слабым голосом выдавливаю я.
   – В Кентербери всякий раз, когда мне нужно было преодолеть препятствие, ты закрывала глаза. Вот и дальше так действуй.
   От стыда я теряю дар речи. И как она умудрилась заметить?
   А, наверное, постарались другие родители. Они наблюдали за соревнованиями с трибун и рассказали своим детям о моих чудачествах, а те, разумеется, передали Еве. Я – псих, и моему ребенку об этом известно.
   – Прости, Ева, – шепчу я.
   – Да ладно. Ну что, разговор окончен?
   Я беспомощно моргаю, не зная, что сказать.
   – Говорю, все решено? Или нет? И я должна тебя порадовать и сделать вид, что мы поговорили по душам и поняли друг друга? Только потому, что ты признала свою вину и облегчила душу? Да мне от твоих признаний никакого толку.
   Я что-то невнятно бормочу, стараясь не моргать, потому что тогда не удержусь и дам волю слезам, которые уже на подходе.
   – Да, полагаю, разговор окончен.
   Ева отворачивается к окну, скрестив на груди руки и закинув ногу на ногу. Замечаю, как яростно дергается одна нога.
   – Так и знала! – небрежно бросает она. – Между прочим, ма, ты и правда поманила меня красивой мечтой, а потом обманула, тебе не показалось. Повертела перед носом морковкой, а попробовать не дала.
   Возвращаюсь в ванную комнату, борясь с предательскими слезами. Разговор с дочерью ни к чему не привел.
* * *
   Медленно глотаю остывший кофе, будто передо мной стакан с виски. Да, виски сейчас пришлось бы весьма кстати. Потом раздеваюсь.
   Стою, обнаженная, перед ванной и долго вожусь с кранами. А сама с грустью отмечаю, как некрасиво висят груди, когда нагибаюсь. Нет, развалиной себя не считаю, однако отдаю отчет, что перевалила за вершину горы и потихоньку начинаю скатываться вниз. Одним словом, таю, как свеча. За последние четыре года мой вес практически не изменился, но все тело как-то противно одрябло.
   Наш дом построили в 1843 году, и трубы визжат и стонут, будто находишься в машинном отделении танкера. Сначала из крана льется ледяная вода, но уже в следующее мгновение она превращается в кипяток. В конце концов я теряю терпение и закрываю слив пробкой. Почему не побаловать себя и не принять ванну? Сегодня все уроки проводит Джоан, наш второй тренер, а Дэн появится не раньше завтрашнего дня. Поэтому с мытьем головы можно повременить, а ванна поможет снять напряжение.
   Наполнив ванну, закрываю краны и наклоняюсь, чтобы попробовать рукой воду. Вроде терпеть можно.
   Опускаю ноги в ванну и тут же понимаю, что недооценила температуру воды. Замираю на месте, лихорадочно соображая, как поступить: то ли подождать, то ли срочно принять необходимые меры.
   Выдерживаю пару секунд, и ответ проясняется сам собой. Включаю холодную воду на полную мощность, и сразу же испытываю облегчение. Вода льется на горящие от кипятка ноги, и я осторожно перемешиваю ее рукой.
   Опасно проводить подобные эксперименты, так как после давнишнего несчастного случая пальцы несколько утратили чувствительность. А вот ногам стало комфортно, и я опускаюсь в ванну и кладу голову на край.
   Мне нравится наша ванна. Думаю, она появилась в доме не сразу, хотя как знать? Дома в Новой Англии надежно хранят свои тайны. Так ли иначе, ванна представляет собой антикварное сооружение на ножках в виде лап дикого зверя, и я могу вытянуться в ней во весь рост. Кроме того, у нее исключительно удобный угол наклона.
   Я снимаю с крючка мягкую салфетку из махровой ткани и бросаю в раковину. По мере намокания она расправляется и напоминает ската. Наклоняюсь и ополаскиваю лицо, а затем ложусь на спину и закрываю салфеткой лоб и глаза. Вода стекает по губам и подбородку, капает из носа.
   Бедняжка Ева. У нее есть все основания на меня сердиться. Я и сама не всегда понимаю свои поступки, а уж девочке-подростку это точно не по силам. Разумеется, разрешение принять участие в соревнованиях в Кентербери она восприняла как вступление к более важному этапу в жизни. И она права.
   Моя амбивалентность, склонность к резкой смене эмоций и настроений объясняется несчастным случаем, который произошел в юности. Я поняла это задолго до появления пагубной привычки заниматься самоанализом. На что только не пойдет мать, стремясь оградить дитя от беды, постигшей ее саму! Если бы в день, когда родилась Ева, меня спросили, позволю ли я ей сесть на лошадь, я рассмеялась бы этому человеку в лицо. Помню, Мутти задала именно этот вопрос, и моя реакция ее нисколько не удивила.
   Правда, речь идет о делах давно минувших дней, когда я по глупости верила, что смогу управлять поведением дочери. Но не прошло и двух лет, как Ева разрушила все иллюзии. Она едва начала лепетать первые слова, и было уже совершенно ясно, что, несмотря на брак с Роджером и переезд в Миннесоту, нашу дочь непреодолимо влечет к лошадям, словно лосося к месту нереста.
   Собственно, удивляться тут нечему. От Роджера Ева унаследовала только карие глаза, а все остальное, от белокурых волос до мятежной натуры и врожденной любви к лошадям, передалось от меня. С таким же успехом можно было переехать с ней на Аляску и обучать на дому или сесть на каноэ и затеряться где-нибудь в пещере в дебрях Борнео. Разницы никакой. Ева умудрилась бы найти дорогу к конюшне, даже если ее забросить на Южный полюс.
   Ева всегда отличалась настырностью. В детском зоопарке ее было не оттащить от пони, а если на экране телевизора появлялась лошадь, дочь целовала ее изображение. Разряд статического электричества ударял по губам, и она радостно хихикала. Ева коллекционировала картинки с лошадьми, вырезала их из книг, не пощадила даже энциклопедию, что сильно огорчило Роджера. Выбрав ветку потолще, она привязывала к ней веревку, изображающую поводья, и скакала верхом по двору, издавая звуки, имитирующие конское ржанье.
   Вот так мы и жили. На одной из рождественских фотографий Ева, облаченная в балетную пачку, с крылышками феи за спиной и в лиловых резиновых сапогах, чистит своего любимого шетландского пони. В тот год ей исполнилось шесть лет. Наверное, этот снимок сделала я сама.
   В десять лет Ева начала преодолевать препятствия, и тогда сопровождать ее на уроки верховой езды пришлось Роджеру. Пока она занималась обычной выездкой, я с удовольствием водила ее сама, но наблюдать, как Ева прыгает через барьеры, не было сил. Поначалу я пыталась помешать ее увлечению, но даже в десятилетнем возрасте Ева отличалась упрямством и умела настоять на своем. Однако убедили меня не вспышки необузданного гнева и не многословные и очень разумные доводы, которые приводил бывший муж. Как только Ева догадалась о моем намерении запретить преодоление препятствий, я увидела в ее глазах свое собственное отражение, и зрелище мне страшно не понравилось. Его смысл я не анализировала, да и что толку?
   Итак, сопровождать Еву на уроки верховой езды стал Роджер.
   Разумеется, когда я бросила Роджера и вернулась на нашу семейную конную ферму в Нью-Гемпшире…
   Ну хватит. Пора прекратить это безобразие и в сотый раз повторять одну и ту же ложь. Не я бросила Роджера, а он ушел от меня.
   Так-то правильнее. А теперь надо сделать глубокий вдох и уж потом продолжать рассказ…
   Когда мы с дочерью, уже без Роджера, переехали на родительскую ферму в Нью-Гемпшире, Ева была на седьмом небе от счастья. Подумать только, вокруг уйма лошадей, и все к ее услугам двадцать четыре часа в сутки.
   Ева брала уроки верховой езды почти ежедневно, а потому ее прогресс является закономерным. Кроме того, благодаря конному спорту она преуспела и в школе. Отличницей, правда, не стала, но добилась хороших оценок по всем предметам, а это меня вполне устраивает. Одна из причин, заставивших меня уехать из Миннесоты, плачевная ситуация с учебой, так как большую часть времени Ева демонстративно проводила в туалете. Я получила от директора записку, в которой сообщалось, что дочь провалила с треском все экзамены. А через три с половиной недели ее исключили из школы за прогулы.
   Девочка тяжело переживала разрыв между родителями и последующий переезд, так что ее теперешние успехи в учебе можно приравнять к чуду, которым мы, безусловно, обязаны верховой езде.
   Проблема в том, что успехи Евы на этом поприще просто пугают.
   Будь жив папа, он уже давно бы взял ситуацию под контроль и занялся серьезной тренировкой. А мне бы оставалось только наблюдать со стороны, как папа проводит виртуозную кампанию по осуществлению давней семейной мечты – воспитанию олимпийской чемпионки, – и бороться с приступами страха.
   Но даже реши я навеки от них избавиться и взять себя в руки, это потребовало бы внести радикальные изменения в нашу жизнь.
   Сама организация перевозок лошадей превращается в настоящий кошмар. Представьте, мы с Евой тащимся по стране в пикапе, волоча за собой в добитом трейлере лошадь. Нет, так успехов в соревнованиях не добиться. Для осуществления этого плана потребуются люди, снаряжение и полный переворот в сознании. Допустим, я соберусь с силами и рискну стать тренером Евы, что само по себе уже является подвигом, учитывая мою привычку закрывать глаза, когда она преодолевает препятствие. Именно по этой причине мы и взяли на работу Джоан. Так вот, даже тогда придется либо нанять Джоан на полный рабочий день, либо подыскать еще одного тренера, который заменит меня во время разъездов. Кроме того, если я не хочу обучать Еву сама, понадобится частный учитель. Уже не говорю, что с Дэном мы будем видеться еще реже, чем сейчас. И бедняжке Мутти придется сидеть одной, за исключением коротких периодов, когда соревнования не проводятся.
   Во время поездки в Кентербери я спала вместе с лошадью на парковочной стоянке при мотеле, а Ева безмятежно дремала в комфортабельном номере. Чтобы изменить ситуацию в лучшую сторону, придется купить большой трейлер, в котором есть комната с парой кроватей, кухня и ванная. Но тогда потребуется грузовик с мощным двигателем, который потащит всю конструкцию. Дорогое удовольствие – обойдется примерно во столько же, что и покупка лошади на замену Малахита. Упомянутые действия, естественно, связаны с привлечением Роджера и Сони, так как они будут вынуждены финансировать все предприятие.
   Я снимаю салфетку с лица и, несмотря на то, что нахожусь в ванной комнате одна, виновато озираюсь по сторонам. Затем, совершенно убитая, снова погружаюсь в воду.
   Правда, в запасе имеется еще один вариант, но ни Мутти, ни Еве о нем не известно. А поскольку я не удосужилась ответить на тот телефонный звонок, думаю, положение вещей останется прежним.
   Очень хочется снять трубку и позвонить, но всякий раз одолевают сомнения. Здесь просматривается явное сходство с ящиком Пандоры – стоит кому-нибудь рассказать, и механизм придет в действие, а остановить его я уже не смогу.

Глава 2

   – Ма! – истошно вопит Ева. – Эй, ма! Телефон!
   Я резко наклоняюсь вперед, рискуя выплеснуть воду на пол.
   – Кто звонит?
   Но дочь уже убежала, и только в коридоре слышится топот удаляющихся шагов. В следующее мгновение дверь в ее спальню с грохотом захлопывается, в результате чего начинают бренчать зубные щетки над умывальником.
   Я намеревалась продлить удовольствие и еще некоторое время понежиться в ванной, но Ева не оставляет выбора. Я лишена возможности попросить неизвестное лицо перезвонить. Вынимаю пробку и осторожно выбираюсь из ванны на толстый коврик. Снимаю с крючка полотенце и обматываю вокруг себя.
   На пути к двери смотрю на себя в большое, в полный рост зеркало.
   Жаль, что нельзя разгуливать, завернувшись в полотенце. Эта длина подходит мне идеально, закрывая проблемные зоны и выставляя на всеобщее обозрение изящные части тела. Если не знать, что на самом деле скрывается под полотенцем, можно по ошибке подумать, что у меня стройные бедра. Надо подобрать юбку такой же длины, хотя вряд ли появится шанс в ней покрасоваться. В последнее время я ношу только джинсы или бриджи. Нет, я не сетую на судьбу, просто к слову пришлось. До сих пор я просто об этом не задумывалась.
   А если задуматься, то причин для сожалений достаточно. Не припомню, когда мы с Дэном в последний раз выходили в люди.
* * *
   Я плетусь в спальню Мутти, оставляя за собой мокрые следы. Ева оставила дверь открытой и бросила телефонную трубку на кровать Мутти. Осторожно пристраиваюсь на краешек пухового одеяла: Мутти не выносит мятых покрывал, так что надо постараться свести ущерб к минимуму.
   – Алло?
   – Привет, дорогая. – Это звонит Дэн. Его голос прерывают помехи.
   – Дэн! Где ты сейчас?
   – Все еще в Канаде.
   Улыбка сползает с лица.
   – Почему? Что происходит? – Стараюсь, чтобы Дэн не почувствовал разочарования в голосе. Я-то думала, он уже по крайней мере в Огайо.
   – Приобрел еще семь лошадей и жду результатов анализов. Приеду через пару дней.
   Дэн по профессии ветеринарный врач, но его страстью стал центр по спасению лошадей, который носит название «Рассвет». Всю зиму он провел в разъездах, собирая лошадей по убогим разоряющимся фермам. Во времена расцвета гормонозаместительной терапии в защите обычно нуждались жеребята, а теперь спасать приходится всех подряд: жеребят, кобыл и жеребцов. «Рассвет» и другие подобные организации выискивают их в самых глухих уголках, избавляя от незавидной участи стать кормом для собак или закончить дни на мясном прилавке в одной из азиатских стран.
   Я тихо вздыхаю, сожалея, что не сумела скрыть разочарование. Ведь я считала минуты до его возвращения, собиралась поговорить о злополучном телефонном звонке и заглушить угрызения совести. Надеялась на поддержку Дэна, хотела, чтобы он одобрил решение, в правильности которого я сама сомневаюсь.
   Наступает неловкая пауза.
   – Милая, – слышится из трубки голос Дэна, – у тебя все хорошо?
   – Да, разумеется, – шепчу я, хватаясь рукой за голову. Страшно хочется плакать, но надо держать себя в руках. – Просто соскучилась по тебе.
   – Я тоже скучаю. Но, может, что-то случилось? У тебя странный голос.
   – Не важно.
   – Очень важно, раз ты расстроилась.
   – Ева на меня взъелась, а я умираю от тоски без тебя. Вот и все.
   – Держись, через пару дней буду дома.
   – Ладно. – С улыбкой стараюсь проглотить застрявший в горле комок, настраиваясь на нужный лад.
   – Послушай, вот еще что… Требуется твоя помощь.
   – Да? А в чем дело?
   – Можешь пару раз переночевать у меня?
   – Конечно, а зачем?
   – Мэйзи должна вот-вот ожеребиться. Честер все это время был рядом с кобылой, но трое его детишек схватили стрептококковую инфекцию, и жена грозится его бросить, если он не вернется немедленно домой. Можешь подменить Честера до моего приезда?
   – Э-э-э, да, разумеется. – Стараюсь, чтобы голос не выдал поднимающуюся в душе панику.
   – Что такое?
   – Ничего, все нормально.
   – Тебе же раньше приходилось присутствовать при родах у лошадей?
   – Вообще-то нет.
   – Вон оно что. – Дэн некоторое время молчит. – Может, подыскать кого-нибудь еще?
   – Нет-нет! Я справлюсь.
   – Точно?
   – Не сомневаюсь. – Туго затягиваю телефонный шнур вокруг пальцев, и их кончики белеют. – Просто объясни, какие основные признаки.
   – Беспокойство, нервозность. Проверяй, не распухли ли половые органы.
   – Так, половые органы, – машинально повторяю я и энергично киваю. – Что еще?
   – Из сосков могут течь выделения, и они становятся похожими на воск.
   – Ага, выделения. Поняла. – Я продолжаю мотать головой. – А еще что?
   – Да, в общем, и все. Когда начнутся схватки, кобыла может лечь или встать на дыбы, бить копытом о землю. Вести себя беспокойно, ну и так далее.
   – Понятно. А вдруг начнутся роды? Что тогда? – робко интересуюсь я.
   – Ну, тут все просто. Проверь, чтобы вышли два копытца, а потом нос. Если этого не произойдет, немедленно вызывай на подмогу ветеринара. Его зовут Уолтер. Я оставил его данные в сумке с инструментом.
   – Хорошо.
   – Скорее всего, Мэйзи не ожеребится до моего приезда, но срок большой, так что надо проверять ее каждый час. Ах да, ночью можешь пользоваться веб-камерой. Я и сам обычно сплю перед телевизором.
   – А я соображу, как с этим обращаться?
   – Все предельно просто. Попроси Джуди, она объяснит. – Голос Дэна становится хриплым, в нем появляются нежные нотки. – Спасибо, детка. Когда вернусь, отблагодарю.
   – Не сомневаюсь. Если только ты вообще когда-нибудь приедешь домой.
   – Буду через пару дней, тогда все и наверстаем. Обещаю.
   – Может, приготовить для тебя ужин? – воркую я в трубку.
   – Что? За какие грехи? В чем я провинился? – с шутливым отчаянием кричит в трубку Дэн. – Ох, любимая, прости!
   – Ладно уж, – фыркаю я. – Готовить не буду, но предупреждаю, вцеплюсь в тебя мертвой хваткой. – Тихонько поглаживаю трубку. – Дэн, я правда страшно соскучилась.
   – Я тоже. Скоро вернусь, не сомневайся.
* * *
   Мутти вытирает стол розовой губкой и вопросительно смотрит на большую спортивную сумку у меня в руках. В кухне пахнет хлоркой.
   – В чем дело? – она удивленно поднимает бровь.
   – Переночую сегодня у Дэна.
   – А он уже вернулся?
   – Нет. Но одна из его кобыл должна ожеребиться, а помочь некому.
   На мгновение рука Мутти замирает в воздухе, и этот жест не ускользает от моего внимания. Однако она как ни в чем не бывало продолжает размашистыми движениями вытирать стол.
   – Schatzlein, – обращается она ко мне, – а тебе когда-нибудь доводилось принимать роды у лошади?
   – Нет, – уныло откликаюсь я и ставлю спортивную сумку на пол.
   – И что ты собираешься делать, если кобыла надумает рожать?
   – Позову на помощь Уолтера.
   – Кого?
   – Ветеринара, что работает с Дэном.
   – А, понятно. – Мутти идет к раковине, прополаскивает губку и кладет ее за краном точно по центру.
   – Дэн думает, кобыла продержится до его приезда, – утешаю я Мутти. – Вот только справишься ли ты с Евой? Она сейчас в таком состоянии…
   Мутти идет ко мне, берет мою голову пропахшими хлоркой руками и целует в лоб.
   – Не волнуйся, мы с Евой поладим. А теперь спеши на помощь своему Mann.
   По-немецки это слово, разумеется, означает «муж». Я поднимаю с пола сумку и чувствую, как по телу пробегает противный холодок страха.
* * *
   Длинная извилистая дорога к жилищу Дэна проходит между сосновых деревьев, таких высоких и густо посаженных, что в нижней части они выглядят худосочными от нехватки солнечного света. Дорога грязная, вся в ухабах и рытвинах, зимой она время от времени бывает завалена упавшими деревьями. Деревья обычно оттаскивают на обочину, где они спокойно догнивают.
   Я еду на «Камри», которая практически осталась без подвески и так и не оправилась после прошлогоднего столкновения с грузовиком. Подпрыгивая на очередном ухабе, только морщусь. Объехать их не представляется возможным. Надо постараться, чтобы в одну и ту же яму одновременно попадало только одно колесо, а больше ничем не помочь. Что и говорить, не самая практичная машина для наших краев, но когда я ее покупала, то жила совсем в другом месте.
   Владения Дэна фактически состоят из двух конюшен. Одна, что спереди, построена в 1811 году и представляет собой высокое красивое сооружение красного цвета. Недалеко от него находится, если можно так выразиться, сам дом, в котором, до того как его приобрел Дэн, никто не жил лет сто. Едва Дэн успел подписать все документы на покупку, как дом рухнул. За долгие годы муравьи-древоточцы и жуки-древогрызы, а также обильные снегопады сделали свое дело. На следующее утро после падения у останков дома собрались местные старожилы. Попыхивая трубками из стержня кукурузного початка, они сочувственно похлопывали по плечу бездомного, убитого горем Дэна и мягко журили его за нерасторопность, Мол, надо было подсуетиться и застраховать свою собственность.
   Сделанный из булыжников камин и панели по трем углам стоят невредимые до сих пор, но остальная конструкция лежит грудой руин, напоминая разваливающийся корпус затонувшего галеона или грудную клетку ветхого скелета. Дэн продает дерево местным плотникам, которые высоко ценят его структуру, прожилки и цвет, что проявляются только после покрытия лаком. Остается только пожелать, чтобы они действовали поживее и помогли скорее избавиться от проклятой развалины.
   За двумя вышеописанными строениями находится плоское бетонное здание с восемнадцатью денниками. Там Дэн обустроил изолятор и врачебный кабинет. Правда, в этом году две операционные со столами, снабженными гидравлическим приводом, использовались нечасто. Отчаянные старания Дэна спасти жеребых кобыл, у которых добывали варварским способом мочу для изготовления омолаживающих препаратов, привели к тому, что он все больше отдаляется от профессии ветеринара. И меня это настораживает. Финансовые дела Дэна официально меня не касаются, но надеюсь, вскоре я буду иметь к ним самое непосредственное отношение.
   Еще дальше, за полоской реденьких худосочных деревьев, стоит трейлер Дэна, приобретенный еще до катастрофы с домом. Дэн собирался на время поселиться там с ныне покойной женой Джил, пока ремонтируется дом. Это было одиннадцать лет назад. А теперь трейлер покоится на двух бетонных опорах, а под ним собирается мусор и отбросы, а также нашли пристанище гнезда многочисленных грызунов. При мысли о крысах меня бросает в дрожь.
   Джуди в полном одиночестве убирает вилами дымящийся навоз в главной конюшне. Компанию ей составляет только припаркованный в проходе трактор. Мое появление ее удивляет. По крайней мере, если судить по выражению лица. Хотя по Джуди ничего не поймешь.
   Джуди похожа на жердь, такая же тощая и длинная, а волосы всклокочены почище моих. Возле рта и на лбу пролегают глубокие морщины. Она носит круглые очки с толстыми стеклами, которые увеличивают глаза, и создается впечатление, что Джуди слегка косит.
   – Эй, может, нужна помощь? – спрашиваю я и беру стоящие у стены вилы.
   Джуди вытирает лоб тыльной стороной руки, оставляя на нем следы навоза.
   – Ох, очень кстати.
   – А где Честер?
   – Уехал.
   – Я думала, он пробудет здесь до конца дня.
   – Тереза вконец измучилась. Трое детишек не спали всю ночь, а теперь, похоже, и она сама заболевает. Пригрозила, что уйдет от Честера, если он немедленно не явится домой.
   – Ну, ее можно понять, – соглашаюсь я, заглядываю в денник и ужасаюсь царящему там беспорядку. Денник принадлежит Ринго, который раньше был выставочной лошадью, а потому его не выгоняли на пастбище. В результате он никогда там не опорожняется, а бережет все свое добро до вечера и, когда приходит в стойло, буквально устраивает там потоп. Потом он начинает расхаживать кругами, разнося мочу и экскременты по всем углам.
   – Ух, – выдыхаю я.
   – Ха, – отзывается через стену Джуди, – кто нашел, тот и убирает.
   Я только пыхчу в ответ:
   – Без лопаты здесь не обойтись.
   Мы с Джуди все утро убираем навоз, чистим ведра и наполняем их свежей водой, замешиваем корм, вытираем пыль и снимаем паутину с окон, выгружаем содержимое трактора в навозную кучу и засыпаем сверху опилками. В завершение обрызгиваем водой и подметаем проход. Теперь конюшня сияет чистотой, и приводить сюда лошадей просто грех. Точно так же происходит с уборкой кухни: не успеешь все вычистить, как снова пора садиться за стол.
   Справившись с делами, мы с Джуди сидим в кабинете Дэна и с жадностью поглощаем поздний ланч от «Раффлз», запивая его колой. Мы с ног до головы перепачканы навозом, слизью и прилипшими к волосам и одежде опилками. Я снимаю сапог и выбиваю его о видавшее виды кресло, вытряхиваю опилки из носка и отскребаю грязь от лодыжки. Потом ставлю ногу на ящик с гвоздями и снова откидываюсь на спинку кресла.
   – А как там Мэйзи? – интересуюсь я с полным ртом, набитым лакричными конфетами. Стараюсь казаться беззаботной, а сама краешком глаза неотступно слежу за Джуди.
   – По-моему, прекрасно. – Джуди складывает в ряд три колбаски «пепперони» и откусывает кончики. – Эй, да ты никак трусишь?
   – Совсем чуточку.
   – Ну и зря. Ничего страшного, – с безмятежным видом заверяет Джуди. – Просто помни: наша главная цель – здоровый жеребенок!
   – Прости, Джуди, но это слабое утешение.
   Джуди перестает жевать и смотрит на меня. Сквозь толстые стекла очков ее глаза кажутся огромными.
   – Да ты и правда боишься! – удивляется она.
   – Нисколько. То есть совсем немножко, – признаюсь я.
   – Ты же сама рожала и знаешь, как это происходит.
   – Верно. Только не всегда все получается, как запланировано.
   Например, иногда случается разрыв матки. При этой мысли рука инстинктивно тянется к животу. Джуди молча следит за моими движениями.
   – Послушай, остаться на ночь не могу, а то детишки натворят дел. Но если вдруг у Мэйзи начнутся роды и ты растеряешься, не стесняйся, звони, и я сразу же приеду.
   Я жую мятную конфету, а на глаза наворачиваются слезы. Я страшно благодарна Джуди.
   – Спасибо, Джуди. Мне действительно может понадобиться помощь.
* * *
   После ланча Джуди уезжает по делам. Лошадей пригонят еще не скоро, и я направляюсь в кабинет Дэна и включаю компьютер. Пароль – мой день рождения. Как мило с его стороны.
   Я не слишком хорошо разбираюсь в родах лошадей, а вот в «Google» ориентируюсь вполне сносно и вскоре нахожу нужный экспресс-курс. Так, какие проблемы возникают чаще всего? Ага, роды при тазовом предлежании? Пожалуйста, вся информация к вашим услугам. Патологические роды или не отделяется плацента? Будьте любезны, читайте четкие инструкции. Кроме того, можно позвонить Уолтеру. К огромному облегчению, узнаю из курса, что надо оставить кобылу в покое, и в большинстве случаев она прекрасно справляется сама, без посторонней помощи. Более того, настоятельно рекомендуется не тревожить животное, чтобы пуповина оставалась целой как можно дольше и к плоду поступала плацентарная кровь.
   После полудня я все еще просматриваю инструкции в поисках нужной информации. Затем выключаю компьютер и возвращаюсь в конюшню, замешиваю отруби в ведре, засовываю в карман скребницу и иду в загон к Белле.
   Белла – особый случай, и я лично за нее отвечаю. Дэн привез эту тридцатичетырехлетнюю кобылу несколько месяцев назад. Большую часть жизни она прожила безбедно, но в прошлом году ее хозяин попал в тюрьму из-за неприятной истории со стрельбой из дробовика. Сосед, который забрал к себе двадцать шесть кобыл и меринов, в лошадях не разбирался, поместил их в один загон и раз в день бросал через забор груду сена. Белла была стара и страдала артритом, а потому ее вечно оттесняли от еды. На земле в ту пору лежал снег, так что рассчитывать на траву тоже не приходилось. Без хозяина, медицинской помощи и нормального питания Белла просто зачахла. В один прекрасный день новый владелец наконец заметил, что дело неладно, и отправил истощенную кобылу на аукцион. Дэн подоспел вовремя, за несколько секунд до того, как аукционер ударил молотком, и купил Беллу, заплатив на несколько центов за фунт веса больше, чем человек с живодерни.
   Он привез кобылу домой в канун Рождества. В жизни не видала более жалкого зрелища. Ни дать ни взять мешок костей, с низко опущенной головой, спутанной гривой и хвостом и отвислой нижней губой, будто животное не имело сил закрыть рот. Некогда гнедую масть вытеснила седина.
   Я не раз наблюдала, как Дэн выхаживает безнадежных лошадей, возвращая их к жизни. Когда традиционные ветеринарные методы не дают результата, в ход идут все средства, от специального массажа до иглоукалывания и ароматерапии. Однако в случае с Беллой ничего не помогало, и, поскольку с точки зрения медицины разумного объяснения этому не нашлось, Дэн решил, что кобыла просто устала жить.
   Я с таким выводом смириться отказывалась. Что-то в глазах Беллы меня насторожило и не давало покоя. Пустые остекленевшие глаза, какие я видела у большинства лошадей, прибывших на ферму Дэна. Казалось бы, ничего особенного. И все же я уловила разницу. Поскольку мы с Джоан работали с учениками по очереди, выходные дни я стала проводить с Беллой.
   Благодарность Дэна не знала предела. Сам он трудился по четырнадцать часов в сутки, занимаясь акклиматизацией очередной партии спасенных лошадей. А я, видя его радость, изо всех сил старалась вернуть к жизни старую кобылу. Пусть Дэн знает, что мне не безразлично дело, которым он занимается, и он всегда может рассчитывать на мою поддержку. Пусть поймет, что я жажду разделить с ним все тяготы… Черт побери, пусть, наконец, сообразит, что я созрела для начала новой совместной жизни!
   Я поместила Беллу в отдельный пастбищный загон, где никто не мог отнять у нее еду, а в соседний загон поселила для компании древнего мерина чистых кровей. Я покупала для Беллы кормовые гранулы, овес, морковь и мятные карамельки, испробовала все приемы, испытанные в прошлом году на Восторге. Но мои героические усилия шли прахом, и Белла с каждым днем становилась все худее, и уже едва держалась на ногах.
   Перелом, приведший к полному выздоровлению, наступил во время моего отсутствия, в один из дней, когда я давала уроки в Мэпл-Брук. Иногда жизнь преподносит подобные приятные сюрпризы.
   Дэн в карантинной конюшне замешивал в ведрах отруби, предназначенные для пациентов, нуждающихся в хирургическом лечении, стараясь замаскировать привкус лекарств. Белла каким-то образом сбежала из загона и, привлеченная запахом, явилась к Дэну. Вероятно, кобыла проявила завидную настойчивость. Я при этом не присутствовала, но благодаря красочному описанию Джуди отчетливо представила забавную картину. Дэн пляшет между ведрами, безуспешно стараясь отогнать Беллу. На Джуди было смотреть еще смешнее: она по очереди изображала Дэна и лошадь, неуклюже размахивая длинными руками и ногами, словно марионетка.
   С того дня Белла стала выздоравливать. Она так полюбила мешанку из отрубей, что, опорожнив ведро, вылизывала его с закрытыми от удовольствия глазами. А еще Белла снова начала есть сено.
   Мы поняли, что дело идет на лад, когда, придя к Белле в загон, увидели, как она обнюхивает через забор своего соседа, мерина Барни.
   Теперь они неразлучные друзья и пасутся в одном загоне. Большую часть дня так и дремлют, стоя на солнышке, прижав голову к крупу приятеля.
   Я подхожу к Белле с ведром корма, и кобыла, подняв голову, издает тихое ржанье – особое приветствие, которое лошадь приберегает для любимой хозяйки.
   – Привет, мои милые, – здороваюсь я, открывая ворота. Белла тяжелой поступью плетется ко мне и сует голову в ведро, которое я еще не успела поставить на землю. Барни, мельком глянув на меня, снова погружается в дремоту. Мешанка из отрубей его не привлекает. Они с Беллой идеальная пара, ни дать ни взять Джек и миссис Спрэт.
   Белла приступает к еде, а я достаю из кармана скребницу и провожу по ее бокам. Пальцами распутываю несколько колтунов на хвосте. Белла не удостаивает меня вниманием и, доев отруби, долго вылизывает пустое ведро. Глаза кобылы крепко зажмурены. Покончив с любимым занятием, она вытаскивает голову из ведра и смотрит на меня. Потом лижет пахнущую отрубями руку и бредет к своему другу Барни.
   Я направляюсь к выходу и замечаю Джуди, которая идет в нашу сторону. Она спотыкается о скользкий ком грязи.
   – Ух ты! – пыхтит она, сосредоточенно оглядываясь, и тут же снова спотыкается. Перед загоном Джуди резко тормозит, поправляет на носу очки и упирается руками в бока. Она косит глазом, хотя солнце светит у нее за спиной, пробиваясь лучами сквозь волосы, которые напоминают ореол из стальной стружки.
   – Я, пожалуй, поеду, ладно?
   – Что еще нужно сделать? Приготовить еду на вечер?
   – Все уже готово, остается только раздать корм лошадям.
   – Спасибо, Джуди, ты просто золото.
   – Вот еще, скажешь! – Она поворачивается, намереваясь уйти.
   – Послушай, Джуди, когда ты в последний раз навещала Мэйзи?
   – Только что. Она хандрит, так что можешь не беспокоиться.
   – Как ты сказала?
   – Мэйзи очень привязана к Дэну, а его рядом нет.
   Вид у меня явно растерянный, и Джуди продолжает свою мысль:
   – Однако животные сами знают, что делать в подобных случаях. Но на всякий случай заглядывай к ней каждый час. Кстати, ты умеешь пользоваться веб-камерой?
   – К сожалению, нет, – честно признаюсь я.
   – Настрой телевизор на третий канал, а потом нажми клавишу «ввод» на большом дистанционном пульте.
   – Вроде ничего заумного.
   – Да уж, не нейрохирургия, – хмыкает Джуди и уходит.
   Я морщусь, опасаясь, что Джуди меня сглазила и накликала беду. Из собственного опыта знаю, что подобные заверения всегда бывают предвестниками катастрофы.
   Через полчаса Джуди уезжает домой, и тут же небо раскалывает вспышка молнии, раздается оглушительный удар грома, и на мою голову выливается океан воды. Ума не приложу, откуда что взялось. Когда я последний раз смотрела на небо, по нему плыли милые пушистые облачка, может, немного тяжеловатые, но ничего не предвещало бури. И вот теперь льет как из ведра. Вернее, это даже не дождь, а смесь дождя с крупными хлопьями снега, которые тают, едва коснувшись земли, и превращаются в хлюпающую грязь. Вязкая жижа под ногами разевает хищную пасть с намерением проглотить мои сапоги, а я мечусь между пастбищем и конюшней, спеша загнать под крышу лошадей, пока они не промокли.
   Лошади столпились у ворот, снег уже покрыл их гривы и спины. Животные дрожат и недоумевают, почему я так копаюсь.
   Наконец все лошади водворены в конюшню и насухо вытерты. Они мирно жуют сено из люцерны, а я прошу у каждой прощения. Ведь других людей здесь нет, а значит, ответственность за их жизнь полностью лежит на мне. Я высовываю голову на улицу и с обреченным видом смотрю на виднеющуюся вдали карантинную конюшню, где обитает Мэйзи.
   И прихожу к выводу, что, прежде чем воспользоваться веб-камерой, нужно лично проверить, как себя чувствует жеребая кобыла. Я хватаю пустой мешок из-под корма и, держа его над головой, выбегаю в бушующую пургу. На полпути к карантинной конюшне ноги разъезжаются, и я машу руками, стараясь сохранить равновесие. Мешок улетает в сторону, окатывая меня водой. Устоять на скользкой земле невозможно, и я с глухим стуком падаю на землю. Слышу, как что-то щелкает в бедре, вскрикиваю от боли и хватаюсь обеими руками за ногу. Пальцы впиваются в мокрую джинсовую ткань. Невыносимая боль пронзает тело, и я уже не знаю, смогу ли подняться и продолжить путь. Потом понимаю, что ждать помощи не от кого, собираюсь с силами и с трудом встаю на ноги. Убедившись, что могу передвигаться, стиснув зубы и преодолевая боль, хромаю дальше. Предательский мешок из-под корма брошен в грязи. Наверняка утром я на нем поскользнусь и сверну себе шею.
   Наконец добираюсь до карантинной конюшни и на трясущихся ногах захожу внутрь.
   Мэйзи в конюшне одна, хотя остальные денники готовы к приему лошадей, которых в этот момент Дэн, возможно, гонит к своей ферме. Мэйзи занимает помещение для жеребых кобыл, состоящее из двух обычных денников, между которыми убрали перегородку. Мэйзи – кобыла черно-белой масти породы першерон с мохнатыми ногами и бакенбардами, обрамляющими крупную костистую морду. Она уже обжилась на ферме, но новая семья проявила некоторую нервозность по поводу ее беременности и предстоящих родов на их территории, и потому пришлось перевести Мэйзи в карантинную конюшню.
   Заглядываю в денник и вижу повернутый ко мне черно-белый круп и необъятных размеров брюхо. Хвост кобылы обмотан, чтобы не мешал при родах, а на полу вместо опилок постелена солома, так как опилки могут попасть в нежные ноздри жеребенка.
   Мэйзи делает вид, что не замечает моего прихода, а сама настороженно поводит ушами и прижимает их к голове. Вместо приветствия она отставляет правую заднюю ногу так, чтобы помешать мне войти.
   Делать нечего, я открываю дверь и приседаю, чтобы проверить корзину с медицинскими принадлежностями для родов, которая стоит рядом с денником. Однако в этой позе пребываю недолго, так как, не удержавшись, падаю на пол. К уже имеющимся травмам добавляется ушибленный копчик и вывихнутое запястье. Я-то решила, что сумею присесть на одной здоровой ноге, но, видимо, переоценила свои возможности. Отсутствие тренировок рано или поздно дает о себе знать.
   Как бы там ни было, очнулась я уже на полу рядом с медицинским комплектом, который представляет собой синюю пластиковую корзину для белья, накрытую сложенной простыней. Чего только нет в этой корзине: короткие и длинные перчатки, тюбик кровоостанавливающей пасты, йод, дезинфицирующее средство, куча пушистых полотенец и полотняных мешочков, хирургические ножницы, которые придется стерилизовать, так как они находятся в застегнутом на молнию пакете для заморозки. А еще фонарик, длинная спринцовка, зажимы, пакеты для мусора, термометр, стетоскоп, шприцы с иглами для подкожных инъекций, межзубная нить и сотовый телефон. Я по очереди извлекаю из корзины все предметы, стараясь их запомнить. Добравшись до дна, складываю все обратно в корзину и с трудом поднимаюсь на ноги: ушибленная нога напоминает о себе. Мэйзи по-прежнему стоит, повернувшись задом к двери. Я с тоской рассматриваю обмотанный хвост. Хоть бы догадалась убрать его в сторонку, а то ничего не рассмотреть. Однако кобыла и не думает облегчить мне участь. Я оглядываю пустой проход. А что, если завтра меня найдут здесь с разбитой головой?
   Перепачканной рукой отбрасываю с лица грязные волосы и осторожно отодвигаю щеколду. Мэйзи тут же открывает глаза, переваливается всей тяжестью на другую сторону, оставляя свободной одну заднюю ногу, чтобы лягнуть, если мои действия придутся не по нраву.
   Я стою на месте и прищелкиваю языком:
   – Ну же, девочка, подвинься, дай пройти!
   Кобыла не внемлет моим мольбам и не двигается с места. Слегка приоткрываю дверь, протягиваю руку и подталкиваю Мэйзи. Она недовольно прижимает уши, и я ретируюсь.
   Беспомощно оглядываюсь по сторонам и, смирившись с судьбой, открываю дверь и проскальзываю внутрь мимо грозящего размозжить голову копыта.
   Мэйзи тяжело вздыхает, будто хочет сказать: «Ну ладно, так и быть! Делай, что положено, и оставь меня в покое!» И тут я вспоминаю последние дни своей беременности и невольно проникаюсь искренним сочувствием к бедняжке Мэйзи.
   Подхожу к кобыле спереди, чтобы она могла со мной лучше познакомиться. Не хочу уподобляться грубияну врачу, что зашел ко мне в предродовую палату и сразу погрузил руку во влагалище по самый локоть. И только тогда соизволил назвать свое имя, и то лишь после недвусмысленного намека, что помимо прочего у меня еще имеется и голова.
   Я беру в ладони голову Мэйзи и начинаю ласково увещевать, но кобыла явно не в духе. Она настороженно прижимает уши, а в глазах появляется сердитый блеск.
   Ладно, пусть себе брюзжит, в ее положении это простительно. Может, она сейчас хочет превратиться в свою тезку, легкомысленную птичку Мэйзи из детского мультика и подбросить яйцо для высиживания обстоятельному слону Хоторну.
   Я пристраиваюсь сбоку и держусь за плечо Мэйзи, опасаясь в очередной раз рухнуть на землю. Заглядываю ей под брюхо: соски набухли, но выделений не наблюдается, и ничего похожего на воск тоже нет. Значит, здесь все в порядке. Потом робко захожу сзади и, преодолевая страх, хватаю обернутый хвост. Возмущение Мэйзи не знает предела, она описывает хвостом круг, пытаясь вырваться. Но я держу крепко. Получается своеобразное соревнование по перетягиванию каната. Наконец кобыла сдается и позволяет отвести хвост в сторону.
   Наклоняю голову с намерением оценить ситуацию. Да, половые органы набухли, но ведь Мэйзи должна вот-вот родить. Еще раз осматриваю живот, будто делаю в уме моментальный снимок, и отпускаю хвост. Затем снова захожу спереди и благодарю Мэйзи за то, что проявила любезность и не лягнула.
   Поскольку я еще не заслужила прощения за вопиющее нарушение правил приличия и явилась в конюшню, даже не захватив с собой морковки, начинаю униженно молить Мэйзи, чтобы она не вздумала рожать до приезда Дэна. После этого опасливо крадусь мимо грозно поднятого копыта и плетусь по хлюпающей грязи к трейлеру Дэна.
   Взбираться по лестнице тяжело, особенно если учесть, что нужно перепрыгивать через прогнившие ступеньки. Открываю настежь дверь с сеткой, и она с грохотом ударяется о наружную стену, да так там и остается. На заплетающихся ногах захожу внутрь, едва не рыдая от счастья, что нахожусь в каком-никаком помещении и в ближайшее время не надо его покидать. И не надо отскабливать грязь от ног и осматривать чьи-то там соски.
   Стянув сапоги и носки, оставляю их у входа и прохожу по оранжевому ковру в спальню Дэна, где переодеваюсь в сухие спортивные брюки и футболку. Брюки мне велики и собираются складками, но здесь тепло и сухо, а потому настроение значительно улучшается.
   Моя одежда промокла насквозь, и бросать ее в корзину для грязного белья не стоит. Пожалуй, лучше унести в ванную комнату и оставить в раковине. Однако некое подобие тины по краям раковины вызывает определенные опасения. Изучив пол, вижу, что он ничуть не чище, так что выбор у меня небогатый. Да бог с ней, с одеждой, пусть валяется!
   Затем я исследую содержимое аптечки в поисках обезболивающих средств. Обнаружив пятно плесени, невольно передергиваюсь. Да, здесь полно всяких лекарств, жаль только, что предназначены они не для людей. Что ж, делать нечего, надо отправляться на поиски спиртного.
   И вот я уже топчусь на кухне и с чувством вины разглядываю холодильник. На то имеются веские причины. В прошлом году я устроила здесь пожар, а так как у Дэна своеобразные представления о ремонте, дело ограничилось «легким проветриванием». Потом он все-таки купил подержанную плиту, установил вытяжку и – о чудо! – замазал краской черные стены и потолок. Эту процедуру приходится время от времени повторять, так как грязные жирные полосы проступают через краску. Ну вот как сейчас.
   Мне хотелось сделать на кухне капитальный ремонт, но Дэн наотрез отказался. Я умоляла, чтобы он хотя бы позволил заменить плиту – Дэн даже на это не дал согласия.
   И теперь вместо погибшей при пожаре зеленой плиты производства 1970 года на кухне красуется ржаво-коричневое сооружение, изготовленное в восьмидесятые.
   Я открываю холодильник, стараясь не смотреть на допотопную плиту и черные разводы на стенах. Глаза пробегают по пустым полкам в тщетных поисках съестного, и я чувствую, как в душе нарастает отчаяние. Вот большая банка с маринованными огурцами фирмы «Клаас», но при ближайшем рассмотрении оказывается, что в рассоле одиноко плавает случайно затерявшийся маленький огурчик. А, вижу две пластиковые бутылки укрепляющего соевого напитка, но бока их раздуты, а дата изготовления наводит на недобрые мысли. Есть еще коробка пекарного порошка, возраст которой мне хорошо известен, так как ее предшественница погибла в пламени пожара. Кроме того, в глубинах холодильника затерялась пластмассовая бутылочка с французской горчицей, не поддающаяся описанию банка с ким-чи и – благодарю тебя, господи, за проявленное милосердие! – три банки пива «Боддингтон»! Да святится имя твое!
   Я достаю высокую желтую банку и подготавливаю стакан. Из личного опыта знаю, что пиво «Боддингтон» требует бережного обращения, так как в банке плавает некая штуковина, якобы предназначенная для удобства. Но на самом деле стоит открыть банку, и пиво с брызгами расплескивается в разные стороны. Итак, я устанавливаю стакан рядом с банкой, ногтем большого пальца поддеваю язычок, а сама наклоняюсь так, чтобы ухватить ртом драгоценные капли. Наконец, приоткрываю банку и вижу, как поднимается пена. В этот момент раздается телефонный звонок. Оглядываюсь на телефон, потом на пену и решаю сначала заняться делом. Полностью открываю банку и припадаю губами к отверстию. Так, теперь ситуация под контролем. Утерев губы тыльной стороной ладони, беру трубку:
   – Алло, слушаю!
   На другом конце слышится непонятное шуршание.
   – Алло? – повторяю я и с тоской смотрю на пиво.
   Пена поднимается все выше. В животе урчит, и я вспоминаю о безрадостных перспективах в отношении ужина. Может, у Дэна в шкафчике затерялись овсяные хлопья? Или макароны с сыром? Да хоть что-нибудь, черт возьми!
   Я уже собираюсь положить трубку, но в этот момент слышу неуверенный женский голос:
   – Ох, кто это?
   – А кто вам нужен? – интересуюсь я и, зажав трубку между головой и плечом, пытаюсь дотянуться до заветной и такой недосягаемой банки.
   Удалось! Подцепив кончиками пальцев стакан, наклоняю его и наблюдаю, как он наполняется пивом насыщенного коричневого цвета с каскадом пены. Истекаю слюной, словно собачка Павлова. Да, я определенно заслужила этот божественный напиток, так как день выдался тяжелый. Кроме того, человеку под хмельком море по колено, а ведь еще предстоит пережить одинокую ночь в покрытом плесенью трейлере. Не говоря уже о полчищах грызунов, что нашли под ним приют.
   – Нет, ничего, я перезвоню, – лепечет в трубке женщина.
   – Но послушайте…
   На другом конце раздается щелчок.
   В недоумении пожав плечами, кладу трубку и делаю большой глоток, а затем осторожно продвигаюсь в сторону гостиной. Я – особа эксцентричная, и под действием эмоций могу расплескать пиво. А этого допустить нельзя, потому что другого ужина у меня не предвидится.
   Добраться до кушетки удается не сразу, но зато пиво донесено в целости и сохранности, и я бережно ставлю банку на кофейный столик рядом с дистанционным пультом. В доме Мутти я бы воспользовалась специальной подставкой, но в трейлере Дэна подобные предметы роскоши не водятся, а материал, из которого сделан столик, лишь отдаленно напоминает дерево.
   Водрузив ушибленную ногу на пластиковую столешницу, откидываюсь на подушки и протягиваю руку к пульту с твердым намерением освоить веб-камеру.
   Экран мгновенно оживает, и на нем появляется мужчина, держащий в руках длинный гибкий предмет, напоминающий трубку. С нескрываемым отвращением он отгрызает от непонятного предмета куски, а тот поддается с трудом. Похоже, вещица довольно жесткая и жилистая. Мужчина зажмуривает глаза и поджимает губы, пытаясь прожевать кусок. Присутствующие зрители истошно вопят: «Фу, гадость! Давай, не отступай! Ты хочешь его проглотить!» Потом раздается стон, будто публика собирается повторить увиденный трюк.
   Я с неописуемым ужасом сознаю, что смотрю «Фактор страха», любимое телешоу Евы, а участник шоу на экране пытается съесть не что иное, как отчлененный пенис. Лихорадочно ищу на пульте клавишу «ввод», чтобы отключиться, но ее нет.
   В памяти всплывают слова Джуди: «Возьми большой пульт». «Не отступай, ты сможешь! – подбадривает несчастного ведущий, хотя сам корчится от омерзения. – Осталось три минуты! – ревет он утробным баритоном. – Никого не слушай! Глотай! Вспомни о пятидесяти тысячах!»
   В отчаянии я осматриваю комнату в надежде отыскать злополучный большой пульт. Потерпев фиаско, шарю по подушкам. Да куда же он подевался!
   «Эй, лопух, подумай, где эта штука была раньше!» – визжит второй участник шоу, но в следующий момент, по-видимому, вспоминает об этом сам. Лицо мужчины искажает гримаса отвращения, он изгибается всем телом, повернувшись спиной к камере, хватается за грудь и притопывает ногой, как скрипач на сельской вечеринке.
   Я затыкаю рот, борясь с приступом тошноты, и с нарастающим отчаянием засовываю руки под подушки, но не нахожу ничего, кроме крошек непонятного происхождения, оберток от тонизирующих батончиков и нескольких монеток. Чувствую, что меня вот-вот вырвет и времени на поиски не остается. Хватаю маленький пульт и выключаю телевизор. В этот момент снова звонит телефон. Я вскакиваю с кушетки и хромаю к аппарату, стараясь справиться с очередной волной тошноты. В спешке я, вероятно, слишком сильно нажала кнопку на пульте, так как телевизор снова включается сам собой. И продолжает вещать, так как дотянуться до пульта я уже не могу. Стиснув зубы, вцепляюсь в ушибленное бедро.
   – Алло! – кричу я в трубку, зажимая рукой второе ухо, чтобы не слышать стонов и воплей омерзения, доносящихся из соседней комнаты, которую отделяет от кухни только длинный кухонный стол.
   – Ох, черт возьми! – слышится тот же женский голос. – Опять ошиблась номером.
   – Да кто вам нужен? – с нескрываемым раздражением интересуюсь я. Меня можно понять. Бедро нестерпимо болит, за спиной какие-то люди поедают пенисы, а мозг сверлит наводящая ужас мысль: что за дамы звонят в такой час Дэну и не желают себя назвать, услышав мой голос?
   – Пытаюсь дозвониться до центра по спасению лошадей, – отвечает женщина.
   Я с облегчением закрываю глаза и осеняю себя крестным знамением, хотя и не принадлежу к числу ревностных католичек.
   – Вы попали по адресу. Это приют для лошадей «Рассвет».
   – Тогда почему сразу не говорите? – возмущается женщина.
   От удивления поначалу не знаю, что ответить.
   – Видите ли, телефон также используется для личных нужд. Чем могу помочь?
   – Мне необходимо избавиться от лошади.
   – Вот как. – Я пребываю в некотором замешательстве. Странная попалась собеседница, и ее тон невольно настораживает. – Мне необходимо узнать некоторые сведения. Подождите минутку, пока я найду ручку. – Дергаю за рукоятку выдвижного ящика, где Дэн хранит разное барахло. Из-за многочисленных слоев краски ящик не желает поддаваться, и когда наконец я рывком его открываю, на пол с грохотом вываливаются отвертки, куча батареек, этикетки и коробка с анальгетиком для лошадей.
   Я роюсь в рассыпавшихся гранулах, пробойниках для очистки копыт, просроченных купонах и другом хламе и, в конце концов, натыкаюсь на ручку и бумагу для заметок.
   – Я готова, – сообщаю собеседнице и на листке бумаге проверяю, годится ли найденная ручка для записей. – Сообщите свое имя и номер телефона. Владелец приюта перезвонит вам, когда вернется. – Я оглядываюсь на телевизор, который, слава богу, умолк. Вероятно, после успешного поедания пениса.
   – Вы о чем? Когда он вернется?
   – Через пару дней. Он сейчас в Канаде. Везет сюда очередную партию лошадей.
   – Так долго я ждать не могу.
   – Сочувствую, но раньше он не приедет. Впрочем, я могу оформить все документы и без него. Назовите номер факса, по которому послать документы об отказе, или, может быть, хотите их забрать сами?
   – Я продаю лошадь, а не отдаю даром.
   Ответ озадачивает, и я отодвигаю ручку в сторону.
   – Вы понимаете, что звоните в благотворительный приют?
   – Разумеется.
   – Мы не покупаем лошадей.
   – А как же жеребые кобылы, которых держат, чтобы брать мочу? Ведь их вы покупаете, так?
   – Да. – Я еще сильнее нахмуриваю брови. – Но только чтобы спасти их от бойни.
   – Именно поэтому я и подумала, что вы купите Сквайра. Перекупщик, с которым я говорила, предложил за него триста пятьдесят долларов.
   – Какой перекупщик? – с замирающим сердцем спрашиваю я.
   – Джек Харрисон.
   – Но он же настоящий убийца!
   – Вот именно. Потому я и решила сообщить сначала вам, – доносится из трубки безразличный голос.
   – Послушайте, по-моему, вы не понимаете принцип работы нашего приюта. Мы сильно ограничены в средствах и зависимы от добровольных пожертвований в качестве сена, противогельминтных средств, зерна… ну, и всего остального. Кузнецы бесплатно подковывают лошадей, а волонтеры работают в конюшнях. Я не уверена, что на нашем банковском счете найдется сумма в триста пятьдесят долларов. Мы с радостью примем вашу лошадь и дадим ей кров, но заплатить за нее нет возможности.
   – А бесплатно я Сквайра не отдам, не могу позволить себе такую роскошь.
   Сжав губы, что есть силы растираю лоб и после достаточно долгого размышления принимаю решение:
   – Хорошо, позвоните перекупщику и скажите, что сделка аннулируется. – «Что ж, заплачу за лошадь из своих денег. Прекрасная возможность компенсировать Дэну утрату сгоревшей плиты».
   – Значит, вы его берете? – Голос на другом конце провода звучит гораздо жизнерадостней.
   – Да, берем.
   – Тогда приезжайте сегодня вечером.
   – Зачем?
   – Потому что утром приедет перекупщик.
   – Так скажите, что сделка не состоится.
   – А вдруг вы пойдете на попятный? Кто вас знает?
   Я только горестно вздыхаю в ответ:
   – Ладно, договорились. Где вы живете?
   – Вы не пожалеете. Чудесная лошадка. Аппалузская верховая, хотя по виду скорее чистокровная. Стройная сильная. Из Сквайра получится прекрасная спортивная лошадь.
   – Я спрашиваю, где вы находитесь?
   На другом конце провода наступает долгая пауза.
   Я снова тяжело вздыхаю, но стараюсь говорить любезно:
   – Будьте добры, объясните, как до вас добраться. Я приеду сегодня вечером.
   – И привезете четыре сотни?
   От неожиданности у меня отвисает нижняя челюсть:
   – Но вы только что сказали, что Харрисон предлагает триста пятьдесят!
   – Ну, думаю, что как спасители лошадей вы заплатите чуть больше, – слышится жеманный голосок. – Сами понимаете…
   – Хорошо, – устало бросаю я в трубку. – Только скажите, как вас найти.
   И женщина пускается в объяснения, время от времени прерывая их дифирамбами в адрес Сквайра. Мол, такая чудная лошадь стоит гораздо больше, и если бы не острая нужда в деньгах, убитая горем хозяйка ни за что на свете с ней бы не рассталась. А так придется пережить разлуку с любимым животным. Она лопочет и лопочет, но я уже не слушаю.
   Какая разница, хорошая лошадь или никудышная. Я все равно поехала бы за несчастным созданием на край света, даже окажись оно ламой.

Глава 3

   Наконец замечаю его в боковом зеркале, когда машина уже проехала мимо. Я съезжаю на размытую обочину и разворачиваю машину. Этот маневр удается лишь потому, что сзади не прицеплен трейлер. Я уже отъехала от жилища Дэна и вдруг сообразила, что сижу за рулем «Камри», а следовательно, лошадь сегодня привезти не удастся. И все-таки решила съездить, расплатиться за несчастное животное и взять с женщины расписку, а заодно строго предупредить о юридических последствиях, которые повлечет за собой двойная продажа. Подобные трюки обойдутся долларов в восемьсот. А утром можно вернуться и предъявить права на лошадь.
   Слава богу, дождь прекратился. Дорога извилистая и узкая, по обе стороны растут густые деревья, на стволах которых, в том месте, где начинаются ветви, виднеются толстые дискообразные грибы. Я всегда считала их древесными грибами, хотя понятия не имею, как они называются на самом деле.
   Подъездные дороги рассмотреть трудно, так как они не заасфальтированы. Темнота еще больше осложняет задачу, и я вынуждена низко наклоняться к рулю и косить глазом в сторону, чтобы рассчитать четвертый поворот. Но он оказывается заросшей тропинкой, так что приходится возвращаться на большую дорогу.
   Останавливаюсь наобум у следующего поворота, где виднеются две уходящие в гущу деревьев колеи, и решаю ехать по их следу. Несколько минут машина петляет по дорожке, а потом выезжает на покрытую хлюпающей грязью поляну. Я стараюсь держаться ближе к деревьям, стремясь объехать опасное место. Нужно, чтобы, по крайней мере, под двумя колесами оставалась твердая почва.
   Выпрыгнув из машины, смотрю на непролазную грязь под ногами и выискиваю крошечные островки из гниющих листьев, на которые можно поставить ногу.
   Жилище женщины представляет собой крошечный ветхий домик с полуразвалившимся крыльцом. Когда-то он был покрашен в белый цвет, о чем свидетельствуют уцелевшие мазки краски. Недалеко от дома виднеется маленький пастбищный участок с неким подобием забора. Некоторые доски отсутствуют, а остальные сломаны пополам, и их острые края воткнуты в землю. Неужели здесь держат лошадь? Нет, не может быть!
   В замешательстве осматриваюсь по сторонам в поисках лошадиного убежища. Невдалеке виднеется еще несколько построек, но ни одна из них не годится для конюшни. Но если лошади нет ни в одной из построек, значит, она где-то бродит сама по себе. При этой мысли я с опозданием раскаиваюсь, что не заехала к Мутти и не взяла пикап и трейлер.
   С нарастающей тревогой направляюсь к дому и замечаю разбитые окна и сломанные ставни.
   На крыльце сидит маленькая девочка лет трех с кудрявыми темными волосами. На ней желтое платьице и линялая голубая курточка с расстегнутой молнией. На ногах туфельки, но носки отсутствуют. Девочка вертит в руках куклу Барби, на которой нет одежды. И этот факт еще больше настораживает. Желто-коричневое тело куклы с осиной талией и торчащими грудями разрисовано шариковой ручкой, и синие разводы напоминают варикозные вены. При ближайшем рассмотрении оказывается, что Барби не совсем голая. Ее ноги обуты в розовые туфельки, инкрустированные стразами.
   Девочка поднимает глаза и в недоумении смотрит в мою сторону.
   – Привет, детка. – Я с ласковой улыбкой наклоняюсь к ребенку: – А твоя мамочка дома?
   Девочка вскакивает с места и бежит мимо меня в дом. С грохотом захлопывается дверь с рваной сеткой. Я замечаю вырванные из ржавых петель пружины.
   Через некоторое время на крыльцо выходит миниатюрная женщина с собранными в неряшливый узел темными волосами. Меня поражает ее хрупкая фигурка и бледное лицо. Я представляла ее себе иначе.
   – Здравствуйте, я – Аннемари Циммер из приюта «Рассвет». – Я делаю шаг вперед и протягиваю руку для приветствия.
   – Привет, – отзывается женщина. От ее бравады не осталось и следа. – Юджени Элкот, – представляется она. Я пожимаю вялую, словно дохлая рыба, руку.
   – Итак, – начинаю я, упершись руками в бока и оглядываясь по сторонам в поисках объекта, ласкающего взгляд, чтобы сказать хозяйке дежурный комплимент. – Это ваша дочурка?
   – Да.
   – Прелестная малышка.
   – Спасибо. – И ни гордой материнской улыбки, ни забавной истории о своем ребенке. Даже имени девочки не назвала. – Полагаю, вы хотите взглянуть на Сквайра.
   – Э… ну да, разумеется. – Я с тревогой кошусь на дом и чувствую непреодолимое желание потянуть время, потому что теперь судьба ребенка волнует меня не меньше участи лошади.
   – Подождите, – небрежно бросает Юджени и исчезает за дверью. Вскоре она появляется вновь в накинутой на плечи мужской фланелевой рубашке.
   – Сквайр вон там. – Она проходит мимо и спускается по ступенькам, а затем ведет меня за дом к белому зданию из цементного кирпича, по внешнему виду напоминающему гараж. Постройка имеет еще более убогий вид, чем дом. Не может быть, чтобы здесь держали лошадь!
   Вытаращив глаза, смотрю на Юджени и шагаю к двери. И тут в нос ударяет нестерпимая, выедающая глаза вонь.
   – Боже правый! – Я невольно отступаю назад, хватая ртом воздух. И дело не в том, что еще свежи воспоминания о «Факторе страха». От смрада, идущего из помещения, щиплет в носу, а на глаза наворачиваются слезы.
   – Да, знаю, здесь не слишком чисто, – безмятежно заявляет Юджени.
   – Не слишком чисто? – не веря собственным ушам, в растерянности переспрашиваю я.
   Моя собеседница смотрит под ноги не то с безразличием, не то с вызовом.
   Метнув в ее сторону уничтожающий взгляд, набираю в легкие воздуха и мужественно захожу внутрь.
   В самом конце постройки виднеется одинокое окошко. В льющемся через него тусклом свете различаю загородку и решаюсь подойти ближе.
   Это установленный в углу самодельный денник. К деревянному шесту кое-как прибиты гвоздями доски. В полумраке виднеется белая шкура и единственный горящий глаз. Я начинаю задыхаться, но не сдаюсь и пытаюсь заглянуть в щель.
   В импровизированном деннике обитает маленькое убогое создание не выше тринадцати ладоней в холке. Конское туловище покрыто грязью, а само животное поражает худосочностью, несмотря на огромное раздувшееся брюхо. Ног нельзя рассмотреть из-за толстого слоя навоза, скопившегося на полу.
   Я больше не в силах задерживать дыхание и глотаю ртом отравленный воздух. Потом поворачиваюсь к двери, где ждет женщина, которая довела несчастное животное до такого бедственного состояния.
   – Выведите его отсюда.
   – Что?
   – Прошу вас, поскорее выведите его отсюда. – На заплетающихся ногах выхожу на свежий воздух, сгибаюсь пополам и, упершись руками в бедра, стараюсь выровнять дыхание.
   Юджени на некоторое время исчезает, но вскоре появляется с покрытой узлами бечевкой в руках.
   – Что это? – недоумеваю я, показывая на непонятный предмет.
   – Недоуздок.
   – Ничего подобного!
   – Другого у меня нет.
   Юджени медленно, даже с некоторой робостью, подходит к деннику и долго возится с задвижкой, которую, по-видимому, заело. Едва она успевает открыть дверь, как томящийся в заточении пони вихрем вылетает на улицу, успев на прощание брыкнуть мне в лицо копытом. Уклоняясь от удара, я приваливаюсь к наружной стене.
   Прыти у пони хватает ненадолго, и, отбежав футов на тридцать, он резко тормозит у жалкого кустика травы.
   Его ноги покрыты черной грязью почти по колено, а тазобедренные кости выпирают, словно крылья, из-за огромного, не меньше чем у Мэйзи, брюха. Глаза смотрят настороженно, а похожий на веревку хвост описывает круги. На улице пони выглядит еще ужаснее, чем в деннике, и я про себя отмечаю, что оставлять его здесь на ночь никак нельзя. На пастбище со сломанным забором его не удержать, а отправить снова в добитый гараж рука не поднимается.
   Я оборачиваюсь к Юджени. Она ежится на ледяном ветру, кутаясь во фланелевую рубашку.
   – Ну, что? – спрашивает она, будто не понимает, в чем дело.
   Надо поскорее выбираться из злополучного места и немедленно звонить в Службу по защите прав детей.
   Поворачиваюсь спиной к Юджени и осторожно захожу сбоку к пони. Он все еще трудится над захудалым клочком травы, сердито кося одним глазом в мою сторону. По мере моего приближения Сквайр угрожающе прижимает уши.
   – Ну-ну, спокойно, мальчик, – увещеваю я, останавливаясь.
   Затем делаю с опаской еще пару шагов и вытягиваю вперед руку.
   Пони отрывает морду от земли и ставит уши торчком. Ух ты! В следующее мгновение задняя нога взлетает в воздух, едва не угодив мне в ухо.
   – Уфф! – Я отступаю назад и оглядываюсь на Юджени: – Найдется у вас зерно?
   – Нет.
   – Я так и думала!
   – Черт, что вы имеете в виду?
   Я только вздыхаю в ответ.
   – Давайте зайдем в дом и оформим расписку о получении денег. Мне понадобится ваш телефон, чтобы вызвать трейлер. Чек вас устроит?
   – Только наличными, – решительно заявляет Юджени.
   Я готова убить мерзавку.
   – Я не смогу снять деньги с банковского счета, об этом тут же узнает муж, – поясняет Юджени.
   – Ладно, расплачусь наличными. Только давайте поскорее покончим с нашим делом.
   До дома идем молча. Я плетусь сзади, припадая на одну ногу, как Квазимодо. Время от времени оглядываюсь на изголодавшегося пони, желая убедиться, что он никуда не удрал. Хотя, по правде сказать, не представляю, какие предпринять действия, задумай он совершить побег.
   Наконец мы добираемся до дома, обшарпанная обстановка которого соответствует убогому внешнему виду. Юджени машет рукой в сторону телефона и, сгорбившись, поднимается наверх.
   Я осматриваю гостиную. На остатках некогда нарядной люстры болтается на проводе одинокая лампочка, обои висят рваными клочьями, открывая взору растрескавшуюся штукатурку и планки штукатурной сетки. Из мебели только обитые красной тканью диван и кресло с изысканной резьбой. Когда-то эти вещи выглядели роскошно, а теперь превратились в грязные развалины с выпирающими пружинами. Вдоль стен валяется мусор, и стоят перевязанные бечевкой пачки газет.
   На верхней ступеньке лестницы сидит меленькая девочка и играет с Барби. Ребенок, кажется, не замечает моего присутствия. Волосы малышки слиплись от грязи и некрасиво прилизаны сзади. В задумчивости я некоторое время наблюдаю за девочкой, а потом набираю наш домашний номер.
   Ева мгновенно отвечает на звонок. Похоже, она сидела рядом с телефоном.
   – Алло? – шепчет она в трубку. Определенно надеется услышать голос своего приятеля Луиса.
   – Ева, это я. Позови бабушку.
   – Можешь перезвонить позже? – шипит дочь. – Я жду звонка.
   – Милая, ну, пожалуйста. Дело очень важное.
   – Ладно, так и быть, – с трагическим вздохом соглашается Ева. – Только мне никак не обойтись без мобильника.
   – Намек поняла. А теперь зови бабушку.
   – Значит, купишь мобильник?
   – Сейчас же позови бабушку!
   Дочь бросает трубку, и я слышу звук удаляющихся шагов. «Бабушка! Это мама, говорит, очень срочно!» Последних слов я не слышу, но вскоре к телефону подходит Мутти.
   – В чем дело? Что стряслось? – спрашивает Мутти с отрывистым немецким акцентом, от которого так и не сумела избавиться. Акцент становится заметнее, когда Мутти нервничает. – Проблемы с кобылой?
   – Нет, но мне требуется помощь.
   – Что такое? С тобой ничего не случилось? Все хорошо?
   – Не сказала бы. Тебе нужно приехать в Гам-Нек с трейлером для перевозки лошадей. И захвати четыреста долларов наличными, а еще недоуздок для пони и ведро зерна.
   На другом конце провода наступает долгая пауза: Мутти переваривает полученную информацию.
   – Я приеду, – отзывается она наконец. – Где ты находишься?
   Пускаюсь в пространные объяснения о местонахождении высокого клена, в который ударила молния, но внимание отвлекают тяжелые шаги на крыльце. Едва успеваю повернуться, как в дом вваливается мужчина огромного роста и невероятно мощного телосложения. Он толкает дверь с такой силой, что ручка врезается в стену. Затем он останавливается на пороге, сопя и дико вращая безумными глазами.
   При виде мужчины девочка в ужасе вскрикивает, а он, перепрыгивая через три ступеньки, поднимается наверх и спотыкается о ребенка. Малышка ползет ко мне на четвереньках и хватает за ноги, уткнувшись личиком в спортивные брюки Дэна.
   В этот момент появляется Юджени и открывает рот, пытаясь что-то сказать, но мужчина хватает ее одной рукой за горло, а другой зажимает рот и швыряет о стену.
   – Эй, приятель! Полегче! – в ужасе ору я.
   Мужчина замирает на месте и начинает спускаться вниз. Поднимаясь наверх, он прошел мимо, но, похоже, не заметил моего присутствия.
   – Девять-один-один! Я звоню в полицию! – кричу я, прижимая к уху трубку.
   – Mein Gott, Аннемари! Что у вас происходит? – слышится перепуганный голос Мутти.
   – Вешай трубку! – ревет мужчина. – Сказал, вешай, или пожалеешь!
   – Ну, и что ты сделаешь? – ору я в ответ. – Они уже отследили номер и едут сюда и прослушивают каждое твое слово!
   – Ева! Ева! Дай скорее мой мобильный! Да быстрее же! – выкрикивает Мутти на другом конце провода. – Аннемари, – шепчет она в трубку. – Я вызываю полицию по мобильному. Передам, где ты находишься. Они обязательно приедут! Жди! Не вешай трубку! Да быстрее же, Ева! Торопись!
   Мужчина отпускает Юджени, и она бессильно падает на пол, словно тряпичная кукла. Теперь он смотрит уже на меня, и застывшее на его лице пустое выражение пугает. Он делает шаг, потом второй…
   Девочка хнычет, уткнувшись мне в колени, и я крепко прижимаю к себе малышку.
   Мужчина медленно поднимается наверх, не сводя с меня застывшего взгляда. Мощная рука впивается в перила.
   – Полицейские слышат каждое слово, – повторяю я, стараясь смотреть ему в глаза. Мой голос звучит равнодушно и уверенно. Одному богу известно, откуда взялись силы! – Диспетчер подтвердил ваш адрес, так что твое дело плохо.
   Мужчина бесконечно долго смотрит на меня, потом его лицо вдруг сморщивается, плечи обвисают, и он начинает медленно спускаться вниз. На сей раз прыгать через ступеньки ему расхотелось. Я отступаю на несколько шагов, по-прежнему прижимая к себе ребенка.
   Но он уже нас, скорее всего, не замечает, проходит через распахнутую настежь дверь с вбитой в стену ручкой и усаживается на верхнюю ступеньку крыльца.
   – Мутти, – шепчу я, – сейчас я положу трубку и действительно вызову полицию.
   – Я уже вызвала, милая, – свистящим шепотом сообщает Мутти. – Они к вам едут. И я тоже.
* * *
   Через двадцать минут приезжает полиция. Я сижу на рваном диване, прижимая к себе девочку. Она свернулась калачиком у меня на коленях и сосет большой палец. До сих пор малышка не произнесла ни слова, но страх прошел. Она пристроила головку у меня под подбородком, и я глажу темные волосы, несмотря на отвратительный запах, так как их давно не мыли.
   Юджени все еще наверху, сидит, скорчившись у стены, где упала. Похоже, она пребывает в ступоре. Мужчина так и сидит на верхней ступеньке крыльца, уронив голову на руки. В открытую дверь мне хорошо видны сгорбленные плечи. Возможно, он плачет, не знаю, да и какая разница.
   Первыми приезжают две патрульные машины, но вскоре появляются и другие. На мужчину надевают наручники и запихивают на заднее сиденье. Добродушные милые, скромно одетые женщины бережно отнимают от меня девочку и уводят в другую комнату. Сделать это непросто, так как, по-видимому, у ребенка я ассоциируюсь с безопасностью. Несколько женщин поднимаются наверх и опускаются на колени возле Юджени. Два офицера полиции ведут меня на кухню, чтобы оформить заявление.
   Я рассказываю о происшествии в мельчайших подробностях, подписываю заявление и передаю сидящему напротив офицеру.
   – Что будет с этими людьми? – интересуюсь я.
   – Парню точно придется какое-то время посидеть. – Полицейский пробегает глазами по написанному от руки заявлению. – Что это за слово? – спрашивает он. – Не могу разобрать.
   – Без носков.
   – А здесь?
   – Немытые. Простите, у меня всегда был неразборчивый почерк, и с годами он не исправился.
   – Нет, понять можно, – успокаивает полицейский и выводит над моими каракулями печатные буквы, а потом передает листок мне: – Распишитесь в двух местах.
   – А что ждет малышку? – беспокоюсь я.
   – Служба по защите прав ребенка изучает ситуацию.
   – А Юджени?
   Второй полицейский, что заполняет бланк, кладет на стол ручку и с подозрением смотрит на меня.
   – А почему вас это интересует?
   – Просто так, обычное любопытство, – смущаюсь я. – То есть, поймите, я невольно оказалась в гуще событий и потому интересуюсь судьбой этих людей.
   – Значит, вы забираете лошадь, так? – приходит на выручку более любезный офицер, спасая от сердитого коллеги, за что я ему страшно благодарна.
   – Да, разумеется. Мой бойфренд владеет приютом для лошадей, который называется «Рассвет». – «Бойфренд». В устах почти сорокалетней женщины это слово выглядит нелепо.
   – Приют зарегистрирован?
   – Да, конечно. Мой друг часто выезжает на такие случаи, как этот.
   – Замечательно, тогда не придется…
   – Аннемари! – раздается хриплый женский голос.
   Я поворачиваюсь на стуле и вижу бегущую по кухне Мутти. Она хватается за спинку стула и начинает лихорадочно меня осматривать.
   – Mein Gott, что здесь происходит? В чем дело?
   – Внутренние беспорядки, статья 10–16, – читаю я заглавие на отчете сердитого офицера.
   Лицо Мутти проясняется: она поняла ситуацию.
   – А, значит, дебош учинила мерзкая скотина, что сидит в полицейской машине. Он тебя ударил? Ну, тогда пусть помолится в последний раз, я из него все нутро вытряхну! И да поможет мне господь!
   От изумления брови у обоих полицейских медленно ползут вверх.
   – Успокойся, Мутти. Все в порядке, он и пальцем меня не тронул.
   Поджав губы, Мутти пристально следит за каждым моим движением. Убедившись, что я цела и невредима, она с облегчением вздыхает, и морщинки на лбу постепенно разглаживаются. Осенив себя крестным знамением, она садится на единственный свободный стул. Полицейские обмениваются многозначительными взглядами.
   – Офицер Питт, офицер Юинг, – представляю я их. – А это моя мать Урсула Циммер.
   – Рада знакомству, – любезно кивает Мутти.
   – Взаимно, – неуверенно откликается Питт, отводя взгляд в сторону.
   – Полагаю, с формальностями покончено? – осведомляюсь я. – Дело в том, что приехал транспорт для перевозки пони, и надо поскорее его поймать, пока он не сбежал.
   – Думаю, мы все выяснили. Вероятно, придется связаться с вами по телефону. Полагаю, возражений нет? Уверен, будет также выдвинуто обвинение в жестоком обращении с животным.
   – Хочется надеяться, что так и случится. Разумеется, звоните в любое время. – Я поднимаюсь с места и, морщась от боли, хватаюсь за ушибленную ногу.
   – Так и знала! Этот негодяй тебя ударил! – взвизгивает Мутти. – Убью мерзавца!
   – Тише, Мутти, – увещеваю я и свистящим шепотом пускаюсь в объяснения: – Я поскользнулась и упала в грязь еще на ферме у Дэна. – Стараюсь говорить убедительно и наблюдаю, как ее гнев потихоньку угасает. – Все именно так и было.
   Некоторое время Мутти смотрит на меня с подозрением, но в конце концов решает, что я не вру, и, подбоченившись, встает со стула.
   – Ну и где же лошадь?
   – В данный момент это известно одному богу. Если удача на нашей стороне, пони еще не успел выбежать на большую дорогу.
   – Он вон там, за домом, – сообщает офицер Юинг. – Норовистое животное, и к тому же презлющее.
   – Верно. Если бы пожили в его шкуре пару дней, у вас тоже наверняка испортился бы характер, – мрачно заверяю я и, прихрамывая, выхожу из кухни.
   Мутти идет следом, и я чувствую спиной ее пристальный взгляд. В гостиной я поворачиваюсь и умоляющим голосом шепчу:
   – Мутти, ради бога, думай, что говоришь. Разве можно выкрикивать угрозы расправиться, пусть и с негодяем, в присутствии офицеров полиции?
   – Уф-ф! – фыркает Мутти, с воинственным видом вздергивая подбородок, отчего он становится еще острее. В толк не возьму, как ей это удается!
* * *
   Свернув за угол, мы обнаруживаем маленького грязного пони. Вид у него жалкий, и Мутти как вкопанная застывает на месте.
   – Mein Gott, у него полно паразитов!
   – Знаю. Животное действительно в ужасном состоянии.
   – Ступай в машину, я сама его поймаю.
   – Я помогу.
   – С больной ногой? Говорю, иди в машину.
   – Просто ушибла бедро. Пони сейчас страшно раздражен и зол и…
   Мутти выбрасывает вперед руку и нацеливает указательный палец на машину.
   – Немедленно в машину, Аннемари!
   Я пробираюсь по двору, где собралось множество автомобилей. На крыльце полно народа.
   Покорно усаживаюсь в машину, а Мутти марширует к грузовику, открывает дверцу пассажирской кабины и достает ведро, недоуздок и чембур. В следующее мгновение она исчезает за домом, но вскоре снова появляется уже с пони, который послушно трусит рядом, пытаясь достать носом ведро с зерном. Животное, не раздумывая, идет за Мутти в трейлер.
   Чему тут удивляться? Все на свете подчиняется воле Мутти.
* * *
   И вот мы уже в пути. Добравшись до «Рассвета», Мутти тормозит, открывает окно со своей стороны и подает мне знак рукой. Я пододвигаюсь и, открыв свое окно, наклоняюсь, чтобы видеть Мутти.
   – Куда его поместим? – кричит она, перекрывая шум обоих двигателей. – В карантинную конюшню?
   – Нет, там беременная.
   – Кто?
   – Мэйзи, жеребая кобыла. Отведи пони в дальний крытый загон. Нельзя подпускать его к другим лошадям, пока не осмотрит ветеринар. Пожалуй, надо позвать Уолтера.
   – Нет необходимости. Он прекрасно дотерпит до утра. А ты иди в дом. – Мутти поднимает свое окно и проезжает мимо карантинной конюшни.
   Вскоре Мутти приходит ко мне в трейлер Дэна, а я к этому времени уже нахожу большой пульт и любуюсь на сине-серое изображение спящей Мэйзи.
   – Так, – задумчиво изрекает Мутти, – по крайней мере, здесь дела идут хорошо. А как твое бедро?
   – Болит.
   – А лед прикладывать пробовала?
   – Нет, не думаю, что в хозяйстве у Дэна найдется лед.
   Мутти направляется на кухню и открывает морозильную камеру. Слышу звон отбитых кусков льда, ударяющихся о внутренние стенки камеры. Вероятно, Мутти выиграла сражение, так как вскоре появляется с покрытым изморозью пакетом в руках, которым несколько раз сильно ударяет о раковину.
   – Кто-то должен разморозить эту штуку, – заявляет она и подает мне пакет с мороженым горошком. – Здесь ничего не осталось, кроме снега.
   – Может, займусь этим завтра. – Я переваливаюсь на бок и, развязав шнурок на спортивных брюках Дэна, прикладываю пакет к бедру.
   – У-уй! Ой-ой! – воплю я, процеживая воздух сквозь стиснутые зубы.
   Мутти смотрит на меня, и в ее взгляде сквозит сомнение.
   – Смотри не устрой наводнение на кухне.
   – Мутти!
   – Я просто так, на всякий случай. – Она обводит глазами комнату и показывает на выдохшееся пиво. – Свежее?
   – Увы, уже нет.
   Мутти выливает пиво, моет стакан и ставит его в буфет.
   – Ну что, лед помогает?
   – Не очень. Ноет, как зубная боль.
   – Тогда попробуй тепло, прими ванну.
   – Шутишь? – фыркаю я.
   Мутти многозначительно хмыкает.
   – Я бы ее вымыла, но с ушибленным бедром, сама понимаешь… – Я застенчиво опускаю взор, и в воздухе повисает пауза.
   Мутти молча удаляется по застеленному оранжевым ковром коридору, но тут же возвращается и начинает рыться под кухонной раковиной. На свет извлекается губка и банка с моющим средством «Комет». Из ванной комнаты доносится яростный скрежет, шуршание и шум включенной на полную мощность воды.
   Некоторое время спустя я нежусь в наполненной до краев ванне, закрыв глаза влажной салфеткой.
   – Ну вот, – слышится голос Мутти.
   Я срываю с лица салфетку, намереваясь выразить возмущение по поводу незваного вторжения, когда я лежу абсолютно голая. Но тут же обнаруживаю, что Мутти принесла для моего обнаженного величества свежее пиво. Сердце переполняется чувством благодарности.
   – Ох, Мутти, и что бы я без тебя делала?
   – Действительно, сложно представить, – хмыкает она. – Мне пора ехать. На кухонном столе лежат спагетти. Найти что-либо более существенное не удалось. Звони, если потребуется помочь с кобылой.
* * *
   После принятия ванны возвращаюсь на кухню и с жадностью поглощаю спагетти. Бедро болит уже меньше. Потом иду в спальню за подушкой и стеганым одеялом и застилаю кушетку двумя простынями, чтобы защититься от пылевых клещей. Вины Дэна здесь нет, просто кушетка очень старая.
   Инцидент в доме Юджени оставил в душе неприятный осадок. Правда, местные власти осведомлены о бедственном положении маленькой дочери Юджени, имени которой я так и не узнала. Но какие меры они могут предпринять? И как измерить зло, причиненное девочке? Неужели ее отправят жить с одним из родителей? От мрачных мыслей я готова разрыдаться и начинаю думать о Еве.
   Моя дочь никогда не ходила без носков или с немытыми волосами, но ее жизнь нельзя назвать безоблачной. То есть, на первый взгляд, все шло хорошо до прошлого года, когда мы с Роджером развелись. Но даже до этого печального события за пятнадцать лет я успела, как мать, совершить массу ошибок. Роджер тоже постарался на славу и изрядно наломал дров. Только ему повезло больше, так как теперь он имеет возможность проанализировать прошлый опыт и не повторять ляпов в новой семье, которой обзавелся. А вот у меня такого шанса нет.
   Но какой бы плачевной ни выглядела ситуация, речь не об этом, потому что я возлагаю большие надежды на Еву. Она не только средоточие всех моих чаяний, единственное вместилище моих ДНК, но и просто славный смышленый ребенок, который иногда чудит, когда бывает в расстроенных чувствах, и ведет себя так, как большинство современных подростков. А расстраиваю ее обычно я.
   Черт возьми, я опять нагоняю тоску! И начинаю воспринимать себя как тупую толстуху, путающуюся у людей под ногами. Что же со мной творится? Неужели из-за страха, что дочь получит травму, занимаясь верховой ездой, я готова поломать ей жизнь? Но это же непростительная нелепость. С таким же успехом можно запретить Еве водить машину.
   Может, и правда пора обратиться к психотерапевту? Нет, я не выжила из ума, но, вероятно, настало время выслушать мнение специалиста, который сумеет взвесить все шансы и определить, стоит ли из-за страха потенциальной травмы отказываться от достижения намеченной цели и гармонии в жизни. Безусловно, я, со своим заново восстановленным лицом, на такой подвиг не способна.
   Возникает желание позвонить Еве, но внутренний голос услужливо шепчет, что спешить не стоит. Возникшие в голове мысли слишком необычны и новы для меня. Я не собираюсь досаждать дочери нотациями, а просто хочу покаяться.
   Я включаю веб-камеру и наблюдаю за мирно дремлющей Мэйзи, а затем переключаюсь на одиннадцатичасовые новости и снова прикладываюсь к пиву. Разумеется, исключительно в медицинских целях. Откидываюсь на подушку, хранящую чудесный, родной запах Дэна, и натягиваю до подбородка одеяло.
* * *
   Просыпаюсь под пение птичек. Откуда-то доносится мужской голос. Я растерянно моргаю при виде предрассветных сумерек, заполняющих комнату.
   – Нас ждет чудесный день, Луиза. Осадки маловероятны, а на термометре почти пятьдесят шесть градусов по Фаренгейту…
   Вскочив с кушетки, шарю руками в поисках большого пульта и нахожу его на полу. Нажимаю на нужную кнопку, и экран становится черно-белым.
   Мэйзи лежит на боку, задняя нога задрана кверху и слегка подрагивает.
   – Черт побери!
   Пулей вскакиваю с кушетки, натягиваю покрытые засохшей грязью сапоги и, схватив с вешалки куртку Дэна, выбегаю на улицу. Ушибленное бедро тут же дает о себе знать, но сейчас не до него.
   Господи, только бы все обошлось! Боже милосердный, пусть она нормально родит! Умоляю, отведи от нас беду!
   Прихрамывая, вбегаю в карантинную конюшню, включаю свет и тихонько подхожу к деннику, где находится Мэйзи. Тяжело дыша после пробежки, с трепетом заглядываю между досок.
   У Мэйзи начинаются схватки, и она тихо стонет. Задняя нога будто окоченела, а из влагалища появляется белый пузырь, но как только прекращается схватка, исчезает. Это плодный пузырь, а значит, роды не за горами.
   – Тише-тише-тише, – шепчу я, открывая дверь. – Все будет хорошо. – А сама не могу успокоиться, чувствуя, как гулкие удары сердца отдаются в ушах.
   Мэйзи вскидывает голову и смотрит на меня, а я застываю на месте, опасаясь, что кобыла попробует встать. И уже хочу отступить, но она со стоном роняет голову на солому.
   – Славная девочка, потерпи немного, – уговариваю я, затаскивая в денник корзинку с необходимыми принадлежностями. Опускаюсь на колени сзади и, взяв из корзинки свернутую простыню, заправляю ее под круп лошади, чтобы было куда принять жеребенка. Потом долго роюсь в остальных вещах в поисках фонарика.
   Мэйзи поднимает голову и с тихим стоном пытается перевернуться на спину.
   – Ох, Мэйзи, я все понимаю, уж можешь поверить, – ласково шепчу я, хотя у меня самой роды с самого начала проходили не так, как полагается.
   Кобыла стонет громче, снова начинаются схватки, и опять появляется околоплодный пузырь.
   Я стою на корточках сзади и стараюсь осветить фонариком пространство.
   – Ну же, Мэйзи, давай! Еще разок! – Схватки прекращаются, но на сей раз пузырь никуда не исчезает. Прозрачная оболочка с сетью вен, наполненная бурлящей переливающейся жидкостью. В центре темнеет пятно, и, наклонившись ближе, я навожу на него фонарик под разными углами. Господи, да это же крошечное копытце!
   Сердце переполняет восторг, и я прикрываю рот рукой, чтобы не закричать. А над черным пятном что-то белеет, не иначе как «носочек».
   Снова начинаются схватки, сопровождаемые потоком жидкости. Наружу выходит одна ножка, потом вторая, на этой «носочка» нет. Затаив дыхание, наблюдаю, как дюйм за дюймом на свет появляется жеребенок.
   Опять схватка, но теперь ножки не двигаются. И тут до меня доходит, что головка-то так и не показалась. Наклоняюсь еще ближе, чтобы как следует рассмотреть ножки, и от ужаса перехватывает дыхание.
   Это не передние, а задние ножки! Жеребенок уже опустился очень низко, а значит, пуповина наверняка сдавила шею. При нормальном предлежании головка уже появилась бы на свет и жеребенок мог дышать. А сейчас головка находится в глубине чрева Мэйзи, и у меня не более двух минут, чтобы ее достать.
   Всхлипывая, я роюсь в корзинке, пытаясь отыскать дезинфицирующее средство, а затем обильно смачиваю руки и энергично растираю. Потом открываю пакеты со стерильными перчатками.
   Осенив себя крестным знамением, устремляю взгляд в потолок и, набрав в легкие воздуха, сжимаю в руках крошечные ножки. Они очень скользкие, а потому приходится воспользоваться полотенцем. Начинаю с силой их протирать, и одна ножка явно сопротивляется. Добрый знак: значит, жеребенок жив!
   – Спокойно, спокойно, – бормочу я, стараясь утешить не столько Мэйзи, сколько себя.
   Я поднимаюсь и, согнув колени, не выпускаю из рук ножки в ожидании очередной схватки, а когда она начинается, тяну изо всей силы. Жеребенок выходит из родовых путей на целый фут, но дальше дело не идет.
   – О нет, только не это! – кричу я с искаженным от страха лицом. – Давай, Мэйзи, будь умницей! Ну, еще разочек!
   Кажется, время остановилось. Я не отрываю глаз от кобылы и даже забываю моргать. Потом неожиданно чихаю и вытираю нос о плечо. Ножки выпускать из рук никак нельзя.
   Живот Мэйзи снова напрягается, и я, собрав последние силы, тяну на себя. Тельце продвигается вперед, но в очередной раз застывает на полпути. Стиснув зубы, тащу его наружу и чувствую, что скольжу. Чтобы не упасть, упираюсь левой ногой в стену.
   Жеребенок наконец выпадает из чрева Мэйзи и лежит на простыне неподвижной черной массой. На четвереньках подползаю к головке и в отчаянии очищаю от слизи нос и мордочку.
   – Давай, малыш, дыши! – умоляю я.
   Схватив полотенце, растираю голову и туловище новорожденного.
   – Ну же, милый, дыши! Не вздумай подложить мне свинью! Дыши же, черт возьми!
   Жеребенок внезапно оживает и, подняв головку, делает глубокий вдох.
   – Вот так! – кричу я в восторге. – Ох, прости, Мэйзи, – обращаюсь я к озадаченной кобыле. Мэйзи подняла голову и наблюдает через плечо за происходящим. – Вот он, наш красавец! – Я хватаю мокрого, покрытого пушком жеребенка и прижимаю к груди, а потом поворачиваю в разные стороны. Стараюсь действовать осторожно, чтобы не наступить на пуповину.
   – Взгляни, Мэйзи, на свое дитя!
   Мэйзи всхрапывает и тихонько ржет, а потом начинает обнюхивать и облизывать детеныша. Жеребенок оказался черной кобылкой с белым «носочком» на задней ножке и с идеальной формы «звездочкой» на лбу. В знак приветствия кобылка тихо и тоненько взвизгивает.
   Убедившись, что мать и новорожденное дитя чувствуют себя превосходно, понимаю, что мое дальнейшее вмешательство неуместно. Забиваюсь в угол денника и, усевшись на мешок с кормом, заливаюсь слезами, как ребенок, упиваясь одним из самых прекрасных зрелищ, что мне довелось видеть в жизни.

Глава 4

   Мутти и Ева появляются одновременно в дверях кухни, представляя собой разительный контраст. Мутти уже полностью одета и безупречно причесана. Ни один волосок не выбивается из туго стянутого узла. Ева дефилирует босиком, в мешковатых пижамных штанах и коротенькой футболке, почти полностью открывающей живот. Глаза у нее припухли.
   – Что стряслось? – интересуется она, протирая глаза и с осуждением глядя в мою сторону. – Господи, мама, ты вообще когда-нибудь причесываешься? Ну прямо кикимора…
   – Скорее одевайся! Хочу кое-что тебе показать! – От возбуждения я даже не успеваю обидеться на слова дочери. Кроме того, я, вероятно, и правда похожа сейчас на болотную кикимору.
   – Так в чем дело? – с недовольным видом настаивает Ева.
   – Да одевайся же!
   – Нет, я хочу знать! – не отступает Ева.
   – Мэйзи родила жеребенка, чудесную маленькую кобылку!
   Ева радостно взвизгивает и топает ногами, а затем исчезает в коридоре.
   – Значит, все завершилось благополучно? – Мутти идет к дымящейся кофеварке.
   – Вообще-то это были роды с тазовым предлежанием, – поясняю я.
   Мутти встревоженно вскидывает голову:
   – И как они прошли? Все хорошо?
   – Мэйзи и жеребенок чувствуют себя превосходно. К счастью, вышли сразу обе ножки, и, когда я поняла, что плод выходит задом наперед, пришлось потрудиться, чтобы помочь родиться нашей девочке. Потом потребовалось несколько секунд, чтобы привести ее в чувство, но все обошлось. Через полчаса она уже встала на ножки и начала есть.
   Мутти не сводит с меня пристального взгляда, а потом переключает внимание на кофеварку.
   – Молодец, – одобрительно кивает она с гордым видом.
   По кухне с оглушительным топотом проносится вихрь в синих джинсах и розовой спортивной фуфайке и неожиданно останавливается в проходе.
   – Скорее, мама! Ну что ты копаешься? – возмущается дочь, открывая настежь дверь. Ее лицо горит от возбуждения.
   – Подожди, Ева, – останавливает ее Мутти. – Аннемари, может, возьмешь с собой чашку кофе? – Она открывает буфет и достает мою походную кружку из нержавеющей стали.
   – Нет, мама не хочет! – взвизгивает Ева, пританцовывая от нетерпения, словно ребенок, которому срочно потребовалось посетить туалет. – Некогда нам кофе распивать!
   Я со смехом пожимаю плечами и, прихрамывая, плетусь к двери. Ева уже успела скрыться из вида, и, выйдя на заднюю веранду, я слышу, как хлопает дверца ее машины.
* * *
   – Боже мой! – восторженно шепчет Ева, заглядывая между досок денника, где находятся Мэйзи и новорожденная кобылка. – Она просто прелесть! И такая пушистая!
   Жеребенок лежит на соломе рядом с Мэйзи и смотрит на нас сияющими глазами шоколадного цвета. Потом распрямляет невероятно длинные ножки и встает, чувствуя себя в безопасности под материнской защитой.
   – Само совершенство! – восхищаюсь я и в порыве чувств обнимаю Еву за плечи. В ответ дочь сжимает мою руку.
   Мэйзи выглядит бодрой и с любопытством наблюдает за нами. Родовые муки остались позади, кобыла успокоилась и невероятно довольна собой и тем, что произвела на свет. А ее дитя – настоящая длинноногая красавица с огромными глазами, оттененными длинными ресницами, пышной кашемировой гривой и челочкой. Она то поднимает густой, похожий на ерш для чистки труб хвост вверх, то начинает им яростно махать.
   Лицо Евы вдруг приобретает растерянное выражение:
   – Ты уверена, что это девочка? Посмотри на эту штуку…
   – Это пуповина, дорогая.
   – А, вот оно что.
   С улицы доносится шорох шин по гравию, а затем хлопает дверца машины.
   – Наверняка приехал ветеринар, – догадываюсь я.
   В дверях конюшни появляется мужчина в ковбойской шляпе, с медицинской сумкой в руках.
   – Доброе утро, дамы, – приветствует он нас. – Слышал, здесь произошло счастливое событие.
   – Да, так и есть.
   Ветеринар подходит к нам и ставит сумку на пол.
   – Полагаю, вы Аннемари?
   – Да.
   – Наслышан о вас, – озорно подмигивает он. – А я Уолтер Пеннингтон.
   – Рада знакомству. – Покраснев, я пожимаю протянутую руку.
   – Не тревожьтесь, все в порядке, – успокаивает Уолтер, заметив мое смущение. – И примите мои поздравления. Вы справились с задачей не хуже профессионального акушера.
   – Просто делала то, что полагается в подобных случаях, – неожиданно смелею я.
   – Вы спасли жеребенку жизнь, а возможно, и кобыле. А если бы стали дожидаться моего приезда, то упустили бы драгоценное время. Мне потребовалось бы не меньше получаса, чтобы добраться сюда.
   Уолтер осматривает новорожденную кобылку, а я звоню по мобильному телефону Хатчисонам, семье, которая приняла Мэйзи. Уолтер доверяет Еве обязанности акушерки. Дочь перевязывает пуповину и обмакивает обрубок в йод. Ветеринар прослушивает сердце и легкие жеребенка, а затем отдает фонендоскоп Еве, предварительно объяснив, что именно нужно слушать. Порывшись в соломе, Уолтер извлекает плаценту, и тут энтузиазм дочери пропадает, и Ева любезно уступает ветеринару право вынести ее на улицу.
   Вскоре конюшню оглашает топот ног, возвещающий о приезде семейства Хатчисонов. Восторженно визжа, их три дочери влетают в помещение.
   – Кобыла и жеребенок здоровы и прекрасно себя чувствуют, – сообщает Уолтер. При виде девочек он выходит из стойла и придерживает одну из них за руку. – Эй, аккуратнее. Нельзя так шуметь и беспокоить кормящую мать.
   Девочкам стоит больших усилий прийти в себя.
   – Вы сказали, что хотите показать мне еще одну лошадь, – напоминает ветеринар.
   – Да, этот пони в жутком состоянии. Я привезла его вчера вечером. Сейчас он в загоне за конюшней. Не хочу подпускать его к остальным лошадям, пока вы его не осмотрите и не сделаете прививки.
   Я ищу глазами дочь, намереваясь сообщить, что мы уходим, но ей сейчас не до меня. Ева стоит на коленях в соломе и знакомит девочек Хатчисонов с новорожденной кобылкой. Одновременно она живописует все красочные подробности процесса родов и разглагольствует о том, как дивно я справилась с непосильной задачей. Могу представить, что она наболтала. В нашем семействе всегда так, любое мало-мальски важное событие обрастает невероятными деталями, превращаясь в героическую балладу.
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →